Сьюзен Сонтаг

Под ударением

Посвящается Элизабет Хардвик

Материк, город, страна, общество:

выбор никогда не бывает велик, никогда не бывает свободен

Здесь или там… Не лучше ли остаться дома,

где бы он ни был?

Элизабет Бишоп. Вопросы о путешествиях

Susan Sontag

Where the Stress Falls

Перевод

Марк Дадян

Copyright © Susan Sontag, 2001. All rights reserved

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

Чтение

Проза поэта

«Я был бы никем без русского XIX века…» – в 1958 году провозгласил Камю в посвящении Пастернаку – одному из созвездия великих писателей, творчество которых, наряду с анналами их трагических судеб, сохраненных, возвращенных, открытых нам благодаря переводам в последние двадцать пять лет, превратили русский XX век в событие столь же значимое, а учитывая, что это наш с вами век, в событие гораздо более неотступное и настойчивое.

Русский XIX век, изменивший наши души, был достижением авторов прозы. Русский XX век главным образом стал достижением поэтов – но не только в поэзии. Собственная проза вызывала у поэтов чувства вполне страстные: всякий идеал серьезности неизбежно влечет за собой шквал критики. Пастернак в последние десятилетия жизни отметал как ужасающе модернистскую и самодовольную – великолепную, изысканную мемуарную прозу своей юности (например, Охранную грамоту), одновременно провозглашая, что роман, который он писал, Доктор Живаго – это самое оригинальное и совершенное из его творений, по сравнению с которым меркнет вся его поэзия. Но чаще поэт склонен определять поэзию как предприятие абсолютно превосходное (высшая цель литературы, высшее состояние языка) по сравнению с любым прозаическим произведением – как если бы проза ограничивалась сообщением, служебной деятельностью. «Поучение – нерв литературы», – в ранней статье писал Мандельштам. Таким образом, «что верно по отношению к литератору, сочинителю, абсолютно не применимо к поэту». Если автор прозы всегда обращается к «конкретному слушателю», представителю эпохи, то поэт «связан только с провиденциальным собеседником», с будущим, пишет Мандельштам. «Обменяться сигналами с Марсом – задача, достойная лирики»[1].

Цветаева разделяет понимание поэзии как вершины литературного творчества – тем самым определяя все великие творения, даже написанные прозой, как поэзию. Статью Пушкин и Пугачев (1937) она завершает словами: «Был Пушкин – поэтом. И нигде он им не был с такой силой, как в „классической“ прозе Капитанской дочки».

Тот же притворный парадокс, которым Цветаева заключает рассказ о своей любви к повести Пушкина, получает дальнейшее развитие в статье Иосифа Бродского, предпосланного изданию цветаевской прозы (на русском): характеризуя эту замечательную прозу, Бродский не может не констатировать, что «проза была для Цветаевой всего лишь продолжением поэзии, но только другими средствами». Как и его предшественники среди великих русских поэтов, Бродский нуждается, в целях определения поэзии, в карикатурном Другом, а именно в некоем банальном уме, который он отождествляет с прозой. Принимая аксиоматичную ущербность прозы, а также мотивов, побуждающих поэта к прозе обратиться («Нужда или невежество рецензента, не говоря уже о простой почте»), в противоположность возвышенным, нормативным целям поэзии (настоящая тема которой – абсолютные объекты и абсолютные чувства), невозможно не заключить, что поэт – аристократ словесности, прозаик – ее буржуа или плебей; что поэзия – авиация, а проза – пехота (еще один образ из Бродского).

Подобное определение поэзии фактически тавтологично – как если бы проза была тождественна «прозаическому». Пренебрежительный эпитет «прозаический», означающий нечто скучное, банальное, рядовое, унылое, – в полной мере романтическая идея. (Оксфордский словарь английского языка относит самое раннее употребление слова в этом фигуральном смысле к 1813 году.) Одна из ключевых линий «защиты поэзии» в романтической литературе Западной Европы сводится к тому, что поэзия – это форма не только языка, но и существования: идеал насыщенности, абсолютной искренности, благородства и героизма.

Республика изящной словесности – это, скажем так, аристократия. Слово «поэт» всегда звучало как вельможный титул. Однако в романтическую эпоху благородство поэта перестало отождествляться с превосходством как таковым и приобрело бунтарское значение – как олицетворение свободы. Романтики изобрели писателя как героя – эта фигура обладает первостепенным значением для русской литературы (которая достигла первых высот лишь в начале XIX столетия); так случилось, что история сотворила из риторики реальность. Великие русские авторы действительно герои – у них нет выбора, если им суждено стать великими, – а русская литература продолжает пестовать романтический идеал поэта. В глазах современных русских стихотворцев поэзия отстаивает нонконформизм, свободу, индивидуальность – отвергая социальное, презренное и пошлое настоящее, занудство коммунизма. (Это как если бы проза в ее «природном состоянии» воплощала государство.) Неудивительно, что поэты яростно отстаивают абсолютный характер поэзии и ее коренное отличие от прозы.

Проза соотносится с поэзией, сказал Валери, как ходьба с танцем – романтические идеи о присущем поэзии превосходстве, конечно, не ограничиваются великими русскими поэтами. Для поэта обратиться к прозе, считал Бродский, – это как перейти с галопа на рысь. Впрочем, контраст заключается не только в скорости, но и в массе: сжатость лирической поэзии по сравнению с распространенностью прозы. (Гертруда Стайн, виртуоз пространной прозы, искусства «антилаконичности», сказала, что поэзия есть имя, а проза – глагол. Иными словами, гений поэзии – в именовании, а гений прозы – в изображении движения, процесса, времени: прошлого, настоящего и будущего.) Собрание прозы каждого большого поэта – Валери, Рильке, Брехта, Мандельштама, Цветаевой – намного «толще» собрания его или ее стихотворений. Престижу, которым романтики награждали худобу, есть нечто аналогичное в литературе.

То, что поэты нередко пишут прозу, тогда как прозаики редко пишут стихи, не должно считаться, в противоположность утверждению Бродского, доказательством превосходства прозы. Согласно Бродскому, «поэт – в принципе – выше прозаика. <…> стесненный в средствах поэт может сесть и сочинить статью; в то время как прозаик в той же ситуации едва ли помыслит о стихотворении». Но дело, конечно, не в том, что за стихи платят хуже, чем за прозу, а в особой стати поэзии – в вытеснении поэзии и любителей поэзии на обочину; стихосложение, которое некогда считалось весьма распространенным умением, подобно игре на музыкальном инструменте, теперь представляется областью почти непостижимой. Стихи не пишут не только писатели-прозаики, но и в целом культурные люди. (Так же как, скажем, стихи перестали учить наизусть.) Современные достижения в литературе отчасти связаны с общим дискредитированием идеи литературной виртуозности. Так, сегодня кажется почти сверхъестественным, если автор создает блистательную прозу более чем на одном языке; мы восхищаемся Набоковым, Беккетом, Кабрера Инфанте – но еще два столетия назад такая виртуозность была бы вполне естественной. Обычной до недавнего времени была и способность писать стихи и прозу.

В XX веке стихотворчество нередко воспринимается либо как прихоть юного писателя-прозаика (Джойс, Беккет, Набоков и другие), либо как его побочное занятие (Борхес, Апдайк и другие). Быть поэтом, таким образом, – это нечто большее, чем просто сочинение стихов, даже выдающихся: Лоуренс и Брехт, написавшие замечательные стихотворения, обычно не считаются великими поэтами. Быть поэтом – это определиться с выбором, оставаться (вопреки всему) поэтом и только. Так, единственный общепризнанный пример в литературе XX века выдающегося прозаика, который был и великим поэтом, – это Томас Харди; он перестал писать романы, чтобы писать стихи. (Харди перестал быть писателем-прозаиком. Он стал поэтом.) В этом смысле распространение, причем не только среди современных русских авторов, получила романтическая идея поэта как человека, в наибольшей степени приближенного к идеалу.

Однако необходимо сделать исключение для критики. Поэт, одновременно выступающий мастером критического эссе, не теряет своего высокого положения; большинство великих русских поэтов от Блока до Бродского писали великолепную критическую прозу. Поистине, начиная с романтической эпохи большинство самых влиятельных критиков были поэтами – Кольридж, Бодлер, Валери, Элиот. То, что поэты реже принимались за другие формы прозы, знаменует современность как раз с эпохи романтизма. Гёте, Пушкин или Леопарди, авторы великих стихов и равновеликой художественной прозы, не выглядят нелепыми или тщеславными. Однако умножение стандартов прозы в последующих литературных поколениях – возникновение традиций прозы на стыке с изобразительными искусствами, рост «нелитературной» и «паралитературной» прозы – сделали подобные достижения куда более необычными.

Граница между прозой и поэзией всё более проницаема – это диктуется этосом максимализма, характерным для современного художника: создавать произведения, которые достигают самых пределов. Норма, которая казалась применимой к лирической поэзии, а именно что стихотворения воспринимаются как лингвистические артефакты, неизменные и не подлежащие дальнейшим манипуляциям, во многом влияет и на современную прозу. Как проза, начиная с Флобера, тяготеет к насыщенности, высокой скорости и лексической неизбежности поэзии, так представляется необходимым и дальнейшее «укрепление двухпартийной системы» в литературе, размежевание и противопоставление прозы и поэзии.

Причина, по которой именно проза, а не поэзия вынуждена постоянно обороняться, состоит в том, что «партия прозы» – это в лучшем случае ситуативная коалиция. Как может не выглядеть подозрительным термин, который согласно современным взглядам охватывает эссе, мемуары, романы, рассказы и пьесы? Проза – это не просто призрачная категория, состояние языка, определяемая негативным образом, по своей противоположности – поэзии. («Всё, что не проза, то стихи, а что не стихи, то проза»[2], – провозглашает в мольеровском Мещанине во дворянстве учитель философии, и буржуа вдруг узнает, что всю свою жизнь – боже мой! – он говорит прозой.) Теперь это словечко обозначает целое множество литературных форм, которые, в их современном развитии и, прямо скажем, стремительном исчезновении, всё чаще избегают именований. Как термин, используемый для описания сочинения, что, по словам Цветаевой, не есть поэзия, «проза» – относительно недавнее понятие. Когда эссе перестают походить на эссе, а длинные и короткие произведения больше не похожи на романы и рассказы в былом понимании, мы называем их прозой.

Великим событием в литературе XX века стала эволюция прозы особого рода: нетерпеливой, страстной, эллиптичной, обычно от первого лица, часто использующей рваный ритм и нерегулярную форму – прозы, которой чаще всего пишут поэты (или литераторы с поэтическим складом ума). Для некоторых поэтов писать прозой – это заняться чем-то совершенно другим, говорить иным (более убедительным, более рассудочным) голосом. Превосходные критические и культурологические статьи Элиота, Одена и Паса всё же не относятся в этом смысле к прозе поэта. Критика и отдельные статьи Мандельштама и Цветаевой – да. В отличие от Мандельштама, который был автором критических статей, труда о поэтике (Разговор о Данте), повести (Египетская марка), воспоминаний (Шум времени), – Цветаева в своей прозе ограничивается более узким кругом жанров, чистыми образцами поэтической прозы.

Особенность прозы поэта не только в ее особой горячности, плотности, скорости, ткани. У нее особая тема: развитие поэтического призвания.

Обычно проза поэта принимает одну из двух форм повествования. Первая сугубо автобиографична. Вторая форма, которая также имеет мемуарную природу, представляет собой портрет другого – брата-писателя (часто представителя старшего поколения и ментора) или любимого родственника (обычно одного из родителей, дедушки или бабушки). Посвящение другому дополняет рассказ о самом себе: поэт избегает пошлой самовлюбленности в силу глубокого, искреннего восхищения другим. Отдавая дань признания и вспоминая важные встречи в жизни и в литературе, писатель обозначает мерки, по которым надлежит оценивать его собственную личность.

В прозе поэт обычно повествует о том, что значит быть поэтом. А для того чтобы написать автобиографию поэта, требуется мифотворчество. Изображаемая личность – личность поэтическая, которой часто – и безжалостно – приносится в жертву личность в ее повседневности, а также все окружающие. Поэтическая личность есть реальная личность, эта вторая – только носитель; когда поэтическая личность умирает, умирает человек. (Совмещение двух личностей определяет патетичность судьбы.) В значительной степени проза поэта – особенно мемуарная форма – посвящена летописи триумфального становления поэтической личности. (В дневниковых записках, другом важном жанре прозы поэта, в центре внимания находятся отношения между поэтом и его повседневной личностью, и сложности общения между двумя. Дневники – например, Бодлера или Блока – изобилуют правилами по защите поэтической личности; отчаянными максимами поощрения; рассказами об опасностях, неудачах и поражениях.)

В прозе Цветаевой предстает портрет ее поэтической личности. В воспоминаниях о Максимилиане Волошине, Живое о живом (1933), Цветаева говорит о дикой девочке с бритой головой и в очках, недавно издавшей первую книгу стихов. Волошин, уже признанный поэт и критик, написавший о Цветаевой хвалебную статью, вдруг пришел ее посетить. (На дворе 1910 год, и Цветаевой восемнадцать. Как большинство поэтов, и в отличие от большинства прозаиков, она рано обнаружила свой дар.) Ласковое воспоминание о «ненасытности на настоящее» Волошина – это, конечно, и слова Цветаевой о самой себе. В мемуарных записках о детстве автор тоже говорит о развитии поэтического призвания. Мать и музыка (1935) – рождение лирической души через погруженность в музыку, звучавшую в доме; мать Цветаевой была пианисткой. Мой Пушкин (1937) – в душе поэта рождается страстность (и ее особая разновидность – «страсть во мне несчастной, невзаимной, невозможной любви»); об этом повествуется через призму детских отношений с образом и легендой Пушкина.

Проза поэта обычно элегична, ретроспективна. Кажется, что ее предмет должен относиться к исчезнувшему прошлому. Иногда причиной, побудившей поэта писать прозой, может стать физическая кончина – возьмем, к примеру, воспоминания Волошина и Белого. Однако источником элегичности никогда не бывает трагедия изгнания, даже если это ужасные лишения и страдания, которые переживала в эмиграции Цветаева до возвращения в Советский Союз в 1939 году (где, находясь фактически во внутренней ссылке, она совершила самоубийство в августе 1941 года). В прозе поэт всегда скорбит об утраченном рае – он просит память говорить или рыдать.

Проза поэта – автобиография страсти. Всё творчество Цветаевой есть аргумент восторга, а также гения, то есть иерархии: это Прометеева поэтика. «Всё наше отношение к искусству – исключение в пользу гения», – написала Цветаева в поразительном эссе Искусство при свете совести. Быть поэтом – это состояние бытия, возвышенного бытия: Цветаева говорит о любви к идеалу. В ее прозе ощущается тот же эмоциональный полет, что и в ее поэзии: ни один современный автор не подошел ближе к опыту вышнего. Цветаева задается вопросом: «Никто дважды не вступал в ту же реку. А вступил ли кто дважды в ту же книгу?»

1983

Под ударением

Посвящается П.Д.

Он открывается, этот великий американский роман (не станем называть его «великой американской новеллой»), голосом памяти – значит голосом неопределенности.

Каллены были родом из Ирландии, но встретились мы во Франции, где я узнал их и где смог составить впечатление об их любви и бедах. Однажды они заехали в Шанселе по дороге к дому, который снимали в Венгрии, чтобы повидать мою хорошую знакомую Александру Генри. Это было в мае 1928-го или 1929 года, перед тем как мы все вернулись в Америку, где Алекс встретила моего брата и вышла за него замуж.

Не стоит и говорить, что двадцатые годы очень отличались от тридцатых, а нынче уж и сороковые начались. В двадцатые не было необычным встретить иностранцев в какой-нибудь стране, такой же загранице для них, как и для вас; ваши странствия просто пересекались с их путешествием, и вы прилагали максимум усилий, чтобы поближе узнать их в такие послеполуденные часы, и, может быть, это легкое знакомство вы называли дружбой. В воздухе витало что-то вроде альтруистического или оптимистического любопытства. И причуды человеческой натуры, война и мир, которые соседствуют в душе, вызывали живой интерес и казались чрезвычайно важными[3].

Упоминание десятилетия – роман вышел в 1940 году, сороковые едва начались – наводит на повесть дополнительный глянец, вкладывая в нее привлекательность несвоевременности; автор словно намекает, что мировые события выхолостили важность «войны и мира, которые соседствуют в душе». Ведь здесь мы имеем дело всего лишь с пустяками частной жизни, к тому же сжатыми до рекордно короткого времени – «послеполуденных часов» – такова длительность всей истории, от приезда Калленов после ленча, около половины третьего пополудни, до их стремительного отъезда как раз перед началом великолепного обеда. За эти несколько часов – намного меньше, чем целый день и вечер в Миссис Дэллоуэй, – чертоги воспитанности окажутся сокрушены бурей чувств, а свирепый неразрывный союз Калленов, «их любовь и беды», подвергнется хитроумно тщательному исследованию. «Легкое знакомство» – что бы это могло значить?

Поразительный роман, о котором идет речь, роман, до сих пор пребывающий в тени, – это Странствующий сокол Гленуэя Вескотта. Он принадлежит, на мой взгляд, к сокровищам американской литературы ХХ века, каким бы нетипичным ни был его изящный, гибкий словарь, всепоглощающее внимание к характеру, глубокий пессимизм и подчеркнутая светскость взглядов. В свою очередь, типично американской принято считать известную широту, даже бесцеремонность манеры письма, а также относительную простоту, даже простодушие в рассуждениях, особенно о таком почтенном предмете, занимающем авторов в Европе, как брак; в Странствующем соколе с браком всё обстоит непросто.

Не подлежит сомнению, что американская литература не раз являла миру сложные спектакли строящегося на принципах нравственности воображения, некоторые из которых представляют собой драмы изощренного психологического насилия, что отражаются в сознании наблюдателя. Задача повествующего «я» в Странствующем соколе – рассмотреть, обдумать, понять (а значит – испытать недоумение) происходящие события. Кто этот простоватый, грузный, настороженный мужчина и эта изысканно одетая женщина с соколом или небольшим ястребом в клобуке, цепляющимся за грубую перчатку на ее руке? Присутствие и странности этой пары побуждают рассказчика писать. Он скор на красноречивые краткие характеристики. Повествователь предлагает свои суждения по мере развития неурядиц в жизни супругов.

