Кристиан Крахт

Евротрэш

Christian Kracht

Eurotrash

Copyright © 2021, Verlag Kiepenheuer & Witsch

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

Моим жене, дочери, сестре и матери

What is fully, completely understood leaves no trace as memory[1]

Джидду Кришнамурти

Если любишь Германию, лучше туда не езди

Хорхе Луис Борхес

I

В общем, пришлось мне в очередной раз ехать в Цюрих. Матери требовалось срочно со мной поговорить. Приезжай скорее, сказала она по телефону. Мне стало не по себе от этого звонка. Все продленные выходные мне нездоровилось на нервной почве, меня мучил сильнейший запор. Тут нужно добавить, что четверть века назад я написал историю, которую по какой-то причине – к сожалению, не помню уже, по какой – назвал «Faserland». Там всё заканчивается в Цюрихе, так сказать, посреди Цюрихского озера, довольно травматично.

Так вот, я впервые снова соприкоснулся со всей этой историей, купив, как уже сказано, в Цюрихе, в нижнем конце Банхофштрассе, темно-коричневый грубоватый свитер, в дощатом таком ларечке неподалеку от Парадеплац. Дело шло к ночи, я принял валерьянки, и сочетание таблеток с безнадегой швейцарской осени, а также двадцать пять минувших лет давили на душу неописуемой свинцовой тяжестью.

До этого я был в старом городе, там в Нидердорфе проходил подпольный показ In gyrum imus nocte et comsumimur igni, последнего фильма Ги Дебора, завершенного до его самоубийства[2]. Пришло четыре или пять человек, что меня несказанно удивило ввиду теплого, еще пронизанного солнцем вечера и безжизненной, усыпительно скучной ленты.

И вот, когда публика – двое профессоров, киномеханик и бездомный, который пришел отоспаться в мягком кресле – закончила пожимать друг другу руки и разошлась, я, видимо, пошел обратно в сторону Парадеплац, то есть я просто брел куда-то в темноте, не разбирая дороги, без цели. И там, за Лимматом, я наткнулся на передвижной ларек какой-то швейцарской коммуны; две неопределенного возраста тетки в очках и приветливый бородатый парень продавали самовязанные толстые свитера и покрывала натуральных цветов.

Эти простые шерстяные вещи показались мне – на фоне одежек, выставленных в витринах, давно уже закрытых в этот час, но всё еще ярко освещенных бутиков Банхофштрассе – такими уютно настоящими, а улыбки обеих продавщиц – неподдельными, осмысленными, что ли. По крайней мере, моему взгляду они предстали более реальными, чем вся Банхофштрассе с десятками натыканных по обеим сторонам швейцарских флагов и гламурная, провинциальная, бездарная бутафория в витринах. Так что, протягивая коммунарам стофранковую купюру – после того как я, несмотря на холод, быстренько примерил свитер, снял его и получил обратно в простом бумажном пакете – я в ходе этой транзакции на короткий миг испытал, возможно, ложное ощущение причастности к чему-то значимому.

Как бы то ни было, мне вручили пакет и блеклую цветную брошюру, которую я смущенно сунул в тот же пакет. Потом выброшу незаметно, подумал я, попрощался с ними, неловко улыбнувшись, и зашагал, поеживаясь от холода, в сторону Мюнстерплац, намереваясь заглянуть в бар «Кроненхалле», прежде чем вернуться в гостиницу, лечь в постель, принять еще одну таблетку растительного снотворного и выключить свет.

Мамины дела – вот я и добрался до объяснения, почему я каждые два месяца вынужден был ездить в Цюрих, этот город понтов, бахвальства и унижения – уже не один год приводили меня в состояние полного ступора. Там всё было ужасно, то есть просто омерзительно, за гранью того, что я способен вынести и что обычно человеку приходится выносить. Мать стала совсем больная, я имею в виду, больная на голову, то есть не только, но на голову прежде всего.

Чтобы не потерять с ней связь, не впасть в тупое безразличие и отчаяние, я когда-то решил навещать ее раз в два месяца. Да, я решил просто принять как данность эту неизбывную беду, это прозябание матери уже не один десяток лет в цюрихской квартире среди раскатывающихся по полу бутылок из-под водки, нераспечатанных конвертов со счетами от разных цюрихских соболехранилищ и шуршащих блистеров от болеутоляющих.

Но теперь она сама позвонила и вызвала меня – такого еще не бывало, она всегда ждала, пока я в очередной раз объявлюсь в Цюрихе после двухмесячного перерыва. И, как правило, просила рассказывать ей всякие истории. От ее звонка мои нервы, как уже сказано, напряглись еще сильнее, чем обычно от этих поездок, потому что она явно преследовала определенную цель, внезапно это она распоряжалась мною, мать, можно сказать, перехватила инициативу, в то время как обычно она всегда молчала и дожидалась.

У нее не было ни электронной почты, ни мобильного телефона, интернет она не признавала. Слишком сложно, говорила она, и кнопки слишком маленькие. Но я подозревал, что она отвергает всё это из снобизма, а не просто потому, что не может справиться с кнопками. Она притворялась, будто читает газеты и Стендаля. Кожа у нее была как пересохший шелк и всегда чуть тронутая загаром, хотя она никогда не сиживала на террасе за домом, среди гортензий.

Ее обворовывала сиделка, кошелек через день всегда оказывался пуст. Деньги исчезали, хотя она почти ничего не тратила; ее черный мерседес тоже исчез, пропал из гаража многоквартирного дома, был переправлен в Буковину буковинским мужем буковинки-сиделки, в общем, кошмар какой-то, но хотя бы не Винтертур.

Потому что восьмидесятый день рождения ей пришлось встретить там в закрытом психиатрическом стационаре. Прямо по Дюрренматту, если подходить к этому с юмором, но на самом деле всё было куда печальнее, чем у Дюрренматта, потому что это была моя мать, а не какая-то вообще мать, и психбольница тоже была не какая-то вообще, а именно эта, с собственным именем, самым тоскливым, самым страшным из имен: Винтертур.

Я забыл или вытеснил из сознания, что у этой клиники было и другое название, похоже на Франкенштейн, что-то в этом роде, я никак не мог вспомнить. Как бы то ни было, из Винтертура этого ее выпустили, не могли не выпустить, ведь удерживать ее дольше больница могла только по решению суда, а такого решения не было и никогда не будет. Потому что мать, искусная манипуляторша, умела с хладнокровной решительностью убедить обследующих, что с ней всё в полном порядке, нужно только отпустить ее домой, и тогда всё и дальше будет именно так – в полном порядке. Только отпустите ее к ее любимому фенобарбиталу, к ящикам дешевого фандана – бутылка белого с завинчивающейся крышкой по семь пятьдесят – к еженедельно отменяемой и еженедельно возобновляемой подписке на «Новую Цюрихскую Газету», к посредственным экспрессионистским полотнам, которые подарил ей за время брака муж, мой отец – а Нольде, Мунков, Кирхнеров, которых они с Лотаром-Гюнтером Буххаймом cкупали в ГДР[3], он, конечно, предпочел оставить себе, скатанными в рулоны под кроватью в замке на Женевском озере, где он жил после развода с моей матерью.

Воспоминания о пропавшей коллекции моего покойного отца терзали меня всякий раз, как я узнавал, что на вилле Гризебах в Берлине или у Кристис в Лондоне или у Корнфельда в Берне выставлено на продажу то или иное полотно. Картины эти – поскольку они висели в нашем шале в Гштаде – я знал с младенчества, каждый мазок густой краски, каждое изжелта-голубое с черным контуром облако были мне до боли знакомы. Каждый раз, приходя к матери, я натыкался взглядом на висевшие в ее квартире третьеразрядные холсты немецких экспрессионистов – всё, что осталось от нашего уникального семейного собрания. Картины какого-нибудь Георга Тапперта или там Макса Кауса – трудно сказать, что наводило большую тоску: состояние матери или эта жалкая мазня, это издевательство в рамах, развешанное по ее цюрихской квартире.

Распад этой семьи, ее, можно сказать, атомизация, апогеем которой, несомненно, стало восьмидесятилетие матери в фойе психиатрической клиники в Винтертуре – зрелище неимоверной безнадежности, я никогда не устану это повторять.

Она сидела там, сжавшись в комок, в голубом флисовом тренировочном костюме; жирные пепельные волосы собраны в хвост; перед ней на столе – букет за восемьсот франков с Банхофштрассе; палимпсест обвисшего лица испещрен рубцами от пьяных падений и покрыт бордовыми запекшимися корками, бровей почти не видно, потому что их скрывал опухший зигзаг наложенных темной нитью швов. Деградация, неотвратимое движение под уклон этой семьи было прочерчено, если можно так выразиться, на карте ее лица.

В общем, вместо того, чтобы сразу вернуться в гостиницу в старом городе, я действительно зашел еще в бар «Кроненхалле», где дверь всегда открывалась не так, как ожидаешь – если потянуть на себя, оказывалось, что она открывается вовнутрь, а если толкнуть, то наоборот. Там я сел у самого входа справа, рядом с туалетом – столики впереди всегда были забронированы для цюрихских мачо с их, как правило, украинским женским сопровождением. Давненько мне не удавалось получить тут столик впереди; такого, чтобы хоть один был не забронирован, в последние годы не случалось. Так что с какого-то времени я оставил надежду на передний столик.

Приезжая в Цюрих, воображаешь, что на тебя повеет духом Джойса и «Кабаре Вольтер», а на самом деле это всего лишь город алчных обер-лейтенантов и самоуверенных прохиндеев. В баре сзади, возле туалетов, на самом деле ничем не хуже, подумал я, в конце концов, и здесь тебе приносят к напитку те же три белых блюдца – на одном соленый миндаль, на другом чипсы с паприкой, на третьем хлебная соломка – что и передним столикам; и даже если это когда-нибудь изменится, в бар «Кроненхалле», наверное, всё равно можно будет ходить, поскольку на самом деле всё это совершенно без разницы.

Совсем как для матери, которая, возможно, сегодня вечером снова грохнулась лицом на пол у себя в квартире; тут всё зависело от того, приняла она золпидем, фенобарбитал или кветиапин, то есть только одно лекарство, или все три сразу, запивая бутылкой-другой упомянутого фандана по семь пятьдесят. Хотя она потом – после падения, отпечатка подошвы в натекшей крови, лиц стыдящихся за нее соседей за тюлевыми занавесками, бело-оранжевой скорой помощи, травмпункта, очередной отправки в Винтертур, очередной выписки спустя неделю за отсутствием решения суда и, наконец, поездки на такси обратно в Цюрих, причем таксист вытаскивал из протянутого кошелька тысячефранковую купюру, но сдачи не давал, а вместо этого галантно провожал ее под руку до квартиры – она потом всё равно ничего помнить не будет, кроме того, конечно, что ей надо срочно занести в аптеку рецепт на очередные упаковки золпидема, фенобарбитала и кветиапина.

В прошлый раз, в мой последний приезд два месяца назад, я взял ведро, швабру и мокрую тряпку и тщательно смыл мамину кровь с мраморного пола. На что она заявила, что я, видно, спал в ее кровати, а ни в какой не в гостинице, это всё вранье про гостиницу; а потом спросила, как мне вообще могло прийти в голову вот так ни с того ни с сего залить кровью ее простыни, да еще и на пол накапало, что я себе думаю, господи, ну какая же наглость!

В общем, я пошел обратно по мосту, под которым вытекал из озера прозрачный Лиммат и лебеди спали, уложив головы под крылья. Я подумал, не подняться ли еще на несколько минут на Линденхоф, постоять там у стены и выкурить сигарету среди опадающей листвы, глядя сверху на темный город Цюрих и его мрак – но ничего этого я не сделал, а рылся в карманах перед входом в гостиницу в поисках ключа, потому что на стойке так поздно уже никого не было – и тут, пока я искал ключи, мне внезапно и без предупреждения явился мамин отец.

Мне явилась коллекция садомазохистских орудий, обнаруженная после его смерти у него дома на Зильте в запертом шкафу; этот удручающий инструментарий унижения мой дед – член партии с 1928 года, унтерштурмфюрер СС и сотрудник рейхсуправления пропаганды НСДАП в Берлине – собрал у себя на Зильте после войны и после, увы, совершенно безуспешной денацификации в британском лагере для интернированных Дельменхорст-Адельхайде, и использовал если не наяву, то уж точно во влажных снах, в потайной подвальной комнате, с девушками, которых нанимал в Исландии. Потому что, полагал дед – мой дед – только там можно отыскать воплощение нордического идеала. Норвежцы, немцы, датчане – это всё слабаки, нет, ему нужны были исландки, которых он приглашал к себе на Зильт помощницами по хозяйству – девушки, в чьей крови вечно пела священная Эдда.

Удалось ли ему испытать желанное унижение от исландок, которых за долгие годы перебывало в его доме немало? Одну я хорошо помнил, ее звали Сигридур, она была лет девятнадцати, высокая, с льняными волосами, киргизским разрезом глаз и мелкими веснушками на прозрачно-бледной коже. С Сигридур, склонившись над письменным столом и высунув от усердия кончик языка, изучались руны, нордический алфавит, с помощью которого немецкие представители нордической расы могли прочитать прошлое и будущее человечества – да, вся эта эзотерическая белиберда штудировалась в уставленном стопками книг кабинете моего деда.

Вся: летающие тарелки, Новая Швабия, доктрина вечного льда и, разумеется, Тибетская экспедиция СС, в организации которой дед принимал участие как посредник между рейхсуправлением пропаганды и подразделением СС «Наследие предков». Вся эта чушь усваивалась и обсуждалась с терпеливой Сигридур за крабовыми бутербродами и лимонадом в ожидании момента, когда семья наконец отправится наверх спать, и тогда, если повезет, может наконец исполниться заветная мечта: быть привязанным юной, белокожей, веснушчатой Сигридур колючей проволокой к ножке стола… Já, elskan mín[4], может быть, произносила она, иди ко мне, малыш!

Порой, а если честно, то и часто, я говорил себе, что способность адаптироваться к глубоко ненормальной семье – не признак душевного здоровья. И как мне удалось, как было вообще возможно выкарабкаться из психических расстройств и душевных омутов моего семейства, бездонных, кромешных, отвратительных – и вырасти более или менее нормальным человеком – над этой загадкой я бился, глядя в потолок с гостиничной койки в Цюрихе, под гогот пьяных цюрихских подростков, выгуливавших под моими окнами свой унылый хмель.

Мать была, как я уже говорил, совсем за гранью, в совершенно, как уже упоминалось, безнадежном состоянии, но кто знает, возможно, она всё-таки сохранила толику осмысленности в своем безумии, может быть, она неуклонно преследовала некую цель, существовавшую только в ее воображении, может быть, ей представлялись в будущем новые перспективы, а может быть, ей просто было страшно, как тогда, когда она в прошлый раз позвонила сама, пять лет назад, и плакала в трубку, хотя она вообще никогда не плачет, перед операцией на позвоночнике, когда она сказала, что ужасно боится.

Эти минуты мне не забыть никогда: я стоял перед «Бальтазаром» в Нью-Йорке, была весна, по Бродвею валили толпы, а я пытался по телефону ее успокоить. Ну что ты, говорил я, это же пустячная операция, и всё такое, но она-то, конечно, знала – она всегда всё знала заранее – что для нее нормальная жизнь кончилась, что за хирургическим вмешательством последуют осложнения, а постоянные боли в животе, от которых она страдала, еще когда я был маленьким, окажутся тяжелейшим запущенным воспалением.

Воспаление это из-за операции на позвоночнике перешло в острую форму и с такой силой атаковало ослабленный организм, что она впала в кому, ей пришлось делать искусственную вентиляцию легких путем интубации трахеи, и так она несколько месяцев пролежала в реанимации в частной клинике под Цюрихом, утыканная трубками, в окружении гудящих насосов, пронзительно пищащих приборов и более или менее благожелательных медсестер и главврачей, изо всех сил старавшихся спасти ей жизнь, что вообще-то необычно для Швейцарии с ее особым отношением к смерти.

В Швейцарии у человека есть право на смерть, любила она повторять, и то же самое сказали мне врачи, а больничная комиссия по этике провела собрание, по итогам которого мне было предложено дать согласие на прекращение дальнейших мероприятий; они просто открутят чуть шире капельницу, по которой подается морфий, потому что, даже если она придет в себя, что это будет за жизнь? Что такое жизнь, в конце концов?

Но я никак не мог дать просимого согласия, потому что, закрывая глаза, видел мать в бикини от Пуччи у бассейна в Сен-Жан-Кап-Ферра, а не на каталке, с этим непристойным шлангом, свисающим из разреза в гортани под складками подбородка. И, конечно, она-таки пришла в себя, в одно прекрасное утро очнулась от комы как ни в чем не бывало, и спустя неделю-другую вернулась на такси обратно в Цюрих.

Мать всегда говорила, что никогда уже не сможет купаться в Цюрихском озере, с тех пор как ее лучшая подруга Вивьен, добровольно ушедшая из жизни с помощью швейцарской фирмы «Экзит», распорядилась в завещании развеять свой прах над прозрачными, приветливыми водами Цюрихского озера. Мать говорила, что, купаясь, она может случайно глотнуть озерной воды, и тогда получится, что она отпила Вивьен, и что от одной мысли об этом ей становится дурно. Я каждый раз возражал, что это полная ерунда, ну сколько молекул прежней Вивьен может оказаться в одном глотке Цюрихского озера? А она неизменно отвечала, что дело не в реальном количестве, а в душе, которую вбираешь в себя, то есть не в физическом пепле, а в духовном. Дело в призраке ее лучшей подруги, который оказался бы у нее внутри – а этого ей не вынести, как ни крути.

И тут я, по-прежнему пялясь в потолок с гостиничной койки в Цюрихе, вспомнил, как уже не один десяток лет назад мне позвонила другая подруга матери, Марджи Юргенс; она предлагала мне теперь, когда ее муж умер, купить у нее дом, их «пляжную кабинку», как она выразилась, на Багамах, на Грейт-Харбор-Кей, где Курд так любил бывать[5]. Простой деревянный домик, дощатый, для них, для Марджи и Курда, это были именины сердца, сказала она по телефону. Не помню, сколько она за него хотела, но немного, даже по тем временам. Но я колебался или просто не перезвонил, потому что я тогда жил в Азии, и дощатый домик на Грейт-Харбор-Кей казался мне чем-то недостижимо далеким, словно на другой планете.

Я вспомнил, как мы живали на вилле Курда и Марджи в Сен-Поль-де-Вансе, среди душистых лимонных рощ и одуряюще сладкого жасмина, вспомнил песню Гарри Белафонте или Ната Кинга Коула под названием Perfidia, отец обожал Гарри Белафонте, нет, подумал я, неправда, всё-таки Нат Кинг Коул, это его голос из старого двухкассетника на мраморном столике под сенью пиний распевал Perfidia, La Perfidia de tu Amor.

И дальше мне вспомнились темно-синие, почти лиловые, окаймленные кипарисами холмы вдалеке и мой крестный Филип Киннбот, чье имя я со смесью гордости и стыда ношу припрятанным между первым именем и фамилией. Филип Киннбот, одной рукой выруливавший серебристый корвет к вилле Курда и Марджи и приветственно махавший другой, и как он велел мне всегда целовать его при встрече в обе щеки, ему очень нравится, когда его целуют в обе щеки, привязчивая песня La Perfidia de tu amor, правда? – он тоже ее без конца слушает.

Позже, когда мой крестный Филип Киннбот умер, в его квартире на Брук-стрит в Лондоне обнаружили немыслимой ценности гобелен с электроприводом. От нажатия на выключатель шпалера поползла вверх, и за ней обнаружилась потайная комната, битком набитая садо-мазо-аксессуарами, в точности как у маминого отца, но куда роскошнее: всякие там золотые дилдо, целые связки цепей, разукрашенные противогазы и черные шлемы из бархата и стали без глазных прорезей. Знал ли мой отец об этой комнате за гобеленом на Брук-стрит? А может, он даже бывал там? Трогал свисающие цепи?

Мой отец Кристиан, которого американцы сразу после войны забрали в Америку, чтобы он там обучился демократии и привез ее обратно в разоренную Германию, слал из этой самой Америки домой явно фальшивые фотографии, например, с вручения дипломов в Университете Монтаны в Миссуле. На этих черно-белых фотографиях он стоит перед солидным книжным шкафом в черной мантии и черном же берете на узкой красивой голове. Эти фотографии с карандашными подписями на обороте он посылал в Гамбург матери – моей бабке по отцу, которой я никогда не видел.

Я однажды навел справки – в Университете Монтаны не сохранилось никаких сведений о таком студенте, не говоря уж о выдаче диплома. Ни Ассоциация выпускников, ни университетский архив, существующий непрерывно с 1893 года, не обнаружили в своих записях Кристиана Крахта. Были еще фотографии, якобы запечатлевшие его за работой в «Сан-Франциско кроникл». Потом он вернулся в Германию, в распростертые объятия Филипа Киннбота и британского майора Джорджа Клэра, чьи родители погибли в Освенциме, а сам он работал теперь в Бюро по денацификации в Гамбурге как офицер по связям с еще только создававшейся демократической немецкой прессой; это он заставил Акселя Шпрингера раз и навсегда заделаться другом Израиля[6], что оттолкнуло многих бывших эсэсовцев, подавшихся в результате в «Шпигель» к Рудольфу Аугштейну.

Мой отец и Аугштейн в Гамбурге нередко сиживали вместе в своем любимом ресторанчике «Причал Мюленкампер» и ели там исключительно бутерброды «Гурман», густо намазанные маслом ломти черного хлеба с черной икрой и тартаром из говядины, которые, утверждал Аугштейн, до войны всегда заказывал здесь Ганс Альберc. Аугштейн запивал их рюмками охлажденного во льду линье-аквавита, а мой отец – минеральной водой.

Отец часто повторял мне, что за правдой, если она мне нужна, надо обращаться к его другу Ральфу Джордано, тот, мол, всё знает. И вообще Джордано – единственный, кто сохранил приличие за себя и за всех немцев. Я отыскал Джордано в кёльнской многоэтажке, чтобы расспросить об обстановке в послевоенной Германии, в особенности о том, как бывшие эсэсовцы были вплетены во все сферы общественной жизни ФРГ, будь то политика, бизнес, журналистика, спецслужбы или реклама. И Джордано, в шелковом шейном платке и с бакенбардами, как у Леопарда из романа Лампедузы, рассказывал пять часов подряд, а потом направил меня в Англию, к майору Клэру.

Майор Джордж Клэр, когда я несколько месяцев спустя явился в его небольшой домик в Суффолке, носил пилотские часы Лонжин, хронограф с черным циферблатом на зеленом уже распадающемся тканевом ремешке; тонкими пальцами он бережно снял их с запястья и протянул мне со словами «Возьмите, пожалуйста, это вам». Кроме того, он подарил мне две свои книги, «Последний вальс в Вене» и «Берлинские дни», надписав каждую авторучкой, чье острое перо процарапывало на титульном листе его и мое имя, пока в саду крапал на розы английский дождь.

Так мы стали связаны, майор Джордж Клэр и я, а Филип Киннбот подарил мне, своему крестнику, на рождение золотые кубки и золотые столовые приборы, а также чайный сервиз, опять же из чистого золота, всё от ювелирной мастерской Вильма в Гамбурге и с моим именем, выгравированном на каждом предмете; и мне казалось, что за этой несоразмерной щедростью должна скрываться страшная, невыразимая тайна, разгадки которой мне никогда не узнать.

И позже каждый раз, как я переворачивал часы и читал гравировку Георгу Клару от его отца Эрнста, так звали Джорджа Клэра в Германии, я ощущал и видел то, чего недоставало золотому кубку Филипа Киннбота – взаимосвязь, историю еврея, чьих родителей убили, а сам он бежал в Англию, воевал против немцев, а потом вернулся восстанавливать Германию. Мой крестильный кубок, напротив, был просто золотым кубком размером с пивную кружку, вне всякой связи, непонятным для меня и не предназначенным для моего понимания. Часы Джорджа Клэра были реликвией, а золотой кубок Филипа Киннбота – просто проявлением алчности, показухой, мертвой материей, мертвым золотом, и всё в нашей семье было таким – мертвым, лишенным души.

Это касалось и виллы в Сен-Жан-Кап-Ферра, которую отец купил у Филипа Киннбота, но в не меньшей степени и шале в Гштаде, принадлежавшего до того Кариму Ага-хану; всё было тесно и неразрывно связано между собой: золотая посуда и многочисленные дома, коллекция немецких экспрессионистов и неаппетитные орудия мазохистских истязаний, экспедиция СС в Тибет и многолетняя деградация матери, цюрихские банки, консервативная немецкая пресса и офшоры в Панаме и на Джерси.

В общем, мне не хватало широкого контекста, объясняющего ситуацию моей семьи. Ощущение было такое, что я десятилетиями живу бок о бок с чудовищными злодействами и просто не умею их распознать, что за моими подозрениями не кроется ничего, кроме новых подозрений, что я отравлен загрязнением морфического поля[7], чудовищной гнусностью, излучаемой прошлым. Что мне внушали, будто обстановка моего детства и юности была чем-то особенным, так или иначе выдающимся; на самом же деле она была проникнута не просто посредственностью и безотрадным мещанством – с этим я бы еще как-нибудь справился – но и злотворной пагубой.

Ах, если бы я мог почитать какую-нибудь хронику, книгу мировой памяти там или южноиндийские рукописи на пальмовых листах[8], тогда бы я знал всё и мне внезапно открылись бы все обстоятельства, до сих пор остававшиеся скрытыми. Например, многократное, многонедельное изнасилование моей тогда одиннадцатилетней матери торговцем велосипедами в голштинском Итцехо; когда мой дед, заподозрив неладное, подал заявление в полицию, тот взял с нее клятву, что она его не выдаст – а то не видать ей обещанного красивого детского велосипеда. Заявление, впрочем, даже не приняли к рассмотрению, поскольку торговец велосипедами был двоюродным братом Курта Петерсена, бургомистра Итцехо, члена НСДАП, остававшегося в должности до конца войны; 3 апреля 1949 года, в ночь на воскресенье, Петерсен вместе с женой предпринял попытку самоубийства, приняв – а как же иначе – фенобарбитал.

Это случилось в 1949 году, дед уже вернулся с денацификации и тут же принялся восстанавливать связи со старыми товарищами по СС. Над дочерью надругались, и старые товарищи пришли его навестить. Фамилия Петерсен тянулась через всё красной нитью и предательски приотворялась ключом к пониманию, а на самом деле только сбивала с толку, эта фамилия Петерсен. Был еще художник Вильгельм Петерсен, тоже унтерштурмфюрер СС, чья книга с авторскими иллюстрациями «Пляска смерти в Польше» с тех пор лежала у деда на журнальном столике, рядом с бутылкой яичного ликера и двумя хрустальными рюмками, у потертого кожаного вольтеровского кресла, в котором дед восседал, откинув голову с аккуратно зачесанными назад белоснежными сединами, спокойно сложив руки на коленях, и напевал старинную, только им еще не забытую песню о диких гусях, тянущихся сквозь ночь, ночь, когда мир полнится убийством[9], в терпеливом ожидании звучного гонга из телевизора, возвещавшего начало передачи «Темы дня».

Мой дед, отец моей матери, был личным референтом Хорста Дреслера-Андреса, начальника Главного управления радиовещания Главрадио и одного из основателей «Силы через радость»[10], который, когда его арестовали Советы, сумел четкой диалектической аргументацией убедить их, что по сути он всегда был социалистом в рамках национал-социализма, а никоим образом не фашистом. И потому его не поставили тут же к стенке и не отправили в Сибирь, а выпустили, назначили на высокий пост и лебезили перед ним. Дреслер-Андрес сделал в ГДР головокружительную карьеру, в особенности преуспев как политик в Национально-демократической партии Германии, отстойнике для бывших членов НСДАП; в конце концов он получил в ГДР медаль за заслуги, а Национал-демократическая партия и все до единого ее члены при объединении Германии в 1989 году влились в ряды СвДП, партии моего деда в Кампене на Зильте, членом которой был и художник Вильгельм Петерсен.

Этого самого Петерсена картины и графика висели у моего деда в доме с соломенной крышей в Кампене на Зильте. Одна из самых знаменитых его работ называлась «Всадник Смерть»; вот что, стало быть, окружало меня в детстве. С одной стороны – немецкие экспрессионисты моего отца, то бишь дегенеративное искусство, а с другой, с материнской, стороны – эсэсовцы, писавшие картины под названием «Всадник Смерть».

Вильгельм Петерсен был военным художником СС, назначенным на этот пост лично Генрихом Гиммлером и зачисленным в его персональный штаб. Позже, после войны, когда никто, как легко догадаться, не рвался заказывать ему картины, мой крестный Филип Киннбот поручил ему воплотить свою выдумку – картинку для детей, забавного ежика Мекки. Те самые книжки про Мекки[11], в которых расовая теория СС сочеталась с одуряющим мещанством, например, «Мекки у негритят», где лица африканцев, к которым приезжает Мекки, представляют собой самые что ни на есть идиотские расистские карикатуры. Африканцы в юбочках из мочала, с продетыми в ушные мочки деревянными ложками и кухонными венчиками несут там свою жалкую дикарскую околесицу.

В этой книжке про Мекки фигурировала «негритянская школа», и это опять-таки напомнило мне деда, который однажды, когда всё в том же Кампене на Зильте случилось какое-то нарушение заведенного порядка, вдруг заорал У вас тут как в жидовской школе; там то ли по ковру было что-то разбросано, то ли все осмелились говорить одновременно. Это был единственный нагоняй от деда на моей памяти. Я воспринял его как шокирующий слом в структуре реальности и, дрожа от страха, укрылся в гостевой комнате под соломенной крышей.