Завязка романа предполагает сверхъестественную скорость, с которой всеядный наблюдатель способен сформировать «впечатление» о двух до той поры неизвестных ему людях: «вы прилагали максимум усилий, чтобы поближе узнать их». О том, когда это впечатление было сформировано, говорится с мастерской неопределенностью: «Это было в мае 1928 или 1929 года, перед тем как мы все вернулись в Америку». Почему Вескотт решил, что рассказчик не уверен, в каком году произошла встреча? Может быть, он хотел сгладить значение финансового краха 1929 года для пары своих праздных и богатых американских экспатриантов – не мнимых «богачей», как Зельда и Скотт Фицджеральды, а серьезных богачей, как в романе Генри Джеймса об американцах, «делающих» Европу. Или, может быть, эта расплывчатость – просто проявление хороших манер рассказчика с его выразительным, как у персонажа Джеймса, именем – Алвин Тауэр. Хорошие же манеры диктуют сомнения рассказчика относительно собственной проницательности: Алвину Тауэру не хотелось бы просто «казаться умным».

Имя следует за предназначением. Отстраненный, более того, лишенный всяких иллюзий и, фактически, прошлого рассказчик (мы не узнаем о причинах его одиночества; до середины книги мы даже не будем знать его фамилии, а чтобы догадаться о его имени, мы должны быть осведомлены о том, что Алвин Тауэр – центральная фигура в раннем автобиографическом романе Вескотта Бабушки) – тем не менее не так загадочен, как может показаться. В действительности «я» Странствующего сокола, холостяк с туманным прошлым и друг одного или основных персонажей романа, близкородственен рассказчикам, которые излагают Роман о Блайтдейле Готорна, Священный источник Джеймса и Великого Гэтсби Фицджеральда. Все эти погруженные в себя повествователи до известной степени подавлены еще более безрассудными, или витальными, или склонными к саморазрушению людьми, за которыми они наблюдают.

Рассказчику как зрителю неизбежно присуще соглядатайство. Пристальный взгляд оборачивается подглядыванием или по меньшей мере обнаружением вещей, не предназначенных для глаз постороннего. Ковердейл, жутковатый рассказчик в Романе о Блайтдейле, наблюдает за своими друзьями с насеста, скрытого в кроне дерева, а также с поста у окна в гостиничном номере, откуда он вглядывается в окна дома напротив. Священный источник – классический пример романа, где рассказчик прильнул к замочной скважине. Сцена откровения в Странствующем соколе, отражающая ненависть Каллена к питомице его жены, происходит, когда Тауэр, как оказалось, смотрит в окно – и видит Каллена, который, украдкой приблизившись к соколу, вынесенному в сад после кровавой трапезы, вытаскивает нож, снимает с птицы клобук и перерезает привязь, чтобы выпустить ее на волю.

Брак – нормативная связь в этом мире пар, в который входят не только Каллены и пара слуг с их буйной чувственностью, но и псевдопара, образованная Александрой Генри и гостящим у нее в доме задумчивым другом с неопределенными пристрастиями. Может быть, обеспокоенность Тауэра уровнем собственного понимания проистекает из мысли, что он одинок и стои´т вне мира супружеских связей. «Жизнь – это почти сплошной насест. Не существует гнезда, и никто не находится с тобой на той же самой скале или на той же самой ветке. Любовные взаимоотношения слишком мелочны, чтобы ради них жертвовать дружеским общением». В нем говорит иссушенная мудрость не склонного к супружеству сознания. «Независимо от того, прихожу я в конце концов к правильному пониманию людей или нет, я часто начинаю с досадной поверхностности».

Тауэр описывает прихотливость сочинения романов и подводные камни на пути понимания окружающей действительности. Все наши болезненные рассказчики – это и автопортреты писателей, и воплощенные упражнения в подавлении собственного «я». Ковердейл, «ледяной холостяк» Готорна, – поэт. Рассказчик-холостяк Вескотта огорчен своей неспособностью стать «художником» («никто меня не предупредил, что в действительности у меня недостаточно таланта»), что не мешает ему мыслить как романист, наблюдать как романист, красоваться искрометными суждениями романиста. «Иногда, подобно женщине, я обостренно чувствую характер или темперамент других людей, и эта чуткость почти случайно может обернуться как в их пользу, так и против них».

В тауэровском признании двойственности романиста по отношению к объекту наблюдения нет самодовольства, присущего леденящим рассуждениям Ковердейла:

Меня посетила мысль, что я пренебрег своими обязанностями. Возможно, обладая властью выступать от имени судьбы и отвести несчастье от своих друзей, я предпочел предоставить их своей судьбе. Та холодность, что колеблется между инстинктом и интеллектом, которая побуждала меня всматриваться с умозрительным интересом в людские страсти и порывы, похоже, немало преуспела в обесчеловечивании моего сердца.

Однако человеку непросто решить, холодно или горячо его сердце. Теперь же я думаю, что если и допустил ошибку в отношении Холлингсворта, Зенобии и Присциллы, то это было по причине избытка, а не недостатка сочувствия.

Тауэр обнаруживает свои смешанные чувства к паре, которую наблюдает. Он чувствует себя сбитым с толку. Он сочувствует то жене, то мужу: в ней ощущается горячность и большая чувственность, в нем – отчаяние и удрученность. По мере изменения баланса сил между ними сами Каллены, похоже, несколько раз на протяжении романа претерпевают серьезнейшие изменения. (Неврастеничная, хрупкая жена даже меняется во внешнем облике – она будто становится крепкой, грубой, неукротимой.) Иногда Тауэру кажется, что он плетется в хвосте поразительно изменчивых, интересных супругов, иногда же кажется, что он накладывает на их историю больше сложности, чем это правдоподобно, и повествование рискует превратиться в историю извилистого, мучительного сознания Тауэра – на манер позднего Генри Джеймса. Но Вескотт не заходит так далеко. В целях развития своей повести автор довольствуется преимуществами, которые таятся в образе нервического рассказчика. Романист, взявшийся за мучительную историю, должен был снабдить книгу сложными персонажами, которые раскрываются лишь постепенно. Но есть ли более гениальный, экономичный метод, чем вывести сложность персонажа из нестабильности восприятия рассказчика? Для этой цели вряд ли подойдет кто-то лучше Тауэра. Его желание открывать, констатировать и опровергать значимые черты в человеческом характере неутолимо.

Для такого рассказчика есть только один способ завершить повесть – отшатнуться от собственного знания. После пьяных полупризнаний, рыданий, криков и опасного флирта, после того как был извлечен на свет (и брошен в пруд) большой револьвер, после того как нервные прощания чуть сгладили неловкость и Каллены вместе со своим соколом устремились в ночь на длинном темном «Даймлере», после того как Тауэр и Александра вышли в сад, размышляя вслух об этих хаотичных, фантастических сценах, Тауэр вновь призывает видения хищной бесчеловечности, что он мысленно собрал во время визита Калленов, – то есть вспоминает книгу, которую мы только что прочли:

[Я] покраснел. Боюсь, что мое мнение о людях – это наполовину просто догадки, они очень схематичны. Я постоянно впадаю в фальшивую и мстительную сентиментальность; и мне за это стыдно; не могу сказать, какой закон дает мне право мстить. Иногда я полностью сомневаюсь в своих моральных суждениях; и пока выступаю рассказчиком, мне эти суждения нашептывает дьявол.

Можно ли считать столь исступленную рефлексию типично американской? Думаю, что да, но не имею возможности это доказать. Единственный известный мне английский роман, который содержит схожие оттенки мучительной застенчивости и приглушенных страданий, – это книга, которая отчасти послужила источником вдохновения для Странствующего сокола Вескотта: Солдат всегда солдат (1915) Форда Мэдокса Форда. Роман Форда – это также история агонии супружеских отношений, пробивающейся сквозь рутину праздности, и «проект памяти», предпринятый американским экспатриантом, коротающим время в континентальной Европе. В центре драмы – английская пара за границей, друзья богатой американской пары. Историю рассказывает именно американский муж, ныне вдовец – его жена умерла со времени «печальной истории», о которой он вспоминает.

Как в художественной литературе, так и в автобиографии повествование от первого лица, как правило, нуждается в предлоге – в обосновании. Рассуждать о себе считалось некогда делом неблаговидным: автобиографии и классические романы, рядящиеся в одежду мемуаров, обычно начинаются с перечисления причин, смягчающих эгоистичные начинания автора. Даже в наше время, когда эгоистичность едва ли требует извинений, книга исследования самого себя, роман, отлитый в форме личного воспоминания, продолжает кутаться в объяснения… Моя повесть будет полезна для других. Это всё, что я умею делать. Это всё, что мне остается делать. Я хочу понять что-то, чего не понимаю. В действительности я говорю не о себе, а о них.

Солдат всегда солдат начинается со слов космополита-рассказчика, который «сегодня» сел за письменный стол, чтобы «выяснить» наконец то, что он, к сожалению, не понимал в то время, когда эти события разворачивались. «Нам с женой казалось, мы знаем о капитане Эшбернаме и его супруге всё, но в каком-то смысле мы совсем ничего о них не знали». Не знать тогда – по правилам художественной литературы, где (в отличие от жизни) что-то должно происходить, – это знать теперь. Рассказчик повторно выражает недоумение, время от времени беспокоится о своей неспособности правильно описать прошлое, тревожится о не совсем верной передаче фактов. У читателей нет возможности воспринимать эти признания в неполном понимании фактов иначе как доказательства того, что повествователь видит – или, скорее, позволяет нам видеть – обреченного капитана Эшбернама с совершенной ясностью.

Брак занимает центральное место во многих великих романах и нередко побуждает автора к обобщениям. В романах, рассказанных от третьего лица, лучшее время для трубного гласа обобщений – самое начало книги.

«Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену»[4]. Кто произносит эти слова? Автор, причем с сарказмом. Обитатели мирка, в котором разворачивается роман Джейн Остин, действительно так думают – впрочем, этого, пожалуй, недостаточно, чтобы о предложенной максиме «знали все».

А кто говорит: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»? Опять же автор. Или, если угодно, книга. В первой строке матримониального романа Толстого лишь легкий оттенок иронии. Но разве кто-нибудь, внутри или за пределами романа, согласится с этой фразой? Нет.

Авторитет знаменитых начальных фраз Гордости и предубеждения и Анны Карениной зиждется на их кажущейся неопосредованности, независимости от говорящего, будто природа мудрости в ее безличности, предвидении, властности. Ни одно, ни другое утверждение (Остин и Толстого) не соответствует действительности. Оба представляются бесспорно зрелыми и уместными в качестве нетерпеливых суждений о жестокости супружеской жизни и отчаянии наивной жены, обнаружившей неверность мужа. Это сильная рука, с которой можно начать роман, – некая аксиома о человеческом поведении, предложенная в упреждающем или ироничном ключе как вечная истина. («Все знают…» «Все счастливые семьи…») В романах старой школы знание о человеческой природе всегда соответствует настоящему времени.

В современном романе мудрость, скорее всего, будет обращена в прошлое, прозвучит сокровенно. Голос уязвимого, сомневающегося в себе рассказчика более привлекателен и, похоже, больше заслуживает доверия. Читатели жаждут отображения – вторжения – личности; то есть слабости. Объективность подозрительна – она считается фальшивой или холодной. Обобщения предложить можно, но с ехидцей. (Пафос и неуверенность в себе всегда приветствуются.) Уверенность в чем бы то ни было кажется высокомерной. «Много я слышал разных историй, но эта – самая печальная из всех» – знаменитая начальная фраза романа Солдат всегда солдат. Печальные истории источают знаки, будто пот, и голос несколько брезгливого рассказчика, после множества колебаний и сомнений, берется их расшифровать.

В то время как повествование от третьего лица может породить иллюзию, будто история разворачивается одновременно с рассказом, история от первого лица неизбежно относится к прошлому. Рассказ – это пересказ. А там, где разворачивается пересказ и приводятся свидетельства, всегда есть возможность – нет, вероятность – ошибки. Роман от первого лица, где звучат скорбные ноты, неизбежно становится источником размышлений о том, что´ делает взгляд через плечо подверженным ошибкам: неверность памяти, непроницаемость человеческой души, затемняющее события расстояние между прошлым и настоящим.

Размышления о скрадывающем точность восприятия расстоянии в самом начале романа – сильный, интересный своей новизной дебютный ход в современной литературе. Так в Странствующем соколе сообщается примерный год – «май 1928 или 1929 года», после которого многое изменилось, – а за этим следует мимолетное жонглирование десятилетиями: двадцатые, которые очень отличались, «не стоит и говорить», от тридцатых и от наступивших «теперь» сороковых. Роман Элизабет Хардвик Бессонные ночи (1979) открывается другим – тоже дразнящим в своей неопределенности – временным ориентиром:

Июнь. Вот что я решила сотворить со своей жизнью – прямо сейчас. Я примусь за работу переиначенной, даже искаженной памяти и стану вести ту жизнь, что веду сегодня. Каждое утро – синий циферблат и вязаное покрывало с розовыми, голубыми и серыми квадратами и ромбами. Как это приятно – спектакль, поставленный дряхлой старушкой в убогом доме престарелых. Милость, скверна и скорбь апатичной битвы – вот что я вижу перед собой. Куда красивее стол, а на нем телефон, книги и журналы, номер Times у дверей, песнь грубых, грохочущих грузовиков за окном.

Если б только знать, что именно мне вспоминать или притворяться, что вспоминаешь. Принять решение – и вот вам, пожалуйста, искомая вещь встала перед глазами. Можно снять ее, как банку с магазинной полки. Может быть. На одной банке надпись – Рэнд-авеню в Кентукки…

Странная точность в указании месяца – июнь, без упоминания года; изложение замысла («работа переиначенной, даже искаженной памяти»); опись домашних, несущих утешение предметов (циферблат и покрывало) с последующим погружением в мир обездоленных (дряхлая старушка в доме престарелых) – предчувствие сырой тревоги и беспокойства, которыми проникнута книга; смелое предположение о субъективности, которая обречена на ошибку («вот что я вижу перед собой»); возвращение к удобствам, которыми пользуется рассказчик с более изощренным инвентарем (книги, журналы, номер Times у дверей); озабоченность вещами, которые надлежит извлечь из памяти, из прошлого; наконец, задумчивая радость в преддверии всего умозрительного предприятия («Вот что я решила сотворить со своей жизнью») – головокружительные модуляции интонации и повествования характерны для писательского метода Хардвик.

Подобно Странствующему соколу, Бессонные ночи – книга суждений о человеческих отношениях, в особенности о браке, и, как в романе Вескотта, повествование здесь ведется несколько завуалированным рассказчиком от первого лица, который к тому же писатель (а кто же еще?). Достижение Хардвик в том, что она сделала рассказчика – версию самой себя – и главным героем книги, и голосом отстраненного, блистательно умного зрителя. В Бессонных ночах не одна, а множество линий повествования, и «я» находится не в центре, а несколько в стороне от большинства историй, которые она пересказывает – и при этом призывает, говорит, обличает, скорбит о призраках.

Назад – в «давнее прошлое». Тралом проходя по прошлому, память совершает небольшой, кажущийся произвольным выбор воспоминаний («Можно снять ее, как банку с магазинной полки»), затем, руководствуясь устойчивым потоком и прерывистым каптажем ассоциаций, проделывает монтаж. Воспоминания ради воспоминаний. Можно даже вспоминать за других (например, за «дорогую Алекс»). Помнить – это озвучивать, воплощать воспоминания в языке и, неизменно, служить формой обращения. В автобиографической прозе больше ссылок на других, чем описаний самого себя и, как правило, нет стремления к изображению собственных ран. Чаще пишут о ранах, нанесенных другим.

Многие воспоминания вызывают дискомфорт, некоторые мучительно болезненны. В отличие от «плодов понимания» в Странствующем соколе, озарения в Бессонных ночах имеют природу катарсиса. Здесь они ощутимы, записаны, ускорены. В Странствующем соколе рассказчик говорит только с самим собой, и создается впечатление, что он собой недоволен (или, во всяком случае, не склонен высказывать одобрение собственным мыслям или поступкам). В Бессонных ночах рассказчица располагает целой галереей людей, которых вспоминает с любовью или печалью; и несколько саркастическое великодушие, которое она распространяет на большинство из тех, кого описывает, относит и к себе самой. Одни воспоминания оживают и быстро отставляются в сторону, другим бывает позволено заполнить множество страниц. Всё должно быть поставлено под сомнение; всё в ретроспективе проникнуто мукой. Ни единой жалобы (а причин жаловаться предостаточно): чем бы оно ни было, но оно ушло, оно – часть прошлого, ничего не поделаешь; всё пересказано голосом, который одновременно поглощен собой и к себе безразличен. («Может ли статься, что я – субъект этой повести?») Сомнения и острая проницательность дополняют друг друга.

Если выносящий суждения об окружающем мире наблюдатель непроницаем для сомнений, регистр неизбежно становится комическим. Возьмем одного из таких вымышленных наблюдателей – «я» поразительно умных Картинок из заведения Рэндалла Джаррелла (1954). Роман начинается от имени неопределенного рассказчика, хотя, как следует из культурных условностей, этот голос – голос человека с замечательным чувством превосходства, умного и склонного к размышлениям, должен принадлежать мужчине. Нам лишь становится известно, что он (а это он) преподает на факультете Бентон-колледжа, «прогрессивного» учебного заведения для женщин недалеко от Нью-Йорка, куда собирается приехать и преподавать целый семестр известная писательница Гертруда Джонсон, и что он женат.

Пройдет некоторое время, прежде чем мы осознаем присутствие рассказчика от первого лица, у которого в книге якобы небольшая роль. Впрочем, пересказ событий на первых семи страницах романа, о которых мог знать только всеведущий рассказчик, неопровержимо указывает на противное. Затем, после веселенького пассажа о суетности и претенциозности «писателя-чудовища», Джаррелл преподносит небольшой сюрприз:

Гертруда тоже считала, что Европу переоценивают; она тоже бывала в Европе, возвращалась и рассказывала о поездках своим друзьям; те слушали ее трепетно, но как-то неспокойно. У нее была восхитительная теория, что европейцы – это просто наши дети, то есть дети американцев, потому что американцы – древнейшие из людей, когда-то я знал, почему: то ли потому что наши политические институты старше, или потому что европейцы пропустили какой-то этап на пути развития, или потому что сама Гертруда – американка, – я позабыл.

Кто этот «я», который знал, но забыл? Его, похоже, не слишком тревожат провалы в памяти. Хотя голос рассказчика в Картинках из заведения начинает звучать не сразу, а с опозданием, он вполне соответствует литературному канону, признаваясь, как это принято, что не вполне доверяет своей памяти. Однако по сути это издевательское признание – сделанное, конечно, человеком гибкого, уверенного в себе ума. Мы и не ожидали, что рассказчик будет помнить каждую из острот Гертруды; забыть некоторые из ее высказываний – скорее, к его чести. В романном мире Джаррелла нет места рассказчикам, по-настоящему находящимся во власти сомнений.

Только трагические – или угрюмые – рассказчики мирятся или даже содействуют росту неопределенности. Комедия основана на определенности – уверенности в том, что глупо, а что нет, и на персонажах, которые суть «характеры», то есть типажи. В Картинках из заведения персонажи прибывают парами (ведь это тоже матримониальный роман). Гертруда и ее муж; композитор, социолог, ректор колледжа с внешностью стареющего мальчишки и их забавно беспокойные или самодовольные супруги – все состоят в штате и живут при университете – при этой школе дураков, служащих мишенями для добродушных, вдохновенных издевок меткого рассказчика. Если бы Джаррелл потешался над каждым из персонажей, то, возможно, показался бы читателю злым. Однако автор явно предпочел показаться сентиментальным и ввел в изображаемое общество образец искренности и доброты по имени Констанс. Нет, не то что автор боялся выставить себя лихорадочно эрудированным, умным как Протей, неизлечимо насмешливым волшебником слова. Напротив (autre temps, autres mœurs)[5], это заслуги славные. Но, возможно, в нем присутствовал оттенок беспокойства – нежелание показаться слишком едким. Прелестная, нежная молодая женщина, которую читатель впервые встречает в ректорате колледжа, Констанс с юмором замечает всё то, что рассказчика приводит в ярость. Ее снисходительность позволяет автору идти вперед.

Сюжет романа Джаррелла состоит, так сказать, из потока сверкающих как алмазы характеристик персонажей – прежде всего неиссякаемо увлекательной, чудовищной Гертруды. Персонажей дóлжно описывать снова и снова, не потому что они то и дело совершают поступки «вне своего типажа» и тем самым удивляют нас, или потому что рассказчик, подобно Тауэру в Странствующем соколе, изменил о них мнение. (Персонажи романа Вескотта – не типичны: именно функция внимания рассказчика последовательно их усложняет.) В Картинках из заведения «я» продолжает описывать своих персонажей именно потому, что безостановочно изобретает в целях характеристики новые, оригинальные, дерзкие, всё более гиперболические фразы. Персонажи продолжают быть глупцами, а он – повествовательный голос – упражняется в изобретательности. Его беспокойство – лексического или риторического, а не психологического или этического свойства. Есть ли какой-нибудь еще способ вербально изничтожить эти глупости? Вперед!

Как обозначить пределы и усовершенствовать повесть, как раскрыть и расширить повесть – вот две стороны одной задачи.

Разъяснять, осведомлять, усиливать, связывать, расцвечивать – вспомните лирические отступления в романах Утраченные иллюзии и Блеск и нищета куртизанок, Моби Дик, Мидлмарч, Эгоист, Война и мир, В поисках утраченного времени, Волшебная гора. Погоня за завершенностью делает роман пухлым. Есть ли такой глагол – «энциклопедировать»? Должен быть.

Сгущать, избавляться от лишнего, ускорять, сваливать в кучу, быть готовым отречься от своих слов, выцеживать смысл, нестись вперед, заключать (даже если таких выводов – заключений – множество) – вспомните афористический блеск Странствующего сокола, Картинок из заведения, Бессонных ночей. Стремление к лаконичности резко снижает вес и длину романа. Романы, движимые необходимостью обобщать, неумолимо увеличивать темп, как правило, выходят одноголосыми, короткими, а зачастую и вовсе не романами в обычном смысле. Иногда они принимают мину каменной невозмутимости, ложной гладкости аллегории или басни, как Мертвый отец Доналда Бартелми. Есть ли такой глагол – «эллиптировать»? Ему бы следовало появиться.

Сжатые рассказы от первого лица обычно не несут никакой истории; они лишь проецируют несколько особенных настроений. Избыток переживаний здесь разрешается в мирскую мудрость (и, как правило, разочарование). Трудно представить себе наивного рассказчика со склонностью к едкому остроумию. Подобные настроения окрашивают весь диапазон повествования, которое может становиться сумрачным, но, строго говоря, не развивается. В повести от лица наблюдателя происходящих событий развязка гораздо ближе к началу, чем в книгах, изобилующих отступлениями. Не только потому что роман короче, но и в силу ретроспективности взгляда, заведомой определенности исхода. Каким бы простым ни было повествование, оно не может не отобразить трепетаний ожидаемого пафоса – пафоса предопределенности, неотвратимости. Начало выступает ранней вариацией развязки, развязка – поздней, несколько сниженной вариацией на тему начала.

Может показаться, что повести со множеством эллиптических и утонченных суждений читаются быстрее, чем книги, отяжелевшие от эссеистских пассажей. Это не так. Внимание склонно блуждать даже при звуках фраз, летящих, как пули. Каждый изысканный языковой оборот (или пример острой проницательности) – это минута стазиса, потенциальный конец рассказа. Афористические качества истощают импульс движения вперед в большей степени, чем менее плотные фразы. Бессонные ночи – роман душевной погоды – зачаровывает точностью и сжатостью повествовательной интонации, гибкими описаниями, тяготеющими к стаккато, и эпиграмматическим задором. Эта книга бесформенна в привычном романном смысле. Она не имеет формы, так же как погода. Как погода, она наступает и уходит, а не начинается и заканчивается.

Рассказчик-наблюдатель нередко повествует о перемещениях, как если бы дорога была одним из немногих занятий, которыми одинокое сознание занимает свое время. В этих сказках, что суть плод меланхоличного или исключительного интеллекта, часто повествуется о путешествиях или, напротив, об остановке в странствиях. Странствующий сокол разворачивается среди слоняющихся по свету богачей. Академическое болото в Картинках из заведения полно успешных профессионалов, сделавших в Бентоне привал в череде бесконечных карьерных перемещений. Мастерски выписанные путешествия не уступают в драматичности главной линии повести. Возможно, такое сгущенное повествование и должно быть относительно бессюжетным – кипучие события успешнее выходят в толстых книгах.

В Бессонных ночах тоже немало перемещений, и все отражают жизнь, проведенную за книгами – толстыми и тонкими:

Из Кентукки в Нью-Йорк, в Бостон, в Мэн, в Европу, несясь по реке абзацев и глав, белого стиха, маленьких книг, переведенных с польского, толстых книг – с русского, книг, употребленных в состоянии малоподвижной бессонницы. Достаточно ли? Неважно, что это правда.

Странствия книгочеев, что служат, несомненно, источником множества острых удовольствий, тем не менее дают повод для иронии, как если бы жизнь человека не удовлетворяла согласованным критериям интереса. Карьера мысленных путешествий, иллюстрируемая относительно многочисленными реальными поездками (в безопасности и относительном комфорте), всё же не делает сюжет увлекательным. «Перед нами, конечно, не та драма: в порту я встретил старого, белобородого капитана фрегата и записался в матросы. Но ведь я, в конце концов, женщина» (произносятся грозные слова самоограничения, несвойственного другим блистательным рассказчикам в рассматриваемых книгах).

По сравнению с началом, в концовке романа бывает меньше раскатов, меньше афористичности. Концовка позволяет снизить напряжение. Здесь больше следствия, чем деклараций.

Странствующий сокол начинается с приезда Калленов, продолжается вплоть до их отъезда и после этого скоро заканчивается. Картинки из заведения тоже завершаются с отъездом, фактически с двойным отъездом. Ко всеобщей радости, Гертруда и ее муж уезжают обратно в Нью-Йорк поездом сразу по окончании весеннего семестра. Затем мы узнаем, что сам рассказчик, приняв интересное предложение работы в другом колледже, скоро покинет Бентон, с известным сожалением, но и с немалым облегчением.

Странствующий сокол завершается двусмысленными размышлениями о браке. Тауэр словно озабочен неблагоприятным впечатлением, которое мучения Калленов могли оставить на Александру:

– Ты никогда не выйдешь замуж, дорогая, – сказал я, чтобы подразнить Алекс. – …Ты побоишься после такого жуткого невезения.

– Какого невезения? – спросила она, улыбаясь, чтобы показать, что моя насмешка приветствуется.

– Урок был преподан отвратительный.

– Ты не писатель, сказала она, чтобы поддразнить меня. – Я завидую Калленам, разве ты не понимаешь?

И по выражению ее лица я заключил, что она сама не совсем понимает, имеет ли она в виду именно это.

В последних строках романа Вескотт поднимает небольшую вьюгу сомнений о значениях и чувствах – следует обмен насмешливыми, заведомо ложными утверждениями. «Ты никогда не выйдешь замуж, дорогая». «Ты не писатель». Читателям, которым запомнилась фраза из самого начала книги (Алекс вскоре познакомится и выйдет замуж за брата повествователя), а также тем, кого всё еще беспокоит театральная драма Калленов в изложении безрадостного повествователя, концовка может показаться чересчур легковесной. Или же предстанет изящным способом начать всё сначала.

Картинки из заведения заканчиваются, как великие комедии, прославлением брака. Безымянный рассказчик, до сих пор самый оживленный из обозревателей, проводит последнюю сцену романа в безмятежном одиночестве. Начались летние каникулы; кампус безлюден; он в своем кабинете, просматривает книги и бумаги («Я работал в поте лица до самого вечера: выбрасывал, выбрасывал и выбрасывал…»). Затем он уходит:

Когда я наконец спустился вниз, везде было пустынно и тихо; мои шаги эхом отзывались в коридоре, пока я шел к выходу, глядя на игру солнечного света в деревьях за окном. В здании никого не было – никого, кажется, не было ни в одном здании Бентона. Я вошел в телефонную будку на первом этаже и набрал домашний номер – в окружавшей меня тишине голос жены прозвучал незнакомым и далеким. Я спросил: «Можешь сейчас приехать за мной, милая?» Она ответила: «Ну конечно могу. Скоро буду».

Учитывая, что мы почти ничего не знаем ни о рассказчике, ни тем более о его совершенно условной жене, кажется уместным, что роман о комических и жалких (но никогда не трагичных) браках заканчивается этими выделенными курсивом словами – «Ну конечно» – которые с изящной экономией речевых средств свидетельствуют о чувстве защищенности и правоты, что дает счастливый брак.

А вот последние строчки Бессонных ночей, где, в отсутствие единства повествования, нет и строго оговоренного финала. Странствующий сокол и Картинки из заведения развиваются на заданной временной плоскости: вторая половина дня и ранний вечер; весенний семестр. Бессонные ночи охватывают десятилетия, мечась назад и вперед во времени, пока изящно расставшаяся с мужем рассказчица накапливает страницы одиночества. Одиночество (письмо, труд памяти) лучше всего утверждать, признаваясь в желании сопричастности, сочинения писем, телефонных звонков.

Иногда я испытываю отвращение к глоссарию – тому сводному списку правды, которым многие располагают в отношении моей настоящей жизни, как лишней парой очков. Я хочу сказать, что эти факты – помеха для моей памяти.

Вообще-то говоря, мне нравится, если меня знают те, о ком я забочусь. Общественное призрение, прекрасная фраза. Так, я всегда у аппарата, пишу письма, просыпаюсь, чтобы обратиться к Б. и Д., и К. – к тем, кому не посмею позвонить до наступления утра, но с которыми должна говорить всю ночь.

Итак, Бессонные ночи тоже заканчиваются на ноте прощания. В конце этой книги оставляют – то есть мягко отставляют в сторону – читателя («мне нравится, если меня знают те, о ком я забочусь»), который, так сказать, в поисках сводного списка правды о «настоящей жизни» вторгался в чужие пределы.

Автобиографическую прозу в обличье дневника (Записки Мальте Лауридса Бригге Рильке), воспоминания поэта (Охранная грамота Пастернака) и сборник рассказов (Берлинские рассказы Ишервуда) Хардвик упоминает как книги, в которых она черпала мужество при написании вещи, взорвавшей жанр, – Бессонных ночей.

Конечно, художественную литературу всегда питала жизнь писателя. Каждая деталь в произведении литературы когда-то была наблюдением или частичкой памяти, или желанием, или же искренней данью реальности, независимой от личности автора. То, что и претенциозный романист, и претенциозный женский колледж в Картинках из заведения основываются на прототипах, характерно для практики художественной литературы. (В сатире это норма: было бы удивительно, если бы у Джаррелла не было в голове жизненного образца романиста или колледжа.) В отношении авторов повествования от первого лица часто обнаруживается, что они подарили рассказчику несколько биографических фактов. Например, финал Странствующего сокола легче объяснить, если вспомнить, что Александра Генри (Алекс) выйдет замуж. Но то, что она выйдет замуж за брата рассказчика, о котором в романе ничего не сказано, кажется прихотливой выдумкой. Это не так. Близкая подруга, вдохновившая автора на создание персонажа Алекс, богатая американская экспатриантка 1920-х годов, у которой был дом под Парижем, в модном Рамбуйе (в романе – Шанселе), по возвращении домой вышла замуж за брата Вескотта.

Многие повествователи в романах наделены чертами, которые делают их симпатичным подобием автора. Иные относятся к разряду «не приведи Господь» – автор считает (или надеется), что избежал сходства с собственным персонажем. Вескотт, хотя он и не был – подобно Тауэру – писателем-неудачником, часто упрекал себя за леность, и поистине странно, что автор, который способен написать такую чудесную книгу, как Странствующий сокол, лишь раз за довольно долгую жизнь творил на «пике формы». Готорн всегда боролся в себе с Ковердейлом. В письме Софии Пибоди 1841 года, отправленном из Брук-фарм, фермы, что стала прототипом кооперативного сообщества, изображенного в Романе о Блайтдейле, Готорн благословляет свою будущую жену за то, что она сообщила ему чувство «реальности жизни» и не дает «холодности и отстраненности» проникнуть в его сердце; другими словами, он благодарит ее за то, что она не дала ему превратиться в подобие Ковердейла.

Но что если «я» и автор носят одно и то же имя, или же их роднят одинаковые жизненные обстоятельства, как в Бессонных ночах или в Загадке прибытия В.С. Найпола, или в Чувстве головокружения В.Г. Зебальда? Сколько фактов из жизни автора должно быть вплетено в текст, чтобы мы перестали называть книгу романом? Зебальд – вот писатель, который сегодня играет с этой идеей отважнее всех. Его повести о наваждениях, которые он рассматривает как художественную прозу, эмоционально объединены подавленным альтер эго автора, который утверждает фактурность с такой торжественностью, что включает собственные фотографии в число снимков, которые аннотируют его книги. Конечно, почти всё, что обычно было бы раскрыто в автобиографическом произведении, в книгах Зебальда отсутствует.

Фактически, скрытность (можно назвать по-другому – сдержанность, или деликатность, или замкнутость) существенно важна, для того чтобы удержать эти своеобразные произведения литературы от соскальзывания в автобиографию или мемуары. Дозволено использовать материал собственной жизни, но только понемногу и только опосредованно. Нам известно, что повествователь в Бессонных ночах основывается на действительных фактах. Штат Кентукки – родина писательницы по имени Элизабет Хардвик, которая познакомилась с Билли Холидеем вскоре после переезда на Манхеттен в 1940-х годах, провела год в Голландии в начале 1950-х, крепко дружила с кем-то по имени М., жила в Бостоне, имела дом в штате Мэн, долгие годы жила в манхеттенском Вест-сайде и так далее. Всё указанное фигурирует в романе как проблеск, как взгляд украдкой – рассказ, служащий настолько же для сокрытия фактов, сбивания читателя с пути, насколько для раскрытия биографических сведений.

Править свою жизнь – значит сохранять ее для литературы, для себя. Отождествление себя с собственной жизнью так, как видят ее другие, может означать, что в конце концов вы тоже увидите ее таким образом. Последнее может стать помехой для памяти (и, предположительно, для изобретательности).

У автора больше свободы для эллипсиса и сокращений, если воспоминания не следуют в хронологическом порядке. Воспоминания – фрагменты воспоминаний, – видоизменяясь, струятся и скрывают ядро истории. Художественная способность Хардвик к компрессии повествования и эксцентричности слишком незаурядна, чтобы ограничиться одной-единственной историей или даже вообще поведать связную историю, особенно там, где ее ожидают. Например, в книге много говорится о браке, в частности приводится многолетняя мыльная опера, в главной роли которой был муж-волокита в голландской паре друзей рассказчицы и ее тогдашнего мужа, когда они жили в Голландии. О собственном браке Элизабет объявляет на пятой странице: «Тогда я была „мы“ <…> Муж – жена: не новый ход в сильной классической традиции». Последующее молчание о «нас» – декларация независимости, которая должна быть присуща авторитетной фигуре, способной написать Бессонные ночи, – прерывается только спустя пятьдесят страниц: «Здесь, в Нью-Йорке, я одна, я больше не мы. Прошли годы, даже десятилетия». Может быть, книги, соответствующие высоким меркам прозы, всегда будут подвергаться упрекам за то, что они недостаточно сообщают читателям.

Но это даже не автобиография той «Элизабет», что соткана из материалов, почерпнутых, но не тождественных самой Элизабет Хардвик. Это книга о том, что «Элизабет» видела, что она думает о других. Сила книги связана с изъятиями и с характерной палитрой сочувствия. Приведенные в Бессонных ночах оценки страдальцев в долгих, дурных браках безжалостны, и всё же автор добра к простому человеку – к людям оступившимся, предателям своего класса, важничающим неудачникам. Память воодушевляет процессию уязвленных душ: глупых, лгущих, нуждающихся мужчин, любовников, которых много баловали (сами себя и женщины) и которые плохо кончили, и смиренных, учтивых, простых женщин в архаичных ролях, которые знали только тяжелые времена и которых никто не баловал. Несколько раз всплывают полные отчаянной любви воспоминания о матери, и рисуется несколько сдержанных портретов похожих на Меланкту женщин, которых призывают как муз:

Если я думаю об уборщицах с несправедливыми болезнями, то думаю о вас, Жозетт. Если мне нужно погладить белье или использовать для готовки тяжелую кастрюлю, то я думаю о вас, Ида. Если я думаю о глухоте, болезнях сердца и языках, на которых не говорю, то думаю о вас, Анджела. Огромные корыта, полные белья для стирки, напоминают мне сразу о нескольких женщинах.