В той самой гостевой комнате, где дарило утешение и покой дедово собрание детской литературы, состоявшее в основном из книжек Фрица Баумгартена. Баумгартен в тридцатые годы выдумал и изобразил антропоморфный мир, в котором, примерно как и в книжках про ежика Мекки, только, понятное дело, до Второй мировой войны, резвились всякие птички, гномы и плюшевые медвежата, хором распевая немецкие народные песни; подспудно, как мне казалось уже тогда и кажется по сей день, мир этот был жутковатым, как будто за приветливыми, сулящими уют рисунками Баумгартена скрывалась окутанная мраком, зловещая немецкая душа.

Это была та самая гостевая комната, где во всегда запертом шкафу тридцать лет спустя обнаружились упомянутые орудия унижения – уже после смерти деда, на чьих похоронах в Кампене на Зильте бабка, моя бабушка, его жена, обладательница бронзового креста немецкой матери за пятерых рожденных для фюрера детей – в том числе мою мать – упала на колени на краю открытой могилы, душераздирающе вопя и рыдая. Подожди, восклицала она, слегка варьируя слова исландской помощницы по хозяйству Сигридур, подожди, мой любимый, скоро и я спущусь за тобой в могилу!

Там, в Кампене на Зильте, через несколько улиц от нас, издатель Петер Зуркамп продал свой дом с такой же соломенной крышей Акселю Шпрингеру, чтобы на вырученные деньги купить права на немецкий перевод «В поисках утраченного времени» Пруста, – отличная сделка, на мой сегодняшний взгляд. В доме Шпрингера я тоже нередко живал под самой крышей и по ночам мочился там в раковину, укрепленную на стене, потому что мне неохота было идти по коридору в туалет; я проделывал это так часто, что раковина начала вонять, и я бутылками лил туда жидкое мыло, моющее средство и мужские духи, чтобы заглушить вонь. Я боялся, что Аксель Шпрингер вышвырнет отца из дому, если выяснится, что я всё время писаю в раковину. Дело в том, что отец, когда бывал на Зильте, всегда жил у него, поскольку ненавидел тестя с тещей. Они как были нацисты, так нацистами и остались, говорил он, и отказывался с ними даже здороваться; вот почему на Зильте он всегда останавливался с нами у Акселя Шпрингера и никогда – у моего деда дальше вниз по той же улице в сторону дюны Уве, примерно там, где Геринг в свое время потерял кортик в колоснике. Ибо всё, что не допускается в сознание, возвращается как судьба.

И вот пока гости, пришедшие к матери на восьмидесятый день рождения, искали выход из Винтертурского психиатрического стационара, когда саму ее уже отвели обратно в крошечную палату, в ее, так сказать, камеру, с кроватью, стулом и окном из непробиваемого стекла, на нее нашло просветление, момент кристальной ясности сознания, вероятно, под влиянием встречи в фойе психиатрической клиники с сестрами и братьями, с которыми она не разговаривала двадцать лет, и она рассказала мне, присевшему на краешек кровати, взяв ее руки в свои, о торговце велосипедами в Итцехо, который ее насиловал.

Ровным голосом, робкими, тихими словами ребенка, она рассказала мне, что произошло с ней в одиннадцать лет в Северной Германии, в Итцехо, что ее насиловали снова и снова, на что я расплакался и, плача, обнял ее со словами, что теперь она в безопасности, тут, в Винтертуре, в закрытом психиатрическом стационаре, ей ничего не грозит, не нужно бояться, и что со мной случилось то же самое, тоже в одиннадцать лет, только, соответственно, в 1979 году, в канадском интернате. Она всегда это знала и верила мне, откликнулась она, еще тогда, просто она не могла об этом говорить, совсем не могла, слишком больно ей было, что над ней самой надругались, и слишком стыдно, что не удалось уберечь своего ребенка от той же участи ровно тридцать лет спустя.

Боже мой, наша жизнь, какая же это подлая, страшная, жалкая пьеска, думал я, по-прежнему таращась на потолок в гостиничном номере, и видел, что это и в самом деле вечное возвращение, невозможность найти начало во времени, aeternitas a parte ante[12], как мне пытался однажды объяснить один клирик во Флоренции. А вот если бы круговорот истории удалось прервать, тогда можно было бы прямо воздействовать не только на будущее, но и на прошлое.

Теперь я видел перед собой уже не мать, а Эльзи фон Эрли. Это была моя няня, из старинного крестьянского рода в Бернских Альпах; у нее были серебристо-седые волосы, стянутые в пучок на затылке, маленькие брильянтовые сережки-гвоздики в ушах, морщинки вокруг глаз и красивые веснушки на лице; для меня она стала первой женской противоположностью немецкой, строгой, холодной красоте моей матери.

Эльзи жила внизу за поворотом улицы, которая вела к Палас-отелю в Гштаде. Она мне пела, когда родители бывали в отъезде и я гостил у нее в шале, мне разрешалось спать в ее кровати, и там я по ночам крутил ручки светло-коричневого приемника и попадал на радиостанции «Минск», «Беромюнстер» и «РИАС Берлин». А когда после двух часов ночи все программы заканчивались, я слушал под боком у Эльзи монотонные, бесконечные ряды цифр длинноволнового вещания. Пять, семь, восемь, один, пять, два, два, пять, девять, пять, загадочные, пугающие ряды цифр, зашифрованные послания, по ночам передававшиеся из Советской зоны к нам в Швейцарию или бог его знает куда, и я испытывал смутный, но от этого не менее мучительный страх перед этими голосами в радиоприемнике.

Эльзи говорила, что бояться нечего, совсем-совсем, напевала: В саду алая роза, в лесу ландыш цветет, как обрушатся грозы, ветер цвет разметет, держала меня за руку в ночи и обнимала, засыпая; на окнах у нее висели вышитые льняные занавески. Пол в спальне был из некрашеных досок, в палисаднике цвели белые розы у деревянного забора, а сама она пахла чистотой, как свежевыстиранная простыня, которую сушил теплый альпийский фён, задувавший к нам через долину с ледника Дьяблере.

На этом месте я заснул и долго спал без сновидений; а проснувшись утром, сразу вспомнил про бумажный пакет со свитером, купленным накануне у коммунаров на Банхофштрассе. Я встал, зашел в ванную и почистил зубы. Потом сел на край кровати, вытащил из пакета свитер и зарылся в него лицом. Он пах почвенно: сеном, мокрой шерстью, псиной, свежими стружками и сухой листвой. Он пах так и на ощупь был таким, что я натянул его на голое тело и обхватил себя руками перед зеркалом в гостиничном номере, как делал, бывало, перед зеркалами моего детства.

II

Я всегда жил в мечтах, в призраках языка. Никогда я не мог понять, почему, уехав в одиннадцать лет из Швейцарии в канадский интернат, я с тех пор вынужден был без конца мыкаться по свету, волоча за собой свое имущество в пакетах и чемоданах или оставляя его на хранение то там, то здесь. Компакт-диски, которые не послушаешь, потому что плееров под них уже нет, пластинки, которые не поставишь, потому что проигрывателей уже нет. Книги, изъеденные термитами или заплесневевшие от сырости, вышедшая из моды, пахнущая затхлостью одежда.

Что гнало меня – добровольно, в силу какой-то болезненной потребности – в Бангкок, Флоренцию, Буэнос-Айрес, в Калифорнию, на Шри-Ланку, в Кению, Индию и Киото, почему я застревал на годы то там, то здесь, что заставляло меня снимать и покупать там квартиры и дома, почему я вырастил ребенка, помнившего, что когда-то понимал суахили, понимал итальянский, понимал хинди, понимал французский, понимал швейцарский немецкий, понимал испанский – и не просто испанский, а кастильское наречие Аргентины, мягкий, изнеженный испанский со множеством шипящих. Почему? У меня не было ответа на этот вопрос.

Ребенок, не просто любивший поговорить по-итальянски с русским акцентом, на саксонском диалекте с индийским акцентом, по-французски с шотландским акцентом, но обожавший и почти неуловимые сдвиги в звучании языка – литературный немецкий с базельским акцентом, гласский диалект с пeнджабским акцентом, техасский диалект с тосканским акцентом, как будто в этих разветвлениях выговора, в этих минимальных изменениях языковых молекул можно было выследить и поймать что-то, позволяющее различить звуки истинные и выдуманные, классифицировать их как оригиналы и копии.

Сам язык, освобождение и в то же время полное подчинение себе спастического языка, секрет, скрытый в пра-вильной последовательности звуков – вот в чем было дело. Но в конечном счете дело было всегда в немецком. Это всегда был немецкий язык. Это всегда была выжженная земля, страдание самой израненной земли, война, пылающий город и выгоревшие огороды вокруг, это всегда было зачищенное огнеметами гетто, это всегда были приталенные светло-серые мундиры, красивые морщинки в уголках рта у потягивающих коктейль со льдом белокурых офицеров. Это всегда были темно-каштановые девичьи волосы, заколотые наверху слева, занавеской свисающие на лицо и тихонько отодвигаемые рукой в сторону, это всегда была задутая свеча в Амстердаме.

Я жил прошлым, последними двадцатью пятью, тридцатью пятью годами, и они тоже, казалось, не прошли, а остались вечным настоящим. Прошлое всегда было намного реальнее, полнокровнее, ощущалось сильнее, чем Сейчас. Я жил фильмами. И я жил в кинотеатрах, спал в кинотеатрах. А кинотеатры закрывались или перемещались в торговые центры на окраинах. Там, где раньше были кинотеатры, открывались бутики, торговавшие пальто, сумками и туфлями, никому не нужными, никому не нравившимися, кроме моей матери: например, одежда Лоро Пиана, клетчатые, подбитые ватой пиджаки Феррагамо или туфли фирмы Тодс.

Товары в невскрытой упаковке, свитера, кофты, покрывала, брюки со стрелками, которые мать накупала в этих бутиках, складывались в стопки, убирались в шкафы и, так сказать, архивировались; они лежали, никогда больше не удостоенные взгляда, рядом с десятками гермесовских сумочек и сотнями – кроме шуток – ни разу не надеванных туфель Феррагамо. Меха, соболя, чернобурки и прочее подобное, что не украла сиделка, были распределены по пяти шубохранилищам в Цюрихе, поскольку носить натуральные меха стало теперь неприлично, а просто выбросить их было невозможно – вообще ничего выбросить было невозможно, поскольку у всего была история.

Даже эта так и не распакованная одежда, купленная из болезненной потребности, была частью истории, частью патологической зависимости, возникшей из опыта войны и послевоенных лет. Казалось, история сама материализовывала собственные фетиши, исчезавшие затем в темных глубинах материных шкафов. Они превращались в магические предметы, смысл которых был навеки утрачен.

Что видела мать в раннем детстве, в последние годы войны? Как вешали на фонарных столбах дезертиров с картонной табличкой на шее? Как свисали фрагменты тел из разбомбленных квартир, открытых взгляду, словно кукольные домики без передней стены? Видела она эти обрушенные стены, эти гигантские кукольные домики и раздавленные, облепленные мухами и червями конечности, оторванные взрывной волной, расплавленные трупы и разбросанные куски человеческой плоти, и тянущиеся на запад потоки беженцев, расстреливаемые из бортового пулемета с низко летящих истребителей, горящие амбары, горящие пшеничные поля, горящие церкви? Что пришлось ей увидеть собственными глазами в смятении и разоре своего детства?

И почему отец всегда покупал дома с надеждой войти в общество, которое иначе никогда бы его не приняло? Он уже десять лет как умер, мой отец. Квартира на Аппер-Брук-Стрит в лондонском квартале Мэйфэр. Шале Ага-хана в Гштаде. Вилла в Кап-Ферра на скале между домом Сомерсета Моэма и поместьем бельгийского короля. Дом в Кампене на Зильте. Дом на Си-Айленде в Джорджии. И, наконец, замок в Морже на Женевском озере, где он и умер.

Я всегда с удовольствием вспоминал этот дом, робкую копию ротшильдовского замка Преньи. Перед глазами у меня вставало тусклое барокко ван Дейка в холле, которое в какой-то момент между двумя моими приездами исчезло со стены: наверное, было вырезано, скатано в рулон и отправлено на Сотбис. Между искусством и деньгами всегда была самая прямая связь, никогда не возникало ни малейшего сомнения, что они составляют единое и неразрывное целое.

Я видел обитые золотистым шелком диваны в большой гостиной, и на одном из них отца, присевшего на краешек в английском светло-сером фланелевом костюме, узкая туфля на узкой ноге, видел его хитрые, светло-льдистые глаза. Взгляд его был устремлен далеко за пределы парка, к Женевскому озеру и Эвиану на противоположном берегу, к французским Альпам, мирно рдеющим в лучах заходящего солнца. Я видел его гардеробную от Гермес, до самого потолка обитую светло-коричневой и оранжевой кожей. В стены были врезаны сотни тонких ящичков из тикового дерева, по одному на каждую рубашку Harvie & Hudson. А еще две ранние, экспрессионистские, картины Лионеля Фейнингера, одна называлась «Иезуиты», а другая «Читающий газету», над письменным столом в его отделанном красным деревом и тиком рабочем кабинете. Десятилетиями собиравшаяся коллекция тончайших китайских фарфоровых чайниц, сотни экземпляров, как у чатвиновского Каспара Утца, терзаемого неизлечимой страстью к фарфору. Почему, почему это всё?

С тех пор как во мне забрезжило понимание, сколько всё это стоит, я знал, что никогда не смогу так жить, и более того, что мои детство и юность были насквозь пропитаны выпендрежем, натужным шиком, бахвальством и унижением, мертвым золотом.

Страх отца перед провинциальностью, перед собственным происхождением из низов, пронизывал всё, как радиация, даже теперь, после его смерти. Его отец был таксистом в гамбургской Альтоне – со всеми вытекающими. Вечернее шатание по кабакам, куда малютка-сын вынужден бы таскаться вместе с ним, отцовские пьяные тумаки, брутальность низов поствильгельмовской эры. Туда он не хотел вернуться ни за что, только не это, любой ценой.

В результате после войны он втерся в окружение Акселя Шпрингера. Он встречался с правильными людьми и носил правильные костюмы, хотя поначалу они шились из грубой, кусачей материи штор для затемнения. Отец производил впечатление элегантностью и беспринципностью. На черном рынке он добывал для Шпрингера, получившего от британцев лицензию на издание газеты, целые колонны грузовиков с бумагой. И стал подыматься по карьерной лестнице всё выше и выше, пока не стал правой рукой могущественного издателя.

Он попробовал жить в Англии, вклиниться сразу на самый верх, в сшитых по мерке костюмах от Davies & Son, того самого ателье на Сэвил-Роу, что обшивало Акселя Шпрингера. Он носил сшитые на заказ туфли John Lobb с небольшим каблуком, так как очень переживал по поводу своего роста, он был маленький и щуплый. Он ходил в Лондоне в правильные клубы, жил исключительно в районах Мэйфэр и Белгравия, он любил Англию, но своим там так и не стал. И хотя он выучил, что, обедая в Simpson's in the Strand, нужно совать нарезчику, подкатывающему к столику серебряную тележку с ростбифом, монеты в нагрудный карман белого фартука, от костюмов моего отца, сшитых у лучших английских портных, веяло душком немецкого рабочего класса, и, того хуже, повадками парвеню.

Он столького так и не понял, мой отец. Например, про снобизм наоборот и белгравийское кокни, the final vulgarity of the English upper class[13]. И сшитые по мерке рубашки, непременно с потертым воротничком и дырками. Они должны быть foxed[14], в пятнах, и только что не распадаться на волокна. И про замшевые полуботинки он тоже ничего не понял, так называемые chukka boots – носить их нужно было непременно в неприглядном виде, ободранными, в пятнах, как будто ты вчера весь день бегал по лужам, а потом забыл их почистить. Моему отцу не хватало самоиронии, он был не комильфо, он был просто «не тот», как сказано у Теккерея, и дело было не в деньгах, не во влиянии, нет, отец был просто не тот, оказалось, что недостаточно приехать из гамбургской Альтоны и пожелать заделаться англичанином.

Где-то в сельской Англии, в Суффолке, Сомерсете, что-то в этом роде, он тайком зачал сына с англичанкой. Иногда, вернувшись домой в Гштад после месячного или двухмесячного отсутствия, он рассказывал, что жил на простом крестьянском дворе, и об овцах у забора, яблонях, голубятне, простой пище и простой доброте сельских жителей. Я помню, я тогда подумал, что мы тут в Гштаде тоже живем в деревне. Наши соседи тоже все были крестьяне, коровы клали голову на забор под окном моей детской и каждое утро будили меня звоном своих колокольчиков, и мне даже приходилось, как я ни протестовал, пить на завтрак еще теплое парное молоко. Тут такая же точно сельская жизнь, как в Англии, думал я тогда, но, разумеется, ни разу не сказал ничего подобного вслух – я вообще никогда ни в чем не возражал отцу. Наши отношения состояли в сплошном утверждении его абсолютного господства. Невозможно было быть другого мнения, это было невозможно никогда, ни в каком возрасте, – ты привыкал к этому, соглашался со всем и получал за это деньги.

И наконец, когда он умер, моя мачеха – его последняя жена – прилетела на похороны из Женевы в Гамбург частным бортом Лирджет, держа на коленях сумку Биркин за тридцать пять тысяч евро, и в этой сумке от Гермес лежал его прах в полиэтиленовом пакете. Прах, который она потом бросила с баркаса в Эльбу у Финкенвердена, прах в полиэтиленовом пакете в грязную Эльбу.

У меня до сих пор стоит перед глазами покачивающийся баркас, быстро, стыдливо сунутая купюра в двести евро, чтобы пьяный капитан закрыл глаза на происходящее, полностью парализованная, онемевшая семья на верхней палубе, белесое гамбургское небо, полиэтиленовый пакет, медленно уходящий под воду за кормой, орущие, ныряющие, омерзительные чайки.

Мою мать не пригласили на прощание, завершившееся семейным ужином в гамбургской гостинице «Времена года». Сидели в отдельном зале, молча и при галстуках; молчание, гнетущее, но прямо предписанное мачехой, нарушалось только сонмом ливрейных официантов, объявлявших и описывавших череду рассчитанных на эффект блюд. Все эти громко и торжественно провозглашаемые шейки омара на гороховом суфле, стейки шатобриан и базиликовые сорбеты – удручающее, бездонное, непрошибаемое мещанство.

После ужина я вышел на улицу покурить; «Времена года» сияли ночной иллюминацией. На поминки никого не пригласили, Ральф Джордано узнал о смерти моего отца из газет. И когда я скомкал листок со стихами Йейтса и своей так и не произнесенной поминальной речью и бросил комок в ближайшую урну, за моей спиной внезапно возник гамбургский адвокат отца, дружески обнял меня за плечи и заверил, что, если мне понадобится, я могу рассчитывать на него в любой момент. Да-да, в любой. И ущипнул меня за плечо, по-ганзейски. Я закричал бы, если б не был таким трусом.

Что делал мой отец во время войны? Он ведь родился в 1921 году, первосортное пушечное мясо, так сказать. В интернете можно прочесть, что он служил в пехоте и был ранен. Но это не могло быть правдой. Он никогда ничего подобного не рассказывал. Ранен кем? А главное, где? Он всегда рассказывал, что его должны были отправить на Восточный фронт, но его лучший друг, капитан медицинской службы Гюнтер Кельх, загнал его в ледяную Эльбу, чтобы он там получил воспаление легких, а потом вспрыснул тифозную палочку, чтобы его, смертельно больного и очень заразного, не отправили на восток. Отец рассказывал нам, что всю жизнь был социал-демократом, нацистов он ненавидел, а сразу после войны действительно был в США по программе American Field Service. Несостыковки в рассказах отца не выбивали меня из колеи до такой степени, как правда маминой семьи.

Так вот этот его друг, капитан медицинской службы Гюнтер Кельх, был гомосексуалом, обожал Цару Леандер и так или иначе находился рядом всё мое детство. Отец всегда говорил, что Гюнтер, Гюнтимышик, как нам велено было его звать, спас ему жизнь в войну, поэтому теперь он должен о нем заботиться, это его святой долг. Гюнтер Кельх получал ежемесячное содержание, поскольку не удерживался на работе по причине алкоголизма, его быстро отовсюду выгоняли; отец одевал его, как правило, в костюмы Акселя Шпрингера, которые брал у него для Гюнтера в Кампене на Зильте, поскольку оба они, Аксель и Гюнтимышик, были сходного телосложения, высокие, элегантно-сухощавые.

Так вот Гюнтимышик, которому отец оплачивал квартиру в Гамбурге неподалеку от Ротенбаумшоссе, любил танцевать перед нами с мамой в женских нарядах. Мы знали наизусть все шлягеры Марлен Дитрих и Цары Леандер, но в особенности песенку об островах Фиджи, где красили тело в черный цвет, это была любимая песня Гюнтимышика, а также Yes, sir и Лили Марлен, и Я знаю, наконец случится чудо, и, конечно, Вальдемар.

У отца, судя по всему, была интрижка с Инге Фельтринелли, чей муж Джанджакомо, итальянский издатель, всё сильнее подпадавший под влияние воинствующего левого экстремизма, погиб в начале 70-х годов при подготовке террористического акта со взрывчаткой.

Шале Акселя Шпрингера в окрестностях Гштада однажды подожгли, как и его вторую виллу на Зильте, так называемый Кленгерхоф. Наше шале в Гштаде, между прочим, тоже сгорело, после того как отец продал его Мику и Муку Фликам[15]. Дома то и дело горели, и я всё спрашивал себя, с чего бы это – может быть, мама знает. Я, во всяком случае, не знал.

Когда я был маленьким, я часто стоял, цепенея от страха, перед картиной, висевшей у нас в шале над деревянной лестницей на верхний этаж. Кто-то из голландцев, на заднем плане там был горящий крестьянский двор во Фландрии, и это всё, что я помню, ну может еще снег, вороны, кружащие по зимнему небу в белых облачках, и люди в черном, входившие в картину слева. Теперь мне сдается, что картина, висевшая там на стене, была «Охотниками на снегу» Питера Брейгеля, – полотно, которое я десятилетия спустя увидел в венском Музее истории искусств.

Как бы то ни было, огонь остался во мне навсегда, пожар, остатки сгоревшего шале, а также начальная школа Мари-Хосе в Гштаде, которую я поджег в возрасте семи лет, и выложенные передо мной в Тунском ювенальном суде полароидные снимки, доказывавшие мою вину. На фотографиях можно было увидеть обугленную губку, полностью сгоревшие потолочные перекрытия и валяющиеся на полу до половины обугленные спички со скукоженными, свихнутыми набок головками. Еще там была запечатлена полупустая зеленая бутылка зажигательного спирта с обтрепанной бежевой этикеткой, а также изоляционная пакля, клоками выдранная из крыши, сложенная в углу чердака и подожженная. Эти фотографии снятся мне до сих пор, словно бракованные кадры из полароидной коллекции Андрея Тарковского. Почти полстолетия назад, сияющий европейский мир.

III

Когда я вынимал свитер из пакета, на пол выпала брошюра. Я ее поднял и проглядывал, одеваясь; я всё еще был в гостинице в Цюрихе. Блеклые картинки в буклете под неуклюжим заголовком Так приходите же к нам в вегетарианскую коммуну имени Дирка Хамера изображали белокурые швейцарские семьи за возделыванием полей, совместным изготовлением глиняной посуды и сбором яблок.

А еще там был телефон. Позвоните по этому номеру, если соберетесь к нам. С собой иметь ничего не нужно, кроме готовности честно работать вместе со всеми в меру сил. Самое главное для нас – справедливость. В начале можно вообще ничего не делать, а затем, если появится желание, можно стричь овец, чья шерсть в коммуне щадящим образом перерабатывается в свитера. Я не выбросил буклет, а сложил и засунул в карман пиджака.

Затем я спустился к завтраку, съел круассан и выпил три чашки черного кофе, прочел раздел местных новостей в «Новой Цюрихской Газете» и зашагал под утренним солнцем по булыжной мостовой к ближайшей цветочной лавке за розами цвета шампань. Сегодня я попросил девятнадцать роз, в отличие от тридцати пяти два месяца назад и двух дюжин в предыдущие месяцы.

Цюрих теснил и жал, маленькая цветочная лавка мне жала, старый город мне жал, дома пятнадцатого века, ни разу не разрушавшиеся во Вторую мировую войну, мне жали, дамы с пакетами торгового дома Гридер мне жали и путались под ногами, трамваи мне жали и путались под ногами, банкиры, шагавшие к своим банкам, чтобы нагрести еще золота в подвалах под Парадеплатц, мне жали, а недавно, несколько месяцев назад, я увидел на булыжной мостовой банановую кожуру и остановился посмотреть, что будет, но никто на ней не поскользнулся. Цюрихцы были слишком опытны, чтобы поскользнуться, слишком образцово-показательны, слишком уверены в себе, слишком пропитаны своим цюрихским мирком, где они закупались в бутиках, чья головокружительная арендная плата и дальше держала на плаву их Цюрих.

Но потом я подумал, как хорошо, что я могу находиться в Швейцарии и не вынужден находиться в Германии, где мостовые до сих пор липки от крови убитых евреев и где в людях нет ни малейшей стеснительности, хотя немного стеснительности им бы отнюдь не помешало. Германия, мужское население которой непрерывно орало прилюдно в свои мужские мобильники, особенно когда приезжало в Швейцарию, и это звучало и выглядело так, будто все они, расставив колени в креслах ВИП-зала аэропорта, говорят по телефону с отделом рейхспропаганды, в то время как на самом деле они разговаривали с рекламным агентством или со своим начальством. Это счастье, думал я, счастье, счастье, что я в Швейцарии.

И я пошел обратно по улице с обернутыми в целлофан розами в руке и у входа в гостиницу взял такси. Прочь из города к озаренной солнцем воде, к матери в это ее поганое предместье на Цюрихском озере; назвав шоферу адрес, я подумал, что сегодня ни за что не хочу попрекать мать ее жалким состоянием, а хочу спросить, почему учить меня плавать должен был непременно месье Пьер Грюнеберг.

Матери было невероятно важно, чтобы это был именно он и никто другой, как будто благодаря соприкосновению с Пьером Грюнебергом, благодаря одному лишь присутствию этого человека, жизнь моя сама собой приобретет более высокий полет, потому что maître-nageur[16] Грюнеберг обучал плаванию в бассейне «Отель дю Кап» детей Франка Синатры и Дэвида Нивена, а также детей Брижит Бардо, о которой в «Бунте» как-то написали, будто она замужем за моим отцом, человеком, как было написано в той же статье, в чьей спальне в гштадском шале по ночам не гаснет свет, потому что он всю ночь говорит по телефону с Токийской биржей, приумножая свое состояние.

Мне вспомнилась тайная, произносившаяся, сколько я помню, еле слышным шепотом, команда Пьера Грюнеберга; мне было тогда, наверное, года четыре, может, чуть больше. Команда звучала: grenouille, ciseaux, crayon[17]. Это было, глядя, так сказать, извне, с высоты прожитых лет, мое «Аса Ниси Маса»[18]. Магическое требование превратить детское тело в соленой воде неправдоподобно голубого гостиничного бассейна сперва в лягушку, потом в ножницы, а потом в карандаш. Руки и ноги нужно было оттопырить от туловища, согнуть, а затем распрямить – и повторить это сотню раз, тогда Пьер Грюнеберг бывал наконец доволен, и мать тоже.

Наш дом в Кап-Ферра стоял на утесе со стороны бухты Вильфранша. Мне вспомнились темно-синие и желтые с белой кромкой матрасы для лежаков внизу у бассейна. Обмотанные тюрбаном вокруг маминой головы полотенца от Гермес. Лимонные деревья на склоне, пиниевые орешки, которые можно было просто подбирать с земли и есть. Мистраль, задувавший зимой с Северного полюса на Лазурный берег, а однажды – зрелище увешанного флагами французского авианосца «Клемансо» в бухте перед домом.

Может быть, сегодня мне удастся по-настоящему с ней поговорить, может быть, сегодня мне удастся не идти на поводу у прошлого, может быть, сегодня мне удастся принять ее состояние по-настоящему, а не только для вида, и не потеряться сразу в кроличьей норе памяти, а остаться восприимчивым к настоящему моменту, к ее безумию, просто открыться ему. И что только ей понадобилось?

И тут такси подъехало к дому, я всегда боялся этого момента, когда машина медленно сворачивает к подъезду и тормозит, смутный, нелепый страх, что здесь, в жилой застройке цюрихского предместья, где живет мать, остановка запрещена, и уверенность, что соседи за толстыми стеклопакетами записывают номер подъехавшего автомобиля.

У цюрихцев для этой местности было в ходу гнусное выражение «Золотой берег», а может, так называли противоположную сторону озера, я никак не мог запомнить, какая сторона у них так называется, в конце концов, какая разница. Во всяком случае, она уже больше четверти века жила в этой поганой белой коробке начала девяностых годов, стилизованной под Баухаус, с видом на озеро. Мерзкое сооружение на дурацком «Золотом берегу», который, возможно, был на другой стороне озера, а вовсе не здесь. Я вышел из машины, расплатился и позвонил в дверь раз, потом другой. Втайне я ждал, что мать не откроет, и в то же время надеялся, конечно, что она откроет, жива и не лежит снова в луже крови.

Мать появилась, сгорбленная, улыбающаяся, и, когда я целовал ее три раза в щеки, пахла как всегда – «Пеплом роз» от Буржуа и едва уловимо лимоном. Эти черты были мне знакомее всех на свете, хотя в моих глазах навсегда запечатлелось молодое, светящееся радостным ожиданием лицо матери, какое я знал ребенком, а не нынешнее испещренное шрамами, искаженное, отекшее от водки, фенобарбитала, разочарования и боли лицо.

– Мамá, – с ударением на втором «ма». – Ты отлично выглядишь. – Лишь тот, кто жил до 1789 года, знает, каким удовольствием может быть жизнь, – ответила она. Это была ее любимая фраза, она вычитала ее когда-то у Талейрана и нашла забавной и применимой ко всему на свете – и так оно и было.