Труд памяти, этой памяти, состоит в настойчивом желании думать о женщинах, особенно о женщинах, занятых тяжелой физической работой, женщинах, о которых обычно не пишут в изысканных книгах. Справедливость требует, чтобы их помнили. Изображали. Вызывали на праздник воображения и языка.

Призывать призраков – действовать на свой страх и риск. Страдания других могут излиться кровью в вашу душу. Вы пытаетесь защититься. Память изобретательна. Память – это представление. Память приглашает себя сама, и от ее посещения трудно отказаться. Отсюда удивительная проницательность названия: воспоминание тесно связано с бессонницей. Воспоминания – вот что не дает уснуть. Воспоминания размножаются. А незваные воспоминания всегда к месту. (Как в художественной литературе: всё, что включено в текст, оказывается с ним связано.) Смелость и виртуозность ассоциаций Элизабет Хардвик сильны как яд.

На последней странице, в горячечном финальном монологе Бессонных ночей рассказчица заключает:

Мать, очки для чтения и близость ослизлых, таких серых, лиц богомолок. А потом целая жизнь и холмик мужчин, взбирающихся вверх и съезжающих вниз.

Мука личных отношений. Ничего нового, кроме утаивания и побега на крыльях эпитетов. Как сладостно колют кинжалы в конце абзаца.

Ничего, кроме языка, вечного открытия. Прижечь рану личных отношений особыми, пылающими словами, ретивой пунктуацией, ртутными ритмами фразы. Изобрести изощренные, набухающие формы знания, сочувствия, сдерживания. Всё дело в эпитетах. В местах под ударением.

2001

Жизнь после жизни: казус Машаду де Ассиза

Вообразите себе писателя, который на протяжении своей относительно долгой жизни (он ни разу не путешествовал дальше, чем за семьдесят пять миль от столичного города, в котором родился) создал огромный корпус произведений… Это писатель XIX века, перебьет меня читатель. И окажется прав. Вообразите автора множества романов, новелл, рассказов, пьес, эссе, стихотворений, политических хроник, а также журналиста, издателя, правительственного чиновника, кандидата на выборную должность, основателя и первого президента Академии изящной словесности в своей родной стране; автора, многочисленные творения которого словно бросают вызов его социальному происхождению и физическим недугам (он был мулат и сын раба в стране, где рабство отменили, только когда ему исполнилось пятьдесят; он страдал эпилепсией); автора, который в течение своей невероятной карьеры на небосводе национальной литературы и общественной жизни создал значительное число романов и рассказов, относящихся к сокровищнице мировой литературы, причем его шедевры, высоко почитаемые на родине, где он считается величайшим писателем, мало известны и редко упоминаются за границей.

Вообразите себе такого писателя – памятуя о том, что многие его самые оригинальные книги читатели заново открывают для себя более чем через восемьдесят лет после его смерти. Как правило, оптика времени справедлива – модные и удачливые писатели нередко уходят в тень, исчезают, а забытые и недооцененные выступают на авансцену. Таинственные вопросы ценности и вечности находят разрешение в посмертной жизни великого писателя. Может быть, вполне уместно, что этот автор, посмертная жизнь которого пока не принесла ему заслуженной славы, сам обладал столь острым, ироничным и даже ласковым чувством загробного.

То, что справедливо в отношении репутации, справедливо – должно быть справедливо – и в отношении жизни. Поскольку свою форму и любое свое возможное значение раскрывает только завершенная жизнь, биография, претендующая на полноту, должна состояться только после смерти главного действующего лица. К сожалению, автобиографии не могут быть составлены в столь идеальных условиях. Подобным образом, практически во всех вымышленных автобиографиях соблюдаются ограничения реальных, причем автор стремится к озарениям, даровать которые может только смерть героя. Вымышленные автобиографии, даже чаще чем реальные, тяготеют к «закатным сочинениям»: пожилой (или, по крайней мере, потрепанный жизнью) рассказчик пишет, отдалившись от суеты мира. Но даже если старость обеспечила вымышленному автобиографу идеальную точку наблюдения, он всё еще пишет не на той стороне границы – границы, после пересечения которой жизнь, история жизни наконец обретает смысл.

Мне известен лишь один образец увлекательнейшего жанра вымышленной автобиографии, в котором замысел получил идеальное – как оказалось, комическое – воплощение, и этот шедевр называется Memorias postumas de Bras Cubas (1880) (Посмертные записки Браза Кубаса; первый перевод романа на английский язык вышел под бессмысленным названием: Эпитафия маленького триумфатора). В первом абзаце главы 1, «Кончина автора», Браз Кубас весело объявляет: «Я не покойный писатель, а писатель-покойник». Такова основополагающая шутка романа, и она соотносится со свободой литератора. Читателю предложено сыграть в игру, предположив, что раскрытая книга – это первый в своем роде литературный подвиг. Посмертные воспоминания от первого лица.

Конечно, пересказать целиком невозможно даже один день, а не то что жизнь. Жизнь – не сюжет. К повествованию, построенному от первого лица, применимы совершенно иные правила уместности и приличий, по сравнению с рассказом о персонаже в третьем лице. Замедлить темп, забежать вперед, пропуская целые отрезки; комментировать подробно, отказаться от комментариев – от имени «я» всякое действие или бездействие обладает другим весом, другим чувством, по сравнению с рассказом о третьем лице. Многое из того, что воздействует на читателя, или простительно, или нетерпимо в случае первого лица, меняет знак на противоположный в случае третьего лица, и наоборот: это наблюдение легко подтвердить прочтением вслух любой страницы из книги Машаду де Ассиза – во-первых, как есть и, во-вторых, заменив «я» на «он». (Дабы оценить яростную разницу в кодах, управляющих третьим лицом, попробуйте также заменить «он» на «она».) Существуют регистры чувств, таких как тревога, которые может вместить только голос от первого лица. То же относится к аспектам повествовательного исполнения: например, склонность к отступлениям представляется естественной в тексте, написанном от первого лица, но дилетантской – в случае безличного повествования. Так, если в повествовании присутствует осознание собственных художественных средств и методов, таковое дóлжно понимать как рассказ от первого лица, даже в отсутствие местоимения «я».

Писать о себе – изложить «истинную», то есть личную, историю – считалось самонадеянным предприятием, которое нуждается в оправдании. Опытам Монтеня, Исповеди Руссо, Уолдену Торо и многим другим классическим произведениям жанра духовной автобиографии предшествует пролог, в котором автор непосредственно обращается к читателю, признавая безрассудство своего предприятия, упоминая собственные сомнения или внутренние запреты (скромность, тревога), которые нужно преодолеть, заявляя о своей примерной искренности и откровенности, утверждая полезность авторского опыта погружения в себя для других. Подобно настоящим автобиографиям, большинство вымышленных автобиографий, превосходных по стилю или по глубине, также начинается с оборонительного или дерзкого по своей природе разъяснения причин, по которым написана книга, или по крайней мере с изъявлений грандиозного самоуничижения, оттеняющего авторский эгоизм привлекательной чувствительностью. Это не просто попытка прочистить горло, не только набор вежливых предложений, чтобы читатель мог усесться поудобнее. Это начальные па в кампании соблазнения, когда автобиограф молчаливо соглашается с тем, будто есть что-то неблаговидное и наглое в добровольном стремлении писать о себе – в желании рассказывать о себе незнакомцам без явной на то причины (великая карьера, великое преступление) или без уловки с документами, без попытки притвориться, будто книга только содержит некие личные бумаги, такие как дневник или письма, то есть заметки, изначально предназначавшиеся для самого узкого круга дружески настроенных читателей. Когда рассказ о жизни предлагается сразу от первого лица и адресуется неустановленному кругу лиц («публике»), автор, проявляя минимум благоразумия и учтивости, испрашивает соизволения начать. Чудесная затейливость романа, в котором написанное выдается за воспоминания мертвеца, лишь сообщает дополнительный момент вращения нормативной озабоченности писателя тем, что подумает читатель. С тем же успехом автор автобиографии мог бы настроениями читателя пренебречь.

Тем не менее замогильное творчество не избавило рассказчика от показного беспокойства по поводу откликов на свой труд. Его насмешливая тревога воплощена в самой форме, в отличительной скорости книги. Она сквозит в строении и монтаже повествования, в его ритмах: 160 глав, причем некоторые не длиннее двух фраз и лишь несколько – длиннее двух страниц. Тревога – в игривых указаниях, обычно в начале или конце главы, по предпочтительному использованию текста. («Эту главу следует вставить в предыдущую, между первой и второй фразами». «Эта глава вышла просто до неприличия легкомысленной». «Постараемся избежать психологических экскурсов» и так далее.) Тревога ощущается в пульсе ироничного внимания к изобразительным средствам, в отказе от посягательств на эмоции читателя («Люблю веселые главы – это моя слабость»). Просить читателя о снисходительности к фривольности повествователя – такая же уловка соблазнителя, как обещать читателю сильные переживания и новое знание. Изысканные причитания автобиографа о собственных приемах повествования звучат насмешкой над его поглощенностью самим собой.

Отступление – основной прием управления эмоциональным потоком книги. Рассказчик, голова которого полна мыслями о литературе, проявляет себя мастером экспертных описаний (такие описания льстиво называют «реалистичными»), живописуя, как сохраняются, меняются, эволюционируют, деградируют мучительные чувства. Повествовательным целям служат и выразительные средства: расчленение на короткие эпизоды, ироничные, дидактичные заметки. Странный, яростный, по собственным признаниям разочаровавшийся во всём голос (но чего еще ожидать от рассказчика, который мертв?) никогда не расскажет о событии, не предприняв попытки извлечь из него урок. Глава 133 называется «Принцип Гельвеция». Умоляя читателя о снисходительности, стремясь завоевать его внимание (понимает ли читатель текст? нравится ли ему рассказ? не скучно ли ему?), автобиограф постоянно выскакивает за пределы своей истории, чтобы сослаться на теорию, которую тщится иллюстрировать, сформулировать мнение о ней – как будто такие приемы могут сделать повесть более интересной. Социально привилегированное, самодовольное земное существование Браза Кубаса, как часто случается, было весьма скудным на события; основные события – это те, которые в действительности не имели места или признаны неутешительными. Изобилие остроумных мнений обнажает эмоциональную нищету жизни, заставляя рассказчика, кажется, обходить стороной выводы, которые он должен был бы сделать. Дигрессивный метод лежит в основе юмора книги и осознания самого неравенства между жизнью (бедной на события, тонко размеченной) и теориями (громоздкими, нелепыми), которые излагает рассказчик.

Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена, вне всяких сомнений, служит главным образцом для этих пряных рецептов повышения читательской осведомленности. Метод малых глав и некоторые типографские вольности, как в главе 55 («Диалог Адама и Евы») и главе 139 («О том, как я не стал министром»), вызывают к памяти прихотливый повествовательный ритм и пиктографические остроты в Тристраме Шенди. Браз Кубас начинает рассказ после собственной смерти, тогда как Тристрам Шенди, конечно, приступает к истории своего сознания еще до рождения (в момент зачатия) – это тоже звучит данью Стерну со стороны Машаду де Ассиза. Влияние Тристрама Шенди, изданного в нескольких выпусках с 1759 по 1767 год, на бразильского писателя XIX века не должно нас удивлять. Если в Англии книги Стерна, необычайно популярные при его жизни и некоторое время после смерти, подверглись критической переоценке и были признаны слишком странными, местами непристойными и в конце концов скучными, на континенте они продолжали вызывать бурное восхищение. В англоязычном мире, где авторитет Стерна вновь чрезвычайно возрос в XX веке, его по-прежнему считают в высшей степени эксцентричным, маргинальным гением (как Блейка), а его произведения – сверхъестественно «современными». Однако с точки зрения мировой литературы именно Стерн, возможно, оказался наиболее влиятельным англоязычным автором после Шекспира и Диккенса; слова Ницше о том, что его любимый роман – это Тристрам Шенди, не столь парадоксальны, как может показаться. Особенно сильно присутствие Стерна ощущалось в литературе на славянских языках, что находит отражение в важной роли романа в теориях Виктора Шкловского и других русских формалистов начиная с 1920-х годов. Возможно, причина, по которой на протяжении десятилетий из Центральной и Восточной Европы, а также из Латинской Америки выходило столько превосходной прозы, не только в том, что писатели в этих частях света страдали от чудовищной тирании, из-за чего их творчество приобрело важность, серьезность, сюжетную увлекательность и удивительную иронию (так с известной завистью заключают многие писатели в Западной Европе и США), но и в том, что в этих странах уже более века восхищаются автором Тристрама Шенди.

Роман Машаду де Ассиза принадлежит к той традиции повествовательной буффонады – многословный голос от первого лица пытается вкрасться в милость к читателю, – которая идет от Стерна до произведений XX века, скажем, до Вашего покорного слуги кота Нацумэ Сосэки, рассказов Роберта Вальзера, Самопознания Дзено и Дряхлости Итало Свево, Слишком шумного одиночества Богумила Грабала, значительной части произведений Беккета. Снова и снова, пусть в разных обличьях, мы встречаем болтливого, изощренного, навязчиво умозрительного, эксцентричного рассказчика: он – затворник (по выбору или по призванию), склонный к бесполезным навязчивым идеям, причудливым теориям и комичным усилиям воли; часто самоучка; не вполне маньяк; персонаж, иногда движимый похотью, изредка – любовью, неспособный к совместной жизни; обычно пожилой; неизменно мужского пола. (Ни одна женщина в подобной роли, скорее всего, не получит даже толики условной симпатии, на которую претендуют эти безудержно поглощенные собой рассказчики, так как женщинам якобы положено быть симпатичнее и сочувственнее мужчин; женщина с такой остротой ума и эмоциональной отстраненностью будет воспринята как чудовище.) Браз Кубас, ипохондрик Машаду де Ассиза, значительно менее искрометен, чем безумец Стерна, изнурительно речистый Тристрам Шенди. Впрочем, от резкости рассказчика у Машаду, с его презрительным высокомерием по отношению к истории собственной жизни, лишь несколько шагов до капризов сюжета, характеризующих современную художественную прозу в виде автобиографии. Отсутствие канвы событий – такой же признак жанра (романа как автобиографического монолога), как изолированность голоса рассказчика. В этом смысле постстерновский антигерой Браз Кубас пародирует протагонистов великих духовных автобиографий, которые по убеждению – а не волею обстоятельств – не состоят в браке. Это почти что мера честолюбия автора беллетризованной автобиографии: повествователь должен быть одинок (или таковым восприниматься); никаких супругов (или же о них не упоминают, даже если они где-то рядом); жизнь в средоточии рассказа – одинока. (Вспомним, что супруги не упомянуты, несмотря на их фактическое присутствие, ни в Бессонных ночах Элизабет Хардвик, ни в Загадке прибытия Видиа Найпола, двух недавних достижениях духовной автобиографии.) Точно так же, как одиночество Браза Кубаса выступает пародией на символическое уединение избранного, его свобода, добытая через самосознание, служит, при всей уверенности в себе и остроумии, пародией на такой триумф.

Соблазны рассматриваемого повествовательного жанра весьма разнообразны. Рассказчик заявляет, что беспокоится о читателе – независимо о того, осознает ли это читатель. Тем временем читатель вправе задаться вопросом о рассказчике – понимает ли тот все последствия своей истории. Проявления умственной ловкости и изобретательности, которые призваны развеселить читателя и якобы отражают живость ума рассказчика, в основном свидетельствуют о его эмоциональной изолированности и безнадежности. Предположительно, это книга жизни. Тем не менее, несмотря на дар рассказчика к социальной и психологической портретной живописи, она остается экскурсией вглубь сознания. Еще одним образцом для Машаду была чудесная книга Ксавье де Местра, французского эмигранта-аристократа (он прожил большую часть своей долгой жизни в России), который, будучи заключен в замок за дуэль, изобрел жанр литературного странствия в миниатюре – повествователь в Путешествии вокруг моей комнаты (1794) изображает диагональные и зигзагообразные посещения таких занимательных областей, как собственное кресло, стол и кровать. Заключение, умственное или физическое, которое не признается таковым, может стать основой для смешной или патетической истории.

В начале повествования, в блистательном приступе авторского всезнайства, в которое он великодушно вовлек и читателя, Машаду де Ассиз позволяет автобиографу назвать образцы для своего повествования из литературы XVIII века, предварив перечисление меланхоличным предостережением:

Ведь если я, Браз Кубас, и попытался придать моему странному детищу свободную форму Стерна или Ксавье де Местра, то всё же мне не удалось избежать ворчливого пессимизма. Сочинял-то покойник. Я писал эту книгу, обмакивая перо насмешки в чернила печали, и нетрудно себе представить, что могло из этого выйти.

При всей прихотливости Записок, в них течет река мизантропии. Если Бразу Кубасу и удалось избежать участи одного из тех угнетенных, иссушенных, бесцельно копающихся в себе рассказчиков, которых мигом выводит на чистую воду полнокровный читатель, так это благодаря его гневу – набирающему к концу книги штормовую, горькую силу.

Проза Стерна игрива, лишена тяжеловесности. Это шуточная, хотя и крайне нервная, форма дружелюбия к читателю. В XIX веке подобная дигрессивность, велеречивость, любовь к мириадам теорий на все случаи жизни, это перетекание из одного повествовательного режима в другой приобретает более темные оттенки. Она отождествляется с ипохондрией, с эротическим разочарованием, с недовольством самим собой (патологическая многословность Записок из подполья Достоевского), с острым душевным расстройством (истерический, доведенный до исступления несправедливостью окружающего мира повествователь в Максе Хавеларе Мультатули). Бесконечная болтовня, наваждение многословности всегда были приемом комедии. (Вспомним простолюдинов-ворчунов у Шекспира, вроде привратника в Макбете, или мистера Пиквика, среди прочих персонажей романов Диккенса.) Комическая словоохотливость не истощилась и поныне. Джойс пользуется многословностью в раблезианском духе, ради комической гиперболы, а Гертруда Стайн, королева велеречия, обращает выкрутасы себялюбия и сентенциозности в добродушный комический голос замечательной оригинальности. Однако многие из словообильных повествователей в исполненной честолюбия литературе XX века были преимущественно законченными мизантропами. Словоохотливость отождествляется с ядовитой, горестной старческой склонностью к повторениям (прозаические монологи Беккета, именуемые романами) или паранойей и неутолимой яростью (романы и пьесы Томаса Бернхарда). Кто не расслышит ноток отчаяния в пространных, нарочито бодрых рассуждениях Роберта Вальзера или в причудливо эрудированных, издевательских голосах в рассказах Доналда Бартелма?