– Но хоть спалось тебе хорошо?

– Ты это всерьез? Мне не спалось хорошо со времен твоего детства. Я засыпаю в одиннадцать на таблетках и просыпаюсь в половине третьего ночи, ты же знаешь, сынок.

В очередной раз пытаясь решить для себя, действительно она была начитана или только притворялась, я подрезал стебли принесенных роз и набросал кубиков льда в хрустальную вазу, нашел для нее место под лампой с витражным абажуром, сдвинул вазу немного влево, присел на краешек обитого зеленым шелком дивана и стал листать выцветшие от давнего летнего солнца альбомы о Стамбуле, о Барбаре Хепуорт, об аргентинских эстансиях, о Толстом.

Я размышлял о том, что лампы Тиффани никогда не войдут снова в моду, они навсегда отрезали себе путь назад, эти безумные лампы, как и ужасающие картины бель-эпок, сужающиеся в середине бутылки кока-колы, балерины Дега, сиреневые цветы из муранского выдувного стекла и бутылки абсента Тулуз-Лотрека. Вся эта дрянь никогда уже не вернется, и я был рад, что в квартире у матери не было этой рухляди, кроме тех самых ламп Тиффани в количестве двух штук, подаренных ей моим отцом на пятидесятилетие взамен обещанной картины Нольде «Цветник», которую он предпочел оставить себе.

– Я хотел спросить у тебя одну вещь.

– Да? И что же? Скажи, что это на тебе за жуткий экосвитер?

На китайском столике лежал открытый «Бунте» за позапрошлый апрель или май, как будто его листали только что, а не полтора года назад. Однако фотографии принца Ганноверского Эрнста Августа на Октоберфесте в Мюнхене выцвели от солнца – следовательно, журнал никто не листал, он так и лежал тут раскрытый все эти месяцы, словно время остановилось. «Бунте» потому и был так важен для матери, что неизменно показывал вечное настоящее. «Бунте» десяти- или двадцатилетней давности вызывал в воображении матери то же самое время, что и последний номер, время, полное событий, то время, в котором мать теперь постоянно пребывала, aeternitas a parte ante.

– Помнишь бассейн в «Отель дю Кап»?

– Ты хочешь сказать, в Сен-Поль-де-Вансе?

– Нет, мама, в гостинице, в «Отель дю Кап» в Кап-Ферра.

– Не очень, честно говоря.

– У нас был дом в Капе, возле зоопарка. Назывался Villa Roc Escarpé. И я должен был учиться плавать. И я там однажды прыгнул с бортика, перекувырнулся в воздухе и выбил себе два передних зуба о край бассейна, а вас с папой не было дома.

Я видел движение в глубине ее голубых глаз, видел вспыхивавшую и снова гаснущую искру узнавания. Жужжала муха, стремясь наружу, к свежему воздуху и солнцу, и снова и снова билась об оконное стекло, изнеможенная, запертая в квартире с лета.

– Этого я уже не помню.

– У нас был садовник, его звали… мм… Жерар. Он каждое утро приезжал из Ниццы на мопеде. Он был усатый и пах машинным маслом. А еще там был учитель плавания, через дорогу, в «Отель дю Кап».

– Нет.

– Он говорил: Grenouille, ciseaux, crayon.

– Да.

– Это ты помнишь.

– Да, дорогой. Grenouille, ciseaux, crayon. Это я и правда помню: Grenouille, ciseaux, crayon.

Иногда у меня возникало ощущение – несомненно, ложное, – что в мое отсутствие она нарочно для меня определенным образом обустраивала гостиную – сюда «Новую Цюрихскую газету», туда мою фотографию в серебряной рамке, где я – двадцатисемилетний автор «Faserland» в барбуровской куртке, а вон туда, на фаянсовый столик сзади, фотографию Дейзи, нашего умершего много лет назад золотистого ретривера, а наискосок от нее – стопку выписок со счета. Просто у меня не получалось понять смысл этой расстановки, цель всей композиции оставалась от меня скрыта.

После того, как я ребенком отказался от своего намерения воспроизвести весь мир в масштабе один к одному из кубиков Лего – не только мой стол, кровать и ящик с конструктором, но и весь наш шале, и шале нашего соседа Мохамеда Аль-Файеда, село Гштад целиком и все окружающие горы, а также Швейцарию полностью и всё остальное тоже, я на следующем возрастном этапе, с тринадцати до двадцати семи лет, ежедневно делал макияж, используя косметику Коти, в особенности Airspun Soft, отчего кожа лица становилась, как мне казалось, чистой и гладкой.

Airspun Soft – это была такая рассыпчатая пудра для лица, иногда продававшаяся и в виде крема в банках. Она скрывала складки, морщины, прыщи и пятна, оставляя красивую, легкую, бархатистую безупречность. Airspun Soft можно было использовать для подчеркивания наиболее привлекательных черт и линий, для отдельных эффектов или, как я тогда делал, как основу, наносимую толстым слоем по всему лицу. Кроме того, я ежедневно с помощью пены для бритья зачесывал назад выкрашенные хной в темно-рыжий цвет волосы, потому что хотел выглядеть как Джон Фокс или Дэвид Силвиан в их ранние годы. Я носил бежевые джодхпуры и курил разноцветные, очень тонкие русские сигареты под названием «Собрание». Кроме того, я каждое утро делал три больших глотка «Одоля» и трижды в неделю выбривал подмышки до крови. В двадцать семь эта мания в одночасье прекратилась, потому что вышел мой роман «Faserland».

Дело в том, что в двадцать пять я решил написать роман от первого лица, вспомнил я, в котором намеревался внушить себе и читателю, будто я – ребенок из хорошей семьи, жертва обеспеченной заброшенности, эдакий сноб-аутист. Предполагалась доброжелательная карикатура, приправленная немецкой романтикой, как у Эйхендорфа в «Бездельнике», и французским юмором, как у Вольтера в «Кандиде». Рассказчик, то есть я, должен был слушать в основном Eagles, это я подглядел у Брета Истона Эллиса. Это произвело на меня тогда очень, очень сильное впечатление, потому что я, в смысле, настоящий я, терпеть не мог Eagles, потому что я же носил джодхпуры, красил волосы хной, подводил глаза кайалом, пудрил лицо Airspun Soft от Коти и терпеть не мог не только Eagles, но и людей, слушавших Eagles. И вот я писал тогда эту книгу, по вечерам, в однокомнатной квартире в гамбургском пригороде Оттензен, питаясь разогретой в духовке пиццей-багетом, хлебом с горчицей Кюне и равиолями из банки. В той самой квартире, кстати, в которую, когда я оттуда съехал, потому что она мне стала не по карману, въехал мой друг Олаф Данте Маркс, чтобы через несколько недель умереть там от СПИДа. Как бы то ни было, герой или его монологи, поскольку диалогов в этой книге нет, оказался до того убедителен, вспомнилось мне теперь, что читатели «Faserland» подумали, будто я и вправду тот, кто всё это пишет.

Как бы то ни было, сегодня был, похоже, подходящий день, мать еще не была пьяна, это начиналось, как правило, с полудня, иногда уже в одиннадцать, а иногда только в два. Случалось даже, что она не пила до вечера, пока не начинался тремор.

– Хочешь кофе?

– Да, п-пожалуйста, свари мне кофе.

Мягкой щеткой я причесал ей давно не мытые волосы. Я орудовал щеткой очень осторожно, мягко, и она прикрыла глаза, как будто ей было приятно; потом я защелкнул у нее на затылке янтарную заколку.

– Так хорошо, когда ты меня причесываешь.

– Да.

– Очень приятно, – сказала она.

А потом, когда я сварил кофе и мы сели, снова заструился вечный поток жалоб: что все ее обкрадывают, и почему я не хочу наконец поселиться у нее, чтобы предотвратить эти ежедневные кражи, делающие ее жизнь невыносимой – жизнь дамы, чье доброе имя, между прочим, может пострадать.

– Где, кстати, моя машина? – спрашивала она. – А в кофе ты добавил «Золотой ячмень», как я просила?

– Да, мама.

– Что да, машина или кофе?

– Твоя машина стоит себе спокойно в гараже.

– Прекрасно. Как только кантон Цюрих вернет мне права, мы поедем есть форель в Зильматт.

– Да, конечно. Я с большим удовольствием съездил бы туда с тобой, мама.

– Вам, детям, всегда слишком хорошо жилось. Тебе слишком хорошо живется. Всем слишком хорошо живется.

Она отпила кофе из чашки и взглянула на меня. Ее глаза были глазами моей матери и в то же время глазами безумной старухи.

– «Наслажденье в каждой чашке, аромат на каждый день», – сказала она. – Густав Павел без промашки создал «Золотой ячмень». «Золотой ячмень» – настоящий кофезаменитель! Знаешь, что это?

– Да, знаю.

Это было одно из ее постоянно всплывающих детских воспоминаний, рекламный стишок первых послевоенных лет. Когда ее отец, мой дед, отбыв свое в денацификационном лагере, получил возможность непосредственно применить навыки, полученные в руководстве рейхспропагандой, в рекламном агентстве Линтас, он там среди прочего придумал названия пены для ванн и геля для душа «Бадедас» и «Душдас». В это было просто невозможно поверить, если как следует вдуматься.

Перед глазами у меня встала черно-белая фотография, мать стояла там перед домом с соломенной крышей в Кампене на Зильте, похоже, в начале 60-х, во всяком случае, до моего рождения, рядом – кусты декоративной осоки, волосы повязаны платком Гермес, она смотрит прямо в камеру, опущенные руки сжаты в кулаки, в глазах безумие и бешеная злоба на фотографа – вероятно, моего отца.

– О чем ты больше всего сожалеешь? – спросила она. – Налей мне бокал белого, пожалуйста.

Я пошел на кухню и открыл холодильник. Там лежали пластинки плавленого сыра, пол-упаковки тостов, зелено-белых от плесени, начатая банка каперсов и семь бутылок швейцарского белого вина из Мигро[19]. Вообще-то это вино для готовки. Я отвернул завинчивающуюся крышку, наполнил бокал до половины и долил водой из-под крана.

– Дай мне бокал, будь добр. Спасибо. Так о чем ты сожалеешь?

Обмен взглядами с молодой блондинкой в 1999 году в Тибете; она бросала бочонки от фотопленки в мусорный контейнер в холле «Холидей Инн» в Лхасе. Я направлялся к горе Кайлаш в Западном Тибете и хотел написать книгу, в которой дизайнер интерьеров после долгих блужданий попадает в эти места, чтобы совершить символический обмен. О том, что я не заговорил с ней тогда в Лхасе, подумал я.

– Что я недостаточно о тебе заботился.

– Это правда. На меня у тебя никогда не было времени.

Беспробудное, беспросветное пьянство в Берлине. Пьяное прикосновение к волосам Франка Ширрмахера в дальнем зале какого-то итальянского ресторана поздним вечером 2005 года. Франк, который, наверное, был мне другом, хотя я никогда не мог говорить с ним так, как говорят с друзьями, и чьи кудри я пытался погладить, и как он вздрогнул и отодвинулся со словами Прекрати, Кристиан, мне это неприятно.

– Ты меня бросил здесь. Ты виноват во всём этом безобразии, – сказала она. Я маялся на шелковом диване, разумеется, она была не то чтобы не права – но и права тоже не была.

Попытка, примерно в то же самое время, опрокинуть на пол тогдашнего министра иностранных дел Йошку Фишера, естественно, тоже в состоянии хмельного буйства, кончившаяся тем, что его охранники повалили меня, коленями прижали мои плечи к полу и орали в свои микрофоны указания, а один выдернул пистолет и держал меня на мушке. Это было на вечеринке в моем берлинском издательстве, я до сих пор не знаю, зачем я это сделал и с чего мне вдруг захотелось швырнуть Фишера на пол. Не помню я, и как мой издатель Хельге Мальхо[20] бросился между нами с криком Йошка, пластиковые наручники тут ей-богу без надобности!

– А ты?

– Я ни о чем не сожалею. Ни о чем, – сказала она.

– Совсем?

– Только не делай такую плаксивую физиономию. Ты вечно сидишь у меня с видом побитой собаки.

– Ах, мама.

– Если ты думаешь, что я плохо выгляжу – посмотрись в зеркало.

Я заметил, как я всегда замечал, как я знал уже много лет, что разговор просто невозможно направить в другое русло, сделать хоть сколько-нибудь конструктивным, это было сплошное поражение, сплошной проигрыш, сплошная капитуляция. Она сидела в этой своей квартире как мисс Хэвишем из «Больших надежд», запутавшись в паутине ресентимента, злобы и одиночества. В эту минуту я знал, что всё в точности так и будет продолжаться до самой ее смерти, или что я в это самое мгновение, прямо сейчас и никогда больше, могу вырваться из замкнутого круга надругательства, из большого огненного колеса, из этой вращающейся свастики.

И я сказал ей, мамá, с ударением на втором а, мамá, мы с тобой вдвоем отправляемся в путешествие; и побежал наверх по винтовой лестнице, которой она не пользовалась уже много лет, чтобы собрать ее вещи. Взял две ее бежевые дорожные сумки и покидал туда что попалось под руку, нижнее белье, свитер, тренировочные штаны, костюм, два пиджака, шелковую шаль, несколько блузок, туфли и солнечные очки от Булгари с голубым градиентом.

Когда старики, потерявшие связь с настоящим, хотят выглядеть элегантно, они хватаются за Булгари. В кошмарном дискоклубе «Красная Скала» в Кампене на Зильте была в дни моей молодости витрина Булгари с украшениями от Булгари. А в кошмарных отелях-люкс в Малаге, Венеции и Позитано в ванной всегда лежали шампуни и кремы от Булгари. В кошмарные места вроде Катара или Дубай летали кошмарные люксовые самолеты с душем на борту, где опять-таки предлагались гигиенические средства от Булгари. Мать за много лет привыкла думать, что Булгари – это что-то элегантное и привлекательное, а на самом деле эта продукция и это название вызывали исключительно безысходную тоску и мысли о самоубийстве. В каком шкафу у тебя кашемировые свитера? – крикнул я вниз.

– Кашемир! Как бы низко мы ни пали, мы не теряем лица! – крикнула она наверх. – Какие тебе свитера? Феррагамо все здесь внизу, в угловом шкафчике.

Да не хочу я ни в какое путешествие, крикнула она наверх, и речи быть не может, ни за что, ты, наверное, совсем рехнулся. Она бушевала внизу, сердилась, ругалась, бормотала что-то невнятное, и я услышал, как она поковыляла на кухню, чтобы достать из холодильника еще вина. Этот пневматический шорох открывающейся дверцы, бульканье наливаемой в стакан жидкости, стук опускающейся на кухонный стол бутылки, первый жадный глоток, потом второй, уже медленнее, со смаком – всё это было мне так знакомо с самого раннего детства, будто эти звуки жили во мне всегда.

Я спустился по лестнице с уложенными сумками, затем у нее на глазах достал из морозилки три бутылки водки и тоже сложил в сумку, прихватил ее косметичку с лекарствами, полную разных психотропных, большой дорожный несессер с косметикой, шампунем, мылом, зубной щеткой и ватными шариками, и странным образом она словно поняла, что у нее нет выбора, или просто примирилась с обстоятельствами, и только робко спросила, когда мы собираемся ехать.

Я ответил, сейчас, сию минуту, ждать нам нечего. Это первый шаг. In gyrum imus nocte et consumimur igni. Либо мы будем и дальше кружить во мраке, пожираемые огнем, или мы отправимся в путь – сейчас, немедленно.

– Мы едем в Африку? – спросила она с легкой тревогой. – Тогда нужно сперва заехать в банк.

– А паспорт у тебя где?

– Ах, Африка! Мне всегда так нравились полосатые задницы зебр. У кратера Нгоронгоро.

– Да.

– Погоди минутку. One for the road![21] – она допила свой стакан.

Я вызвал по телефону такси, она залпом осушила еще стакан этого скверного белого вина, я взял ее под руку, запер снаружи дверь квартиры, на лестничной клетке мы прихватили еще ролятор и зонтик. И вот мы на улице, осенью.

IV

– Расскажи что-нибудь.

– Всамделишное или выдумку?

– Мне всё равно, решай сам.

– Окей. Всё происходит прямо здесь, у нас под носом. В Швейцарии случился, мм, крен вправо, а потом еще один, а потом, шесть месяцев спустя, еще один, посильнее. И «Новая Цюрихская газета», и «Вельтвохе», и «Блик», и «Небельшпальтер», и «Швайцер Иллюстрирте», и «Аннабель», – все стали рупорами правящей партии, а ее члены вдруг стали носить на лацкане маленькие белые швейцарские кресты на красном фоне.

– Да ну!

– Да, а потом было запрещено строительство новых мечетей…

– Что, может быть, и правильно, потому что сколько христианских церквей в Саудовской Аравии или, скажем, в Пакистане?

– Мама, ты сперва послушай. Немецких зубных врачей и хирургов всех до одного выслали как бенефициаров кризиса. Затем стали проводить экзамены по владению швейцарским диалектом и переселять тамилов и тибетцев в сельскую местность, в компактные поселения, как они это называли. А потом туда отправились и веганы.

– А веганы-то почему?

– Полиция была усилена и приравнена к армии. Они вдруг стали носить красные нарукавные повязки с белым швейцарским крестом. На всех перекрестках стояли броневики, это всё происходило очень постепенно и в то же время совершенно в открытую, потому что на то была воля народа, чтобы всё происходило именно так.

– Да ладно тебе. Не выдумывай ерунды.

– Так ты хочешь слушать историю или нет?

– Извини.

– Партия «Зеленых» слилась с правящей партией, ШНП. И члены Швейцарской народной партии внезапно, в одночасье, стали называть себя ШННСП, Швейцарской национальной народно-социалистической партией, и «Зеленые» и Социалистическая партия тоже стали так себя называть. И все стали приветствовать друг друга «клятвой Рютли»: указательный, средний и большой пальцы вверх.

– Да ладно, не может быть такого.

– Договоры с Евросоюзом были расторгнуты, как и Шенгенское соглашение, и швейцарскую границу укрепили мотками новенькой колючей проволоки в десятки тысяч километров длиной. С Норвегией и Великобританией культурные и экономические связи расширялись, а с Люксембургом, Польшей и Тунисом сворачивались, укреплялась отечественная оружейная промышленность, разразился умеренной силы скандал в прессе в связи с утверждением, будто греческие и португальские коммунисты продали Израилю более трехсот тысяч органов, взятых у живых людей.

– Ничего себе!

– Да, а биолавки, Кооп и Мигро получили указание исключить из ассортимента тофу, а продавать только швейцарский сыр, швейцарское мясо и колбасные изделия, яйца и хлеб «Крестьянский». С полок пропали вегетарианские пасты для бутербродов, соевое молоко и котлеты из кешью. Перед биолавками, в частности, в Цюрихе на Кройцплатц, поставили броневики, чтобы отныне там гарантировано продавались только продукты животного происхождения.

– И что было дальше?

– Дальше здоровым мужчинам-белорусам, албанцам и корейцам предложили швейцарское гражданство, если они обяжутся сначала полтора года изучать в интеграционном лагере швейцарский диалект, по десять часов в день, а потом три года отработать вольными крестьянами в горах, занимаясь сыроварением и живя с хозяйкой хутора, которой они за это время должны сделать не менее трех детей.

– Ничего себе!

– Да. Именно так. После этого они получали швейцарский паспорт и гарантированную работу таксистом в Цюрихе, Женеве, Берне или Базеле, и не на каком-нибудь там субару и прочая, а на мерседесе или тесле, черный металлик, кожаная обивка, деревянные панели, полная автоматика, установленная законом минимальная зарплата 184 франка в час. И они говорили на швейцарском диалекте лучше, чем мы – они владели им в совершенстве. И если они до этого еще не носили маленький швейцарский крест на лацкане пиджака, то им не приходилось напоминать, будьте так любезны, прикрепите значок, нет, они делали это сами с большим удовольствием.

– Всё это совсем не похоже на Швейцарию, какой я ее знаю.

– А в один прекрасный день, мама, это было весной, крокусы повсюду повылезали, желтые, яркие, расчудесные, был отменен запрет на смертные приговоры, а к концу лета в Швейцарии прошли первые казни.

– Ты так интересно рассказываешь, будто всё это было на самом деле.

– Страна затрепыхалась. Старики говорили, что это неправильно, и стыдились. Это не по-швейцарски, говорили они, топая ногами, а молодежи было всё равно. Почему, как ты думаешь?

– Хлеб и… слюнища.

– Да, отлично, мама. Что-то вроде того. Потом казни постепенно сделались обыденностью, и у нас было ощущение, что это всё про других, а нас, настоящих швейцарцев, это не касается, а только тамилов, ну может быть еще немцев и веганов.

– Да.

– Нас с тобой, призраков, всяко что никто не трогал, также не трогали поначалу людей, работавших в биолавках, и крестьян тоже нет, а пожилые люди, которым от новых законов было не по себе, становились всё старше и постепенно выживали из ума, и спустя несколько лет никто уже не помнил, как оно было раньше, до казней. За исключением предателей родины, казнили всегда тайно и незаметно, зато этих сбрасывали с мостов с веревкой на шее и гирями в карманах. С Лотарингского моста в Берне и с Соборного моста в Цюрихе, и, хотя поначалу это вызывало шок и отвращение и казалось очень не по-швейцарски, постепенно мы не только привыкли к этим сценам, передававшимся по швейцарскому государственному телевидению и в Лозанне, и в Базеле, и в Куре, но и стали воспринимать их как что-то в своем роде естественное, пожалуй, даже с нетерпением ждать их, как твой отец в Германии каждый вечер с нетерпением ждал передачу «Темы дня».

– Это страшная история, Кристиан.

Тут подошло такси. Я видел, как она мгновенно и совершенно машинально оценила расовый профиль шофера, и мы сели в машину, что, конечно, получилось небыстро, с ролятором-то. Итак, мы отправились с ней в путешествие – для нее, наверное, уже последнее, подумал я.

Сперва, сказала она, нам нужно заехать в банк в центре, за гостиницей «Баур-о-Лак». Когда такси тронулось, она наклонилась ко мне и заговорщически прошептала, что во время последнего кризиса очень удачно антициклически инвестировала в поломоечные машины и теперь у нее тринадцать или четырнадцать миллионов франков, вложенные в основном в немецкое оружие и швейцарскую молочную продукцию, а именно в акции фирм «Рейнметалл» и «Эмми».

– Такая куча денег?

– Представь себе.

– Я всегда думал, что мы банкроты.

– Ты банкрот. Я – нет.

– А почему ты вложилась в акции оружейников?

– Гм, этот вопрос я себе тоже не раз задавала.

Цюрихское озеро слева от нас снова выглядело невыносимо прекрасным, поскольку осеннее солнце и дующий с Альп фён придавали каждому предмету на воде графическую четкость контуров и обворожительную хрупкость.

Маленькие белые парусники покачивались на волнах, по картине проплывал покрашенный белым пароход, на корме весело развевался швейцарский флаг. Ехать с матерью в такси было приятно. Мы бог знает как давно не ездили вместе.

Правда, в банке нас сперва не хотели даже на порог пускать. Ведь зрелище было то еще – подвыпившая старуха, вся в шрамах, с жирными волосами и огромными синяками под глазами с трудом выползает из лифта, вцепившись в ролятор, а за ней, как тень, тащится сынок с двумя набитыми дорожными сумками.

Я сказал, покажи ему паспорт, у тебя здесь крупный счет, чего стесняться. И в самом деле, служащий в окошке, сперва обливавший нас презрением, как это умеют только цюрихцы, тут же стал крайне вежлив и предупредителен. Не желает ли мадам кофе и всё такое прочее – теперь он глядел в паспорт и прекратил оценивать мать по недостающим регалиям буржуазности.

Я раздраженно сказал, нет, кофе не нужно, молодой человек, моя мать хочет снять шестьсот франков наличными, будьте добры. Этого нам хватит на Африку, сказал я матери, в конце концов, у меня есть кредитки. Она взглянула на меня, улыбнулась и сказала кассиру, нет-нет, будьте так любезны, я хочу снять шестьсот тысяч франков.

Служащий потрогал бриллиантовую серьгу в ухе и невозмутимо спросил, устроят ли мадам шестьсот тысячефранковых купюр, а я внезапно вспомнил миллиардера Густава Дельбанко, с которым несколько раз встречался в компании моего отца в гостинице «Савой» в Лондоне. Дельбанко носил деньги и зубную щетку в нескольких полиэтиленовых пакетах из Вулворта; пахло от него мусором и дерьмом. Мой отец тогда сосватал ему картину «Грехопадение», которая впоследствии оказалась Рубенсом, а на нее он выменял «Падение Фаэтона», которое потом повесил у себя над камином в Сассексе.

Мать спросила, какая часть ее денег вложена в оружейное производство, и служащий, взглянув два-три раза на экран компьютера, распечатал ей цветную секторную диаграмму. Она взяла листок в руку, долго на него смотрела, а потом протянула мне. Половину диаграммы, голубую, занимали акции «Рейнметалла», а вторую половину, красную, акции «Эмми».

– Распорядитесь, пожалуйста, чтобы акции оружейного завода были превращены в деньги. Вот эти голубые, – сказала она. – Там, куда мы с сыном едем, нам будут постоянно нужны наличные. И не могли бы Вы вызвать нам такси?

– Да, мадам, – ответил служащий.

– А найдется у Вас этот, как его, полиэтиленовый пакет?

Тот протянул ей пакет, и она бросила туда стопку из шестисот тысячефранковых купюр. Так, наверное, делал и Густав Дельбанко. Никто бы в жизни не заподозрил, что этот человек, который выглядел и пах как бездомный, таскал с собой в полиэтиленовом пакете миллионы. Я подумал, что между деньгами и мусором и в самом деле есть корреляция, и пока мы шли к лифту, сообщил ей об этом.

– Это я давно знаю, – отозвалась она.

– Но связь прямая и непосредственная.

– Ты думаешь, я глупая, бессердечная старуха. Слушай. Мы раздарим эти деньги.

– Ты хочешь сказать, пожертвуем на благотворительность.

– Нет, нет, по-настоящему раздарим, раздадим, избавимся от них. Первым попавшимся людям, случайным. И ты мне поможешь.

– Я?

– Да, ты, кто же еще?

Что это стряслось с матерью? Мы дошли до лифта и поехали вниз, и я был очень удивлен и взбудоражен этой идеей. Мать внимательно оглядела себя в зеркалах по обеим стенкам и поправила волосы. Потом послюнила большой палец и стерла мне воображаемое пятнышко со щеки, и я не противился, хотя всегда терпеть этого не мог, а потом мы вышли на улицу и сели в такси, и водитель предупредительно распахнул перед ней дверцу – а как же иначе, подумал я. Он сложил в багажник ролятор и сумки, а я извлек из кармана пиджака выцветший буклет коммуны, взглянул на указанный там адрес и попросил водителя выключить счетчик и отвезти нас в Бернские Альпы, в Заанен.

– Да, поехали, – подтвердила мать. – Мы заплатим Вам тысячу франков. Да что уж там, две тысячи.

V

После несчастного случая в раннем детстве я боялся, что мне перережут горло. Этот страх преследовал меня десятилетия. Я никому не позволял трогать себя за горло, за шею впереди. От вида острого ножа, а в особенности бритвы, у меня подгибались колени, меня тошнило, если что-то подобное лежало рядом. Это была не какая-то преувеличенная чувствительность, а голый страх, глубоко засевшая паника перед тонкой острой молниеносностью лезвия. Даже порезать палец о край бумажного листа было отвратительно, но уж артерии нужно было предохранить во что бы то ни стало и никого к ним не подпускать; никому не позволялось трогать меня за шею, ни при каких обстоятельствах. Как бродячая собака, которую в детстве избивали железным прутом, и она навсегда усвоила, что хорошего от человека ждать не приходится.

Всё потому, что маленьким мальчиком я как-то бежал с бутылкой домашнего сидра по лесу за нашим шале, я нес эту бутылку с бугельной пробкой соседскому мальчику Рёльфи, крестьянскому сыну, который мне не особенно нравился, споткнулся о корень или что-то в этом роде, выронил бутылку, она разбилась, а я упал ладонями прямо на стекло, и осколок проколол мне артерию на запястье, я побежал домой, а кровь тонкой струей хлестала передо мной на лесную тропку. Я очень четко видел, как красная струйка брызжет из моего запястья в такт биению сердца на сосновую хвою, на темную лесную тропу, а потом на светлый гравий.

Дома в шале растерянная няня – родители были в отъезде – запихала меня в ванну и пустила на запястье горячую воду, отчего мне, разумеется, стало еще хуже, и только когда детская кровь забрызгала всю стену, зеркала и китайские шелковые ковры, она догадалась вызвать скорую, и меня повезли в кантональную больницу в Заанен, ту, где я родился, чтобы наложить шов на запястье. Недавно я посмотрел фильм Ханеке «Скрытое», вспомнилось мне сейчас, там ведь этот конец с бритвой. Так мне до того стало худо, я правда думал, что сейчас умру.

Эльзи фон Эрли сразу бы сообразила, что делать с истекающим кровью малышом, но она тогда уже уволилась, потому что вышла замуж за человека по имени Роже Вуароль и жила теперь в кантоне Юра. Я страшно ревновал, и мать взяла новую няню, совсем молоденькую, родом из Штирии. Эта не умела вообще ничего, тайком курила сигареты в своей chambre de bonne[22], была апатична так, что даже кошка сбежала, и плевала на всё с очень высокой горки.

Эльзи фон Эрли не сунула бы мое запястье под струю горячей воды в ванне, она бы не растерялась от брызжущей по всему шале детской крови, она бы сразу знала, что делать. Наложить жгут из разорванного на полосы кухонного полотенца, например, а потом в такси и скорее в деревню, к доктору Зольбергеру, чье мужественное спокойствие, подчеркнутое белыми вельветовыми брюками, твидовым пиджаком и бифокальными очками сразу бы поставило всё на свои места.