Повествователи Беккета стремятся, причем не вполне успешно, вообразить себя умершими. В случае Браза Кубаса – эта проблема решена. При этом Машаду де Ассиз пытался быть смешным, и ему это удавалось. Сознание его посмертного рассказчика свободно от болезненной мрачности; напротив, максимально широкий горизонт сознания – на что остроумно претендует Браз Кубас – это комическая перспектива. Мир Браза Кубаса не загробный (у того нет географии), а мир новых измерений авторской отстраненности. Бесшабашные выходки неостерновского повествования в этих мемуарах разочарованного человека происходят не из стерновского великолепия, ни даже из стерновской нервозности.

Эти выходки – своего рода противоядие, противовес унынию рассказчика, способ овладеть собой значительно более мастерский, чем «философская система», способная «избавить человечество от страданий», о которой фантазирует рассказчик. Жизнь преподает тяжелые уроки. Но писать можно как угодно – это форма свободы.

Жоакину Марии Машаду де Ассизу был всего сорок один год, когда он издал эти воспоминания человека, который умер – мы узнаем об этом, едва открыв книгу, – в шестьдесят четыре. (Машаду родился в 1839 году. Его творение – замогильный автобиограф Браз Кубас родился в 1805-м. Он на поколение старше автора.) Роман как упражнение в ожидании старости – затея, к которой всегда тяготели писатели меланхоличного темперамента. Мне было под тридцать, когда я написала свой первый роман – реминисценции человека, которому немного за шестьдесят, рантье, дилетанта и фантазера, заявляющего в начале книги, что он достиг гавани спокойствия, где, исчерпав свой опыт, готов оглянуться на пройденную жизнь. Немногие осознанные литературные образцы при написании книги были главным образом французскими – прежде всего Кандид и Размышления Декарта. Я думала, что пишу сатиру на оптимизм и на некоторые взлелеянные (мной) идеи внутренней жизни и религиозной самоуглубленности. (То, что происходило в моей голове подсознательно, как я понимаю теперь, – совсем другой вопрос.) Мне улыбнулась удача, и роман Благодетель был принят первым же издательством, в которое я обратилась, «Фаррар Страус»; мне также повезло, что моим редактором стал Сесил Хемли, который в 1952 году, будучи главой «Нундей пресс» (приобретенного позже моим издателем), выпустил в свет первый английский перевод романа Машаду. (Под упомянутым выше названием!) Во время нашей первой встречи Хемли сказал мне: «Вижу, на вас оказала влияние Эпитафия маленького триумфатора» – «Какая эпитафия?» – «Ну, знаете, Машаду де Ассиза» – «Кого?» Он одолжил мне книгу, и спустя несколько дней я сказала себе, что находилась под ретроактивным влиянием Браза Кубаса.

Хотя с тех пор я много читала Машаду в переводе, Посмертные записки Браза Кубаса – первый из пяти его поздних романов (после написания книги он прожил еще двадцать восемь лет), который обычно считают вершиной его творчества, – остаются моей любимой вещью. Мне говорили, что Браза Кубаса часто предпочитают иностранцы, хотя критики, как правило, выбирают Дона Казмурро (1899). Меня удивляет, что писатель такого масштаба всё еще не занимает того места, которого заслуживает. Относительное пренебрежение к Машаду за пределами Бразилии не более загадочно, чем пренебрежение к другому гению, который в силу евроцентричных представлений о мировой литературе оказался на обочине: Нацумэ Сосэки. Наверняка имя Машаду де Ассиза было бы лучше известно, будь он не бразильцем, проведшим всю жизнь в Рио-де-Жанейро, а, скажем, итальянцем или русским, или даже португальцем. Но причина не только в том, что Машаду не был европейским писателем. Фактом еще более примечательным, чем отсутствие Машаду на сцене мировой литературы, можно считать то, что он мало известен в остальной Латинской Америке – как будто многим всё еще трудно переварить тот факт, что величайший романист, которого породила Латинская Америка, писал на португальском, а не на испанском языке. Пусть Бразилия – самая большая страна континента (а Рио-де-Жанейро в XIX веке был ее крупнейшим городом), она всегда считалась страной-аутсайдером, к которой в остальной Южной Америке, испаноязычной Южной Америке, всегда относились с большой снисходительностью и часто с расистским душком. Писатель из этих стран гораздо лучше знает европейскую литературу или, скажем, литературу на английском языке, чем литературу Бразилии, в то время как бразильские писатели хорошо знают испано-американскую литературу. Борхес, другой гений родом из Южной Америки, кажется, никогда не читал Машаду де Ассиза. Поистине, Машаду даже менее известен испаноязычным читателям, чем тем, кто читал его на английском. Посмертные записки Браза Кубаса были наконец переведены на испанский только в 1960-х годах, примерно через восемьдесят лет после создания и десять лет – после перевода (двух переводов) на английский язык.

По истечении известного срока, спустя назначенную ей «послежизнь», великая книга непременно займет свое место. А некоторые книги, возможно, необходимо будет открывать вновь и вновь, будто новые земли. Пожалуй, Посмертные записки Браза Кубаса – один из поразительно оригинальных, исполненных радикального скепсиса романов, которые навсегда останутся для читателя личным откровением. Вряд ли прозвучит комплиментом, если сказать, что роман, написанный более столетия назад, кажется… современным. Не стремимся ли мы вписать в современность каждую вещь, в которой способны различить оригинальность и озарения? Принятые нормы современности суть льстивые иллюзии, которые позволяют нам избирательно колонизировать прошлое; то же можно сказать о нашем восприятии провинциального, которое позволяет людям в одних частях света со снисхождением относиться ко всем остальным. Смерть можно отождествить с точкой зрения, которую невозможно упрекнуть в провинциальности. Уж конечно, Посмертные записки Браза Кубаса – одна из самых увлекательно непровинциальных книг в истории литературы. Любовь к ней позволит несколько разбавить собственную провинциальность в отношении литературы, возможностей литературы, как, впрочем, и в отношении собственной личности.

1990

Скорбящий ум

Возможна ли сегодня большая литература? Учитывая неумолимое вырождение писательского честолюбия наряду с засильем серости, болтовни и бессмысленной жестокости ходульных персонажей, возможно ли сегодня благородное литературное предприятие? Один из немногих ответов на этот вопрос – для англоязычных читателей – содержится в творчестве В.Г. Зебальда.

В Чувстве головокружения, третьей из книг Зебальда, переведенных на английский, отражено начало его пути. Книга вышла в Германии в 1990 году, когда автору исполнилось сорок шесть; тремя годами позднее вышли Изгнанники; еще через два года – Кольца Сатурна. С английским изданием Изгнанников, в 1996 году, уважение к Зебальду приняло характер благоговения. Читателю предстал зрелый, даже вступивший в осеннюю пору автор, сложившийся по облику и темам, написавший книгу необычную и безупречную. Его язык чудесен – изысканный, плотный, осязаемый, однако у этого в английской словесности немало прецедентов. По-новому убедительной была сверхъестественная властность зебальдовского голоса – серьезного, гибкого, точного, свободного от юродства, чрезмерной сосредоточенности на себе или избыточной иронии.

Повествователь в книгах Зебальда, который, как нам иногда напоминают, носит имя В.Г. Зебальд, путешествует, отмечая смертность окружающей природы, отшатываясь от ран, нанесенных ей современностью, размышляя о тайнах неизвестных ему жизней. Преследуя некие исследовательские цели, опираясь на память или свидетельства о безвозвратно утерянном мире, он вспоминает, вновь переживает былое, грезит наяву и скорбит.

Кто здесь повествователь – Зебальд? Или вымышленный персонаж, который одолжил у автора имя и несколько фрагментов биографии? Он родился в 1944-м в немецкой деревне, которую в книгах обозначает литерой «В.» (Вертах-им-Альгой – услужливо подсказывает аннотация на суперобложке), в возрасте двадцати с небольшим лет переехал в Великобританию и сегодня, избрав академическую карьеру – преподает современную немецкую литературу в Университете Восточной Англии, – рассыпает аллюзии к этим и другим фактам биографии, а также воспроизводит в книгах несколько личных документов, свое зернистое фотоизображение на фоне могучего ливанского кедра в Кольцах Сатурна и фотографию на новый паспорт в Чувстве головокружения.

Тем не менее его книги следует читать как художественную литературу. Они в самом деле вымышлены, и не в последнюю очередь потому что многое в них, конечно же, выдумано или переиначено (хотя отдельные факты, имена или даты соответствуют реальности). Разумеется, вымысел и реальность не противостоят друг другу. Английский роман всегда стремился выглядеть правдивой историей. Вымышленной книгу делает не то, что история в ней придуманная – она, кстати, может быть правдивой, частично или целиком, а то, что в ней используются или развиваются средства повествования (включая мнимые или поддельные документы), которые производят, согласно теоретикам литературы, «эффект настоящего». Книги Зебальда – и сопровождающие их иллюстрации – доводят этот эффект до крайней черты.

Так называемый истинный повествователь – это образцовый вымысел, promeneur solitaire[6] многих поколений романтической литературы. Одинокий повествователь у Зебальда (он одинок, даже если упоминаются его спутники, например, Клара в первом абзаце Изгнанников) готов по первой прихоти отправиться в путешествие, следуя порыву любопытства к некоей уже угасшей жизни (так, в Изгнанниках история Пауля, любимого учителя в начальной школе, впервые ведет повествователя обратно, в «новую Германию», а жизнь дяди Адельварта переносит Зебальда в Америку). Другой мотив странствий раскрывается в Чувстве головокружения и Кольцах Сатурна, где лучше видно, что рассказчик – тоже писатель, с характерным для писателя беспокойством и тягой к уединению. Нередко повествователь пускается в путь под воздействием пережитого кризиса. Обычно его путешествие предполагает поиск, даже если природа поиска не сразу очевидна.

Так начинается вторая из четырех частей романа Чувство головокружения:

В октябре 1980 года я отправился из Англии, где около четверти века прожил в местах, над которыми почти никогда не бывало солнечного неба, в Вену, надеясь, что перемена мест поможет мне справиться с тогдашним, особенно трудным, периодом жизни. Но в Вене оказалось, что дни, не заполненные привычной рутиной писательства и ухода за садом, длятся неимоверно долго, и я буквально не знал, куда себя девать. Маячила перспектива каждое утро выходить из дому и безо всякой цели или плана бродить по городским улицам.

Эта длинная часть под названием «All’estero» («За границей»), где рассказчик переносится из Вены в различные места Северной Италии, следует за первой главой, превосходным образцом краткого жизнеописания, а именно очерком жизни великого путешественника Стендаля, и предшествует краткой третьей главе об итальянском путешествии другого писателя, «доктора К.», по маршрутам некоторых итальянских поездок самого Зебальда. Четвертая, и последняя, глава – такая же длинная, как и вторая, и связанная с ней – озаглавлена «Il ritorno in patria» («Возвращение на родину»). Четыре части Чувства головокружения обозначают главные темы в творчестве Зебальда: странствия, жизнь писателей, также известных своими путешествиями, чувство наваждения и жизнь налегке. У Зебальда всегда присутствуют картины разрушения. В первой части Стендалю, выздоравливающему после болезни, снится пожар Москвы; в последней части сам Зебальд засыпает над дневниками Пипса, и ему снится Лондон, объятый Великим пожаром.

В Изгнанниках мы обнаруживаем ту же четырехчастную музыкальную структуру, в которой четвертая часть самая длинная и сильная. Так или иначе, странствия лежат в основе всех повествований Зебальда – это путешествия самого рассказчика или жизнь других скитальцев, о которых вспоминает автор.

Кольца Сатурна открываются нижеследующей фразой:

В августе 1992 года, когда самые жаркие дни подошли к концу, я отправился пешком по графству Суффолк в надежде как-то заполнить пустоту, которую чувствовал, завершив большой кусок намеченной работы.

Весь роман представляет собой рассказ о пешей прогулке, предпринятой для того, чтобы заполнить пустоту. Если обычное путешествие привлекает странника к природе, в книге оно разворачивается в сцены опустошения, и уже в начале книги сообщается, будто повествователь был настолько подавлен «признаками упадка», что уже через год после начала путешествия его доставили в Норвичскую больницу «в состоянии почти полной прострации».

Странствия под знаком Сатурна – эмблемой меланхолии – составляют предмет всех трех книг, написанных Зебальдом в первой половине 1990-х. Здесь главная тема – разрушение: упадок природы (плач по деревьям, уничтоженным голландской болезнью ильмовых, и по деревьям, поваленным ураганом в 1987-м, в предпоследней части Колец Сатурна); разрушение городов; исчезновение целых укладов жизни. В Изгнанниках повествуется о путешествии 1991 года в Довиль – это поиск «хоть каких-то остатков прошлого», из которого следует вывод, что «это легендарное прежде место, как и все другие, которые сегодня посещают, независимо от страны или части света, безнадежно испорчено и стерто шоссейными дорогами, магазинами и лавочками, а главное – неутолимой жаждой разрушения». Возвращение домой, в В., о котором говорится в четвертой части Чувства головокружения, где рассказчик, по его словам, не был с детства, – это вновь поиски утраченного времени.

Кульминация Изгнанников, четырех историй о людях, потерявших родину, – это душераздирающий рассказ (в романе, рукопись воспоминаний) об идиллическом еврейском детстве в Германии. Повествователь в подробностях говорит о своем решении посетить родной город, Киссинген, в попытке обнаружить следы былой жизни. Ввиду того что англоязычному читателю Зебальд стал известен именно благодаря Изгнанникам, а также потому что герой последней части, известный художник по имени Макс Фербер, немецкий еврей, которого мальчиком, ради его спасения, вывозят из нацистской Германии в Англию (воспоминания в романе оставлены матерью художника, погибшей вместе с мужем в концлагере), рецензенты в Америке, и не только в Америке, поспешили отнести книгу к литературе Холокоста. Книга скорби, которая приходит к концу вместе с самим скорбящим, Изгнанники, возможно, предопределила разочарование некоторых почитателей Зебальда его следующей переведенной на английский книгой, Кольца Сатурна. Эта последняя не поделена на части, а представляет собой вереницу небольших повестей, переходящих одна в другую. В Кольцах Сатурна блестяще образованный путешественник размышляет о том, присутствовал ли сэр Томас Браун, при посещении Голландии, на уроке анатомии, изображенном Рембрандтом; вспоминает романтический эпизод из жизни Шатобриана времен его английского изгнания; говорит о благородных попытках Роджера Кейзмента обнародовать ужасающие подробности тирании короля Леопольда в Конго; пересказывает историю изгнаннических детских лет и ранних морских приключений Джозефа Конрада, а также другие истории. Кавалькадой эрудированных рассказов и анекдотических случаев, исполненными пронзительной нежности встречами с другими книгочеями (с двумя преподавателями французской литературы, один из которых – исследователь Флобера; с переводчиком и поэтом Майклом Хэмбургером), Кольца Сатурна, после звенящей трагичности Изгнанников, могли показаться читателю всего лишь литературным экспромтом.

Достойно сожаления, если читательские ожидания, питаемые Изгнанниками, отрицательно повлияют и на прием публикой Чувства головокружения – книги, которая еще ярче высвечивает природу нравственно строгих путевых заметок Зебальда, – одержимых историей, богатых художественным вымыслом. Странствия освобождают ум для игры ассоциаций, для наваждения (и ошибок) памяти, для наслаждения одиночеством. Разум одинокого повествователя – вот истинный герой книг Зебальда; он остается самим собой, даже мастерски подытоживая и пересказывая жизни других.

В Чувстве головокружения английская жизнь повествователя пребывает в тени. Но даже в большей степени, чем две другие книги автора, здесь различим автопортрет разума – разума, исполненного тревоги и неудовлетворенности, мучимого самим собой, склонного к видениям. Во время прогулки по Вене автору кажется, что он узнал поэта Данте, бежавшего из родного города под страхом сожжения у позорного столба. На корме венецианского вапоретто он будто видит перед собой Людвига Баварского; в автобусе, что едет вдоль берега озера Гарда в сторону Ривы, он замечает подростка, который разительно похож на Кафку. Повествователь, который и сам иностранец, слушая болтовню немецких туристов в гостинице, хотел бы не понимать их язык, «не быть их соотечественником и вообще ничьим соотечественником». Таков скорбящий ум. В одном месте рассказчик говорит, что не знает, находится ли он всё еще в стране живых или перенесся куда-то еще.

В действительности верно и одно, и другое: он странствует среди живых, а воображение переносит его в загробный мир. Путешествие часто ведет назад. Возвращение за тем, чтобы закончить дело, или пройти путем памяти, или повторить (или дополнить) пережитое, или, как в четвертой части Изгнанников, достичь окончательного, беспощадного откровения. Героические акты вспоминания и поиска старых следов не проходят даром. Сила Чувства головокружения заключена и в демонстрации цены этих усилий. Английское заглавие – Vertigo – приблизительный перевод игривого немецкого титула – Schwindel. Gefühle (буквально: «Головокружение. Чувство») вряд ли может вместить все разновидности паники, ступора и утраты ориентации, описанные в книге. В Чувстве головокружения повествователь описывает первый свой венский день, в который отправился гулять и забрел далеко, а когда вернулся в гостиницу, обнаружил, что его туфли пришли в негодность. В Кольцах Сатурна и особенно в Изгнанниках разум меньше сосредоточен на себе, и сам повествователь менее заметен. Чувство головокружения, в отличие от более поздних книг, в большей степени посвящено страдающему сознанию. Однако лаконичные отсылки к душевному недугу, обрамляющие спокойный рассказ блестяще образованного повествователя, вовсе не отдают солипсизмом, как это могло бы произойти у менее внимательного автора.