Я смотрел в окошко машины. Мимо проносилось утомительное цюрихское плато, консервный завод в Ленцбурге, потом вольготный город Ольтен, и незаметно, постепенно начался кантон Берн, моя родина. Попадая в Берн из Цюриха, я поначалу всегда бывал шокирован кажущейся неприветливостью на лицах бернцев, их крестьянской плутоватостью и исконно швейцарским инстинктом самозащиты, их слегка выдвинутой нижней челюстью и настороженным взглядом, этим постоянным осторожным выжиданием и намертво въевшимся упорствованием в провинциальности. Но при этом я должен заметить, что бернцы мне в сотни раз милей, чем цюрихцы с их наигранным, решительно ни на чем не основанным гонором.

Шоссейные дороги в Швейцарии вот уже лет пятьдесят находятся в состоянии постоянного ремонта, где-нибудь тебя непременно поджидает сужение полосы, вокруг наставлены оранжевые колпачки, рядом явно заброшенная бытовка и бетономешалка, которой много лет никто не пользовался. Всё это под покровом ночи постоянно перетаскивают с места на место, чтобы возникало впечатление, будто ведутся работы, ну или по крайней мере что-то делается. Так, на небольшом отрезке дороги между Мильхбукским туннелем и Цюрихским аэропортом работы ведутся вот уже сорок четыре года, всегда сперва на одной полосе, потом на другой, а потом опять расставляются колпачки, и всё снова для вида раскапывают, перекрывают и бетонируют заново, и так оно идет уже несколько десятилетий, уже почти полвека оно так идет.

А еда в Швейцарии, всегда казавшаяся гораздо вкуснее, чем где-нибудь еще – в нее дети-рабы, эксплуатируемые фирмой «Нестле», подмешивали какие-то наркотики, чтобы люди любили эту еду, вели себя как положено и оставались хорошими швейцарцами. Швейцарцы все как один ели свой зеленый сойлент[23], шли на работу, потом ложились спать, на следующее утро вставали, и ничего не происходило. Не было ни музыки, ни фильмов, ни литературы, а только неукротимое стремление швейцарцев к всё большей роскоши, страсть к суши, цветным кроссовкам, порше кайенам и сооружению вcё новых огромных строительных супермаркетов в разрастающихся городских агломерациях.

Я сбоку взглянул на мать, которая заснула рядом со мной на заднем сиденье. Рот у нее был приоткрыт. И я увидел мать, как она тогда прикинулась мертвой на полу постирочной в гштадском шале. Я несказанно перепугался, увидев ее лежащей на спине возле стиральной машины, с приоткрытым ртом; мне было, наверное, лет пять. Я засунул мизинец ей в нос, пощекотал ее за бок, потянул за ухо, погладил по волосам – всё это были безуспешные попытки ее оживить. Потом я жалобно закричал и в смертельном страхе звал отца, а когда тот не появился, я стал звать волшебника из моего кукольного театра, куклу в лиловом усеянном звездами плаще и черной шляпе.

Ребенком я всё время чувствовал, что мать, притворяясь мертвой, хочет возмездия, это было не направленное ни на кого конкретно возмездие, своеобразная месть за причиненное ей зло, о котором она рассказала мне в день своего восьмидесятилетия в винтертурской психиатрической больнице и о котором я в ту пору, разумеется, еще не подозревал. Мои сны выглядели примерно как заключительная сцена в фильме по Дюрренматту «Это случилось при свете дня», где комиссар Маттей в исполнении Хайнца Рюмана с улыбкой показывает маленькой Аннемари куклу-перчатку, из-под которой у него по запястью струится кровь. Педофил Герт Фрёбе резанул его в лесу бритвой, когда комиссар спасал малышку. Фрёбе заманил ее в лес шоколадными ежиками. Я так никогда и не узнал, почему моя мать, которая раньше обожала шоколадных ежиков, во времена моего детства так часто притворялась мертвой. Хайнц Рюман с куклой на руке ей так и не явился.

Коммуна, куда я попросил нас отвезти, и в самом деле находилась в Заанене под Гштадом, там, где я родился. Мы ехали по узкой долине Зимме, через село Цвейзиммен. Здесь был склад чудаковатого антиквара Эрнста Нахта, и мы с отцом заезжали к нему, когда отец хотел продать выцыганенную за бесценок на высокогорных альпийских хуторах древесину с процарапанными датами; на этих балках могло стоять, например, 1671, или 1710 или там 1730. И Эрнст Нахт, чье имя и стрижка ежиком меня всякий раз пугали, ощупывал грубыми руками притащенные отцом бревна и отдавал распоряжение снести их вниз, в свой затененный склад тут же в селе под названием Цвейзиммен. Отец засовывал полученные от герра Нахта стофранковые купюры в задний карман белых вельветовых штанов и отправлялся со мной обратно в Гштад на своем голубом фольксвагене-жуке c креплением для лыж на крыше. Тут я совсем раскис от ностальгии по утраченному детству и всё такое прочее.

– Мне нужно, – сказала мать.

– Пи-пи?

– Нет, по-большому.

– Хорошо, остановимся на ближайшей заправке.

– Да нет, я уже сходила.

– То есть как сходила? В штаны?

– Нет, в мешок.

– В какой еще мешок?

– Вот тут, потрогай.

– Что это?

– Это стома, искусственный вывод кишки.

– А!

Я и не знал, что у нее кишечная стома. Это был, так сказать, внезапный провал в реальность – я столкнулся с чем-то, о чем не имел ни малейшего понятия, я не знал, что так вообще бывает на самом деле, а не только в юморесках журнала «Мэд». И вдруг на тебе – у моей родной матери такое.

– И что теперь делать?

– Теперь нужно будет где-нибудь остановиться, и ты сменишь мне мешок.

– Окей.

– Это всегда делала сиделка.

– А, так это она этим занималась?

– Да, она мне очень помогала, в отличие от тебя. Месье, вон там сверните, пожалуйста, направо и остановитесь.

Я осторожно закатал ей сперва свитер, потом блузку. Под ней и в самом деле был закреплен слегка побулькивающий мешок.

– Я не умею.

– Да, но я-то тоже не умею, – сказала она.

Водитель смотрел в зеркало заднего вида. Я вытащил из пакета обещанные две купюры по тысяче франков, протянул вперед в сторону водителя и смущенно показал руками, чтобы он не глядел. Потом потянулся назад, нашарил в одной из сумок бутылку водки и открыл ее.

– Мерзавчики, знаешь, как в самолетах дают, намного удобнее, – сказала мать.

– А ты правда не знаешь, как это делается? Ты же видела, надо думать, как тебе их меняют.

– Нет, я всегда отворачиваюсь, не могу этого вынести. Давай сюда бутылку.

– Может, тебе хоть бумажный стаканчик взять на заправке?

– Какой ты церемонный, однако.

Она отпила один, два, три больших глотка из горлышка. Водитель старательно глядел прямо перед собой, купюры он забрал. Снаружи, похоже, собирался снег. Я попытался выиграть время.

– У тебя, конечно, нет – ммм – запасного мешка?

– Есть-есть, ты же захватил мою косметичку, ту большую, либерти, в ней эти мешки. Если что, их можно купить в любой аптеке.

– А иголка для этого нужна?

– Какая еще иголка?

– Ну, шприц.

– Нет, конечно.

– Мама, у меня есть предложение.

– Слушаю.

– Мы сейчас едем в гостиницу, я забронировал нам номер. Это уже недалеко, мы заселимся, и тогда я пришпилю тебе новый мешок, обещаю.

– Отлично, так и поступим. Знаешь, неприятно часами таскать на себе эту штуковину со всем содержимым.

Я сказал водителю трогаться, и мы поехали дальше, сперва в гору до Шёнрида, а потом вниз по противоположному склону в широкую, такую родную долину Зааны. Деревянные домики по обеим сторонам сидели низко, плотно, тяжесть снега, ожидаемого зимой, уже сейчас, осенью, давила на их островерхие крыши. Раньше в прогнозе погоды швейцарского радио всегда говорилось «снегопад вплоть до низин», это очень тревожило меня в детстве, потому что я-то жил высоко в горах. Эти «низины», слово, означавшее для меня какой-то иной, недоступный мир, неизменно наполняли меня страхом и предчувствием надвигающейся беды.

Время от времени на обочине из поросшей травой кочки торчала под прямым углом выкрашенная в оранжевый цвет палка. Мамин мешок тихонько побулькивал. Слезы навернулись мне на глаза.

– Что случилось? Ты что такой грустный?

– Я с детства здесь не был. Я всегда так любил эти горы.

– Я их всегда ненавидела. Они давили на меня, годами, десятилетиями. Эти узкие долины, где солнце видишь только в полдень, а всё остальное время там тень. Эти ледяные вершины, белое небо, глетчеры, десятки тысяч лет во льду. Терпеть не могу эти горы.

– А что же ты любила?

– Мне всегда хотелось обратно в Африку. Но теперь уже ничего не выйдет, Кристиан, сынок.

– Я люблю три вещи. Я люблю грезу о любви, явившуюся мне когда-то, я люблю тебя, а еще я люблю тот клочок земли, где мы сейчас находимся.

– А какую из этих трех вещей ты любишь сильнее всего?

– Грезу.

Мы ехали по озаренной солнцем долине моего детства; когда машина подъехала к коммуне, мать поправила волосы и сняла солнечные очки.

– Слушай, а вот то, что ты только что сказал про грезу…

– Да?

– Это ведь не твои слова, Кристиан. Ты блефуешь, как всегда. Ты это вычитал у… погоди, сейчас вспомню. У Кнута Гамсуна.

– Что ты сказала?

VI

Я хотел убедить мать, будто трехэтажное шале коммуны и есть та приличная гостиница, где я забронировал нам номер. Мне ни капельки не было стыдно, что я ее так обманываю, наоборот. Может быть, мы сможем прямо здесь приступить к раздаче денег. Такая вегетарианская коммуна самой судьбой предназначена для того, чтобы превратить грязные франки нашей семьи во что-нибудь осмысленное. Может, им окна надо заменить или там крышу, или они могут купить себе на эти деньги большущую отару овец, в таком духе.

Мы вышли, водитель отнес наши вещи к крыльцу и поджидал, не перепадут ли еще чаевые, но я принципиально не даю чаевых, научился этому у матери, которая тоже не дает чаевых.

Зато мой фанфарон-отец всегда держал наготове в правой горсти свернутую в маленький квадратик двадцатифранковую купюру и втискивал ее с заговорщической улыбкой в ладонь обслуживающего персонала при прощальном рукопожатии. После его смерти я пару раз опробовал этот покровительственный жест. Адресат всякий раз рефлекторно схватывал свернутую банкноту. Официант или портье зажимал крошечную бумажную подушечку между мизинцем и безымянным пальцем и незаметно опускал в карман. Был это один доллар или сто франков, удавалось выяснить, разумеется, только позже, уже проводив гостя.

Отец всегда говорил, что, если всегда и всюду оставлять большие чаевые, тебя будут помнить – но я никогда ему не верил. Капитан баркаса на Эльбе наверняка не запомнил ни его, ни двести евро, ни как бросали в серую, тусклую Эльбу у причала Финкенвердер полиэтиленовый пакет с прахом моего отца.

Большое шале в рустикальном стиле, перед которым мы с матерью теперь стояли, было гостевым домом коммуны. Сама же коммуна находилась высоко на альпийском лугу между вершинами Эггли и Ла Видеманетт, но сейчас там наверху никого уже не было, потому что осенью из-за снега не было возможности ни подняться туда, ни спуститься обратно.

Вероятно, коммуна была активна только в летние месяцы, ведь невозможно стричь овец и собирать яблоки осенью – хотя свитера, покрывала и шали они наверняка вязали зимой у печки, то есть, надо думать, здесь, в гостевом доме. Всё это я обдумывал прошлой ночью на гостиничной койке в Цюрихе, глядя бессонными глазами в потолок и страдая от наплыва мучительных воспоминаний.

Такси уехало, оставив на высоте наших колен маленькое, быстро рассеивающееся облако выхлопных газов. Я взял мать под руку. Мы осторожно побрели по гравиевой дорожке ко входной двери. Было прохладно. Ролятор, сказала она, ей не нужен, а где же в этом заведении носильщики? Гштад, похоже, очень изменился за те тридцать пять или сорок лет, что она здесь не была. Я ответил, что мы сейчас в Заанене, соседней с Гштадом деревне, в самом Гштаде жить стало невозможно, там слишком много бутиков Прада. Я оставил ее у входа в гостевой дом, сказал, подержись, пожалуйста, минутку за стену, а сам побежал за ролятором и сумками.

В Гштаде местное население оказалось владельцами земли такой заоблачной стоимости, что даже участки в центре Токио или Лондона в сравнении казались дешевыми. Здесь в долине Зааны выросли как из-под земли тысячи больших шале, построенных в одном и том же стиле. Им было предписано иметь по фасаду два балкона, островерхие крыши, свисающие водосточные желоба; и внутри, и снаружи всё это сооружалось из некрасивой светлой древесины, которая с годами темнела и хорошела. За последние шестьдесят лет здесь сложился примечательный человеческий тип. По сути это были неотесанные, неприветливые крестьяне-горцы, чьи небольшие земельные участки стоили теперь сотни миллионов франков и чьи баснословные цены, в свою очередь, зависели от того, какие олигархи явились сюда кататься на лыжах в данном сезоне. Мои родные места стали долиной абсурда. Весь этот деборовский цирк распространился, конечно, и на соседнее село Заанен и дальше вплоть до Фётерсёя, Ружмона и Шато-д-Э.

Навстречу нам никто не вышел. Я ожидал увидеть в дверях девушку в круглых металлических очках и вязаной шерстяной кофте вроде тех, что я видел вчера вечером в цюрихском киоске, или молодого человека с честными глазами. Мы нажали кнопку звонка, подождали, а когда никто так и не появился, толкнули дверь и вошли, спасаясь от осенней прохлады. Мать выглядела слегка растерянной, но очень довольной, что наконец снова находится в фойе гостиницы. Она не была в гостиницах уже лет семь, если не больше, всё только в разных психушках, а также, конечно, во всех больницах и клиниках Цюриха.

Фойе было совсем маленькое, там стояло несколько желтых вельветовых кресел с высокой спинкой, потертый бежевый ковер с длинным ворсом, горшок с красной геранью, несколько неопределенного возраста торшеров и большой, почти пустой книжный стеллаж, на котором стояли картонки с чаем и книги Рихарда Куденхове-Калерги и Ричарда Баха. В общем, не Гран-Шале Бальтюса, отнюдь. Негромко тикали настенные часы. Пахло влажным бельем. В то же время было что-то очень симпатичное в том, насколько это фойе выпало из времени. Последние тридцать пять или сорок лет просто обошли его стороной. Мать взяла с полки книгу Чайка Джонатан, полистала и поставила на место.

– А где же весь персонал? – спросила она шепотом.

– Сам удивляюсь. Но я всё-таки очень надеюсь, что комнату они нам приготовили, мама.

– Во всяком случае, много я бы за эту гостиницу платить не стала. Ты обратил внимание, в каком она состоянии? Всюду пыль и бог знает что еще… Не говоря уж об этих коврах.

– Может… может, дадим им денег, чтобы они всё тут как следует отремонтировали?

– Отличная идея. Но за номер мы тогда платить не будем.

– Может, двести или триста тысяч франков?

– Почему бы и нет? Но за номер тогда уж точно платить не будем.

– Окей.

В фойе стояло что-то вроде комода, и на нем лежали ключи от комнат с пластмассовыми бирками, на которых были подписаны имена. Я взял один и зашагал по коридору, а мать брела за мной, согнувшись над ролятором. Давать указания было большим облегчением. Мне попался ключ с именем Нестор, я остановился перед дверью с соответствующей табличкой и отпер ее.

Мать сняла стеганую куртку, села на кровать, приподняла блузку на животе, посмотрела на меня и выдохнула. Комната была оклеена выцветшими полосатыми обоями, в окно был виден унылый холм и сучья ближайшего дерева. Я открыл сумку и вытащил из маминой косметички мешок телесного цвета с закрепленным на передней стенке липучим кольцом, потом осторожно взялся за полный мешок и повернул маленький клапан. Мешок тут же послушно отделился, и я заменил его на новый, осторожно приворачивая к торчавшей у нее из живота штуке, пока там что-то не щелкнуло. Мать улыбнулась. Я улыбнулся. У меня было такое чувство, словно я что-то искупил. Я взял ее за руку.

Она сказала, что хочет теперь прилечь – и уснула тут же, едва коснувшись головой подушки. Раз так, я поставил ей на ночной столик начатую бутылку водки, изобразил на желтом стикере сердечко и сейчас вернусь, положил рядом две таблетки фенобарбитала и пошел обратно в фойе поискать кого-нибудь. Должен же тут кто-то работать или жить, не могли они оставить шале совсем пустым и открытым.

Прежде, чем мы подарим им двести или триста тысяч франков, я хотел побольше узнать об этой коммуне. Мне было не по себе, в памяти всплывали кадры из разных фильмов ужасов. И в самом деле, теперь в холле у книжного стеллажа стоял средних лет блондин и смотрел на меня, опираясь локтем на подоконник; он скручивал сигарету и как раз проводил кончиком языка по клейкой полоске. На нем были джинсы, горные ботинки, клетчатая фланелевая рубашка, а сверху – вязаный шерстяной жилет.

Я откашлялся и сказал, что мы с матерью просим нас извинить за вторжение, на что он ухмыльнулся и ответил: наоборот, отлично сделали, что приехали, добро пожаловать, а откуда мы узнали о коммуне имени Дирка Хамера? Я сказал: да вот вчера только купил в ларьке в Цюрихе шерстяной свитер, и мне дали к нему буклет. А, откликнулся он, а! – и большим пальцем смахнул с нижней губы крошки табака. У него были некрасивые желтые зубы.

Шале осенью пустует, считай, что никого тут нет, продолжал он, так что мы очень рады гостям. Сам он – своего рода немецкий управляющий гостевого дома, завхоз, так сказать. А Вы, спросил он меня, наверное, вегетарианец? Лицо у Вас, надо сказать, очень знакомое. Вы не писатель случайно? Не автор «Измеряя мир»?

Я ответил: да, и мне правда приятно слышать, что он читал эту книгу. Так коммуна, стало быть, носит имя Дирка Хамера. А кто был этот Дирк Хамер, поинтересовался я. Блондин зажег свою самокрутку и двинулся ко мне, объясняя на ходу, что Дирк Хамер был сыном руководителя их коммуны и что его застрелил у себя на яхте, стоявшей у берегов Корсики, принц Савойский Виктор Эмануэль[24].

Основатель этой коммуны Рике Герд Хамер[25], отец Дирка, открыл, что все болезни вызываются так называемым конфликтным шоком, то есть любая болезнь – это на самом деле естественная биологическая программа, направленная на решение непредусмотренного биологического конфликта. На этом месте я, надо признаться, перестал слушать, поскольку всё это показалось мне бредом. Мой собеседник, вообще-то очень приветливый, но в то же время крайне неприятный, рассказывал дальше про Германскую новую медицину, разработанную Хамером-старшим, и что только она способна создать нового человека, и именно в этом и состоит задача коммуны – остановить рак истинно германским способом. Он осклабил желтые зубы. В это мгновение я решил, что этот тип и эта коммуна никаких денег от нас не получат.

Нам с матерью нужно было поскорее отсюда сматываться, вся история постепенно оборачивалась полным безумием. Я поблагодарил несколько натянуто, как мне самому показалось, и двинулся обратно в наш номер, а блондин еще сказал мне вслед, до скорой встречи, ужин совсем скоро, в семь, в малой столовой. Да-да, спасибо большое, я только схожу быстренько за мамой.

Мать, конечно, приняла обе таблетки фенобарбитала и ополовинила бутылку водки. Боже ты мой! Я включил свет, взял ее за руку и тихонько потрепал по плечу, она разлепила глаза, но видны были только белки, а веки судорожно подергивались. Я не обратил внимания на дозировку, обычно в одной таблетке тридцать, что ли, миллиграмм, самое большее восемьдесят. При том что мать их глотает десятилетиями, у нее вообще-то должна бы развиться резистентность. Я раз-другой позвал «просыпайся» и стал изучать упаковку. Таблетки в ней были по двести миллиграмм, и она приняла две, запивая водкой.

Это были такие плоские штуковины с желобком посередине, чтобы принимать не более половинки за раз. Боже мой, боже мой! Я бросился в ванную, схватил полотенце, налил воды в оранжевый пластмассовый стаканчик для чистки зубов и принялся протирать ей лоб влажной тканью. Господи, какой идиотизм. Какая немыслимая глупость. Я сам же ее и отравил. Глаза ее опять закрылись, она казалась намного бледнее обычного – или это свет такой в этом дурацком номере? Я продолжал тереть полотенцем, потянул за мочку уха, погладил по жирным волосам. Она не реагировала. На губах у нее выступил пузырек слюны.

– Мама, очнись! Мама, ну так же не может быть. Мама! Тебе обязательно нужно к парикмахеру! Вот очнешься, и поедем вместе делать тебе красивую прическу, может, тебе постричься покороче, как ты думаешь, мама?

У меня было ощущение, будто я всю жизнь говорил одни банальности. Нет, не так: я знал, что всю жизнь говорил одни банальности. Мне ни разу не удалось сказать что-нибудь существенное, мои слова никогда даже близко не подходили к происходящему внутри.

– Я всегда ужасно боялся, что к нам придут гости и станут вслух смеяться, понимаешь, высмеивать нас, потому что мы не умеем поддерживать интересную застольную беседу. Папа этого тоже не умел, ты же помнишь. В обществе он был натуральным аутистом, это у меня от него.

Она не шевелилась. Больше всего она любила слушать истории. Мне ничего не приходило в голову, как я ни старался. Историю, хоть какую-нибудь историю!

– Мама, послушай, ты знаешь историю про Мэри Уотсон?[26] Хочешь, расскажу? Так вот, Мэри Уотсон со своим четырехмесячным сыночком по имени, ммм, Феррье, и, конечно, с А Самом, тяжело раненым слугой-китайцем, восемь дней дрейфовала по морю в обрезанном корабельном баке, который у них использовался для варки трепангов, проделав около сорока миль. Мама? Потому что, когда ее муж был в отлучке, аборигены с материка напали на трепанговую ферму, которую он устроил на острове Лизард. Дневник, который она вела в последние дни, нашли вместе с ее останками в 1882 году. Ты слушаешь?

Она не отзывалась. Но этого же не могло быть. Ее история не могла закончиться здесь, уж во всяком случае не в этой комнате, не в этой замызганной нацистской коммуне в Заанене. Я взял ее руки в свои.

– Мама, послушай! Мэри Уотсон с мужем устроили свою ферму у ручья, единственного источника пресной воды на острове. А еще Мэри нечаянно зашла на священный участок аборигенов, который был у них табу для женщин и детей.

Дышала она еще? Я не знал. Я сжимал и тискал ее руки, пока они не порозовели.

– Аборигены напали на А Сама, в него вонзилось семь дротиков. А другого слугу, по имени А Лёньг, они убили на огороде, где он любовно выращивал овощи. Мэри обратила аборигенов в бегство выстрелом из револьвера и отправилась в железном баке в открытое море в надежде, что ее подберет какой-нибудь проходящий корабль. Мэри с младенцем и А Самом дрейфовали по морю со второго по седьмое октября, иногда приставая к рифам и маленьким островкам. Последняя запись в дневнике Мэри Уотсон гласила: «Вода кончилась. Умираем от жажды».

– А что ж они не взяли с собой воды? Куда бы ты ни направлялся, обязательно нужно брать с собой воду, это все знают.

– Господи, ты всё-таки тут.

– Я всегда беру с собой воду, всегда.

– Мама.

– И чем кончилась эта история?

– Ты прикинулась мертвой.

– Да.

– Как раньше.

– Как раньше.

– Я так напугался.

– Ерунда. Это тебя нечистая совесть мучит. Я не собираюсь умирать. Так чем эта история кончилась?

– Останки Мэри и ее малыша нашли в мангровых зарослях на острове Ховик, прямо в железном баке, полном воды от недавнего тропического ливня. Труп А Сама лежал на берегу неподалеку. На Ховике есть скрытый источник пресной воды, но они его не нашли.

– Ужасно грустно, с тропическим ливнем с этим.

– Правда ведь?

– Хорошая история.

Она встала, мы вместе привели в порядок ее волосы, она надела белую водолазку и костюм, открытые туфли на опухшие со сна ноги, простую ниточку жемчуга, и мы пошли ужинать, медленно, без ролятора. Нам накрыли столик в столовой: бумажная скатерть в синюю клетку, белые тарелки, стаканы и бумажные салфетки. На столике горела свеча, и мать этому очень обрадовалась.

Полноватая местная уроженка в фартуке со Снупи и Вудстоком принесла из кухни миски и поставила на стол. На ужин был гуляш из говядины с картофелем, на закуску – зеленый салат с ломтиками бледно-розовой ветчины. Еда здесь была отнюдь не вегетарианская, а совсем даже наоборот.

– Я всё еще не представился, – сказал, входя, давешний блондин. Его редкие волосы были теперь зачесаны назад и гладко прилизаны, на нем была красная бархатная накидка, во лбу индийское бинди, а внизу по-прежнему джинсы и горные ботинки.

– Я Вас тоже первый раз вижу, – сказала мать.

– Разрешите присесть за ваш столик?

– Прошу. Извините, я еще немного не в себе после дневного сна.

– Ничего страшного, мадам. Я уже успел побеседовать с вашим сыном и объяснить ему, каких принципов придерживался наш основатель.

– Прекрасно. Владелец наверняка принадлежит к старинной династии швейцарских отельеров.

Мне всё это было крайне неприятно. Мать ни в коем случае не должна была догадаться, что тут никакой не отель. Тут мне вспомнилось, что владелец гостиницы «Баур-о-Лак» в Цюрихе был наш однофамилец. Однажды, мне было лет двадцать, мы ужинали там, и моему отцу показалось, что официанты не проявили к нему должного почтения, несмотря на серо-голубой костюм от Davies & Son и очень узкий галстук в красно-синюю полоску; поэтому после ужина, когда ему принесли счет, он большими печатными буквами написал внизу КРАХТ. Свое имя, стало быть, и в то же время имя владельца заведения. Он надеялся, что при виде этих букв персонал охватит священный трепет, и он, мой отец, покидая гостиницу через вращающуюся дверь, получит еще больше подобострастия на свою ловко сложенную в горсти двадцатифранковую купюру.

– Времена нынче трудные, мадам. К нам приезжает сейчас куда меньше людей, чем десять лет назад. Месье Рике Герд Хамер, как бы это выразиться, впал в немилость.

– Да-да, Хамеры, как же, знаю, – сказала мать. – Старая династия отельеров. Тяжелые времена. Мы с сыном как раз думали подарить вам денег, раз дела у вас так плохо идут.

– Спасибо большое, но в этом нет необходимости, – откликнулся он. – А какую сумму вы имели в виду?

– Погодите, сейчас соображу. Мы сняли в банке шестьсот франков, и заплатили таксисту две тысячи. Или мы дали ему шестьсот тысяч франков? Нет, такого не может быть. Я совсем разучилась считать. Ненавижу старость. Ах, как я ее ненавижу! А что ты скажешь? – она посмотрела на меня.

– Ммм…

– Вообще-то я хотела приехать на мерседесе, но он остался в гараже. Мой сын, вот этот, что здесь сидит, спрятал ключи от машины, он считает, что мне больше нельзя садиться за руль.

– Что ж, – сказал наш собеседник, – гораздо приятнее ехать, когда за рулем кто-то другой.

Я обдумывал про себя, не сказать ли ей прямо сейчас, здесь, что ее мерседес навеки переместился в Буковину. Нет, не стоит.

– То есть деньги у вас с собой? – спросил он.

– Ну конечно! Правда, Кристиан?

– Кристиан? – блондин нахмурил лоб. – Так вас зовут не Даниэль? Быть не может! Вы, значит, не Даниэль Кельман?

– А вы и ваша коммуна, значит, не вегетарианцы?

Неожиданная находчивость с моей стороны. Обычно остроумные реплики приходят мне в голову лишь много часов спустя. Нужно как-то выпутываться, подумал я, так дело не пойдет, мне нужно овладеть разговором – и подцепил картофелину на вилку.

– Знаете, что сказал Адорно о вегетарианстве?

– Нет, – ответил блондин.

– Аушвиц начинается на скотобойне.

– Кристиан. Нельзя ли поговорить о чем-нибудь другом.

– Мне бы хотелось, мама, чтобы ты на эту тему не высказывалась. Ни ты, ни твоя семья.

– Потому что твой дед был нацист, ты хочешь сказать?

– Еще какой! Вернейший из верных. До последнего вздоха. До могилы.

– Не перебивай меня.

– Это ты меня не перебивай. Ты понятия ни о чем не имеешь. Ты не имеешь права высказываться на эту тему. Ты не знаешь или не хочешь знать, что твой отец так никогда и не признал за собой ни малейшей вины, так же как и ты не желаешь признавать ни его, ни своей вины.

– Мне было семь лет, когда кончилась война.

– Но потом-то ты подросла и могла бы сказать своему отцу, что он преступник.

– Нет. Не могла. Зато я вышла замуж за твоего отца, – ответила она, поправляя волосы надо лбом. – С чего тебе вдруг вздумалось приставать ко мне со всем этим – сейчас, когда мне уже далеко за восемьдесят?

– Позвольте мне Вас ненадолго прервать…

– Нет, молодой человек, не позволю. Ни за что. Вам – ни за что. Мой муж всю жизнь был социал-демократом. Знаете, что сказал Мартин Вальзер? Аушвиц построила вся наша страна. Представляете? Вы отдаете себе отчет, что это значит?

– Ммм…

– Вы человеческую жестокость вообще видели?

– Вообще-то я…

– Не видели, я полагаю. Так что помалкивайте. И что Вы пристали к моему сыну, с какой стати его должны звать Даниэль? Даниэль? Какая наглость!

– Спасибо, мама.

– Долго ж ты собирался – но лучше поздно, чем никогда.

– Что ж, тогда я пожелаю вам всего хорошего.

Он улыбнулся нам – отнюдь не дружелюбно. Это была злобная улыбка, страшная, он выглядел как небритый желтозубый вампир, хуже того, он смотрел на нас, словно мы были уже удушенными проволокой кошками.

– Хорошего вам сна, мать и сын. Ведь сон – это роза, как говорят русские.

– И роза нежная жила не дольше розы – всего одну зарю[27], – отозвалась она. Бабах, вот оно, ее второе любимое присловье, это из Малерба, и, как всегда, подходит – ни убавить, ни прибавить. Мать и правда знала толк в своих французах.

– Гуляш у вас, кстати, из консервной банки, судя по вкусу, – крикнула мать ему вслед. Я ее не узнавал. Путешествие ей явно на пользу, подумал я. Может, нам и вправду стоит отправиться вместе в Африку.

VII

Мы спали в одной комнате, но я не спал. Мать тихо, прерывисто похрапывала. Явились непрерывные ночные мысли, крутящиеся мысли, порхание вокруг огонька в темноте. Я сидел в самолете. Я лежал в постели, которая была самолетом. Что за река там внизу? Почему я так любил название города – Лахор? Это была долина Инда. Это была долина Синда. Вдали вставал Гиндукуш – убийца индусов. Я не мог уснуть. Я плохо переносил открытую агрессию. Я никогда не видел мать такой. Именно такой я всегда и видел мать. Гиндукуш. Может быть, я ее просто никогда не видел. Памир. Нангапарбат. В начале шестидесятых мать обучалась в Монтрё французскому, стенографии, манерам – и немного литературе.

Как оно выглядело, это время? Почему меня так тянуло туда, к костюмам из дралона и джерси на шелковой подкладке? К плавным изгибам черных автомобильных крыльев, к шрифту без засечек на вокзальных табличках? К мужчинам с сигаретой и зонтиком, к их серым фланелевым рубахам и выглядывающим из рукавов белоснежным манжетам нижней рубашки? Откуда эта тоска по узким галстукам и выглядывающим из нагрудного кармашка треугольникам носового платка, по бакелитовым очкам?

Они поджидали девушек, пролистывая газеты в швейцарских Tea Rooms, этих исчезнувших ныне опорных пунктах кальвинизма. Тогда не ходили в бары и пабы, а ходили в Tea Room пить чай с молоком и сахаром. Ходила ли и моя молоденькая мать в Tea Rooms в Монтрё в начале шестидесятых годов? Назначала там свидания молодым людям, под прикрытием чашечки чая говорившим ей комплименты на рассыпающемся соловьиными трелями швейцарском французском? Были у них шелковые кудри, зеленые глаза, свежий румянец и узкие усики à la Дэвид Нивен, у этих моих потенциальных отцов, ни один из которых так и не стал моим отцом?

Сон, приди наконец, молю, думал я в половине четвертого утра. Может, взять у матери таблетку фенобарбитала? Нет, ни за что, тогда я буду как она. Какая жалость, думал я, какая жалость, что вожделенная коммуна оказалась сборищем нацистских пройдох. Мне так хотелось познакомиться с хорошими людьми и подарить им наши гнусные деньги, позорные дивиденды с производства оружия. А моя мать, хоть и не в себе, тут же поняла, что это не те люди, и не просто не те, а прямо-таки самые неподходящие, какие только могут быть – и спустила всё на тормозах, слава богу. Откуда только у нее эта проницательность?

Я лежал навзничь на кровати в одежде и обуви, немытый, как миллиардер Густав Дельбанко, засунув полиэтиленовый пакет с деньгами под подушку.

И тут мне вспомнилось, что я всю жизнь прятал что-нибудь под кроватью. Я заталкивал под кровать бутерброды с сыром, тайком утащенные ночью с кухни, когда познакомился со своей будущей женой. Позже я держал под кроватью хлебный нож и кайло, чтобы защитить свою семью, а также заостренные металлические пруты, прогулочные трости с латунными наконечниками в форме утиного клюва и любимый вертел из Папуа-Новой Гвинеи.

Отец хранил своих Кирхнеров и Мунков скатанными в рулон у себя под кроватью, и я унаследовал от него этот инстинкт, только я всегда держал там орудия отражения зла. А отец – делал он это попросту из желания никогда больше не быть бедным? Ради чувства, что никто не может отнять его сокровища, пока он лежит прямо на них? Сейчас, в глазах моей памяти, он выглядел немного комично, маленький, как две капли воды похожий на актера Луи де Фюнеса. Всякий раз, когда я смотрел фильм с Фюнесом, мне казалось, что я вижу отца. Маленького, жилистого, щуплого, лысеющего, в светло-серых костюмах, скрытного, хитрого шельмеца под прикрытием прозрачно-голубых глаз. Для меня он был загадкой. Хранилищем тайн, которые вышли на поверхность лишь после его смерти.

Как-то он снял для семьи на лето дом банкиров Эспириту Санту в Кашкайше, роскошную виллу на мысе с собственным пляжем. Мы шли с ним по узкой улочке от входа на виллу в сторону города, и тут мимо нас попытался протиснуться на шаговой скорости фиолетовый рено-четверка. Между коленом отца и передним крылом автомобиля, медленно-медленно катившегося мимо, оставалось место – я видел это своими глазами, там было не меньше тридцати сантиметров. Отец, однако, вскрикнул, обхватил голень обеими руками и скорчился от боли, как будто бампер не просто его задел, а прямо-таки раздробил ему коленный сустав.

Водитель с встревоженным видом вышел из машины и предложил помощь, и отец с гримасой боли потащил виновника происшествия в дом Эспириту Санту, от которого нас отделяло лишь несколько метров – на виллу одной из самых богатых и влиятельных семей Португалии. Там, в гостиной, он доковылял до оттоманки в стиле Людовика XVI, разлегся на ней, задрав ногу, и наслаждался страданиями несчастного водителя четверки, оробевшего перед лицом такой роскоши, влияния и могущества. Бедолаге уже казалось, конечно, что он совершил самую страшную ошибку в своей жизни. Хотя на самом деле не случилось ничего, вообще ничего. Отец разыграл на ровном месте несчастный случай только для того, чтобы повыпендриваться перед первым попавшимся португальцем с улицы и как можно сильнее его унизить.

В общем, отец был невероятно властолюбив и через мучительство и унижение других людей создавал необходимую ему дистанцию между собой и окружающими, свою непробиваемую защитную броню. И порой я задумывался о том, что ведь и вся моя семья, и весь этот круг точно так же питались унижением других, сознанием своей элитарности, которая на самом деле была лишь кривлянием среднего класса, стремившегося выбиться в верхи и больше всего на свете боявшегося собственного пролетарского происхождения.

С другой стороны, всё это было как на ладони, этот выпендреж не мог обмануть даже маленького ребенка, каким я был тогда. Не может быть, чтобы отец этого не понимал, это же всегда было совершенно очевидно. За семейным завтраком он всегда вынимал мякиш из булочек, скатывал в шарики и прятал в карман, а потом шел в курятник при своем замке на Женевском озере и бросал хлеб курам, чтобы полюбоваться, как они дерутся за подачку. Это было забавно, и мелко, и простодушно, грустно это было.

Может быть, отец видел в немецких и норвежских экспрессионистах, которые, как известно, игнорировали социальную тематику, что-то вроде мира лиловых грез по ту сторону буржуазности? Он скупал Нольде, Мунка и Пехштейна, он скупал Кирхнера и Хеккеля – а политические художники, такие как Гросс или Отто Дикс, не вызывали у него ни малейшего интереса. Пограничным случаем был Бекман, в отцовской коллекции было несколько его гравюр и картин. Но попасть в мир грез можно было только через деньги, никакой духовности отец не признавал, всё мистическое, возвышенное было ему полностью чуждо, меня даже не крестили. Никакого потустороннего мира не было. Для него существовал только этот мир, который закончился полиэтиленовым пакетом, брошенным в Эльбу. Могилы он не хотел, надгробного камня он не хотел, обсуждений он не хотел, воспоминаний он не хотел – и, согласно его воле, ничего и не было, кроме молчания и забвения. А картины были в конце концов все распроданы на аукционах Корнфельд, Сотбис и Гризбах, ничего интересного в коллекции не осталось. Ни одной из его грез. И тут мне снова предстали зубчатые ледяные вершины Гиндукуша и упаковка фенобарбитала, лежавшая на ночном столике рядом со спящей матерью.

Около четырех я услышал тихие шаги в коридоре. Возможно, я к этому времени всё-таки незаметно уснул. Но тут сон слетел с меня, как от удара током. Шаги остановились у нашей двери. В замочную скважину снаружи очень тихо, медленно вставили ключ.

Я вскочил и сперва подпер дверь плечом, а потом молниеносно выдернул из брюк ремень, привязал к дверной ручке, а пряжку зацепил за крючок на стене. Как же я забыл запереться? Дверь толкнули, но ремень выдержал, последовал несильный раздраженный пинок, и я уже приготовился схватить с ночного столика в шаге от меня лампу и обороняться ею, но тут послышались удаляющиеся шаги и снова тихое, бархатистое похрапывание матери, лежавшей неподвижно на спине.

Утром около половины седьмого я тер кулаками глаза и лицо, а мать, которая по обыкновению давным-давно проснулась, заканчивала свой утренний туалет.

Пока она красила губы и слегка трогала румянами покрытые струпьями скулы, я сказал, что нам нужно поскорее мотать отсюда. Поменять ей мешок, пока мы тут? Да, отозвалась она, и на этот раз я справился с задачей куда ловчее, чем накануне, и мне это было совсем нетрудно. Я помог ей одеться, она выбрала горчично-желтый костюм.

Еще вчера вечером я бы не поверил, что она на такое способна, то есть про себя-то я знал, что на физическую опасность реагирую молниеносно, как загнанный в угол, с шипением оскаливающийся зверь. Но мать я такой никогда не видел, в ней вдруг обнаружилась незнакомая мне сила сопротивления, удивительная для человека за восемьдесят. Но ведь ей всю жизнь приходилось держать оборону не только против всего этого эсэсовского террора со стороны собственного отца, но и против моего отца, ее несметно богатого мужа.

Главной проблемой всегда были деньги, сказала она мне как-то много лет назад, когда ее впервые положили в психиатрическую больницу, тогда еще в Мейрингене. Деньги – орудие угнетения, запомни, сынок, сказала она. На них тебя ловят, особенно здесь, в Швейцарии. Она тогда в приемном покое попивала из захваченной с собой бутылки лимонад с тайком подмешанной в него водкой и слегка раздухарилась. Этой страны, Швейцарии то есть, вообще не существовало, пока ее не изобрели англичане в восемнадцатом веке, заявила она, пока ее, стало быть, не запечатлели на открытках, как вид, как пейзаж, как картинку.

Она сама пришла в психиатрическую клинику в Мейрингене, сама вписала черным царапающим фломастером свое имя в анкету пациента и обернулась ко мне, с солнечными очками на седых волосах. И пока регистраторша протягивала ей еще какие-то клипборды с анкетами, мать втолковывала мне, что швейцарцы тогда осознали, как легко зарабатывать на своих красивых панорамах, в которых они до этого не видели ничего особенного, но раз иностранцы готовы за это платить – что ж, милости просим.

Регистраторша посмотрела на меня, слегка подняв брови, сложила в шкаф подписанные матерью бумаги, подтверждавшие ее добровольную госпитализацию по собственной инициативе – и мы простились. Она была полна энергии, кипучей, коварной энергии, происходившей от водки с лимонадом и, возможно, от добровольной госпитализации, я крикнул ей вслед, чтоб она, если будет время, непременно посмотрела Рейхенбахский водопад, он прямо за клиникой наверху, – и она исчезла в коридорах больницы, прижимая к себе сумочку Феррагамо, а я смотрел ей вслед с комом в горле. Уже тогда я подумал, что она на самом деле необыкновенный человек. И не будь она моей матерью, подумалось мне, я бы, наверное, получил массу удовольствия от знакомства с нею.

Еще пока мы с ней ехали в эту самую клинику в Мейрингене, я, помнится, сказал, будь добра, питайся там как следует – или в столовой, или заказывай себе в палату. А она ответила, что ей наплевать на питание, она и в Цюрихе не ходит на рынок за свежими овощами и прочая. А я возразил, что вот рынок, например, на Бюрклиплатц – отличное место, там свежие фрукты прямо из окрестных деревень, и все мыслимые сорта сыра, и еще теплый деревенский хлеб с хрустящей коркой. А она ответила, сынок, сказала она, бегать за фруктами, сыром и свежей цветной капустой – сомнительная и смехотворная привилегия мелкой буржуазии, она не желает в этом участвовать и питается только полуфабрикатами, всё остальное – мещанство, и как по ней, она не против есть рыбное филе в панировке из отдела заморозки в Мигро ежедневно до конца своих дней.

Я упаковал сумки, и мы тихо выскользнули из комнаты под именем Нестор. Никто не пытался нам помешать, хотя ролятор вовсю дребезжал на каждом пороге. Казалось, во всём здании не было ни души, только наши размытые тени на линолеуме. Вчерашний жутковатый блондин не показывался, хотя вот тут-то бы и отнять у нас пакет с деньгами. Но ничего не происходило. Он так и не появился, но я на всякий случай сжимал в кулаке, как кастет, ключи от маминой квартиры, причем так, чтобы каждый ключ острым концом высовывался между пальцев, так что получался маленький кистень.

Когда мы вышли, между гор, за Эггли и Ла Видеманетт, уже угадывалось восходящее солнце. Скоро оно зальет долину Зааны ослепительным утренним светом, одновременно платиновым и свинцовым. Мать шла, втянув голову в плечи и не подымая глаз, словно ей невыносимы были встававшие со всех сторон горы. Я легонько поддерживал ее под руку, несмотря на ролятор. Некоторое время мы молча спускались по неровной тропе, а потом я вызвал такси и попросил забрать нас здесь, у выхода на шоссе. Совсем рассвело. Я выкурил сигарету, потом еще одну. Время от времени я оборачивался и смотрел вверх, в сторону шале, не гонится ли за нами кто-нибудь по склону холма, хромая, точно Джек Николсон с топором.

VIII

Мы ехали по долине к маленькому аэродрому в Заанене, а солнце подымалось всё выше над горами. Такси было то же, с тем же водителем, что привез нас накануне в коммуну – как будто он нас дожидался. Показалась школа, куда я ходил в начальных классах – не та с преподаванием на французском, которую я поджег, а маленькое уютное шале школы им Дж. Ф. Кеннеди, чуть вниз по склону от позднеготической деревенской церкви. У края аэродрома мы вышли, забрали свой багаж, и такси опять уехало. Темно-зеленая полоса мрачных елей еще хранила тень под медленно светлеющими вершинами, а выше их, в свою очередь, держались на остатках упрямства облака постепенно исчезающей ночи. Мы встали, осматриваясь; на аэродроме притулился один-единственный самолетик, словно ослепленный лучами утреннего солнца.

– Что будем делать? – спросила мать.

– Ждать, – ответил я.

– Ненавижу ждать. Расскажи мне еще историю, – попросила она.

– Что-то ничего не приходит в голову.

– Пожалуйста, расскажи мне еще историю. У тебя так хорошо получается!

– Нет настроения.

– Ну пожалуйста, очень тебя прошу!

– Знаешь историю про братьев Шлюмпф[28]?

– Нет, – отозвалась она.

– Так вот, братья Шлюмпф, Ганс и Фриц Шлюмпф, владели ткацкой фабрикой в Базеле. Дела у них шли отлично, на фабрике были заняты тысячи рабочих. В то же время братья были помешаны на роскошных старинных автомобилях, бугатти и всякое такое.

– Ну и что?

– Так рассказывать или нет?

– Да, пожалуйста!

– И в какой-то момент, когда они уже накупили три сотни этих страшно дорогих машин и прятали их в Базеле в каком-то ангаре…

– Самые дорогие в мире машины?

– Да, испано-сюиза, дюзенберг, астон мартин, всякое такое. Кончилось тем, что они вложили в эту коллекцию все имевшиеся деньги, и им стало нечем расплачиваться с рабочими.

– Неудивительно.

– А рабочие сперва устроили забастовку, а потом один из них обнаружил за металлической дверью эти шлюмпфовские автомобили, из-за которых им не выплатили зарплату, полный ангар всего этого шика и блеска, сияющего хрома и так далее. То, на что ушли все деньги, которые им не выплатили. Вне себя от ярости и разочарования, рабочие схватили ломы и расколотили все автомобили в мелкие дребезги.

– Ай-яй-яй!

– Да, а братья Шлюмпф, в смертельной тоске от потери своей коллекции, сняли большие апартаменты в гостинице «Три Волхва» в Базеле, пригласили туда шоколадных дел мастера, лучшего в Швейцарии, и попросили его воспроизвести в миниатюре уничтоженную рабочими коллекцию, как обычные игрушечные машинки, только шоколадные. Всё собрание, полностью. А когда мастер выполнил заказ, они попросили его принести модели туда же в гостиницу, расставили их в номере, настроили кондиционер на температуру чуть выше нуля и заперли дверь снаружи.

– И чем дело кончилось?

– Братья Шлюмпф никогда больше не заходили туда, мама, они лишь иногда любовались на свою коллекцию через замочную скважину, а потом они умерли. Эта запертые апартаменты существуют и по сей день. Но их точное местонахождение хранится в глубокой тайне. Только управляющий «Трех волхвов» знает, как туда попасть, но ему строжайше запрещено рассказывать об этом. Таково было завещание Фрица и Ганса Шлюмпфов. Местонахождение шоколадной коллекции должно было навсегда остаться тайной, чтобы она хранилась там, никем не видимая, никого не радующая, незапятнанная, до скончания века.

– Едем в Базель, – сказала мать. – Я хочу посмотреть на эти шоколадные машинки. Ты ведь наверняка знаком с управляющим?

– Нет. А потом, в этот номер не попасть.

– А мы им скажем, что наша фамилия Крахт. Как у владельцев гостиницы «Баур-о-Лак». А дальше придется тебе что-нибудь выдумать, например, что мы хотим посмотреть, как ведут дела другие потомственные отельеры. Твой отец всегда так делал в гранд-отелях Швейцарии – нарочно подписывал счет большими буквами. К-Р-А-Х-Т.

– Ты и это знаешь?

– Конечно, детка. Летим в Базель!

В деревянном бараке слева от посадочной полосы сидел за канцелярским столом неприметный человек, и я попросил организовать нам самолет в Базель. На нем был лайкровый тренировочный костюм неонового цвета, из такой ткани шьют еще плавки Спидо, и флисовая куртка, тоже неоновая, с полосками по бокам, а на груди было написано Master Experience, не то Terminator X, что-то в этом роде.

Базель? Да, это можно, сказал он, сейчас разбужу пилота, там как раз стоит «Цессна» с полным баком, одну минуту. Может быть, господа присядут пока на скамейку, придется чуть-чуть подождать. Он подтянул к себе старый зеленый пластмассовый телефон, подождал, пока на том конце ответят, тихо проговорил что-то и повесил трубку.

Цена до Базеля, минуточку, нужно уточнить в прейскуранте, так, Берн, Цюрих, сейчас найду, Женева, Базель. Он слюнил указательный палец, листая страницы. Ага, вот он, Базель. Девять тысяч франков. Самолету ведь еще обратно лететь- это входит в стоимость.

Мать рылась в полиэтиленовом пакете, отсчитывая купюры. У барака остановилась машина, это был пилот. Кассир выписал квитанцию, пересчитал деньги и сунул в ящик стола. Пилот зашел внутрь, стягивая куртку. Он был в пилотской рубашке с эполетами и при галстуке. Что-то здесь было нечисто. И точно, пилот и кассир подошли к нам вплотную, и пилот поинтересовался, сколько денег у нас в пакете.

– В каком еще пакете? – спросила мать, крепко прижимая пакет к груди. – Вы что, собираетесь ограбить старуху?

– Давайте сюда пакет, – сказал пилот.

– Нет, – сказала мать.

– Томас, забери у нее пакет.

– Идиот, ты назвал меня по имени! – сказал кассир.

– Какая разница? – откликнулся пилот.

– Такая, что теперь они знают, как меня зовут!

– И что?

– Кристиан, почему ты молчишь? – спросила мать. Она смотрела на меня испуганно и в то же время с торжеством и с какой-то непонятной мне хитринкой во взгляде. Я снова зажал в кулак связку ключей в кармане куртки. Только дотроньтесь до матери, и я ударю кулаком с зажатыми ключами обоим промеж глаз.

– Пакет давайте, – сказал пилот.

– Забирайте, – мать протянула ему пакет.

Он жадно схватил его, сжал, взглянул изумленно и сунул руку внутрь. Пакет был пуст.

В эту минуту перед входом затормозило наше прежнее такси. Водитель вышел, и мы увидели в окно, как он достает из багажника забытый нами ролятор и идет с ним к двери. И вот он уже внутри.

– Мадам, ваш… ваша опора для ходьбы. Вы забыли ее у меня в машине.

– Господи, ролятор! Спасибо большое! А вы, милейший герр Томас, догадываетесь, я полагаю, что в нынешних обстоятельствах мы вынуждены отказаться от поездки, – сказала мать.

– Мне очень жаль, но полет уже оплачен.

– Верни им деньги, живо! – сказал пилот.

Кассир с обреченным видом открыл ящик стола, вытащил девять тысячефранковых купюр и толкнул их через стол.

– Извините, мадам, – сказал он. – Мы просто хотели…

– Никаких извинений! Вы хотели нас ограбить. Вы нам угрожали. Так ведь, Кристиан?

– Да.

Мать взяла купюры со стола и сунула обратно в пакет. Мать и таксист переглянулись. Двое с аэродрома и таксист переглянулись. Мы с матерью переглянулись. Все обменялись взглядами со всеми, эдакая абсурдная мексиканская дуэль посреди Бернских Альп.

– Вы свободны сейчас? – спросила мать.

– Да, пойдемте, – ответил водитель, подхватил ролятор и двинулся к своему такси.

– Всего хорошего, – я разжал кулак, ключи скользнули обратно в карман. Рука у меня дрожала от адреналина.

– Убирайтесь подобру-поздорову, – сказал пилот.

– Аэродром в Заанене уже не тот, что был, – прокомментировала мать, выходя. – Отсюда я всегда летала с твоим отцом в Гамбург. Как хорошо, что таксист вовремя приехал. Двоих бы эти бандиты запросто убили, а вот троих уже нет.

– Слушай, мама…

– Да?

– А куда делись все деньги из пакета?

Мы уселись на заднее сиденье и дружно выдохнули. – Гляди, – сказала она и расстегнула куртку. Живот у нее был весь облеплен кучками купюр. – А еще мне нужно поменять мешок. Из-за этих подонков я так переволновалась, что сработал кишечник.

Мы расхохотались. Я в первый раз слышал, чтобы мать смеялась – за не знаю уж сколько лет. А сам я, кажется, вообще никогда громко не смеялся.

– Куда едем, господа хорошие?

– Отвезите нас, пожалуйста, в Базель, в гостиницу «Три волхва».

– Нет, погодите. Кажется, поездка в Базель не задалась, – внезапно встряла мать. – Пожалуй, не так уж мне нужны эти шоколадные машинки. Зато я вспомнила, что никогда в жизни не видела эдельвейса. В смысле, настоящего, как он растет. А ты?

– И я нет.

– Эдельвейс, – сказала она, – появился из слез Ледяной девы, там у глетчеров наверху.

– Вот как.

– Да, и пора мне наконец увидеть этот цветок в натуре. Поехали, не стоит задерживаться на этом аэродроме, поезжайте, пожалуйста, в горы, как можно выше.

– С удовольствием, мадам. Так, какой нам выбрать маршрут… Вы не возражаете, если мы поедем в направлении Ле Дьяблере? Доедем сперва до Коль дю Пийон и там спросим, где у них эдельвейсы? Оттуда можно подняться по канатной дороге.

– Стартуем на Коль дю Пийон! – сказала мать. – Достань мне, пожалуйста, водку.

И мы поехали в сторону Фётерсёя и Гштейга, к перевалу, отделяющему немецкую Швейцарию от французской. Долина Зааны с юга и востока граничила с романскими областями, и гортанный, архаический горноалеманнский диалект, на котором говорили тут у нас, уже через несколько километров полностью сменялся современным франко-провансальским. Я открыл окно со своей стороны. Мать держала на коленях бутылку водки и время от времени делала глоток.

Когда-то осень была для меня временем чудес. Я всегда любил осень. По обе стороны долины подымались в гору ровные ряды елей, наверху цеплялись за острые гребни гор белые облачка, предвещавшие скорый снегопад. И когда я опустил оконное стекло, снаружи и в самом деле потянуло снегом, льдом и еле уловимо – ржавчиной.

– Скажи, мама, почему тебе вдруг понадобился эдельвейс?

– Потому что мне недолго осталось.

– Не надо так говорить.

– Я знаю, ты уже много лет страшно зол на меня. Я, конечно, тоже не без греха. По отношению к тебе. Но до раскаяния у меня пока дело не дошло.

– Ничего страшного.

– Не забывай, пожалуйста, что это ты меня бросил.

– Попробую. Иногда…

– Что?

– Иногда мне кажется, что ты вовсе не сумасшедшая.

– Кто, я? Нет, конечно. Сумасшедший у нас всегда был ты, а не я. Ты вот и впрямь сумасшедший.

– Может быть.

– Не может быть, а точно. Ребенком ты всё время говорил, что сделан из стекла и от любого толчка можешь разбиться. Ты боялся на что-нибудь наткнуться, что-нибудь задеть. У тебя была стеклянная болезнь. Я была в полном отчаянии, Кристиан. Позже мне попалась новелла Сервантеса, называется «Стеклянный студент» или что-то в этом роде.

– Сервантеса?

– У него там тот же самый бред, что был у тебя.

– Предположим. Но в отличие от тебя, я никогда не лежал в психушках.

– Это были не психушки, а санатории. А иногда просто гостиницы.

– Да? А почему же в этих гостиницах двери всегда были заперты на замок?

– Наверное, ради безопасности постояльцев.

– У меня давно нет никакой стеклянной болезни.

– Это ты сейчас так говоришь. Она может в любой момент вернуться.

Стеклянная болезнь. Чушь какая! Я прикрыл глаза и закатил их под сомкнутыми веками, чтобы мать не видела. Мы ехали по маленькому поселку, и мне казалось, что я узнаю по детским воспоминаниям расположение улиц, пропорции, и какой дом где стоит. С балконов деревянных шале по-прежнему свисали герань и флаги – швейцарские с белым крестом, а еще с белым журавлем на красном поле – гербом Заанена.

Я наклонился к водителю:

– Это ведь Фётерсёй, правда?

– Он самый.

– Вы не могли бы тут остановиться ненадолго, тут был такой ресторан, мы туда с отцом ходили есть форель.

– А, «Лошадка»? – шофер остановил машину.

– Да, точно, так он и назывался. Мама, пойдем спросим, покормят они нас форелью?

– В девять утра?

– Давай спросим, пожалуйста. Заодно узнаем, где форель лучше, здесь или в Зильматте.

– Не пойду.

– Ну пожалуйста.

– Нет, не хочу.

– Почему не хочешь?

– Объяснять тоже не хочу.

– Это как-то связано с моим отцом? «Лошадка» напоминает тебе о нем?

– Нет.

– Он уже десять лет как умер.

– Да не в этом дело.

И она смущенно добавила: – Я уже бог знает сколько лет не была в ресторане. Забыла, как это делается.

Ох уж эта мама! Я не хотел поддаваться чувству, потому что знал – это будет жалость, ощущение «бедный ребенок». Именно это чувство позволяло ей манипулировать людьми, обвивать их кольцами, как удав, высасывать все соки и выплевывать шкурку. И всё же я чувствовал жалость. Я никогда не жалел ее за алкоголизм, за зависимость от фенобарбитала, за то, что она родилась в семье нацистов, за то, что ее насиловали в детстве, за многие месяцы в коме с искусственной вентиляцией легких, поскольку всё это было так или иначе еще и противно. Но сейчас, когда она не решалась зайти в ресторан, я испытал к ней сочувствие, глубокую, мгновенную, острую жалость.

– Ты справишься. Просто представь, что ты эксцентричная, слегка сумасшедшая старая дама, страдающая избытком денег.

– Я не сумасшедшая. Сумасшедший ты.

– Конечно. У меня стеклянная болезнь. На, глотни-ка лучше еще водки!

Мы вышли, я вел ее под руку. Рука у нее была наверху совсем худая, под хрупкой кожей чувствовалась кость и почти атрофированные мышцы. Перед рестораном были расставлены столы и стулья, к нам вышел официант со слегка озабоченным, растерянным видом. Ведь до обеда было еще очень далеко, а мать уже присела за столик, от изнеможения, как, наверное, подумал официант. Он явно обдумывал, не отправить ли нас восвояси, но и для его протестантизма, и для его чести официанта это было недопустимо, поэтому он встал перед нами – я тем временем тоже опустился за столик. Мать тяжко вздохнула, распространяя запах водки, хотя водка не пахнет вообще-то.

– Здесь стало элегантнее с тех пор, как я была тут последний раз. Как лучше сказать – элегантнее или шикарнее?

– Понятия не имею.

– Чего изволите, мадам? – спросил кельнер.

– Мы бы хотели попробовать вашу знаменитую форель, – сказала мать. – Последний раз я была здесь сорок пять лет назад. Представьте себе, мой сын, вот этот самый, когда был еще совсем карапуз, однажды засунул свой кошелек в карман совершенно постороннего пальто, висевшего у вас в гардеробе.