Сознание горизонта и точность деталей возвращают автора в мир. Поскольку в основе умственной деятельности Зебальда лежит путешествие, перемещение в пространстве сообщает кинетическое свойство его чудесным описаниям, в особенности картинам природы. Повествователь неизменно влеком вперед.

Когда еще в английской словесности звучал такой убедительный и внятный голос, непосредственный в выражении чувства и одновременно уважительный по отношению к «реальности»? На ум приходят Д.Г. Лоуренс или Загадка переезда Найпола. Но в них нет страстной унылости зебальдовского голоса. За таким следует обращаться к немецким корням. Жан-Поль, Франц Грильпарцер, Адальберт Штифтер, Роберт Вальзер, Гофмансталь с его Письмом лорда Чандоса, Томас Бернхард – вот лишь несколько собратьев по перу этого современного мастера литературы скорби и беспокойного ума. В прошлом веке общие вкусы изгнали из английской литературы безутешную элегичность и лиризм как чувства, якобы несовместимые с литературой, напыщенные, претенциозные. (Критики не избежал даже такой замечательный, не подпадающий под расхожие определения роман, как Волны Вирджинии Вулф.) Послевоенные немецкие авторы, памятуя о том, какую плодородную почву для тоталитарного мифотворчества создало возвышенное искусство прошлого, в частности искусство немецкого романтизма, с подозрением относятся к излишне романтичному или ностальгическому восприятию прошлого. Пожалуй, только немецкий автор, постоянно проживающий за границей, в пространстве литературы, в настоящее время противящейся возвышенному, мог позволить себе столь убедительный и благородный тон.

Даже если оставить в стороне моральную горячность и дар сострадания (здесь Зебальд расходится с Бернхардом), проза Зебальда пребывает живой и никогда не ограничивается риторикой, в том числе благодаря желанию всё назвать, сделать видимым, а также удивительной способности вводить в повествование картинки. Билеты на поезд или листок из дневника, рисунки, телефонная карточка, газетные вырезки, фрагмент картины и, конечно, фотографии обладают очарованием и – часто – несовершенством всякой реликвии. Так, в Чувстве головокружения повествователь теряет паспорт; точнее, паспорт теряет служащий гостиницы. Перед нами документ, выданный полицией Ривы, причем «Г.» в имени В.Г. Зебальд таинственным образом замазана. А вот и новый паспорт с фотографией, выданный немецким консульством в Милане. (Да, наш профессиональный иностранец путешествует с немецким паспортом – по крайней мере, так обстояло дело до 1987 года.) В Изгнанниках эти зримые документы кажутся талисманами. Похоже, не все они подлинны. В Кольцах Сатурна они просто иллюстрируют сказанное, и это менее интересно. Если повествователь говорит о Суинберне – в центре страницы предстает уменьшенный портрет Суинберна. Если он вспоминает о посещении кладбища в Суффолке, где его внимание привлекло надгробие женщины, почившей в 1799 году, и в подробностях его описывает, от неприятно восторженной эпитафии до отверстий, проделанных с четырех сторон в камне, мы, опять же в середине страницы, видим размытую фотографию надгробия.

В Чувстве головокружения документы обладают другим, пронзительным смыслом. Они будто говорят: «Я рассказал вам чистую правду». Читатель художественной литературы нечасто предъявляет книге подобные требования. Зримое свидетельство придает описанию таинственный избыточный пафос. Фотографии и другие воспроизведенные реликвии становятся изысканным указателем в безвозвратном прошлом.

Иногда они выглядят как закорючки в Тристраме Шенди – автору хочется видеть в нас посвященных. А в других случаях эти настойчивые реликвии кажутся дерзким вызовом самодостаточности слов. Всё же, рассказывая в Кольцах Сатурна о своей любимой Морской читальне в Саутуолде, где он часами сидел над записями в вахтенном журнале патрульного судна, снявшегося с якоря осенью 1914 года, Зебальд пишет: «…всякий раз, как я расшифровывал одну из этих записей, мне казалось, что след, давным-давно исчезнувший в воздухе или на воде, вдруг проступал на странице». И тогда, продолжает Зебальд, закрыв крапчатую как мрамор обложку вахтенного журнала, он вновь задумывался «о таинственной силе писаного слова».

2000

Плод мудрости

Другая красота – мудрая, радужная книга польского писателя Адама Загаевского – простирает крылья над множеством жанров: воспоминания о взрослении, повседневные заметки, афористичные размышления, виньетки, апология поэзии – то есть защита идеи литературного величия.

Конечно, назвать Загаевского писателем – не совсем верно: поэт, который пишет неизбежную прозу, не утрачивает прав на более высокое звание. Проза – это дело многословное, в частности, проза Загаевского заполняет гораздо больше страниц, чем его стихи. Но в канонической двухпартийной системе литературы поэзия всегда попирает прозу. Поэзия олицетворяет литературу в ее самой серьезной, самой насыщенной, самой желанной ипостаси. «Автор и читатель всегда мечтают о великом стихотворении, о его создании, прочтении, проживании». Жить стихами: возвыситься поэзией, погрузиться в ее глубины, быть ею – на мгновение – спасенным.

От великого польского писателя мы ожидаем славянской насыщенности. (В рассматриваемом случае – с польским своеобразием.) Литература как пища для души была славянской специальностью на протяжении последних полутора веков. Вряд ли удивительно, что Загаевский, при всём спокойствии и деликатности его поэтического голоса, придерживается взглядов на поэзию, которые ближе к Шелли, чем к Эшбери. Так случилось, что перспектива выхода за пределы обычного состояния сознания внушает еще меньше доверия молодым польским поэтам, чем пишущим на английском языке. А перенесенная в иную область религиозная тоска Загаевского – жить через поэзию, на «высшей плоскости» – никогда не озвучивается без ноты мягкого самоуничижения. Недавний сборник стихов называется, с очаровательной трезвостью, Мистицизм для начинающих. Мир (лирического чувства, экстатической самоуглубленности), к которому поэзия дарует ключи поэтам и их читателям, – это мир, в котором несовершенная человеческая природа позволяет нам жить лишь мимолетно. Стихи «не живут долго», с оттенком сухой иронии отмечает Загаевский, «и тем более частые сегодня короткие лирические стихотворения». Всё, что они могут предложить, – это «мгновение интенсивного опыта». Проза кажется более устойчивой, хотя бы потому что через нее дольше продираться.

Другая красота – третья книга прозы Загаевского, вышедшая на английском языке. Два первых сборника составлены из фрагментов эссеистики и мемуаров. Новая книга представляет собой поток необозначенных (и непронумерованных) коротких и относительно пространных пассажей. Соединение рассказов, наблюдений, портретов, размышлений, воспоминаний сообщает Другой красоте переменчивость настроения и темпераментность, которую мы в большей степени склонны связывать со сборником стихов (так или иначе, с лирическими стихотворениями), отмеченным прерывистой интенсивностью в передаче чувства.

О какой насыщенности речь? (То есть о какой прозе?) Вдумчивой, точной; рапсодической; горестной; вежливой; склонной удивляться. Тогда и сейчас, здесь и там – книга мерцает, вибрирует контрастами. (Так или эдак. Мы ожидали одно, но получили другое.) Всё напоминает о несходстве, изменчивости вкусов, послании, метафоре. Даже погода:

Метеорологическим депрессиям Парижа присущ океанический дух; Атлантика направляет их вглубь континента. Дуют ветры, темные тучи мчатся над городом, как гоночные авто. Зло бьет косой дождь. Иногда проглядывает небо, лоскут синего. Потом снова темно, Сена становится черной мостовой. Низменности Парижа бурлят океанической энергией, раскаты грома – как хлопки пробок от шампанского. Тем временем типичная центрально-европейская депрессия – с центром где-то над Карпатами – ведет себя совершенно иначе: она смиренна и меланхолична, можно сказать, настроена философски. Облака едва движутся. Они имеют другую форму; они как огромный пузырь, опускающийся над центральным рынком Кракова. Свет постепенно смещается; фиолетовое свечение замирает, уступая место желтым бликам. Солнце печалится где-то за шелковыми облаками, освещая разнообразнейшие слои земли и неба. Некоторые из облаков напоминают поднявшихся на поверхность глубоководных рыб – они плывут с широко открытыми ртами, словно дивясь вкусу воздуха. Такого рода погода может длиться несколько дней, это кроткий климат Центральной Европы. И если после длительных размышлений гроза действительно ударит, она словно гремит с запинкой. Вместо резкого решающего выстрела звучит протяжная очередь, па па па па – эхо вместо взрыва. Громы с отсрочкой.

В представлении Загаевского природа остроумно погружена в пафос национальной истории – когда переменчивая, дерзкая погода Парижа празднует безграничную удачливость Франции, а «усталая», меланхоличная погода Кракова подытоживает неисчислимые поражения и другие беды Польши. Поэт не может уйти от истории, но только преобразует ее иногда, в целях бравурной описательности, в волшебную географию.

«Чтобы вы жили в эпоху перемен» – гласит древнее (по меньшей мере, вошедшее в пословицу) китайское проклятие. В наше изобилующее переменами время фразу можно переложить на новый лад: «Чтобы вы жили в месте, где часты перемены».

То, что Чеслав Милош саркастически называет «привилегией происхождения из странных земель, где трудно уйти от истории», – подумайте о Польше, Ирландии, Израиле, Боснии, – побуждает к творчеству и мучит, возвышает и изматывает такого автора, как Загаевский, художественные принципы которого установлены мировой литературой. История означает распри. История означает трагический тупик – когда ваших друзей сажают в тюрьмы или убивают. История означает постоянные вызовы самому праву нации на существование. Польша, конечно, два столетия прожила в удушающих тисках истории – от Первого раздела в 1772 году, что за несколько лет привел к смерти независимого государства (не восстановившегося до окончания Первой мировой войны), до крушения режима советского образца в 1989 году.

Такие страны – такая история – затрудняют отмежевание писателей от «коллективных страданий». Вот свидетельство еще одного выдающегося автора, гражданина другой (в политическом смысле более новой) страны, обреченной на беспрестанный страх, – Авраама Б. Иегошуа:

Вас настойчиво призывают к солидарности, это чувство рождается изнутри, а не под принуждением, потому что вы живете от одной новостной передачи к другой, и это перерастает в солидарность, которая с точки зрения эмоциональной реакции имеет автоматическую природу, потому что к настоящему времени вы выстроены так, чтобы соответствующим образом реагировать и жить в напряжении. Эмоциональные реакции на любую новость о погибшем израильтянине, о сбитом самолете, предопределены. Отсюда отсутствие уединения, неспособность побыть одному в духовном смысле и жить интеллектуальным творчеством.

Обстоятельства Иегошуа родственны истории Загаевского; первая прозаическая книга польского автора на английском языке представляет собой сборник из шести произведений, изданный в начале 1980-х годов под названием Солидарность, одиночество. Одиночество размывает основы солидарности; солидарность оказывает развращающее влияние на одиночество.

Над одиночеством польского писателя всегда господствует чувство общности, порожденное самой литературой. Милош, в большой апологии поэзии – С польской поэзией против мира, так была озаглавлена его речь, произнесенная в Ягеллонском университете в 1989 году, – воздает дань польской поэзии, которая «защитила его от бесплодного отчаяния в эмиграции», вспоминая, что «в одиночестве слишком трудном и болезненном, чтобы пожелать эту участь кому бы то ни было», он всегда ощущал «чувство долга перед своими предшественниками и преемниками». В глазах Милоша, родившегося в 1911 году, польский писатель никогда не избежит ответственности перед другими. Однако на литературном небосклоне сияет и противоположный пример: Витольд Гомбрович – в своей художественной прозе, в легендарно эгоцентричном, воинственном Дневнике, в дерзкой полемике «против поэзии» – предлагает доказательства, судорожные свидетельства авторитета идеализма в польской литературе. История присутствует даже в собственном отсутствии, отмечает Милош в своей последней книге прозы Азбука, тогда как культ альтруизма и благородства, парадоксальным образом, расцветает в отрицании Гомбровичем ответственности перед чем-либо, кроме «анархического шума» личности, в его неповторимых громогласных речах от имени низкого, незрелого, ограниченного.

Под определенным углом зрения каждую жизнь можно представить олицетворением образцового опыта и исторической значимости. Даже Гомбрович не мог не видеть свою жизнь образцовой, вынося некие уроки – упрек истокам – из шляхетского детства, ранней литературной славы, своей роковой, необратимой эмиграции. Тем более писатель, любовь которого к литературе влечет за собой непритворное почитание старых мастеров, жажду следовать великолепным традициям прошлого, вряд ли мог не увидеть в собственной жизни, по крайней мере в ее ранних обстоятельствах, некую историческую закономерность.

Вскоре после рождения Загаевского в октябре 1945 года в средневековом польском городе Львове его семья вынуждена была сняться с места вследствие великого послевоенного переселения народов (и перерисовки карт), последовавшего за Ялтинскими соглашениями «трех стариков», которые отдали Львов Советскому Союзу; поэт вырос в бывшем немецком, ныне польском городке Гливице, в тридцати милях от Освенцима. В Двух городах, его второй книге прозы, переведенной на английский, Загаевский пишет:

Я провел детство в уродливом промышленном городе; меня привезли туда, когда мне было всего четыре месяца, а потом в течение многих лет рассказывали о необычайно красивом городе, который моей семье пришлось покинуть.

Семейная мифология изгнания из рая, возможно, обрекла автора на чувство вечного скитальчества. Это же чувство, судя по его сочинениям, сделало его урбанистом и знатоком городов – в том числе «прекрасного, очаровательного Кракова», куда он переехал из безнадежного Гливице, чтобы учиться в университете и где прожил до тридцати семи лет. Другая красота скупа на даты, а переложение рассказов из жизни автора не следует хронологии. Но в книге всегда присутствует некое место, с которым сердце и чувства поэта ведут диалог. Фигура рассказчика – не путешественник, даже не эмигрант (большинство выдающихся польских поэтов переехали на запад, и Загаевский тут не исключение), но, скорее, горожанин с обостренными чувствами. В Другой красоте немного гостиных и никаких спален, но немало городских площадей, библиотек и поездов. По истечении студенческих лет случайное местоимение «мы» исчезает – остается лишь «я». Изредка автор упоминает, где пишет те или иные строки: вот Загаевский живет в Париже и преподает по одному семестру в год в Хьюстонском университете. «Я прогуливаюсь по Парижу», – гласит одна запись. «В эту минуту я слушаю Седьмую симфонию в Хьюстоне», – перекликается с ней другая. Городов всегда два: Львов и Гливице, Гливице и Краков, Париж и Хьюстон.

В книгу включены и более острые противоположности: «я» и другие, молодость и старость. Встречаются печальные воспоминания о пожилых родственниках с трудным характером и крикливых профессорах: всё же портрет поэта в юности изумляет терпимостью и даже нежностью к старикам. Рассказ о целомудренном задоре, литературном и политическом, его студенческих лет расходится с отдающими нарциссизмом целями и явным косноязычием большинства современных автобиографических сочинений. Для Загаевского автобиография – это повод очистить себя от тщеславия, одновременно развивая проект самопознания – назовем его плодом мудрости, – который, сколько бы ни длилась жизнь, не завершается никогда.

Автору описать себя молодым – значит признать, что он уже не молод. Лаконичное признание, что приближаются старческие немощи, и в арьергарде их – смерть, проскальзывает рефреном в некоторых рассказах из прошлого Загаевского. Повествование урывками, проблесками, мимолетными взглядами приносит добрые плоды. Такой стиль делает прозу плотной, быстрой. Изложения достойны только те истории, которые ведут к озарению… или прозрению. В самом способе повествования содержится урок морального тона: как говорить о себе без самоуспокоенности. Жизнь, когда она не есть школа бессердечия, – это воспитание сочувствия. В совокупности рассказы напоминают нам о том, что в жизни определенной длины и духовной серьезности перемены – иногда не в худшую сторону – так же реальны, как смерть.

Всё письмо – это разновидность запоминания. Если в Другой красоте и звучит победоносная музыка, так только в замечательной непринужденности актов воспоминания. Воображение, то есть привнесение прошлого в умственную жизнь, непоколебимо; это по определению успех. Восстановление памяти, конечно, представляется этическим обязательством – обязательством упорствовать в попытках обнаружить истину. Это менее очевидно в Америке, где труд памяти отождествлен с производством полезных или терапевтических вымыслов, чем в истерзанном уголке мира Загаевского.

Восстановить память – чтобы обрести истину – вот высшая ценность в Другой красоте. «Я не был свидетелем уничтожения евреев», – пишет Загаевский.

Я родился слишком поздно. Однако я стал свидетелем постепенного процесса восстановления памяти в Европе. Эта память двигалась медленно – скорее ленивая река, текущая по низменности, чем горный поток, – но память наконец недвусмысленно заклеймила зло Холокоста и нацистов, а также зло советской цивилизации (хотя в последнем она оказалась менее успешной, словно неохотно допуская, что два таких чудовища могли существовать одновременно).

Восстановление памяти – то есть возвращение подавленных истин – это основа для надежды, для крошечной надежды на справедливость и толику здравомыслия в жизни человеческих сообществ.

Однако даже спасенная истина может обернуться благодушием. Таким образом, вместо того чтобы вновь осудить беззаконие и репрессивность режима, свергнутого в 1989 году, Загаевский предпочитает высветить преимущества борьбы со злом, которые были созвучны идеалистически настроенному молодому человеку, изображая трудный начальный период своего творчества как «политического поэта» и деятельность в диссидентских студенческих и литературных кругах в Кракове конца 1960-х – 1970-х годов. (В 1968 году Загаевскому было двадцать три.) В те бурные времена поэзия рифмовалась с активизмом. Это чувство возвышало; участие в справедливом деле, как и служение поэзии, придавало автору чувство собственной значимости.