– …мама!

– …да, было много рева, и с тех пор мы всегда ходили есть форель в Зильматте в кантоне Цюрих. Форель там хорошая, но до вашей ей далеко, насколько я помню.

– У нас с тех пор сменилось несколько владельцев, – отозвался официант, явно польщенный. – Но наша форель, мадам, действительно, не уступает лучшим ресторанам Швейцарии. Мы как раз обновили меню, минуточку, сейчас я вам покажу.

Он зашел внутрь и вернулся с двумя меню, столовыми приборами и глиняной миской с итальянской хлебной соломкой. Всё это он поставил перед нами на стол.

– Это еще что? – спросила мать.

– Это гриссини, – ответил официант.

– Ненавижу гриссини. Уберите это немедленно. Если вы мне еще раз принесете гриссини, я протараню вам двери своим мерседесом.

– Мама, прошу тебя!

– Как прикажете, мадам.

– И не надо нам с сыном никаких меню. Мы хотим поесть форели, без всяких выкрутасов.

– Конечно. Пожалуйста. Форель мы готовим «голубую» с отварным картофелем или жареную, тоже с отварным картофелем…

Официант и думать забыл, что до обеда еще далеко. Мать опять добилась своего. Он исчез в глубине ресторана, наверное, побежал за поваром, чтобы тот пожарил форель для позднего завтрака, там на террасе двое эксцентричных посетителей, надо их обслужить, возможно, ресторанные эксперты и уж точно важные птицы. Обычные люди в долине Зааны так себя не ведут, вероятно, втолковывал официант повару, старая дама заказала еще бутылку валезанского фандана и уже половину выпила; и еще крикнула вслед, чтобы вино подали ледяным, как глетчер, а то она не станет его пить. А мужчина с ней, которого она называет сыном, с ним явно что-то не так, он, похоже, больной, может, даже умирающий, а еще он что-то пишет в блокнот. Мы тут привычные к важным персонам и их экстравагантным пожеланиям в любое время дня и ночи, мы умеем распознать настоящий высокий класс, когда не боятся заказать к еде самое простое, дешевое вино, вместо того чтобы выпендриваться, как плебеи, выбирая самое дорогое в винной карте. Да, нам не занимать опыта с важными гостями, мы тут уже не один десяток лет, и по этой парочке сразу видно, что их лучше обслужить по высшему разряду. Кто знает, с кем они там дружат! Один горчично-желтый костюм на даме чего стоит! А что она не с сумкой Луи Виттон и приехала не на порше кайен, как непременно сделала бы третьеразрядная селебрити, так это как раз и есть самое убедительное доказательство. Так что давай, повар, просыпайся и иди вылавливай форель из бассейна.

Как это вышло, подумал я, что оба заметили мой больной вид? Кто мог им об этом рассказать, кроме меня? И как получилось, что они истолковали наше любительское ломание у них в ресторане как reversedsnobbery[29]? Я ведь не присутствовал при их разговоре. Я словно бы выплыл из своего мозга и заскользил в пространстве эфирным облачком, да, словно бы вытек из реальности и стал вездесущим, каковым я и так всегда был в сочиненной мною истории.

Полчаса спустя форель и вареная картошка лежали перед нами на белых тарелках; рыбы выглядели как туго спеленутые голубые трупы. На картошке лежала щепотками мелконарезанная петрушка. В молочно-белых вареных глазах форели не отражалось ничего. Да и чему было в них отражаться? Есть мне совсем не хотелось, так что я крошил вилкой картошку и наблюдал, как мать аккуратно вынимает из рыбы хребет с костями. Мисочку с вишнями нам тоже принесли.

Она всегда любила рыбу, особенно когда мой отец привозил ее из поездок. Кажется, отец, возвращаясь издалека, всегда привозил с собой рыбу, завернутую в промасленную газету. Обычно на кухонный стол в шале в Гштаде вываливался копченый угорь. Он был надрезан продольно наискосок, с поблескивающей от жира черной шкуркой, запах был сильный, вяленый, угольный, как у тлеющего костра или нагревшихся на солнце шин, а вкус – поскольку мне тоже давали попробовать – показался мне поначалу очень непривычным и с годами не стал роднее.

А эти двое всегда прямо-таки набрасывались на узкую темную рыбу на кухонном столе под занавесками в красно-белую клетку. Что-то было непристойное в этом пожирании угря, обсасывании хребта, хирургическом препарировании, высасывании темной, чешуистой кожи. Это всегда был глубоко личный, интимный момент, как будто между отцом и матерью существовал молчаливый уговор именно так разделывать и пожирать предмет их страсти – рыбу.

Рыбу подавали и на бронированной вилле Франца Йозефа Штрауса в Зендлинге, как он рассказал ей потом, когда она дождалась его в машине, потому что шел дождь, а с собой в дом отец ее не взял, вероятно, опасаясь, что она за обедом напьется, а ему нужно было кое-что обсудить, и выходки пьяной немолодой женщины были бы крайне неприятны для всех. И чего только отец наплел Штраусу? Что его жена предпочитает во время обеда дожидаться в машине? А потом, через два с половиной часа, как ни в чем не бывало сел обратно в машину и сказал, спасибо, что подождала, там давали вареную рыбу?

Сама она мне позже рассказывала, что оживленно болтала перед домом с приветливыми сотрудниками госбезопасности, поставленными охранять Штрауса и его гостей от Фракции Красной Армии. Она даже покурила с ними, хотя вообще-то не курила. Один из полицейских предложил ей сигарету и поднес огоньку. Как будто ее совершенно не волновало, что отец настолько ее стыдился и оставил ждать снаружи.

Штраус. Западногерманские политики тех времен были поголовно пренеприятные типы. Коль, Геншер, Шрёдер, Ламбсдорфф, все морщинистые, подгнившие и искореженные чудовищной властью, эпигенетически сохранившейся и продолжившейся в их детях. Перед глазами у меня встал копченый угорь на кухонном столе, извлеченный из промасленной газеты, и меня слегка замутило.

– По кому ты больше всего скучаешь? Вот прямо до боли?

Мать подцепила на вилку еще форели и положила в рот. Мне было страшно наблюдать, как она ест. На переднем зубе у нее налипла петрушка.

– Не знаю.

– Признавайся уж! По отцу?

– Не знаю. Отвяжись. У тебя там что-то налипло.

– Где?

– Во рту, на переднем зубе. На, возьми салфетку.

– Спасибо. Так по кому ты сильнее всего скучаешь?

– Пожалуй – ммм – по Дэвиду Боуи.

– Музыканту?

– Да, Боуи. Когда он умер, мне было очень плохо.

– Я его не знаю.

– Но ты слышала про него?

– Он жил в Гштаде рядом с нами, – сказала она. – Я его иногда встречала, зимой он носил белые луноходы. Его жена выглядела точно так же, как он, представь себе, иногда на них были одинаковые лыжные костюмы. Оба блондины, и оба худые, как палки.

– Я всегда обожал его зубы.

– Вот уж никогда не думала, что у Дэвида Боуи были особенно красивые зубы, – сказала она.

– Были, были. Острые, щербатые, торчащие как-то вкось. Каждый раз, как я видел их на фотографии или в фильме, меня трясло от… от…

– От чего?

– От любви, наверное.

– Ах, Кристиан! – мать улыбнулась.

– Был такой фильм с ним, Merry Christmas, Mr. Lawrence, японский, кажется, когда он вышел, я ходил на него раз десять. Мне было шестнадцать лет тогда. И я никак не мог уяснить себе, зачем Дэвид Боуи, который играл британского солдата в японском лагере для военнопленных, нарочно играл так плохо. Я был заворожен его гением.

– Не понимаю.

– Японского офицера, полюбившего Боуи, играл Рюити Сакамото, это японский музыкант, и он тоже играл чудовищно, как мне тогда казалось. Мне было ужасно стыдно за обоих. Я почти не мог на это смотреть, но ходил на этот фильм снова и снова.

– А сейчас?

– Сейчас я думаю, что либо фильм был слишком мелок для Боуи, либо в нем есть какая-то невероятная загадка, которую нужно почувствовать.

– Вот как?

– Боуи несет в себе неразрушимый дух.

– Как актер или именно в этой роли?

– И то, и другое, как ни забавно. И фильм, хоть и очень хороший, неизбежно перед ним капитулировал.

– Иногда я тебя правда не понимаю, Кристиан.

– Я Боуи тоже никогда не понимал.

Я чувствовал, что матери хотелось сменить тему. Ей стало неинтересно. Она взяла вишню из белой миски и положила в рот вместе с черешком. Было видно, как она двигает языком от одной щеки к другой. Она наморщила лоб, а потом вытащила вишню изо рта и положила передо мной на белую скатерть. Ягода осталась целой, а на черешке она языком завязала узелок.

– Вуаля.

– Браво. Этот фокус я помню с раннего детства.

– А ты знал, что нас как раз описывают в книге? Как у Сервантеса? – спросила она.

– Дон Кихот и Санчо Панса.

– Да. Но они были выдуманные. А мы – настоящие.

– Как мы можем быть одновременно выдуманными и настоящими?

– А ну-ка протяни руку.

– Нет уж.

– Да ладно тебе! Давай, – сказала она. Я протянул раскрытую ладонь. Она взяла вилку и кольнула меня.

– Ай!

– Вот видишь. Ты настоящий.

Это напомнило мне, как в детстве я часто слышал по радио, что в Энгадине ожидается снегопад или еще какая-нибудь непогода. Мне всегда слышалось, что снег ожидается в гардинах, и это вызывало бурное, нескончаемое, желтое чувство бессилия, примерно как когда я попытался воспроизвести Швейцарию из Лего в масштабе один к одному. От слов матери я испытал сейчас то же самое чувство.

Она аккуратно положила нож и вилку сбоку на тарелку, так что обе ручки справа выступали за край, а потом сказала, что мы сейчас поедем на глетчер; форель здесь не так хороша, как ей помнилось, Зильматт в Цюрихе всё же лучше, и потом, там не приходится задумываться о реальности, которая и так невыносима.

Я кивнул и почистил рот, обернув указательный и средний пальцы правой руки салфеткой и проведя ею несколько раз по губам. Бутылку дешевого вина она выпила в одиночку. Я покосился на часики у нее на запястье, была половина одиннадцатого. Солнце стояло высоко. Она положила на скатерть тысячефранковую купюру и поставила на нее пустой стакан, чтобы не сдуло ветром. Свою последнюю пластинку Дэвид Боуи назвал «Лазарь», она вышла за два дня до его смерти.

IX

Вдалеке показалась парящая в воздухе гондола канатной дороги. Это была прямоугольная металлическая коробка очень непрочного вида, с полностью застекленным верхом; она крепилась на стальном канате с помощью специального крюка и медленно ползла вверх. Когда вся эта конструкция приближалась к одной из опор, торчавших вертикально из камней горного массива, кабинка на мгновение соскальзывала вперед и вниз, а потом, резко качнувшись, возвращалась в состояние равновесия, словно желая напомнить, что она не просто движется неизменным путем наверх, но еще и преодолевает при этом силу тяготения, которая с большим удовольствием расплющила бы гондолу и ее драгоценное содержимое об отвесный склон.

Мы подымались всё выше, воздух становился разреженным. По обеим сторонам от нас скалистые пропасти устремлялись обратно в долину, как будто весь подъем был лишь игрой света или перспективы. Мать приняла полтаблетки золпидема уже перед посадкой, а потом, когда кабинка качнулась особенно сильно, и вторую половину. Она попросила меня рассказать ей историю, скорее, пожалуйста, потому что ей ужасно страшно. Она вцепилась в мой локоть, я порылся в памяти, и моему внутреннему взору предстала сперва стеклянная кабина, а потом история Роальда Даля.

– Как ты знаешь, мама, Роальд Даль был боевым летчиком, он учился в Найроби и Каире.

– В Первую или во Вторую мировую войну?

– Во Вторую, конечно.

– И что дальше?

– Он как-то назначил встречу в Ливийской пустыне, но, видимо, неверно записал координаты, и вот он летал над пустыней один на своем глостере «Гладиатор», а внизу ничего, только песок без конца и края. Стемнело, и у него кончился бензин…

– Керосин…

– Да, конечно, керосин. В какой-то момент стрелка манометра встала на нуль, а он так и не нашел своего приятеля и вынужден был посадить самолет куда придется. Он приземлился довольно жестко, еще и скалистый выступ некстати оказался на пути, шасси задело за камень, отвалилось, самолет резко встал и загорелся.

– О боже!

– Да, а он не знал толком, как отстегнуть ремень безопасности, и поэтому не мог выскочить из горящего самолета. Несколько бесконечных секунд он рвал и дергал ремень, потом вспомнил про перочинный нож в кармане, разрезал ремень, выбрался из кабины и потерял сознание от боли рядом с самолетом. Он успел увидеть, как от неописуемого жара пошел взрываться боекомплект бортового пулемета и пули зашлепали по песку рядом с ним – и отключился.

– А дальше что?

– Довольно долго он лежал без сознания один в ночи рядом с обломками догорающего самолета. Но поскольку он не явился на назначенную встречу, друзья-летчики поднялись на его поиски. Один из них увидел под собой пламя в пустыне, посадил машину, вышел, подбежал к Далю, оттащил его подальше, смочил губы водой – и тот очнулся.

– Ну слава богу.

– Друг сказал Далю: «На тебя страшно смотреть». Тот спросил: «Почему?» – схватился за лицо – там, где был нос, остался мягкий комок обгорелого мяса.

– У Роальда Даля был искусственный нос?

– Да, его залатали в военном госпитале в Каире, не то в Александрии, в общем, где-то там, но ему пришлось всю оставшуюся жизнь ходить с искусственным носом.

– Ха, хорошая история, я и не знала. Он был очень красивый мужчина. Искусственный нос – это ведь вроде кишечной стомы.

– Пожалуй.

– Только кишечная стома не так заметна, правда? Нос вот не спрячешь.

Я с улыбкой кивнул. В этот момент гондола сильно дернулась и въехала на спасительную конечную станцию. Похоже, защелкнулись сразу несколько металлических зажимов, надежно закрепляя кабину в железобетонной конструкции. Мать выдохнула. На лбу у нее проступили капельки пота, несмотря на золпидем. Я и не знал, что она так сильно боится высоты. Я достал из кармана скомканную салфетку и промокнул ей лоб.

– А где же твой ролятор?

– Внизу, на парковке, в багажнике нашего любезного таксиста. Вместе со всеми нашими вещами. Или я его оставила в ресторане? Придется мне на тебя опереться. И то сказать, пора. Много лет у меня не было возможности на тебя опереться.

Через раздвижную дверь мы вышли наружу, на солнечную террасу с деревянными столиками, что-то вроде смотровой площадки, где не было никого, кроме трех пожилых индианок, сидевших с отрешенным видом перед тремя бутылками Ривеллы. Справа разверзалась глубокая пропасть. Прямо перед нами тянулась на много километров на юг панорама покрытых ледниками вершин – до самого Дан дю Миди, уже в кантоне Валлис. Снег, лед, скалы и больше ничего, сколько хватает взгляда, призрачная черно-белая пустыня, а над ней – ясное, солнечное, наверху переходящее в темную синеву космоса небо из чистейшего сапфира.

– И где же тут поля эдельвейсов? – спросила мать. Она надела свои дурацкие очки Булгари. Это было невыносимо.

Индийские туристки бросили на нас быстрый непроницаемый взгляд, улыбнулись и вернулись к своему лимонаду и телефонам. Мы присели на деревянную скамейку. Мать сунула руку в пакет с деньгами и водкой, достала бутылку и сделала большой глоток. Я заметил, как из уголка рта у нее побежала струйка.

– Поля эдельвейсов? Не знаю.

– А зачем тогда мы поперлись наверх, в это богом забытое место?

– Может, у них есть эдельвейсы в сувенирном ларьке?

– Но я-то хотела увидеть их в природе. Ты обещал мне, что они тут есть. Я бы никогда никуда с тобой не поехала, если б знала, что так и не увижу эдельвейса. Она отпила еще глоток водки. Индианки снова бросили на нас быстрый взгляд.

– Мама, ну я-то что могу поделать? Может, там, по ту сторону глетчера, в Валлисе, есть эдельвейсы, но отсюда туда не попадешь.

– Быть такого не может! Ты шутишь?

– Сдается мне, мама, здесь мы эдельвейсов не найдем.

– И вот так всегда, – сказала она. – Хоть плачь. Я сейчас завою. Вся моя жизнь – сплошное разочарование. Ты хоть понимаешь, какую страшную жизнь я прожила? И ведь ты сказал, что мы поедем в Африку и я снова увижу зебр, но это ладно, проехали, я уже поняла, что ты не собирался со мной ни в какую Африку, а собирался потратить мои деньги на бессмысленное, пустое катание туда-сюда, без зебр, без ничего. Значит, вот чего я дожидалась столько лет, надеялась, что мой сын, мое любимое дитятко, отправится со мной куда-нибудь, как тогда, двадцать пять лет назад, когда мы поехали на Восточном экспрессе… Куда мы там ехали?

– Из Бангкока в Сингапур.

– Точно. И ты всю дорогу читал в купе свои книжки. И если б еще что-нибудь приличное, Флобера там, Расина, Камю на худой конец или не знаю уж что, но ты-то читал Джона Ле Карре, свои шпионские романы, вместо того чтобы со мной общаться.

– Ты много пила всю дорогу в этом поезде.

– Ха! Пила я только потому, что ты не обращал на меня внимания и читал эту свою муру, это тебе было важнее, чем говорить со мной. А еще ты всю дорогу красился. Красился! Это просто в голову не помещается. А теперь мы стоим на чертовой горе, где ничего нет, ни эдельвейсов, ни зебр, – и знаешь что, Кристиан? То же самое у меня внутри, в душе. Там ничего нет. Больше ничего нет. Пустой белый экран.

– Да, это правда.

– А знаешь, что это такое? Это признание банкротства. Твоего банкротства. Я прочла это у Марселя Байера. Век выплаканных глаз. Это мой до слепоты, до пустоты, до смерти выплаканный век. Вот ты бы написал что-нибудь такое, как Марсель Байер. Он хороший писатель. Не то что ты со своей ерундой, которую всё равно никто не читает.

– Можно мне хоть слово вставить.

– Да не о тебе речь. Ты всё всегда оборачиваешь так, будто речь о тебе, потому что ты чудовищный эгоман. Ты, ты и снова ты. Ты такая тряпка. Хоть бы раз вышел из своего темного угла, прекратил всему поддакивать и сказал прямо, что думаешь. Хоть бы раз побыл мужчиной, а не дитем малым.

– Что я думаю? Да ничего я не думаю. Нет, думаю, конечно. Что уже тридцать пять лет выслушиваю от тебя одну и ту же проповедь.

– Да-да-да. Не волнуйся, скоро моя проповедь будет звучать только в твоей памяти, я всяко что скоро помру. А ты всё же бери пример с Кнаусгора, или с Уэльбека, или с Рансмайра, или с Кельмана, или с Зебальда.

– Зебальд уже умер. Перестань, пожалуйста.

– Я имею в виду, бери пример с настоящей литературы. С книг, которые останутся, в отличие от чудовищной муры, которую ты пишешь. Почитай хоть Флобера, чтоб понять, как это делается. Нужно учиться у мастеров. Но месье и думать об этом не желает. Месье слишком самонадеян и в то же время слишком ленив, поэтому он отправляется с матерью на ближайший глетчер в надежде, что всё как-нибудь само устроится. Лучше всего, конечно, на глетчер по соседству с шале, где месье родился, в надежде на какой-то там катарсис…

– Я…

– Ты думаешь, я не знаю, для чего ты затеял это путешествие? Ты сам проболтался вчера ночью во сне, ты сказал, катарсис, у нас с тобой произойдет очищение, сказал ты, нужно только тебе оставаться в движении вместе со мной. С матерью, стало быть. Прихватывает ее с собой в мещанскую драму, трагедию с комедийными элементами, в главной роли yours truly[30]. Обещает ей с три короба, потому что она же всё время хлещет водку и глотает таблетки из-за невыносимых болей. А потом валит всё на Швейцарию, нацистов и Вторую мировую.

Бабах! Что я мог на это ответить? Ничего, как есть ничего. Она, безумная, была права по всем пунктам. Она была права. Я боялся потерять управление. Я действовал без всякого плана. Наверное, зря мы с ней ездили наугад, наверное, не надо было вчера ехать куда глаза глядят, наверное, надо мне было купить билеты на самолет в Африку, а не кататься куда придется по Швейцарии, наверное, это и в самом деле была не самая удачная мысль.

Я всё время твердил себе, что на самом деле она вовсе не начитана, что она просто притворяется, что она в жизни ни строчки не прочла ни Флобера, ни Стендаля, это был чистый блеф – но до того убедительный, что я каждый раз на него попадался. Все на него попадались. Она не знала на самом деле ни Уэльбека, ни Рансмайра, она читала только «Бунте» и иногда смотрела телевикторины. Даже от «Новой Цюрихской газеты» она регулярно отписывалась. Что она умела, так это манипулировать, это был ее главный, невероятный талант, уж мне ли не знать за столько десятилетий, она лгала и что угодно поворачивала так, что все всегда ей верили.

У меня не было слов, не было мыслей – кроме одной, что матери наверняка скоро нужно будет поменять мешок. Я оглянулся в поисках туалета. На станции он точно должен быть. Я мягко тронул мать за локоть. А вдруг она плачет. Я обернулся к ней. Нет, слез не было. Я снова повернулся к простиравшемуся перед нами глетчеру. В этот момент мы оба, а также индийские туристки, заметили маленькую рыжую лису, бегавшую по льду на некотором удалении от нас. Она застыла, повернулась в нашу сторону и уставилась на нас в упор.

Мать шепотом спросила: «Видишь?» Она вдруг совсем притихла. Мы все замерли, чтоб не спугнуть лису, которая всё еще смотрела на нас. Мать прошептала, невероятно, что люди убивают таких зверей ради меха. Я медленно выдохнул и сумел ничего не сказать о ее соболях в цюрихских шубохранилищах. Лиса отвернулась и побежала дальше по залитой солнцем ледяной поверхности – на юг.

Одна из индианок достала полевой бинокль и навела на исчезающую лису. А у меня перед глазами встала сцена из фильма Вернера Херцога про Антарктиду, где королевский пингвин убегает в полном одиночестве в ледяную пустыню, на верную голодную смерть. Пингвин, Solus Rex, отправился в одиночный поход, к Южному полюсу за две тысячи километров от него, почему, – совершенно непонятно. Этот пингвиний побег представал началом его личного времени сновидений, когда живое существо по непостижимым для внешнего наблюдателя причинам пускается в путь, и не только для того, чтобы пройтись по пространственным координатам своего вида, но и для того, чтобы отыскать первопредков, чьи духи вечно продолжают сотворение мира.

И как оно всегда бывало с матерью и ее разоблачениями, она полминуты спустя уже напрочь забыла, что только что бросала тебе в лицо отточенные афоризмы, до того правдивые, что хотелось убить ее на месте. А может быть, дело было в лисе – возможно, появление зверя навело мать на мысль, что весь этот поток колкостей несуразен и неуместен. Хотя это вряд ли. Как бы то ни было, когда лиса скрылась из виду, мать как-то вся обмякла, закрыла глаза и потянулась дрожащей рукой к пакету с деньгами, водкой и таблетками, а слепящее горное солнце по-прежнему неумолимо освещало с высоты нашу маленькую живую картину.

X

По ходу дела я должен признаться, что никогда не читал Ги Дебора. Я пошел на этот самый кинопоказ в Цюрихе, потому что вроде как мне положено интересоваться такими вещами, а на самом деле я просто набивал себе цену образованностью, как отец набивал себе цену деньгами. Разница – и немалая – состояла в том, что деньги у отца действительно были, а интеллекта у меня – ни капли. La societé du Spectacle я отложил в сторону после первой страницы, Гегеля никогда не открывал, а Лукача и прочих марксистов не понимал и не любил. Тем не менее я осознал, или мне пришлось осознать, что единственный разумный способ обращаться с деньгами – это раздаривать их. Так что я выудил пригоршню денег из пакета с водкой и таблетками, и раньше чем мать успела рот открыть или вообще осознать происходящее, уже стоял перед тремя индианками и спрашивал, можно ли мне присесть к ним за стол. Они закивали и показали мне жестами, присаживайтесь, пожалуйста, а потом спросили, швейцарец ли я, наверное, я хорошо знаю здешние горы? Нет-нет, ответил я, я просто хочу подарить вам деньги, вот смотрите. Там было, наверное, шестьдесят или восемьдесят тысяч франков. Я стал разглаживать купюры и складывать в стопку, не очень высокую, сантиметра два, наверное, а потом толкнул ее по деревянному столу в их сторону. Индианки перепугались, все три одновременно всплеснули руками и сказали, прекратите, пожалуйста, мы даже слушать не хотим. Никаких денег они не возьмут, ни за что, причем одна из них протестовала громче остальных.

И вдруг, как оно порой бывает, из ниоткуда налетел ветер. Он задул из глубокой пропасти справа, его было прямо-таки видно, этот порыв, он прорвался через ограждение, понес снег, обрывки бумаги и – непонятно, откуда – дубовые листья, в воздухе закрутился вихрь, маленькое торнадо, а потом ветер словно бы незримой рукой махнул по столу и смел, нет, всосал в себя всю стопку денег. Пестрые тысячефранковые купюры закрутились в разреженном воздухе и полетели вниз, в пропасть. Мы все, словно окоченев, глядели в каменистое ущелье, вслед исчезающим деньгам. Никто не пытался их поймать.

– Кристиан, поехали обратно вниз, – сказала мать.

– Мне очень жаль, – произнесла одна из индианок.

Они выглядели растерянными и подавленными, как дети, у которых отобрали игрушку. Одна почему-то всё вытирала губы тыльной стороной ладони. Я вернулся за стол к матери, взял пакет с остальными деньгами, бутылкой и таблетками и помог ей подняться.

– Peut-être que vous auriez dû le prendre[31], – сказала мать и надела солнечные очки. Индианки непонимающе уставились на нее. У одной из них непроизвольно подрагивали плечи.

– She means to say you should maybe have accepted it before it all blew away.

– Yes. Such a shame. We are really very sorry, madam-ji,[32] – ответили они.

Ничего страшного, подумал я про себя. Всё правильно получилось. Небо затянуло облаками, стало холодать.

– Пойдем, мама.

Винтертурская психиатрическая больница состояла из нескольких бруталистских построек на опушке темного смешанного леса. Бетонные стены внутри блестели желтой краской, а двери на лестницу и между отделениями, открывавшиеся только через домофон, были из армированного стекла. Обстановка была казенная, пахло затхлой пищей и хлоркой. Мужчины и женщины сидели на стульях и бормотали что-то себе под нос, уставившись в стену. Одни беспрерывно кричали, другие были совсем тихие. Мою мать принудительно госпитализировали туда в канун ее восьмидесятилетия, после того как ни одна другая больница кантона Цюрих не согласилась ее принять. Никто не хотел брать мою фрау Крахт. Оставался один Винтертур.

Я без конца повторял себе это, особенно сейчас, когда во мне с каждой минутой и с каждым часом укреплялось впечатление, что она больше не сумасшедшая – а может быть, и никогда ею не была. Может быть, страшные события последних сорока лет – моих сорока лет, – а также и предшествовавших им сорока лет, вся эта немыслимая ядерная катастрофа ее жизни в ее собственных глазах была просто нормальностью. Может быть, ужас, весь этот ужас был мною преувеличен, нет, я, может быть, сам его и создал. Господи ты боже мой, подумал я, и о чем нам теперь говорить? Глетчер этот, весь этот мир и все люди в нем.

Каково оно было на самом деле – быть замужем за моим отцом? А каково ей было на самом деле у ее собственного отца? Удостоверение СС, золотой партийный значок, пыточные камеры там и сям и глубокое, десятилетиями, столетиями длящееся молчание, въевшееся, врезанное, намертво вкрученное, ощеренное молчание – может быть, всё это был лишь сон, нескончаемый, дурацкий кошмарный сон? Я взял ее за локоть, она устало махнула рукой, в голове у нее перекатывались готовые реакции, словно внутренние стенки ее черепа были бортами бильярдного стола, а злобные мысли – гладкими цветными шарами из слоновой кости.

Слонштейн! Да, так она и называлась, эта психиатрическая больница в Винтертуре. Клиника «Слонштейн». Это хоспис, подумал я тогда, живой ей отсюда не выйти, она умрет в этом «Слонштейне» и никогда больше не увидит ни покрытых снегом вершин, ни своих витражных ламп со стрекозами и не полистает свой «Бунте». Ей, думал я, уже не увидеть сквозь панорамные окна мерцающих бликов на глади Цюрихского озера, когда косые лучи вечернего солнца приглушали краски дешевой экспрессионистской живописи на стенах ее квартиры. Никогда ей уже не сидеть на обтянутых бутылочного цвета шелком диванах, не чувствовать под искривленными ревматизмом пальцами босых ног щекотную мягкость белого ковра из ягнячьей шерсти, она уже никогда не забудет полить свои герани, потому что напилась с самого утра. Никогда больше, подумал я, у нее не скопятся пачками невскрытые конверты со счетами от Феррагамо, никогда не покроются зеленой плесенью пластинки плавленого сыра в холодильнике, и сиделка из Буковины никогда уже не будет шастать по квартире с перьевой метелкой в одной руке и зажатыми в кулаке стофранковыми купюрами, украденными из кошелька, в другой.

Мать станет послушно принимать ежедневные лекарства, которые ей принесет санитарка вместе с пластиковым стаканчиком воды из-под крана, вместо психотропных по собственному выбору из шкафчика в ванной, как дома. Она уже не будет цитировать кстати и некстати Стендаля и прочих своих любимых французов, потому что там не на кого будет производить впечатление. Ее резкие мысли, облекаемые в хлесткие фразы, превратятся в еще один ничего не значащий голос в какофонии общего хора психов, рядом со всеми этими Наполеонами Бонапартами, Иосифами Сталинами и Альбертами Эйнштейнами, слабый, тихий, старческий женский голос, почти неслышный за невыносимо громкими дребезжащими мужскими голосами в «Слонштейне».

Маленьким, совсем маленьким ребенком она бежала с родителями с востока Германии от надвигающейся советской армии, из Блейхероде, не то Бланкенфельде, не то Будвейчена, не то Бистрца. У родителей была там усадьба, а когда пришли русские, они собрали чемоданы и влились в огромный людской поток, текший на запад, в сторону Шлезвиг-Голштинии, потому что там были англичане, и ожидалось, что они обойдутся с немцами наиболее корректно, как они выражались.

А как вы обошлись с евреями, кричал я каждый раз, а потом прятался в гостевой комнате под крышей и там безудержно и отчаянно рыдал. А с русскими, а с греками, а с датчанами? В надежном уюте дома с соломенной крышей в Кампене на Зильте это просто игнорировалось, до самой могилы, там до конца молчали, тихо напевали в вольтеровском кресле, пили яичный ликер перед «Темами дня», а потом выключали телевизор, ели бутерброды с крабами, обменивались со старыми товарищами открытками, на лицевой стороне которых красовались картины Вильгельма Петерсена и Фрица Баумгартена, рассматривали альбомы с Тибетской экспедицией и усердно собирали почтовые марки, осторожно, высунув кончик языка, снимая их с конвертов пинцетом под горячим паром от утюга, чтобы не повредить бумажные зубчики.

В какой-то момент я открыл для себя музыку Дэвида Боуи, а именно альбом Ziggy Stardust and the Spiders from Mars. Невозможно представить себе что-то более далекое от мира Фрица Баумгартена. Я не просто знал каждую песню наизусть, я еще и снимал себя на полароид под музыку из кассетного магнитофона, размалевав лицо маминой косметикой, втянув пухлые детские щеки и зализав наверх белокурые волосы с помощью пены для бритья. Я завидовал кривым зубам Боуи и неделями размышлял, как бы мне так надломить себе зубы или, может быть, покривить их с помощью самодельной зубной скобки из проволоки, чтобы стало как у него. Один раз я даже попытался выбить себе передний зуб кирпичом, но отломился только кончик, нижняя четвертушка, и зубной врач в Цвейзиммене, страшный доктор Нахт, к которому меня отвезла испуганная мама, тут же всё починил.

– Ты опять думаешь о Дэвиде Боуи, – сказала она.

– Как… Откуда ты знаешь?

Конечно, я знал, что она всегда всё знала, что она умела читать мои мысли. У нее было «второе зрение», это я понял еще в раннем детстве. Просто это не часто проявлялось так прямо. Она никогда не хвасталась этим и не использовала свой дар, чтобы выставить себя в выгодном свете, такие вещи вырывались у нее сами собой, как бы помимо ее воли.

– Ты не поверишь, но я вижу тебя насквозь.

– Хорошо. Какое число я сейчас задумал? – Я представил себе большую красную четверку.

– Четыре.

– И какого оно цвета?

– Красного.

– Когда-нибудь ты мне расскажешь, как ты это делаешь.

– Я не могу тебе ничего рассказать, при всём желании. Я просто вижу перед собой красную четверку.

– Давай еще раз, а?

– Давай.

– О чем я сейчас думаю?

– Об игральной карте. Нет, о колоде карт. Она лежит на деревянном столе.

– Да, всё правильно. Но этого же не может быть.

– Вот видишь.

– А кто еще со мной в комнате?

– Твой отец.

Я не унаследовал от нее этого дара, я только чуть лучше других умел находить потерянные или положенные не на место предметы.

– Раз ты всё знаешь, почему ты никогда не знаешь, чем закончатся истории, которые я тебе рассказываю?

– В смысле?

– Ну, ты же всегда спрашиваешь, чем всё закончилось. И чтобы я рассказывал дальше. А ведь получается, что ты и так должна всё это знать.

– У меня нет сил следить за всеми историями на свете и предугадывать, чем они кончатся.

– Но ты могла бы, если бы захотела?

– Да. Но это правда было бы выше моих сил. Слишком много всего, как у Фунеса, чуда памяти.

– Это Борхес.

– Именно.

– А знаешь, как этот рассказ называется по-немецки? «Неумолимая память».

– Вот видишь. Этого я как раз не знала. Но, слава богу, у меня есть сын, умеющий запоминать неважное.

Мы зашли обратно в металлическую кабинку, и мать снова крепко в меня вцепилась. Индийские туристки остались сидеть за деревянным столом на террасе, сгорбившиеся, подавленные. Вокруг станции гудел сильный ветер и подымал снежную пыль. Автоматическая дверь закрылась, трескучий голос из громкоговорителя дал указания на немецком, французском и китайском, что-то щелкнуло, затрещало, гондола рывком тронулась и быстро поехала вниз.

– А почему ты так боишься садиться в гондолу, если заранее знаешь, что она не оборвется?

– Эти катастрофы снятся мне вот уже тридцать лет, каждую ночь, – ответила она. – Такая вот штука срывается с каната, летит вниз и катится кувырком по склону все три с лишним километра. Трупы превращаются в месиво, в котором невозможно опознать людей. Крушения поездов, падения самолетов, господи ты боже мой. Дай мне, пожалуйста, еще таблетку золпидема.

– Она же не сразу действует. Мы через несколько минут будем внизу.

– Нет, если ее разжевать, то сразу.

– Ну ведь неправда же.

– Правда, так она сразу попадает в кровь. Всасывается через десны.

Под кабиной на нас неслись покрытые льдом зубчатые скалы.

– Не дам я тебе сейчас золпидем.

– Но мне нужна таблетка!

– Извини.

– Ты рехнулся, что ли? Это мой пакет.

Я держал пакет высоко над головой, так, чтобы ей было не достать, и сам удивлялся своей смелости. Она беспомощно протягивала руку, старая, сгорбленная, хрупкая женщина с рваными ранами на лице, вынужденная держаться за стенку гондолы, чтобы не упасть.

– Дай мне таблетку, сию же минуту!

– Нет.

Она на глазах обмякла. В ее взгляде была теперь не только неукротимая ярость, но вспыхивали и искорки страха. Уголки рта поползли вниз, нижняя губа дрожала.

– Ну и чем дело кончится? Ты же у нас всегда всё знаешь наперед.

Невероятно, неужели это я говорю?

– Пожалуйста. Прошу тебя. Не будь таким злым.

– Нет.

– Мне нужно это лекарство.

– Нет, оно тебе не нужно.

Мы были на полпути вниз. Внезапно, без всякого предупреждения, кабина остановилась. Жужжание вибрирующего каната вдруг смолкло и сменилось завыванием ветра. Гондолу качало из стороны в сторону. Мы висели в небе над пропастью в пятьдесят метров глубиной, хрупкая металлическая коробка на шелковой нитке.

– Нет, только не это, – сказала она. – Я знала.

– Ничего ты не знала.

– Только не это, нет. И что же нам теперь делать?

– А что ты предлагаешь? По три таблетки золпидема и по доброму глотку водки на брата?

– Перестань ко мне цепляться, лучше сделай что-нибудь! Побудь мужчиной хоть раз!

– Если б мы прихватили больше твоих свитеров Феррагамо, мы могли бы их сейчас распустить и свить из ниток канат. Но они ж у тебя лежат дома в шкафу нераспакованные.

– Слушай, как ты вообще со мной разговариваешь? Откуда эта злоба? Видел бы ты себя сейчас! Лицо искаженное, безумное совершенно, ты сам на себя не похож.

Еще немного, и она снова одержит верх. Вот и вся дурацкая дхармачакра. Я закатил глаза и пошел изучать панель управления на стене кабины. Там были красная кнопка, зеленая и черная, а также ромбы с дырочками. Я нажал сперва на зеленую, а потом на черную, про которую я думал, что это кнопка связи с диспетчером. Никакого эффекта. Из ромбов не послышалось ободряющего голоса. Кабина по-прежнему покачивалась в воздухе. Пошел дождь, капли катились снаружи по исцарапанным пластиковым стеклам вниз, а потом, подталкиваемые сильным ветром, обратно вверх. Я посмотрел вверх, в сторону станции – там не заметно было никакого движения. Никто, похоже, не собирался идти нам на выручку. Канатная дорога была, видимо, полностью автоматизирована. Некоторое время мы молчали, обиженные друг на друга.

– Во сколько сейчас темнеет? – она закрыла лицо ладонями. Это был ораторский, демагогический жест. – Просто интересно. В темноте болтаться тут на ветру – это уж точно хуже не придумаешь.

– Отвяжись.

– Ах вот мы как. Сперва он тащит меня на глетчер, меня, восьмидесятилетнюю старуху, которая едва таскает ноги и делает в мешок. И теперь изображает барина.

– Мне всё равно.

– Нет, тебе не всё равно, что мне нужно поменять мешок. Прямо сейчас.

– Что тебе мешало зайти на станции в женский туалет?

– То мешало, месье, что я не умею менять этот чертов мешок сама! – крикнула она.

– Значит, теперь научишься.

– Нет.

– Да.

– Не будь таким бессердечным! Ты прямо как твой отец, такой же холодный и бесчувственный. И глаза у тебя его. Глаза у него были всегда ледяные, нечеловеческие, голубые, как лед, как у робота. И ты такой же черствый и холодный как лед.

– Глаза у меня зеленые.

– При чем тут это? Ты же не хочешь уморить тут родную мать жестокой смертью? Я сейчас умру.

– Это еще почему?

– Да потому, что врачи мне всегда твердили после каждой операции: мешок обязательно надо менять. Ни в коем случае не забывать это делать. Потому что, если мешок переполнится, возникнет затор, и всё это дело потечет обратно в живот, и человек буквально захлебнется изнутри собственными экскрементами.

– Правда, что ли?

– Конечно, правда, сынок. Ты же не хочешь, чтобы такое случилось с твоей матерью? А поскольку у меня такая жуткая акрофобия, понимаешь, у меня всё время вроде как понос от страха. Так что мешок наверняка уже до краев. И вдобавок мы застряли тут на высоте в этой гондоле без одеял на ночь, без еды и без питья. То есть у нас есть еще полбутылки водки. Но воды нет, я об этом.

– Воду я могу добыть – открою окно и выставлю на дождь вон то мусорное ведро.

– Отлично. Молодец, ты начинаешь соображать. Это правильно.

– Ты же вчера говорила, что никогда никуда не выходишь без воды.

– Я такое говорила? Не помню.

– Ну как же, когда я тебе рассказывал историю про Мэри Уотсон, которая умерла от жажды вместе со своим младенцем на острове Ховик.

– Ничего нет лучше твоих историй. Если мы выберемся отсюда живыми, ты ведь расскажешь мне еще историю? Пожалуйста!

– Три.

– Хорошо, три, – улыбнулась она. – А сейчас помоги мне со стомой.

Я опустился перед ней на колени на полу кабины, осторожно приподнял ей куртку на животе, расстегнул нижние пуговицы блузки и добрался до бежевого мешка, и в самом деле полного до краев. Она смущенно смотрела поверх моей головы. Снаружи дождь перешел в снег, капли уже не стучали по стенам гондолы, их сменили бесшумные снежные хлопья.

– Так, готово. Теперь еще и снег пошел. В сентябре!

– Знаешь, кто это был? – спросила она.

– Ты о ком?

– Те три женщины там наверху. На смотровой площадке.

– Нет. А ты что, их знаешь?

– Это были ведьмы из «Макбета».

– Да ладно тебе.

– Они самые. Летим в сырой, гнилой туман[33].

– А откуда они взялись в нашей истории?

Я подошел к окну, открыл его и выбросил полный мешок в снежную мглу. Она заправила блузку обратно в брюки и взглянула на меня. Мне даже показалось, будто в ее взгляде мелькнуло что-то вроде благодарности.

– Это ты должен был их самих спросить, – сказала она. – Они бы тебе наверняка всё объяснили.

– А почему они тогда не приворожили улетевшие деньги обратно?

– Деньги! Думаешь, таким могущественным существам есть дело до каких-то там франков? Ведьмы символизируют превращение. Их появление не сулит ничего хорошего.

Вот такую чушь приходится выслушивать, причем постоянно. Мне это претило. Вечно это полузнание в сочетании с уверенностью, что надо только преподнести всё побойчее, и никто ни в чем не усомнится. И в то же время она обладала вторым зрением. Ничего с ней не поймешь, с моей матерью, и вообще уже ни с чем ничего не поймешь.

– Надо что-то предпринять, чтобы нас отсюда достали.

– Дай мне водку, – сказала она.

– Что-то мы с тобой ходим по кругу.

XI

Часа через два эта штуковина снова поехала как ни в чем ни бывало. Раздался короткий, резкий сигнал сирены, потом толчок – и мать, чьи плечи я укрыл тем самым коричневым свитером из грубой шерсти, потому что она начала уже дрожать от холода, несмотря на стеганую куртку, сказала, что мы сейчас поедем – и так и случилось.

Гондола спокойно и уверенно проделала остаток пути до нижней станции. Здесь внизу не было снегопада, здесь светило солнце, да еще как. По сравнению с тем, где мы были всего несколько минут назад, здесь было теплее градусов на двадцать. Мы вышли из кабины в золотую, приветливую осень. Коровы жевали свою жвачку. Луга сияли яркой зеленью, как на открытке. Мать собиралась громко высказать свое негодование, но никаких объяснений или извинений от персонала канатной дороги не последовало. К нам вышел на минуту лишь один сотрудник, криво улыбнулся, пожал плечами и снова скрылся в своем кабинете.

– Швейцарцы – они такие, – вздохнула мать. – Могут посоперничать с восточноазиатскими народами в стремлении избегать неприятного.

Она прищурилась от солнца, порылась в сумочке и надела солнечные очки.

– Вот как? Да, тут ты, пожалуй, права.

– Без всякого сомнения. Они просто уходят от проблем. Не потому, что боятся потерять лицо, а просто потому, что они им некстати, проблемы.

– Но ведь мы с тобой тоже швейцарцы.

– Ну и что? Швейцарцы говорят себе, что на жалобы можно не обращать внимания, потому что всё равно приедут новые туристы. Так было в девятнадцатом веке, так было в двадцатом веке, и так будет в Швейцарии всегда.

– Окей.

– Забирай свой колючий экосвитер, – она кончиками пальцев сняла его с плеч. – Он слишком теплый, да еще и воняет овчиной.

– Я купил его позавчера в Цюрихе. Он мне что-то напомнил.

– Не понимаю, как можно надеть такое уродство. Раньше-то ты всегда выглядел цирлих-манирлих, в этой твоей барбуровской куртке.

– Смотри-ка, мама, там стоит наше такси!

– Конечно, куда оно денется. Я так захотела.

– Хотел бы я быть, как ты.

– Так ты уже, причем давным-давно. Тат твам аси.

Мы медленно шли через парковку к дожидавшейся нас машине, водитель, похоже, уснул. Он отодвинул назад переднее сиденье и лежал там с открытым ртом и закрытыми глазами, как спокойное большое насекомое. Я постучал костяшками пальцев по стеклу, он вздрогнул и подскочил, словно ему приснился странный сон, а потом открыл окно.

– Как хорошо, что Вы нас дождались! – я открыл перед матерью заднюю дверь и помог ей сесть.

– Вас долго не было. Нашли Вы эдельвейс, мадам? – спросил водитель.

– Лучше не спрашивайте, – ответила мать. – Там наверху был просто кошмар какой-то. Сперва мы наткнулись на ведьм, потом видели лису, а потом еще канатная дорога сломалась.

– Сожалею, мадам! – отозвался водитель.

– Это не Ваша вина. Я думала, я умру в этой металлической коробке между небом и землей. Это всё на совести моего сына. Ладно, поехали.

– Куда прикажете Вас отвезти?

– К немецкой границе.

– Мама.

– Да, теперь я хочу в Германию. Хватит с меня Швейцарии. Отвезите нас, пожалуйста, в Мюнхен.

– Тогда нам нужно сперва уговориться о цене.

– Еще тысячу франков?

– Я уже прождал Вас четыре часа. Четыре тысячи – это будет ближе.

– Договорились, – сказала мать.

– А может, пять дадите?

– Ладно, за то, что Вы нас дождались.

Я не стал вмешиваться в торг, поскольку чем быстрее эти деньги куда-нибудь денутся, тем лучше. Но вот в Мюнхене нам делать нечего. Совершенно нечего. Я сказал водителю, чтобы он выезжал на Цюрихское шоссе в сторону Мюнхена и выразительно подмигнул ему при этом в зеркало заднего вида. Он благодушно подмигнул в ответ. Ему, наверное, было наплевать на двоих психов на заднем сиденье, наверное, его и вправду интересовали только деньги.

– Вообще-то я хочу совсем не в Мюнхен, я хочу на Зильт. На рыбачью лодку, как Толстой. К честным людям, которые всё еще работают руками, а не в интернете и всякое такое, – сказала она.

– Ну так пожертвуй свои сумки Феррагамо и свитера Феррагамо сирийским беженцам. А заодно и свои деньги.

– Да я бы с удовольствием. Но представляешь, какой это был бы цинизм? Одевать беженцев в мои вещи? И вообще – а как я повезу им вещи и деньги? На своем мерседесе? Так у меня же отобрали права.

– Я просто не верю своим ушам. А кто виноват в страданиях беженцев?

– Не знаю, кто в них виноват. Асад? Саддам Хусейн?

– Ты в них виновата, и я в них виноват. Все, кто заливает полный бак бензина, живет на цюрихском «Золотом Берегу», пьет белое вино, а потом отправляется за покупками в «Труа Помм» или «Гридер». Мы оба прямо и непосредственно виноваты во всех бедах мира.

– Даже если питаться мороженым рыбным филе в панировке?

– Да, боюсь, что даже в этом случае.

– А если даже на это не раскошеливаться, а есть один плавленый сыр в пластинках?

– Не поможет.

– А если эти ломтики держать в холодильнике, пока они не испортятся, а потом всё-таки подъедать? – улыбнулась она.

– Ну что ты ребячишься, – я не смог удержаться от ответной улыбки.

– А на грузовик у Вас случайно нет прав? – спросила она водителя.

– А что Вас интересует, мадам?

– Может быть, Вы бы как-нибудь отвезли мои вещи в Сирию? Мы бы Вам хорошо заплатили.

– Ты бы хорошо заплатила. Я – нет. Пожалуйста… извините, пожалуйста, мою мать.

– Pas de quoi[34].

– Смотри-ка, он говорит по-французски! Это же просто находка – в Сирии тоже понимают французский, из-за Ливана.

– Мама, по-французски там говорили в шестидесятых годах прошлого века.

– Знаешь что? У тебя тяжелое нарциссическое расстройство.

– У меня?

– Да, у тебя.

– Так мне ехать? – спросил водитель.

– В Цюрихский аэропорт, пожалуйста.

– Да, в аэропорт, пожалуйста, только не к таким ублюдкам-грабителям, как сегодня утром. Но раз мы не едем в Мюнхен, то поездка не может стоить пять тысяч франков, правда?

– Меня и четыре вполне устроят, мадам, – ответил водитель.

– Тогда поезжайте, пожалуйста, другой дорогой, через Эгль, чтобы выехать на шоссе где-нибудь возле Монтрё. Тебя так устроит, мама?

– Да, что угодно, только не через Гштад! Я никогда, никогда не хочу больше видеть это ужасное место.

– Договорились.

– Отлично, сынок! Принять окончательное решение всегда очень полезно. Гштад я в этой жизни больше не увижу.

И мы снова тронулись в путь, налево и вниз по серпентину в долины французской Швейцарии. Спустя довольно продолжительное время возникло первое предчувствие Женевского озера; глубокую впадину в земной поверхности всегда угадываешь чутьем еще до того, как увидишь. Поначалу окрестности казались такими же, как в Бернских Альпах, приземленными, разумно посредственными. Но постепенно пейзаж менялся, справа и слева показались первые виноградники, суровость и насыщенность уступили место очарованию.

Погода была великолепная, мать была теперь, похоже, в отличном настроении, и я про себя принял решение. Я просто не буду больше реагировать на ее колкости, и всякий раз, как она мне скажет очередную гадость, стану отвечать что-нибудь совсем другое, милое и приятное, не имеющее никакого отношения к тому, что она сказала. Правда, в ту же минуту я вспомнил, что уже принимал то же самое решение вчера, а если быть честным, то и недели, и месяцы назад, а если быть совсем честным, то вот уже сорок лет я именно так с ней и обходился. Может быть, думал я, может быть, она и правда вовсе не сумасшедшая, а просто злобная.

Незадолго до поворота на Монтрё мне подумалось, что как раз тут она жила в молодости, до того, как вышла замуж за моего отца. И мне вспомнилась одна из моих любимых книг, Doctor Fischer of Geneva or the Bomb Party. Этот доктор Фишер, живший в большом доме на Женевском озере и приглашавший к себе гостей, чтобы их унижать, в моем воображении всегда связывался с отцом – возможно, зря.

– Ты ведь тут жила девушкой.

– Не помню, – сказала она.

– Ну как же, ты здесь в Монтрё учила французский. Задолго до моего рождения.

– Девушкой я тут вряд ли могла оказаться.

– Ну, значит, молодой женщиной. Ты правда не помнишь?

– Нет.

– Ты наверняка хоть раз была в Tea Room.

– Никогда в жизни. Я не пью чай.

– Ты ведь умеешь видеть будущее – почему же тебе так трудно заглянуть в прошлое?

– Мне нужны зацепки. Иначе я назад ничего не вижу.

– Координаты.

– Да, истории какие-нибудь. Что я тут делала, по твоему мнению?

– Ты училась в школе хороших манер в Монтрё. В finishing school.

– И чему я там выучилась?

– Наверное, правильно накрывать на стол, например. Нож справа, вилка слева, салфетка под ней. В верхнем ряду стакан для воды справа, рядом с винными бокалами. Столовую ложку рядом с рыбным ножом, десертную ложку сверху над тарелкой.

– Да, припоминаю, Кристиан. Такой чудесный порядок. Я так всегда и делала у нас дома в гштадском шале и в Кап-Ферра. Когда у нас бывали гости, что, впрочем, случалось крайне редко, потому что твой отец, аутист и психопат, гостей не переносил.

– А еще ты наверняка училась поддерживать застольную беседу. И красиво расставлять цветы. Может быть, еще и готовить. Может, отсюда у тебя такая ненависть к высокой кухне?

– Гм. Не исключено.

– Вспоминаешь?

– Смутно. Что-то такое всплывает, когда ты говоришь.

– Скажи, как правильно есть спаржу?

– Нужно двумя пальцами правой руки изящно взять росток за нижний, толстый конец, а верхушку поднести ко рту, опирая, так сказать, середину стебля на вилку в левой руке. Если же слева от вилки лежат серебряные щипцы для спаржи, следует воспользоваться ими.

– Браво. Я просто в восторге.

– Да? Да, правда.

– Вспомнила. Точно! Я была в школе «Вилла Пьерфё»!

– Здесь, в Монтрё.

– Да. Я проходила курсы. Курс осанки, там нужно было ходить, удерживая на голове книгу. Это было в начале шестидесятых годов, может быть, в 1962. Во всяком случае, в том году, когда умер Батай. А еще нам давали читать книги. Расин. Мольер. Скукотища.

– По-французски. Значит, ты там учила французский.

– Я не знаю французского, – печально ответила она.

– Но это же неправда.

– Правда-правда.

– А как же твои блестящие цитаты к случаю?

– Я не знаю, что они значат. Я просто бросаю их наудачу, когда мне кажется уместным.

– Нет.

– А вот и да.

– Впечатление всегда такое, будто ты знаешь всё на свете.

– Это просто старушечьи ужимки.

Мы глядели каждый в свое окно.

– А ты читала Батая?

– А что?

– Ну, ты же только что его упомянула. Год его смерти.

– Ну как сказать. Что-то читала. Теории о разбазаривании денег. Это же прямо для тебя. Если деньги не транжирятся и не раздариваются без всякого смысла, то в конце концов они всегда тратятся на войну, вкладываются в производство оружия.

– В «Бунте» такого точно не пишут.

– Нет, конечно.

– Так ты, стало быть, в Монтрё в начале шестидесятых годов читала Батая и размышляла о потлаче.

– Почему бы и нет?

– В таком случае ты уже тогда очень далеко ушла от нацистской среды твоих родителей.

– Да, так и было.

– Но почему же ты тогда ни разу ничего не высказала им в лицо? О том, как они отвратительны? Как невыносимо их упорствование в своей правоте до самой могилы? Они же были прямо, непосредственно виновны. Твой отец был эсэсовец, for fuck's sake[35].

– Ты ведь видишь на нашем с тобой примере, как трудно, более того, невозможно сказать правду в лицо собственным родителям. А потом каким-то приемлемым образом двигаться дальше.

– А ты их простила когда-нибудь?

– Нет.

– Кристиан, – она прислонилась ко мне. – У меня есть идея. Давай заедем в Женеву, это же совсем рядом. Там есть филиал моего банка. Снимем там еще больше денег, распихаем по сумкам и чемоданам, полетим из Женевы в Африку и там всё раздадим.

– Кому?

– Первым встречным, какие нам там попадутся.

– Ну не знаю…

– Не будь таким филистером.

– Это я-то филистер?

– Да, в тебе много мещанства. Ты же все эти дни изо всех сил пытался сплавить куда-нибудь мои деньги, не выезжая из Швейцарии. Не воображай, что я этого не заметила. На глетчере, да и вообще. Деньги просто сдуло в пропасть. Сколько там было? Пятьдесят тысяч франков примерно?

– Скорее восемьдесят.

– Вот видишь. А разве я рассердилась из-за этого? Сказала тебе хоть слово?

– Нет.

– А до этого ты пытался отдать деньги ведьмам.

– Да, можно и так сказать. Да.

– Мы едем сейчас в Женеву, и точка. Снимем еще денег в филиале моего банка.

– Окей, хорошо. Но тогда я бы хотел заглянуть ненадолго в Морж, в замок моего отца. Если ты не возражаешь.

– Если без этого не обойтись…

– Мне бы очень хотелось.

– И зачем тебе это? Надеешься на новые катарсисы? Можно так сказать? Или у катарсиса нет множественного числа?

– Не знаю. Кажется, нет.

– Быть того не может. Всё и всегда бывает по нескольку раз.

– Дело же не в этом. Мама, прошу тебя. Я просто хочу навестить дом моего отца. Мне очень жаль, что ты там никогда не была. Мне очень жаль, что вы развелись. Мне очень жаль, что после развода ты жила не в замке на Женевском озере, а в маленькой квартирке на Цюрихском озере.

– Бедный мой мальчик, наше семейство и впрямь не дает тебе покоя.

Мы оставили Монтрё слева внизу и поехали дальше по шоссе вдоль озера, внезапно ставшего тяжелым, темно-серым. Над Эвиан-ле-Бен на противоположной, французской, стороне сгустились черные тучи, мелкие капли дождя зашлепали по окнам такси, хотя на нашей, швейцарской, стороне еще светило солнце. Кругом были сплошные виноградники, и мне вдруг пришло в голову, что мое представление о французской Швейцарии все свои очертания и краски заимствовало из комикса Эрже о Тинтине «Дело профессора», где сюжет разворачивается здесь, на Женевском озере. Виноградники, спускавшиеся почти до самой воды, блестели на солнце под мягко падающим дождем. Я высматривал радугу, но она не появилась.

У съезда на Морж я попросил водителя свернуть с основной трассы. Морж – это название всегда звучало для меня как смесь французского «manger», «есть», с немецкими Mord, «убийство», и morsch, «гнилой». Мать забилась в угол сиденья, прижалась щекой к стеклу и игнорировала меня, глядя наружу. Я понимал, что ей очень не хочется навещать дом моего отца, что даже через десять лет после его смерти ей отвратительна мысль стоять у него под дверью. Но мне, чувствовал я, непременно нужно посетить мене-текел-фарес, в котором он умер.

Ведь все его сооружения сохранились лишь в мыслях, физическая реальность его домов была продана, перестроена или сожжена. Гштад, Кампен на Зильте, Кап-Ферра, Мэйфэр. Бесконечные ряды комнат, по которым я бродил как хотел каждую ночь в бессонных грезах, существовали лишь в воспоминании, как мерцающие привидения. Декорации, которые отец всю жизнь так тщательно создавал, обитые золотым шелком диваны, китайские ковры, выстеленные бумагой тонкие ящики на одну рубашку, все его Мунки, Нольде, Фейнингеры и коллекция китайских чайниц – всё это стало образом, пусть и нематериальным, но всё же реальным, сохраняющимся навечно в той самой безмерной памяти.

Мы остановились у широких кованых ворот с двумя старыми, заросшими плющом колоннами по сторонам. На них виднелись непременные эмалированные таблички cavecanem[36] и privé[37]; кошка скользнула прочь сквозь дождь. Я открыл дверцу автомобиля и вышел. Мать осталась сидеть и глотнула еще водки. Я позвонил.

И что мне тут понадобилось? Прошло столько лет с тех пор, как я в последний раз стоял перед этими воротами, как всегда чувствуя себя попрошайкой. Всякий раз, как я приезжал, отец на прощание совал мне в ладонь тысячефранковую купюру. Это было слишком много, чтобы отказаться, и слишком мало для чего-то существенного. Я всегда ненавидел эти деньги – и всё же брал их. Ведь это был тот же жест, которым он покупал благорасположение официантов и ночных портье. Может быть, шофер моего отца, португалец, всё еще живет здесь, может быть, новые владельцы взяли его на работу. Возможно, впрочем, что шофер был филиппинец, я не мог вспомнить, как его звали, да, наверное, это было уже всё равно. Никто не откликнулся на звонок, ворота не открылись, и я не стал звонить второй раз. Духа моего отца здесь не было, дом был пуст, пуст, пуст.