То, что каждое поколение боится, не понимает или снисходит к своим преемникам, – это тоже признак равноценности истории и памяти (история как следствие договоренностей о совместной памяти). Каждое поколение хранит свои особые воспоминания, и время, течение которого есть устойчивое накопление потерь, придает этим воспоминаниям нормативность, которая чужда молодым людям, занятым пестованием своих воспоминаний, своих эталонов. Один из самых трогательных среди созданных Загаевским литературных портретов представителей старшего поколения посвящен Стефану Суману, прославленному представителю польской интеллигенции эпохи между двумя мировыми войнами (он знал Станислава Виткевича и Бруно Шульца), а теперь университетскому преподавателю на пенсии, живущему в изоляции и бедности. Загаевский, оглядываясь назад, осознает, что сидящим взаперти, исполненным горечи Суману и его жене он и его литературные друзья казались дураками и дикарями, «сформированными послевоенным образованием, новыми школами, новыми газетами, новым радио, новым телевидением». Кажется, можно сформулировать правило: каждое поколение смотрит на последующее как на варваров.

Загаевский, уже и сам не юноша – учитель американских студентов, вовсе не склонен умножать такого рода отчаяние и непонимание. Не готов он и списать со счетов целое старшее поколение польских интеллектуалов и художников, «врагов» своего поколения (истинно уверовавших в пустые идеологемы или продавшихся режиму), обвиняя их в глупости или трусости: неверно говорить, будто все они были просто бесы, так же как считать, что он и его друзья были ангелы. Что касается тех, «кто начал служить сталинской цивилизации», но потом изменил позицию, Загаевский пишет: «Я не осуждаю их за раннее, юношеское опьянение. Я больше склонен удивляться щедрости человеческой природы, которая дает одаренным молодым людям второй шанс, возможность морального восстановления».

В основе этой оценки – мудрость романиста, испытывающего подлинное чувство сострадания, а не лирического поэта. (Загаевский написал четыре романа, но ни один пока не переведен на английский язык.) Драматический монолог «Предательство» в Двух городах начинается словами:

Почему я это сделал? Почему я сделал… что? Почему я был тем, кем я был? И кто был я? Я уже начинаю сожалеть, что согласился дать вам это интервью. Годами я отказывался; вы, должно быть, застали меня врасплох, в минуту слабости и тревоги… Как выглядел тот мир? Тот мир, который вы не могли знать в силу возраста. Так же, как этот. Совсем по-другому.

Всё всегда по-другому… и одинаково: мудрость поэта. Точнее, просто – мудрость.

Конечно, историю не следует писать с прописной буквы. Руководящее чувство памяти и трудов Загаевского – это осознание, что он пережил несколько исторических периодов, в течение которых обстоятельства в конечном итоге становились более благоприятными. Прогресс был скромным, вовсе не напоминал утопию, и всё же поступательность движения не вызывала сомнений. Молодой Загаевский и его друзья-диссиденты предполагали, что коммунистическая система продержится еще сто, двести лет, когда на самом деле ей оставалось менее двух десятилетий. Урок: зло не незыблемо. Реальность такова, что в течение достаточно долгой жизни каждый может пережить свое старое – и часто не одно – «я».

Другая красота – это отчасти медитация о смягчении зажимов истории, об избавлении личности от «гримас и капризов» истории. Эта задача стала чуть менее сложной после коренных перемен в политической системе и общественной жизни Польши в 1989 году. Но институты ликвидировать легче, чем изменить темперамент. Темперамент Загаевского (то есть диалог, который он ведет с самим собой) уходит корнями в эпоху, когда героизм представлялся выходом, а этическую строгость осенял гений нескольких национальных литератур. Как договориться о мягком приземлении в болотистой низменности сниженных моральных ожиданий и художественной скудости – вот проблема всех центрально-европейских писателей, стойкость которых выковывалась в тяжелые старые времена.

Зрелость, достижение которой документирует Загаевский, можно охарактеризовать как смягчение неистового темперамента – нахождение верной ноты открытости, безмятежности, замкнутости. (Автор говорит, что может писать только тогда, когда чувствует себя счастливым, умиротворенным.) Экзальтация воспринимается скептически (разве это странно у представителя поколения 1968 года?). Гиперэмфатическая насыщенность не таит для него привлекательности. На его конце религиозного спектра нет понятия священного в том смысле, который присущ творчеству покойного Ежи Гротовского и театральному центру «Гардженице» под руководством Влодзимежа Станевского. Хотя сакрально-экстатическая традиция всё еще жива в польском театре – театр такого рода воплощает коллективный дух, которому нет места в современной польской литературе. Другая красота проникнута смирением духовной тоски, которая исключает неистовство и не предусматривает больших жертвенных жестов. Загаевский отмечает: «В неделе не одни воскресенья».

Некоторые из его самых пронзительных страниц – это описания счастья, повседневного счастья ценителя наслаждений, даруемых одиночеством: прогулок, чтения, музыки Бетховена или Шумана. Лирический герой Другой красоты – человек щепетильный, ранимый, искренний, лишенный щита иронии. Ни Загаевскому, ни его читателю не хотелось бы другого. За иронию пришлось бы заплатить цену этого удовольствия. «В мире искусства экстаз и ирония встречаются редко», – отмечает Загаевский. «Если такая встреча происходит, то обычно в целях взаимного саботажа; они изо всех сил пытаются умалить друг друга». При этом автор откровенно становится на сторону экстатического чувства.

Эти описания – дань уважения людям и вещам, что дарят счастье, а не празднование «восприимчивого я». Автор может просто описать то, что любит, или процитировать любимое стихотворение: книга – образец благодарности и сочувствия. Здесь проникновенные этюды, посвященные друзьям, которые вызывают восхищение, в том числе Адаму Михнику, символу сопротивления диктатуре (находясь в заключении, Михник писал о поэте Збигневе Герберте и о других польских авторах – в книге, озаглавленной Из истории чести в Польше), здесь же благоговейное приветствие мэтру польских эмигрантов в Париже, живописцу, писателю и героическому узнику советских лагерей Юзефу Чапскому. L’enfer c’est les autres[7]. Нет, другие нас спасают, восклицает Загаевский в стихотворении, что дало книге название и служит ее эпиграфом.

Вот Другая красота в новом переводе (перевод для настоящего издания выполнен Клэр Кавано):

Мы найдем утешение только

в другой красоте, в музыке

других, в поэзии других.

Спасение несут нам другие,

пусть одиночество на вкус

может быть как опий. Другие – не ад,

если смотреть на них на рассвете,

когда чело их чисто, омыто снами.

Потому я сомневаюсь в выборе

слова, вы или он. Каждый он

предает кого-то из вас, но

тихая беседа живет

в стихотворении другого.

Защита поэзии и защита доброты или, выразимся точнее, доброжелательности.

Ничто не уведет читателя дальше от сегодняшнего культа возбуждения и услад, чем следование Загаевскому, который разворачивает свиток соблазнительных похвал безмятежности, сочувствию, терпению, «спокойствию и мужеству обычной жизни». «Я верю в правду!» и, в другом пассаже, «Добро существует!» (эти восклицательные знаки!) – вот обороты если не панглоссовские (один американский рецензент заметил в книге панглоссовскую приподнятость), то по меньшей мере донкихотские. В культуре найдется немного образцов мягкого, доброго нрава у мужчин, и те, которые унаследованы нами из литературы прошлого, связаны с простодушием, детскостью, безвинностью: Джо Гарджери в Больших надеждах, Алёша в Братьях Карамазовых. Персона Загаевского в Другой красоте совсем не невинна в указанном смысле. Но у него есть особый дар – вызывать к жизни состояния «сложной невинности», невинности гения, как в душераздирающем стихотворном портрете Франц Шуберт: пресс-конференция.

Название может ввести в заблуждение. Другая красота вновь и вновь свидетельствует о том, что, почитая величие в поэзии и других искусствах, Загаевский – не эстет. О поэзии надлежит судить по более высоким нормам. «Горе писателю, который ставит красоту выше истины». Поэзию необходимо защищать от искушений самонадеянности, присущей ее собственным возвышенным состояниям.

Конечно, и красота, и правда кажутся теперь неверными ориентирами, оставшимися нам в наследство от относительно невинного прошлого. В деликатных переговорах с настоящим, которые Загаевский ведет от имени находящихся под угрозой вымирания истин, ностальгия считается признаком ущербной аргументации. Тем не менее даже при отсутствии былой определенности и лицензии на риторику автор обязуется отстаивать идею «возвышенного» или «благородного» в литературе – предполагая, что нам всё еще нужны качества в искусстве, которым служат такие почти вышедшие из употребления слова. Самая красноречивая, исчерпывающая защита позиций Загаевского – это речь под названием Истертое и возвышенное, что он держал в голландском университете в 1998 году, поставив псевдонаивный вопрос: «Возможно ли всё еще литературное величие?»

Вера в литературное величие подразумевает, что до сих пор не умерла способность к восхищению. Когда восхищение растлевается, то есть делается циничным, вопрос, возможно ли величие, просто исчезает. Нигилизм и восхищение состязаются, саботируют друг друга, борются, чтобы друг друга ослабить. (Как ирония и экстаз.)

Хотя Загаевский и разочарован «нисходящей мутацией европейской литературы», но отказывается размышлять о причинах растущего субъективизма и восстания против «величия». Возможно, тем, кто воспитан в условиях жестокости и посредственности административно-командной системы, труднее испытывать возмущение меркантилистскими ценностями (часто сокрытыми под маской «демократических» или популистских принципов), которые подорвали основы возвышенного. «Советская цивилизация», известная также как коммунизм, была большой консервативной силой. Культурная политика коммунистических режимов набальзамировала старые, иерархические представления о творческих свершениях, стремясь привить знатную родословную собственным пропагандистским банальностям. Напротив, капитализм исповедует действительно радикальное отношение к культуре, устраняя само понятие величия в искусстве, которое как «элитистскую» презумпцию яро отвергают экуменические мещане в облике как прогрессистов, так и реакционеров.

Протест Загаевского против крушения принципов не имеет аналитической природы. Тем не менее автор, конечно, понимает бесполезность (и унизительность) простого осуждения. Иногда его сиротливые максимы бьют через край: «Без поэзии мы вряд ли были бы лучше млекопитающих». Многие отрывки утверждают старое доброе негодование царящими нравами, особенно когда Загаевский поддается соблазну видеть в нашей эпохе признаки беспримерного вырождения. Что, задается он риторическим вопросом, сделали бы «великие, невинные художники прошлого, Джотто или ван Эйк, Пруст или Аполлинер, если бы некий злобный бес перенес их в наш ущербный, бутафорский мир»? Ничего не скажу о Джотто или ван Эйке; но Пруст (умер в 1922 году) и Аполлинер (умер в 1918 году) – невинны? Надо полагать, что Европа, в которой только что закончилась колоссальная бессмысленная бойня под названием «Первая мировая война», была куда хуже, чем современный нам «ущербный, бутафорский» мир.

Представление об искусстве как о подвергающемся опасности носителе духовной ценности в сугубо мирской век не должно оставаться без внимания. Тем не менее полное отсутствие у Загаевского злопамятства и мстительности, его великодушие, его осознание вульгарности непрекращающихся жалоб и самодовольного предположения о собственном культурном превосходстве отличают его позицию от позиции иных профессиональных плакальщиков, скорбящих о «смерти высокой культуры», таких как вечно угрюмый Джордж Стайнер. (Загаевскому случается скатываться к поверхностным утверждениям о превосходстве прошлого над настоящим, но и тогда он никогда не самодоволен и не напыщен: назовем это «стайнеризм с человеческим лицом».)

Убежденный сторонник высоких норм, не лишенный сентенциозности, Загаевский слишком проницателен, слишком уважительно относится к простой человеческой мудрости, чтобы не видеть ограничений в каждой из позиций, порожденных его страстями. Произведения искусства возвышают, совершенствуют дух. Но, предостерегает Загаевский, воображение может стать одним из собственных врагов, «если потеряет из виду осязаемый мир, который невозможно растворить в искусстве».

Ввиду фрагментарности книги Загаевский может позволить себе противоречивые оценки. Обращает на себя внимание признание автора о разделенности его сознания. Очерки и заметки в Другой красоте отражают изощренный, сложный разум, разделенный между общественной жизнью и требованиями искусства, между солидарностью и одиночеством; между изначальными «двумя городами» – градом земным и градом небесным. Разделенный, но не свергнутый. Ноту мучительной боли сменяет безмятежность. В мире, где царит опустошение, вдруг рождается радость, принесенная гением других. Насмешка уступает милосердию. Отчаяние неизбежно, но столь же непреложно утешение.

2001

Письмо как оно есть: о Ролане Барте

Лучшей поэзией станет риторическая критика…

Уоллес Стивенс. Из дневника за 1899 год

Я редко теряю себя из виду.

Поль Валери. Господин Тэст

Учитель, словесник, моралист, философ культуры, знаток радикальных идей, изменчивый, подобно Протею, автобиограф… Из всех французских вельмож интеллектуализма, творивших после окончания Второй мировой войны, именно о Ролане Барте я готова сказать, что его произведения проживут в веках. Барт был на подъеме, он много и плодотворно писал, как и в предшествующие десятилетия, когда в злосчастный день в начале 1980 года его сбил грузовик на парижской улице – смерть, которую друзья и почитатели его таланта сочли чудовищно несвоевременной. Но как это часто случается при исследовании большого творческого пути, наряду с чувством скорби приходит осознание величины автора, отбрасывающее свет завершенности на весь корпус его изменчивых творений. Развитие творчества Барта теперь выглядит логичным, более того, исчерпывающим. Оно начинается и завершается на одной ноте – речь идет об образцовом инструменте в карьере сознания, о дневнике писателя. Первое эссе Барта полно восхищения перед образцовым сознанием, которое он обнаружил в Дневнике Андре Жида, а в последнем опубликованном при жизни эссе Барт размышляет о собственных дневниковых записях. Непредусмотренная симметрия совершенно уместна, ведь творения Барта, при всём великолепном разнообразии предметов, в конце концов сосредоточены на одной большой теме – письме как таковом.

В своих первых трудах он выступал как вольный рыцарь словесности – в статьях для художественных журналов, литературных дебатах, рецензиях на театральные постановки и книги. В этот круг вопросов позже вошли темы, возникшие во время семинаров и лекций, ведь литературная карьера Барта развивалась одновременно с его весьма успешной академической карьерой, а отчасти и как академическая карьера. Его голос всегда поражал своеобразием, и это достижение неизмеримо выше всяких, даже ошеломительно виртуозных упражнений в самых многосторонних научных дисциплинах. При всём его вкладе в будущие науки о знаках и структурах, по своей сути произведения Барта относятся к литературе: как писатель он стремился к организации, иногда под эгидой разных доктрин, собственного сознания. И когда стены с надуманными плакатами «семиология» и «структурализм», в которые пытаются поместить его некоторые критики, рассыплются, что непременно произойдет, Барт предстанет, мне кажется, вполне традиционным promeneur solitaire и писателем даже более великим, чем его считают самые преданные поклонники.

Он всегда писал, выкладываясь до конца, всегда был собран, проницателен, неутомим. Столь поразительная изобретательность представляется не только функцией необычайного ума, писательского таланта Ролана Барта. Кажется, что это качество граничит с «позицией» – будто критическому дискурсу надлежит таким быть. В Нулевой степени письма, его первой книге, опубликованной в 1953 году, Барт пишет: «Литература подобна фосфору, она сияет ярче всего в то мгновение, когда пытается умереть». По мнению Барта, литература сама по себе – посмертное дело. В его творчестве учреждена норма яростного сверкания, некий идеал такой эпохи в истории культуры, которая осознает себя более чем в одном смысле, позднее полагает, что пришло время последних слов.

Однако помимо блеска творчеству Барта присущи некоторые особенности, отождествляемые со стилем поздних эпох в культуре: это стиль, подразумевающий, что ему предшествует бесконечная история дискурса, а значит, взыскующей интеллектуальной изощренности. Автор таких произведений, решительно отказываясь быть скучным или очевидным, предпочитает сжатые тезисы, письмо, быстро покрывающее огромные пространства мысли. Барт был вдохновенным, оригинальным сочинителем эссе и «антиэссе» – он не жаловал большие формы. Его тексты, как правило, состоят из сложных фраз со множеством запятых и двоеточий, из нанизанных на нить рассказа идей, которые производят впечатление материалов для будущей искусной прозы. Мы наблюдаем здесь стиль суждений, стиль узнаваемо французский, традиция которого восходит к насыщенным, идиосинкратическим эссе, публиковавшимся в Nouvelle Revue française между двумя мировыми войнами: пожалуй, это усовершенствованная разновидность фирменного стиля NRF, причем на странице – наряду с характерной живостью и отточенностью – толпится еще больше идей. Словарь Барта велик, привередлив и бесстрашно витиеват. Но даже не самые быстрые, в большей степени насыщенные профессиональным языком вещи Барта, которые главным образом относятся к 1960-м годам, сохраняют пряность; его речь необычайно щедра на неологизмы. Его проза, струящая энергию, неизменно стремится к итоговой оценке; ей присуща неутомимая афористичность. (Поистине, почерпнутые из Барта чудесные цитаты – эпиграммы, максимы – составили бы отменную антологию; такое уже делали с текстами Уайльда или Пруста.) Сила Барта как афористичного автора подразумевает внутреннее чувство структуры – еще до того как на сцену выйдет неизбежная теория. Как метод сжатого утверждения посредством симметрически сопоставленных термов афоризм демонстрирует симметрию и комплементарную природу положений или идей – их устройство, их форму. Подобно решительному предпочтению графики перед живописью, талант афоризма – это один из признаков формалистского темперамента.

Формалистский темперамент – одна из форм душевной организации, что присущи авторам в эпоху сверхнасыщенного самосознания. В общем смысле подобный тип личности характеризуется исключительно высокой зависимостью от критериев вкуса и гордым отказом от всякого тезиса, на котором не лежала бы печать субъективности. Несмотря на самоуверенность и даже категоричность, такой автор говорит, что его утверждения условны. (Иное воспринималось бы как признак дурного вкуса.) Поистине, автор с подобной душевной организацией вновь и вновь заявляет о собственном дилетантизме. «В лингвистике я всегда был только любителем», – сказал Барт интервьюеру в 1973 году. В своих поздних вещах Барт неоднократно отмежевывается от, так сказать, вульгарной роли создателя системы, авторитета, ментора, эксперта, дабы оставить за собой привилегию и свободу наслаждений: для Барта упражнение в хорошем вкусе – это, как правило, похвала. Неповторимость избранной роли придает подразумеваемая (ни разу не заявленная) решимость Барта всегда находить новый – неизвестный – объект для похвалы (уже для этого требуется диссонанс с устоявшимися вкусами). Другой вариант состоит в том, чтобы вознести хвалу известной вещи – но по-новому.