Когда я садился обратно в такси, мать сказала что-то, но я не расслышал. В машине стоял запах алкоголя и «Пепла роз», я ударился о него, как о стену.

– Что ты говоришь?

– Ты знаешь, что я так треснула твоего отца сковородкой, что у него лопнула барабанная перепонка?

– Нет.

– Ну и что ты на это скажешь?

– Он это заслужил?

– Еще как.

– И что же он такого сделал?

– Пфф. Я изо всех сил ударила его сзади сковородкой по уху, он отлетел к стене и там осел на пол, из уха потекла кровь и закапала ему халат. Он на всю жизнь остался глухим на это ухо.

– А ты ему когда-нибудь изменяла?

– Мы тогда еще не были женаты.

– Но ты уже с ним познакомилась.

– Мы с твоим отцом были помолвлены. Мне было двадцать четыре года, я жила в интернате «Вилла Пьерфё», расставляла по вазам розы, танцевала средь бела дня вальсы, и жизнь расстилалась передо мной, как бесконечное ласковое море. Это было чудесное время. Как-то на прогулке я познакомилась с одним писателем, он жил в Монтрё в гостинице со своей женой. На этот раз он был один и спросил, не хочу ли я выпить с ним чаю в кафе. Он надеется, что я не сочту такое приглашение неуместным, сказал он.

– Вот видишь. В Tea Room.

– Да отвяжись ты от меня со своими Tea Rooms!

– Извини. Продолжай, пожалуйста.

Такси опять аккуратно встроилось в неспешное швейцарское движение по шоссе. Дождь лил теперь как из ведра, становилось всё темнее, дворники на лобовом стекле едва успевали вычерчивать свои полукруги. Перед нами в направлении Женевы то и дело вспыхивал в лужах мокрыми огоньками оранжевый свет задних фонарей.

– Это было в шестьдесят втором году. Да, точно в шестьдесят втором. У писателя были льдисто-голубые глаза, как у твоего отца. Он был очень, очень обаятелен и умел вести беседу. Голова у него была как у птицы, нет, как у фокусника. На нем был темно-коричневый драповый костюм, как сейчас помню. И я потом долго целовалась с ним на какой-то улочке в старом городе, а когда он ушел, прокусила себе нижнюю губу. Я до сих пор чувствую вкус крови.

– Ты сочинила это всё прямо сейчас.

– Нет, это чистая правда.

– Не верю.

– Почему? У меня не могло быть любовной жизни, независимой от твоего отца?

– Нет. Не знаю. Я не могу себе этого представить. Я не хочу себе этого представлять.

– Потому что я стала старая и некрасивая и делаю в мешок.

– Давай сменим тему, пожалуйста.

– Почему? Ты же мне рассказываешь всякие истории, и я всегда внимательно слушаю. А тут я, понимаешь ли, задела твои чувства, потому что тебе вдруг предлагается увидеть во мне женщину, а не какую-то расплывчатую, эфирную фигуру матери – и ты просто обрываешь разговор.

– Мама, прошу тебя!

– Нет, даже не проси! Я не контейнер для твоего душевного мусора! И если ты псих и нуждаешься в экране, по которому можно в свое удовольствие размазывать твои гребаные идеи об эпигенетике, это еще не значит, что я не живой человек, со своими чувствами, желаниями, мечтами – и да, сексуальностью.

– В твои восемьдесят с гаком.

– Да, и в восемьдесят, и за восемьдесят. Или мне надо было в преддверии шестидесятилетия набить карманы камнями и прыгнуть в озеро? Как раз когда ты написал «Faserland»?

– Речь же совсем не об этом. Ты всегда передергиваешь. Мне как… как… мм… эстету всё-таки позволительно, наверное, не углубляться еще и в либидо собственной матери?

– Да хватит уже изображать из себя… У тебя просто не все дома. И, знаешь, поразительнее твоей чудовищной душевной глухоты только твое невежество. Прямо самой не верится, что это мой сын. Смотри, как бы на тебя снова не напала стеклянная болезнь.

– Вот как?

– Да, вот так.

– Я…

– Гляди-ка, тут наш герр Гюисманс просто онемел.

Нет, я не онемел. Я просто предпочел промолчать, как молчали в моей семье все и всегда, всё глотая, скрывая и утаивая, весь мертвый, слепой, жестокий век напролет.

– И что дальше?

– Дальше мы едем в Женеву, – сказала она.

– Простите, – сказал шофер.

– Да? – отозвалась мать.

– Я тут подумал…

– Слушаю Вас.

– Мне кажется, когда я вас обоих высажу, я смогу написать целую книгу.

Мы на заднем сиденье переглянулись. Только не это, тут мы были единодушны. Мать тут же окружила нас магическим полем, защитным щитом своей иксменовской психической энергии, чтобы никто не мог войти в этот круг и записать наши разговоры или еще как-то нарушить наши границы.

– Скучная получилась бы книга, – ответила она. – Кому это интересно? Рассказ, в котором вообще ничего не происходит, и только какая-то старуха время от времени ругается с сыном.

– Да мне просто в голову пришло… – сказал водитель. – Вообще-то я не умею ничего писать. Вот вы, наверное, пишете, герр…?

– Кельман.

– Что вы не герр Кельман, я уже знаю, – откликнулся шофер. – Ваша фамилия Крахт. Как и Вашей матушки. Я же вас слушаю без малого двенадцать часов подряд.

– За вычетом сладкого сна на парковке у канатной дороги, – мать еще дальше выдвинула свой щит, тот что с шипами и стальным моргенштерном. – Так что не преувеличивайте. И, пожалуйста, не лезьте в наши разговоры. Лучше следите за дорогой, а то там становится небезопасно, и в первую очередь для вас.

– Пять тысяч? – спросил шофер.

– Да, да, договорились, пять тысяч, – ответила мать, как раз когда мы проезжали под ярко освещенным указателем «Женева-Куантран».

– Знаешь, что мы сейчас сделаем? Прежде чем ехать в аэропорт?

– Очень интересно, – отозвалась мать.

– Но только с твоего согласия.

– Меня на многое можно подбить. Так что ты предлагаешь?

– Давай заедем на Кладбище Королей, выйдем там и поищем могилу Борхеса.

– Так ведь уже темно. Нам ни за что не найти эту могилу.

– Ну хоть попытаемся.

– Твоя книга «Faserland» вроде тоже как-то так кончалась?

– Да, но то была выдумка, а мы с тобой настоящие.

– Хорошо, едем.

– Тогда поезжайте, пожалуйста, к Кладбищу Королей и подождите нас там немного, а потом поедем в аэропорт, поскольку нам нужно в Африку.

– Как скажете, месье.

– И после этого Вы наконец от нас отделаетесь.

– И разбогатею на пять тысяч франков.

– Но чаевых, любезный, Вы не получите ни сантима, – сказала мать.

XII

Мы с матерью блуждали по кладбищу, которое вообще-то было уже закрыто. Дождь перестал. Было не то чтобы тепло, но не холодно. Издалека, со стороны озера, раздавались раскаты грома. Мать взяла с собой ролятор, и искали мы не очень усердно, без особой надежды. Водитель одолжил нам карманный фонарь, и пятно света гоняло наши тени туда-сюда между деревьями, освещая дорожки и темные, поросшие травой пространства между ними. Загадочно ухал филин, и мы хотели уже бросить поиски и вернуться к машине, как вдруг искомое надгробие возникло из темноты прямо рядом с нами с левой стороны. Неприметный камень был едва виден в зарослях самшита.

– Кристиан, смотри, вот же он, – прошептала мать и оперлась на надгробие. Ролятор остался стоять на гравиевой дорожке, одинокий черный проволочный скелет. Мать дышала тяжело и прерывисто. – Борхес, – сказала она.

– Да.

– А что там внизу написано, под именем?

– Погоди, я посвечу. Тебе видно? And ne forhtedon na. Что это за язык? Исландский?

– Древнеанглийский, – сказала мать.

Я закурил сигарету и закашлялся.

– И что это значит?

– «Не бойтесь», – ответила она.

Мы довольно долго простояли там, на кладбище, в темноте. Она взяла меня за руку. Я думал о ее смерти, и моей собственной, и как всё это будет. Она-то уже столько раз бывала почти там, в коме, в бардо[38], в клинической смерти, на искусственном питании. Может быть, это ничтожно малый, несущественный шаг, легкое дуновение, не более. Филин снова заухал. Сказать мне было совершенно нечего.

– А теперь мы вместе полетим в Африку, – сказала она.

– Окей. Пойдем, пора возвращаться к такси.

– Не будь таким занудой. Пора то, пора се…

– Хорошо, мама.

– Не забирай у меня руку. Мне так хорошо.

– Окей.

– Это из Беовульфа? Древнеанглийская надпись?

– Наверное, – буркнул я.

– А кстати, почему мы не навестили в Монтрё могилу Набокова? Мы могли устроить турне по могилам знаменитых писателей.

– А я и не знал, что ты интересуешься Набоковым.

– Гм, не то чтобы специально, – ответила она.

Мы снова забрались на заднее сиденье, и водитель завел мотор. Я всегда терпеть не мог Женеву, страшный, лживый, холодный протестантский город, населенный сплошь надутыми хвастливыми педантами. Мы всегда называли Женеву «Кальвинград». Цюрих и тот был мне в сто тысяч раз милее.

– Несмотря на это, я ужасно боюсь летать, – сказала она.

– Несмотря на что?

– Несмотря на ту чудную надпись на могиле Борхеса.

– Тогда прими золпидем. Погоди, сейчас найду.

– Нет, на дальних перелетах он не помогает. Я слишком нервничаю.

– А ты не можешь просто смотреть фильм или читать книгу?

– Смотреть фильм? Я? Дай мне лучше фенобарбитал.

– Ты уверена?

– Конечно. Я его прекрасно переношу. Ты же меня знаешь. Дай мне три таблетки.

Она запила таблетки большим глотком водки. Я бы ей не дал столько, если бы не видел вчера в коммуне, какая у нее развилась резистентность за все эти годы. Одна почка у нее еще была, слава богу. Так что три таблетки фенобарбитала ей, считай, нипочем.

Grenouille, ciseaux, crayon, – сказала она. – Наконец-то я вспоминаю. Это было в конце шестидесятых. Я помню Жерара, нашего садовника, который каждый день приезжал из Ниццы на мопеде. И совершенно несъедобный русский салат в La Voile d'Or. Грэм Грин подошел к нашему столику и представился. Помнишь? А еще я помню зоопарк в Кап-Ферра, рядом с бельгийским королем. Там был совершенно обворожительный тукан. А ты всегда очень боялся обезьянника, потому что из него ужасно воняло. Наш сосед Сомерсет Моэм как раз тогда умер. А еще я помню свой дайан-6, крошечный драндулет. И как я на нем попала в аварию, в полдень, не вписалась в поворот на бульваре генерала де Голля. Я, наверное, была чуть-чуть выпивши. Ты сидел сзади, тебя швырнуло ко мне на переднее сиденье, приехали машины скорой помощи, ты плакал и жаловался на боль в животе, и тогда тебя на вертолете повезли в Ниццу, в больницу, с подозрением на внутреннее кровотечение. Но я-то точно знала, что ничего с тобой не случилось, тебе просто хотелось побольше внимания. Бедный малыш. И я очень хорошо помню, как твой отец показывал мне виллу Roc Escarpé. Он на руках перенес меня через порог, улыбнулся мне, поцеловал и сказал, это теперь твой дом.

– Когда ты снова захочешь вспомнить свою жизнь, просто скажи вслух grenouille, ciseaux, crayon.

– Это правда так просто?

– Да.

– Я так рада, что мы едем в Африку, – ее рука бессильно упала на сиденье, тело обмякло, голос звучал глухо. – Ты этим всё искупил. Что мы сделаем в первую очередь? Я в таком возбуждении, как ребенок на Рождество. Сперва я хочу к зебрам.

– А куда именно в Африку ты хочешь?

– К кратеру Нгоронгоро. Нужно лететь в эту, как ее… Ты ведь знаешь, Кристиан, ты же там был.

– В Арушу.

– Да, точно, в Арушу. Я… Я закрою глаза ненадолго. Разбуди меня, как доберемся до самолета. Я так рада.

Мы еще покружили вокруг аэропорта, пока она окончательно не заснула, а потом я попросил шофера выезжать на трассу на север, в сторону Цюриха. Мы ехали сквозь ночь и в какой-то момент остановились заправиться. Я сидел рядом с крепко спящей матерью и смотрел в темноту леса и на ядовито-зеленый свет заправки. Подъезжали машины, люди заправлялись, покупали шоколадку, садились обратно в машину и уезжали. Показались тусклые звезды, казавшиеся маленькими белыми дырочками в балдахине неба.

Водитель вышел из минимаркета с двумя бумажными стаканами кофе, и мы молча выпили его в машине. Говорить было особо не о чем. Он отправился за вторым стаканом кофе. Я вылез из машины, отошел подальше от заправочных колонок и выкурил сигарету. Мы с водителем кивнули друг другу и снова сели в машину. И он снова вырулил в автомобильный поток, струившийся на северо-запад через всю Европу.

Мы приехали в Винтертур еще затемно. Город постепенно просыпался, показались первые велосипедисты, люди выходили с вокзала и спешили на работу. Сначала мы ехали по центру города, потом через уныло-буржуазную жилую застройку, и я спрашивал себя, что всё-таки хуже, брутализм или архитектура девяностых. Мы припарковали машину на стоянке клиники «Слонштейн» и стали ждать, пока рассветет.

Я порылся в пакете, протянул шоферу десять тысяч франков, пожал ему руку и поблагодарил за то, что он спас нас вчера утром на аэродроме в Заанене, а также попросил его ничего не записывать и ни в коем случае не делать из этого книгу. Он обещал. Потом я ущипнул мать за руку и погладил по щеке. Она открыла глаза, немного испугалась, обтерла рот и потянулась, насколько позволяло место.

– Привет. Я думала, ты меня разбудишь перед полетом.

– Я и разбудил. Ты разве не помнишь? Мы сели на самолет в Женеве, и ты проспала до самой Африки.

– Ужасно, что я ничего не помню. Ненавижу старость.

– Какая разница, мама, главное, что мы приехали. Мы в Африке.

– Послушай, но я знаю эту машину и этого водителя.

– Нет, это лендровер, который мы взяли напрокат для сафари. И водителя ты не можешь знать, он местный.

– Но он же тогда должен быть африканцем? – прошептала она.

– Это Гарри, белый кениец. Гарри раньше был пилотом. Точнее, он и сейчас пилот, когда не ездит на лендровере.

– Правда?

– Да. В прошлом году он летал над бушем, высматривая браконьеров. Он следил за стадом гну в Серенгети и вел самолет не без лихачества, как тут принято. Он летел босиком. И вот на крутом повороте случился срыв потока, «Цессна» потеряла управление и вошла в штопор. В конце концов машина завалилась на бок и застряла в ветках дерева.

– Ах он бедняга!

– Да, и самолет тут же загорелся…

– Как у Роальда Даля.

– Да, очень похоже. Но Гарри свисал из кабины наружу, он сумел выпасть и приземлился в терновый куст. Он сильно покалечился. А помощи ждать было неоткуда. И тогда он сперва пополз, но скоро понял, что так далеко не уйдешь, встал на ноги, несмотря на боль, и поковылял в том направлении, где видел с самолета станцию рейнджеров, примерно в десяти километрах.

Таксист молчал и смотрел прямо перед собой. Кромка неба над деревьями больничного парка постепенно светлела. Сперва она была темно-серой, потом, очень быстро, стала серебристой с угадывающейся оранжевой примесью.

– Наш Гарри протащился восемь километров до реки, за которой на некотором расстоянии находилась станция рейнджеров. Кожа на нем висела клочьями, лицо было всё изранено, руки и ноги тоже. И тут он увидел, что река полна крокодилов. Перед ним стоял страшный выбор – умереть здесь от своих ран или перебраться через реку и найти врача.

– Боже мой! И на что же он решился?

– Как видишь, он сидит тут перед нами.

– Рассказывай дальше.

– А ты разве не знаешь, чем кончится?

– Знаю, конечно, но мне хочется услышать это от тебя.

– Он осторожно ступил в воду, зашел глубже и поплыл на тот берег. И словно бы чудом крокодилы его не тронули. Выбравшись на другой стороне, он потащился дальше к станции, но вскоре потерял сознание. Рейнджеры нашли его почти сразу и отвезли на самолете в Найроби. Но от грязной речной воды его ожоги воспалились, а в Найроби не было ожоговой клиники. Поэтому его отправили самолетом в Южную Африку. А когда он вернулся в Кению более или менее залатанный, он тут же снова уселся в свою «Цессну».

– Надо же, какая история! А теперь он здесь, – она сочувственно посмотрела вперед.

– Всё уже снова в порядке, мадам, – откликнулся шофер. Я подмигнул в зеркало заднего вида, чтобы он ради бога молчал.

– Невероятные истории случаются тут в Африке, – сказала она. – Смотри, холмы! И этот свет! Такое необыкновенное всё.

– Солнце уже взошло, видишь, там, за деревьями.

– В воздухе какой-то магический трепет, чувствуешь?

– Да.

– Пойдем.

– Ты не мог бы…

– Конечно, всё, что угодно.

– Ты не мог бы еще раз меня причесать? Кто его знает, когда мне тут в саванне в следующий раз удастся помыть голову.

– Конечно, с большим удовольствием.

Закончив, я, как всегда, защелкнул ей на волосах заколку, и мы с матерью вышли из машины. Навстречу нам шла, улыбаясь, чернокожая женщина-врач в белом халате. Она остановилась, склонила голову на бок и сложила руки на животе.

– Доброе утро, – сказала врач.

– Доброе утро. Вы охотница. А где же Ваше ружье?

– Добро пожаловать, фрау Крахт, – ответила врач. – Добро пожаловать к нам обратно.

– Да, у меня такое чувство, что я никогда и не уезжала из Африки. Как домой вернулась. Только зебр мне тут не стреляйте. Это охраняемый вид.

– Мы тут не убиваем животных, мадам, – улыбнулась та. – Пойдемте за мной, пожалуйста.

– Я сейчас пойду за охотницей. Я хочу к ущелью Олдувай, к зебрам, – сказала она.

– Понимаю, – я потрогал свой нос. – Но пока мы тут в… мм… в национальном парке Сланстоун.

– Мне всё равно. Я пошла.

– Правда? Ты собираешься прямо так в желтом костюме уйти в саванну?

– До свидания, детка.

– От Сланстоуна до Олдувая километров двести, не меньше.

– Я доберусь.

– Окей, мама. Хорошо, что ты приняла такое решение.

– Пошлет нам рок свиданье – улыбнемся, а нет – так хорошо простились мы[39], – она надела солнечные очки. – А?

– Понятия не имею. Но, как всегда, подходит отлично.

– Шекспир, «Юлий Цезарь».

– Я буду по тебе скучать.

– Пакет с остатком денег ведь у тебя остался, – она осторожно поднялась по лестнице и обернулась. – В гостинице в Аруше. Или в лендровере. Я тебе их дарю.

– Надеюсь, там, в пути, найдется кому поменять тебе мешок. И рассказать историю.

– Я тоже на это надеюсь, – она уже повернулась, чтобы идти, но остановилась. – Кристиан?

– Да?

– Спасибо, что ты так часто приносил мне цветы.

Я проводил ее еще немного. Она медленно, но уверенно шла по коридору со своим ролятором. Отойдя подальше, она оставила его стоять и оперлась о стену, всё еще в солнечных очках. Было очень жарко, солнце нещадно палило с африканского неба, хотя было раннее утро. Она утерла лоб рукавом желтого костюма, медленно, пошатываясь, двинулась дальше и свернула направо за термитник.

– Подожди! С тобой было так хорошо путешествовать.

– Нет, я не хочу больше ждать. Я пошла к зебрам.

– Ты самый упрямый человек, какого я знаю.

– Я? Нет, самый упрямый – это ты.

– Мама! Когда мы увидимся?

– Скоро.

Примечания

1

То, что всецело, окончательно понято, не оставляет никакого следа в памяти (англ.). (Примечание редактора).

2

«…подпольный показ In gyrum imus nocte et comsu-mimur igni, („Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя“, лат.) последнего фильма Ги Дебора, завершенного до его самоубийства» – Это уточнение понадобилось потому, что после самоубийства Дебора в 1994 году был выпущен еще один его фильм, так называемое «телевизионное завещание» автора, «Guy Debord: son art et son temps» («Ги Дебор: его искусство и его время»). Эту автобиографическую ленту Дебор готовил (и практически закончил) в сотрудничестве с Брижитт Корнан (Brigitte Cornand), которая и выпустила готовый фильм (1995). (Примечание переводчика).

3

«…Нольде, Мунков, Кирхнеров, которых они с Лотаром-Гюнтером Буххаймом cкупали в ГДР…» – Лотар-Гюнтер Буххайм (Lothar-Günther Buchheim, 1918, Веймар – 2007, Штарнберг) – немецкий художник, писатель, фотограф и коллекционер, основатель «Музея фантазии» на Штарнбергском озере в Баварии. (Примечание переводчика).

4

Да, мой любимый (исл.) (Примечание редактора).

5

«…где Курд так любил бывать» – Курд Юргенс (Curd Jürgens, 1915, Мюнхен – 1982, Вена) – немецко-австрийский актер, певец, мировая звезда театра и кино. Пятым браком (с 1978 года) был женат на Марджи Шмитц (Margie Schmitz, 1941–2003). (Примечание переводчика).

6

«…это он заставил Акселя Шпрингера раз и навсегда заделаться другом Израиля» – Кристиан Крахт-старший, отец писателя (1921–2011) был с 1953 по 1970 ближайшим сотрудником Акселя Шпрингера, был уволен в 1970 году в связи с неудачной сделкой по покупке издательства «Бертельсман», но в 1980 приглашен на должность уполномоченного директора концерна, которую занимал до 1983 года. (Примечание переводчика).

7

«…что я отравлен загрязнением морфического поля…» – термин, предложенный английским биологом Рупертом Шелдрейком (Rupert Sheldrake, род. 1942) и описывающий своего рода «память природы». Эти нематериальные, но при этом реально существующие «поля» способны, возникнув в одном месте, самопроизвольно воспроизводиться в другом, и тем самым должны объяснять повторяющиеся модели в природе. Ученое сообщество признало теории Шелдрейка псевдонаучными, зато они были с интересом подхвачены культурологами, фантастами, разработчиками сюжетных игр. «Память природы» превратилась в память культуры или общества, способную воздействовать на сознание и поведение индивида без его ведома. (Примечание переводчика).

8

«Ах, если бы я мог почитать какую-нибудь хронику, книгу мировой памяти там или южноиндийские рукописи на пальмовых листах…» – представление о «мировой памяти», записанной в «Книге жизни», «Хрониках Акаши» и проч., распространены в разных эзотерических и антропософских учениях. Оно пользуется популярностью в фантастике и фэнтези, где также используется термин «акашическое поле» (в значении, близком к «морфическому полю» выше).

Согласно популярной в эзотерике легенде, семь мудрецов записали на пальмовых листах судьбы всех людей на свете. В Индии в библиотеке рукописей на пальмовых листах можно отыскать и прочитать и свою судьбу, и судьбу любого другого человека. (Примечание переводчика).

9

«… песню о диких гусях, тянущихся сквозь ночь, ночь, когда мир полнится убийством» – песня на стихи Вальтера Флекса (Walter Flex) из его сборника 1916 года «Путник между двух миров» (Der Wanderer zwischen beiden Welten). Маршевую мелодию написал Роберт Гётц (Robert Götz, 1892–1978). Песня была популярна в молодежном движении «Вандерфёгель» (немецкий аналог скаутов), а затем и в «Гитлерюгенд» и «Ваффен-СС». Пели ее и позже в школах, туристических походах и в армии. Про «ночь, когда мир полнится убийством», говорится в первой строфе:

Wildgänse rauschen durch die Nacht

Mit schrillem Schrei nach Norden —

Unstäte Fahrt! Habt acht, habt acht!

Die Welt ist voller Morden.

(Примечание переводчика).

10

«…одного из основателей „Силы через радость“…» – «Сила через радость» (Kraft durch Freude, KdF) – массовая организация в нацистской Германии, в которую по замыслу нацистов должен был войти весь немецкий народ. Занималась организацией досуга: спорта, отпусков, походов, культурными мероприятиями. Существовала с 1933 по 1945 год. (Примечание переводчика).

11

«Те самые книжки про Мекки…» – книжки с картинками про ежика Мекки выпускались ежегодно к Рождеству с 1952 по 1964 год гамбургским издательством Hammerich & Lesser. Начиная со второго выпуска все их иллюстрировал Вильгельм Петерсен. (Примечание переводчика).

12

Безначальная вечность (лат.) (Примечание редактора).

13

Последняя вульгарность английского высшего класса (англ.) (Примечание редактора).

14

Потрепанные (англ.) (Примечание редактора).

15

«…отец продал его Мику и Муку Фликам…» – Братья Герт-Рудольф (прозвище «Мук») (род. 1943) и Фридрих Кристиан (прозвище «Мик») (род. 1944) Флики (Flick) – отпрыски семьи крупных немецких промышленников, известные коллекционеры искусства. (Примечание переводчика).

16

Инструктор по плаванию (франц.) (Примечание редактора).

17

Лягушка, ножницы, карандаш (франц.) (Примечание редактора).

18

«…мое „Аса Ниси Маса“…» – загадочная фраза, способная оживить глаза на картине, из детских воспоминаний главного героя в фильме Фредерико Феллини «Восемь с половиной» (1963). (Примечание переводчика).

19

«…семь бутылок швейцарского белого вина из Мигро» – Мигро – крупнейшая швейцарская сеть супермаркетов. На самом деле купить в Мигро вино невозможно, так как сеть принципиально не торгует алкоголем. (Примечание переводчика).

20

«…мой издатель Хельге Мальхо…» – Хельге Мальхо (Helge Malchow, род. в 1950 году, Бад Фрайенвальде на Одере) – немецкий издатель, с 2002 по 2018 год директор издательства Kiepenheuer & Witsch, где выходили книги Крахта. (Примечание переводчика).

21

На посошок! (англ.) (Примечание редактора).

22

Комната горничной (франц.) (Примечание редактора).

23

«Швейцарцы все как один ели свой зеленый сойлент…» – «Зеленый сойлент» («Soylent Green»), знаменитый американский фильм-антиутопия 1973 года, где могущественная корпорация кормит человечество новой пищей, «зеленым сойлентом», якобы изготавливаемой из планктона, а на самом деле из человеческих трупов. (Примечание переводчика). (Примечание переводчика).

24

Дирк Хамер (1959–1978, Гейдельберг) – сын Рике Герда Хамера. Он был ранен во сне случайной пулей, возможно, выпущенной принцем Савойским, и погиб спустя несколько недель от последствий этого ранения. Вину принца доказать не удалось, хотя Рике Хаммер добивался обвинения его в убийстве сына. Суд признал происшедшее несчастным случаем. (Примечание переводчика).

25

Рике Герд Хамер (Ryke Geerd Hamer, 1935, Метманн, Германия – 2017, Сандефьорд, Норвегия) – немецкий врач, с 1981 года пропагандировавший выдуманную им так называемую «Германскую новую медицину» (она же «Германское врачевание», Germanische Heilkunde, или просто «Новая медицина»). В 1986 году был отозван его допуск к врачебной практике, затем последовали несколько процессов и тюремных сроков в Германии и во Франции, расследовалось около восьмидесяти смертельных исходов в связи с лечением у Хамера. Хамер убеждал онкопациентов отказываться от химиотерапии как от якобы еврейского изобретения; по его утверждению, большинство онкологов в Германии евреи, и ни один еврей в Германии не получает химиотерапии, так как она изобретена для геноцида германского народа. Через инъекции химиотерапии пациентам вживляются чипы и т. д. Пациенты стекались к нему тысячами, отзыв врачебной лицензии через суд сопровождался протестами сторонников в зале суда и на улице. (Примечание переводчика).

26

«…ты знаешь историю про Мэри Уотсон?» – история Мэри Уотсон произошла в 1881 году. В Австралии Мэри Уотсон чтут как национальную героиню. (Примечание переводчика).

27

Пер. М. Квятковской (Примечание редактора).

28

«Знаешь историю про братьев Шлюмпф?» – история братьев Ганса и Фрица Шлюмпфов (Hans Schlumpf, 1904–1989; Fritz Schlumpf, 1906–1992). Собрание автомобилей, проданное за долги, было выкуплено французским правительством (фабрика находилась не на швейцарской, а на французской территории, в соседнем с Базелем Мюльхаузене) и превращено в Национальный музей автомобиля (с 1982 года). Братья Шлюмпф после разорения своей текстильной фабрики (1976) бежали в Базель, где и прожили остаток жизни. (Примечание переводчика).

29

Снобизм наоборот (англ.) (Примечание редактора).

30

Ваша покорная слуга (англ.) (Примечание редактора).

31

Может быть, вам всё же стоило их взять (франц.) (Примечание редактора).

32

– Она хочет сказать, что лучше бы вы взяли эти деньги, пока они все не разлетелись.

– Да. Какая жалость! Нам действительно очень жаль, мадам-джи (англ.) (Примечание редактора).

33

Пер. С. Соловьёва. (Примечание редактора).

34

Ничего страшного (франц.) (Примечание редактора).

35

Черт возьми (англ.) (Примечание редактора).

36

Берегись собаки! (лат.) (Примечание редактора).

37

Частное владение (лат.) (Примечание редактора).

38

«…уже столько раз бывала почти там, в коме, в бардо…» – бардо – буддийское понятие, означающее промежуток между закончившейся жизнью и следующим воплощением. (Примечание переводчика).

39

Пер. И. Мандельштама. (Примечание редактора).

Content

Кристиан Крахт
Евротрэш

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Примечания