Ранним примером сказанного о творчестве Барта послужит его вторая опубликованная книга – о Мишле (1954). Посредством череды повторяющихся метафор и тем в эпических повествованиях великого историка XIX столетия Барт раскрывает другую, более личную, историю, а именно написанную Мишле историю собственного тела и «лирического воскрешения прошлых тел». Барт всегда в поисках другого значения и более эксцентричного – часто утопического – дискурса. Ему нравилось показывать диковинность, скрытую провокационность вполне пресных, реакционных произведений, демонстрировать, благодаря безудержной игре воображения, противоположные крайности: в эссе о Саде – сексуальный идеал, который в действительности был упражнением в бредовой рациональности; в эссе о Фурье – рационалистский идеал, который в действительности был упражнением в чувственном бреде. Преследуя полемические цели, Барт мог обратиться и к центральным фигурам литературного канона: в 1960 году он написал небольшую книгу о Расине, которая вызвала в академических кругах скандал (последовавшие споры завершились полным триумфом Барта над его недоброжелателями); он также писал о Прусте и Флобере. Но чаще, вооружившись своими преимущественно критическими понятиями о «тексте», он распространял изобретательность на маргинальные литературные темы: малозначительное произведение – скажем, Сарразин Бальзака или Жизнь Рансе Шатобриана— могло оказаться чудесным «текстом». Считать вещь текстом означало для Барта как раз отмену привычных оценок (разница между большой и малой литературой), опрокидывание установившейся классификации (разделение на жанры, различия между видами искусства).

Хотя в великой демократии «текстов» гражданства достойны произведения всех форм и званий, критик стремится избегать вещей, о которых писали часто и много, значений, которые общеизвестны. Формалистский поворот в современной критике – начиная с первой, чистой, фазы, как в идее Шкловского об остранении, – именно этого и требует. Критику вменяется в обязанность отбрасывать изношенные значения – во имя новых. Поиски новых значений – это императив. Etonne-moi.

Такой же наказ содержится в бартовских понятиях «текста» и «текстуальности». Барт переводит в поле критики модернистский идеал открытой, негерметичной, многозначной литературы; таким образом, критик, подобно творцам литературы, становится изобретателем значения. (Цель литературы, утверждает Барт, состоит в том, чтобы вложить в мир «значение» – но не «некое произвольное значение».) Принять решение о том, что цель критики состоит в изменении и перемещении значения – сложении, вычитании, умножении значения, – фактически сосредоточивает усилия критика на задаче ухода, избегания и, следовательно, возвращает критику в царство вкуса (если только она из этого царства удалялась). В конце концов именно упражнения во вкусе выявляют в произведении знакомые значения; суждение вкуса отделяет такие значения от «чрезмерно знакомых»; идеология вкуса может превратить знакомое в нечто вульгарное и поверхностное. Формализм Барта – в его наиболее радикальной форме: суждение о том, что критик призван воссоздать не «сообщение», содержащееся в произведении, а лишь его «систему» – его форму, структуру, – вероятно, лучше всего истолковывать как несущее свободу избегание очевидного, как колоссальный жест хорошего вкуса.

Для критика-модерниста – то есть формалиста – произведение и совокупность оценок и отзывов о нем уже существуют. Что еще можно сказать? Канон великих книг установлен. Что прибавить к нему, что опущено? «Сообщение» уже принято, осознано или же устарело. Не станем принимать его во внимание.

Пожалуй, из всего арсенала средств выражения, которыми располагал Барт (он обладал исключительно разнообразным, оригинальным даром обобщения), самым простым инструментом была афористичная способность порождать жизнерадостную двойственность: всё можно разделить на самое себя и на свою противоположность или же на две версии одного и того же. Тогда один член пары, сопоставленный с другим, производит на свет неожиданное отношение. Смысл вольтеровских странствий, отмечает Барт, состоит в том, чтобы «явить неподвижность»; Бодлеру «пришлось защищать театральность от театра»; Эйфелева башня «придает городу природное измерение». Сочинения Барта усеяны такими нарочито парадоксальными, эпиграмматическими формулами, назначение которых состоит в том, чтобы подвести итог неким рассуждениям. Постоянное стремление к заключению, к выводу – естественная особенность афористичного мышления. Порыв стать последним словом присущ всем сильным фразам.

Менее элегантна, грешит въедливой наглядностью (но и служит мощным риторическим средством) классификация, которую Барт выстраивает ради успешной защиты в споре – разделяя изучаемый предмет на две, три, даже четыре части. Выдвигаются аргументы о том, что существует два основных класса и два подкласса повествовательных единиц, два способа, посредством которых миф входит в историю, две грани эроса у Расина, два вида музыки, два способа чтения Ларошфуко, два типа писателей, две формы его, Барта, личного интереса к фотографиям. Существует три типа поправок, которые делает в своем сочинении автор, три уроженца средиземноморских берегов и три трагических места в творениях Расина, три уровня, на которых следует изучать таблицы в Энциклопедии французских просветителей, три области драматического действия и три типа жестов в японском театре марионеток, три типа отношения к речи и письму, эквивалентные трем призваниям: писатель, интеллектуал и учитель. Существует четыре вида читателей, четыре причины вести дневник…

И так далее. Таков кодифицирующий, фронтальный стиль французского интеллектуального письма, ветвь риторической тактики, которую французы называют, не совсем точно, декартовой. Хотя некоторые из классификаций, применяемых Бартом, стандартны, например, каноническая триада семиологии – означаемое, означающее и знак, многие придуманы в целях выдвижения аргумента, как утверждение в поздней книге Удовольствие от текста, будто современный художник стремится разрушить искусство, и «это усилие принимает три формы». Цель столь беспощадной категоризации заключается не только в картировании интеллектуальной территории: таксономия Барта никогда не бывает статична. Напротив, одна категория часто размывает и перетекает в другую, как, в частности, две формы интереса Барта к фотографиям, которые он называет punctum и studium. Барт предлагает классификации, с тем чтобы умозрительная область оставалась открытой – оставляя место для вещей пока некодифицированных, застывших под действием неведомых чар, неразрешимых, гистрионических. Барт увлекался причудливыми классификациями, его система нередко избыточна (взять, например, труд о Фурье), а смелые физические метафоры, характеризующие жизнь мыслей, подчеркивают не топографию, а трансформацию. Испытывая влечение к гиперболе, как все мастера афоризма, Барт перечисляет идеи в драме, часто в чувственной мелодраме или драме с оттенком готики. Он говорит о трепете, знобкой дрожи или судорогах смысла, о значениях, которые сами вибрируют, собираются воедино, слабеют, рассеиваются, ускоряются, светятся, складываются, мутируют, задерживаются, скользят, разделяются, которые оказывают давление, дают трещины, претерпевают разрывы и расколы, превращаются в пудру, порошок. Барт предлагает нечто вроде поэтики мышления, отождествляющей смысл субъектов с самой подвижностью смысла, с кинетикой сознания. Он несет свободу критику как художнику. Впрочем, использование бинарного и триадного мышления в построениях Барта всегда было временным, доступным для коррекции, дестабилизации, сгущения.

Барт-писатель предпочитал малые формы и даже планировал провести по ним семинар; его особенно привлекали миниатюры, подобно хайку или цитате. Как все настоящие писатели, он был зачарован отдельной «деталью» (его слово) – образцовой краткой формой опыта. Даже в качестве эссеиста Барт главным образом писал сжато, и его книги скорее «множимые» краткой формы, каталоги тем, нежели связные трактаты. Например, Мишле Барта сочленяет список тем в сочинениях историка с большим числом кратких отрывков из его огромного наследия. Наиболее яркий пример аргумента в виде списка, подкрепленного цитатами, – опубликованное в 1970 году эссе S/Z, образцовая экзегеза бальзаковского Сарразина. От инсценировки чужих текстов Барт неизбежно перешел к постановке собственных идей. В той же серии о великих писателях (Ecrivains de toujours), для которой Барт написал том о Мишле, позже, в 1975 году, он выпустил книгу о самом себе – Ролан Барт о Ролан Барте, невероятная диковинка. Высокий темп поздних вещей Барта свидетельствует как о плодотворном творчестве (ненасытности и легкости) автора, так и о его желании рассеять всякое стремление к систематизации.

Враждебное отношение к систематизаторам на протяжении целого столетия и даже дольше было в среде интеллектуалов отличительным признаком хорошего вкуса; Кьеркегор, Ницше, Витгенштейн, среди множества других голосов, провозглашают, сгибаясь под неподъемным бременем неповторимости, абсурдность систем. В дистиллированной современной форме презрение к системам – это одна из сторон протеста против закона, власти как таковой. Старинная и относительно умеренная форма неприятия систем содержится во французской традиции скептиков, от Монтеня до Жида: писатели, которые, подобно эпикурейцам, наслаждаются собственным сознанием, с большей вероятностью отринут «склероз систем», как выразился Барт в своем первом, посвященном Жиду эссе. Наряду с «отказом от системы» стала развиваться характерная современная стилистика, прототипы которой восходят по меньшей мере к Стерну и немецким романтикам; речь идет о нелинейных формах повествования: в художественной литературе – о разрушении «истории»; в эссеистике – об отказе от прямолинейных аргументов. Мнимая невозможность (или неуместность) пространных систематичных доводов привела к преобразованию традиционных больших форм – трактата, большой книги – и перековке жанров художественной прозы, автобиографии и эссе. В царстве этой стилистики Барт обладал замечательной изобретательностью.

В книге романтическое и постромантическое восприятие мира подразумевает исполнение от первого лица: писать – это акт, подлежащий драматическому развитию. Возможная стратегия заключается в использовании нескольких псевдонимов, как это делал Кьеркегор, скрывая и умножая фигуру автора. В автобиографической форме произведение неизменно содержит констатацию нежелания говорить от первого лица. Одна из условностей Ролана Барта – автобиограф попеременно говорит о себе в первом и третьем лице. Всё написанное, заявляет Барт на первой странице книги о себе, «дóлжно рассматривать так, как если бы эти слова произнес персонаж романа». Мета-категория исполнительства смазывает грань не только между автобиографией и художественной литературой, но и между эссе и художественной литературой. «Пусть эссе возвестит себя чуть ли не романом», говорит автор в Ролане Барте. Словесность отражает новые формы драматического напряжения, самореализации: письмо документирует побуждение и нежелание писать. (Согласно дальнейшей экстраполяции этого мировоззрения, темой писателя становится само письмо.)

Для достижения идеальной «дигрессивности» – искусства произвольных отступлений, а также максимальной насыщенности широко используются две стратегии. Одна заключается в отказе от некоторых или всех обычных демаркаций или членений дискурса, таких как главы, параграфы, даже пунктуация, то есть всех возможных формальных препятствий на пути непрерывного (авторского) речения, – к этому методу нередко прибегали авторы философской прозы, в частности Герман Брох, Джойс, Стайн, Беккет. Другая стратегия противоположна первой: умножать способы сегментирования дискурса, изобретать всё новые способы его разрушения. Этот метод использовали, в том числе, Джойс и Стайн. Виктор Шкловский в своих лучших книгах, начиная с 1920-х годов, часто писал абзацами в одну фразу. Многочисленные вступления и затворы, чередования условного «начала» и «конца» придают дискурсу качество большей дифференцированности, многогранности. Наиболее распространенной формой здесь представляется форма коротких, одно- или двухпараграфных единиц с отбивкой. «Заметки о…» – обычная для Барта форма заглавия, которую он использует в эссе о Жиде и к которой часто возвращается в последующих сочинениях. Значительная часть сочинений Барта следует методу прерывания, чередования – иногда в виде отрывков, чередующихся с дизъюнктивным комментарием, как в Мишле и S/Z. Письмо фрагментами, последовательностями или «заметками» влечет за собой новые, скорее серийные, чем линейные формы расположения на странице. Эти последовательности могут быть выполнены некоторым произвольным образом. Например, они могут быть пронумерованы (метод, достигший великолепной изощренности у Витгенштейна) или снабжены заголовками, иногда ироничными или избыточно эмфатическими – стратегия Барта в Ролане Барте. Заголовки предоставляют дополнительную возможность расположить элементы в алфавитном порядке, чтобы ярче подчеркнуть произвольный характер последовательности, – метод, используемый во Фрагментах речи влюбленного (1977), само название которых подразумевает разрозненность.

С формальной точки зрения поздние сочинения Барта – самые дерзновенные: все крупные вещи этого периода организованы в серийной, а не линейной форме. К стилю простой, непосредственной эссеистики Барт теперь прибегал только в целях литературной благотворительности (например предисловий, которые Барт написал во множестве) или публицистической прихоти. Однако эти сильные формы позднего письма лишь выявляют желание, подразумеваемое во всех его трудах, – желание Барта осознать высокое родство искусства и удовольствия. Такая концепция письма исключает страх противоречия. (Согласно Оскару Уайльду, «правда в искусстве – это правда, противоположность которой тоже истинна».) Барт неоднократно сравнивал обучение с игрой, чтение с эросом, письмо с соблазнением. Голос его становился всё более личным, более «зернистым», как он это называл; его интеллектуальное искусство всё в большей степени напоминало спектакль, как у других великих противников систематизации. Но если Ницше чаще обращается к читателю с агрессивной интонацией – посредством избыточных констатаций, уговоров, иронии, насмешек, приглашений к соучастию, – регистр Барта неизменно спокойный и дружелюбный. Здесь нет грубых или пророческих утверждений, состязания с читателем или усилий, чтобы автора не поняли. Это игра как соблазнение, никогда – как насилие. Все сочинения Барта суть исследования гистрионического, или игрового; во многом его оригинальность – это мольба о проницательности, праздничное (а не догматическое или доверчивое) отношение к идеям. Для Барта, как и для Ницше, задача не в том, чтобы научить читателя чему-то особенному. Задача – в том, чтобы сделать читателя смелым, гибким, тонким, умным, умеющим отстраниться. И еще в том, чтобы доставлять удовольствие.

Письмо, писательство – вечная тема Барта. Возможно, никто после Флобера (в его письмах) не думал о значении и роли письма так проницательно, так неистово, как Барт. Большая часть его творчества посвящена ипостасям призвания писателя: от ранних исследований «разоблачения», включенных в Мифологии (1957), в том числе о писателе, каким его видят другие, то есть о писателе как притворщике в эссе Писатель на отдыхе, до более амбициозных статей о писателе с пером в руке, то есть о писателе как герое и мученике, например, в эссе Флобер и фраза, о «муках стиля». Замечательные эссе Барта о писателях нужно рассматривать как версии большой апологии литературного призвания. При всём его восхищении безжалостными к себе нормами творческой цельности, установленными Флобером, Барт посмел увидеть в письме своего рода счастье: в этом тезис его эссе о Вольтере (Последний счастливый писатель) и портрета Фурье, нетронутого осознанием зла. В своем последнем тексте он непосредственно говорит о собственном методе, принципах, сомнениях, счастье.

Барт истолковывает письмо как идеально сложную форму сознания: способ быть пассивным и активным, социальным и асоциальным, присутствующим и отсутствующим в собственной жизни. Его идея о призвании писателя исключает самоизоляцию, которую считал неизбежной Флобер, и, казалось бы, отрицает любой конфликт между неизбежной самоуглубленностью писателя и удовольствиями светскости. Мы читаем, так сказать, Флобера, существенно измененного Жидом: благопристойная, более обыденная строгость, жадное отношение к идеям, исключающее фанатизм. Действительно, идеальный автопортрет – портрет самого себя как писателя, – который Барт творил на протяжении всего творчества, фактически закончен уже в первом сочинении, об «эгоистическом творении» Андре Жида, его Дневнике. Жид послужил Барту патрицианским образцом писателя, который гибок, многолик, напрочь лишен вычурности или вульгарного негодования, щедр и одновременно, должным образом, эгоистичен, не подвержен глубокому влиянию. Он отмечает, как мало изменил Жида его необычайно обширный круг чтения («беспрестанное самопознание»), как его «открытия» никогда не были «отрицаниями». Барт хвалит строгость принципов Жида, замечая, что позиция того «на пересечении больших и противоречивых течений вовсе не легкомысленна…» Барт разделяет идею Жида о письме, которое неуловимо и желает быть незначительным. Отношение Барта к политике также служит напоминанием о Жиде: готовность во времена идеологической мобилизации занять правую сторону, быть неравнодушным к политике – но в конце концов аполитичным и, таким образом, способным говорить правду, которую едва ли говорит кто-либо еще. (См. краткое эссе, которое Барт написал по следам поездки в Китай в 1974 году.) Барта многое роднит с Жидом, и многое из того, что он говорил о Жиде, безусловно относится к нему самому. Удивительно, что многие из этих мыслей – включая программу «постоянного самоисправления» – Барт выразил задолго до начала собственной карьеры. (Барт написал это эссе в 1942 году, двадцатисемилетним пациентом санатория для больных туберкулезом студентов, издававшего журнал; на парижскую литературную сцену он вышел только спустя пять лет).

Когда Барт, вступивший в литературу под эгидой доктрины Жида о совести, психической и нравственной ответственности, начал писать регулярно, литературная деятельность Жида давно уже клонилась к закату, а его влияние было пренебрежимо мало (Жид умер в 1951 году); Барт надел доспехи послевоенных дебатов об ответственности литературы, условия которых были определены Сартром – требование, чтобы писатель занимал воинственную позицию по защите добродетели, – Сартр тавтологически называет такую позицию «преданностью». Жид и Сартр были, несомненно, двумя самыми влиятельными авторами-моралистами XX века во Франции, причем труды двух сыновей французской протестантской культуры отражают их противоположные нравственные и эстетические позиции. Но именно такой поляризации стремился избежать Барт, еще один протестант, восставший против протестантского морализма. Последователь идеи гибкого мышления Жида, Барт признавал и модель Сартра. Пусть спор с взглядами Сартра на литературу находится в сердце первой книги Барта Нулевая степень письма (Сартр ни разу не упомянут в ней по имени), согласие с взглядами Сартра на проблему воображения и поразительную энергию воображения сквозит в последней книге Барта Camera Lucida (написана «в честь» раннего Сартра, автора Воображаемого). Даже в первой книге Барт во многом уступает взгляду Сартра на литературу и язык – например, помещая стихи в ряд с другими «искусствами» и отождествляя литературу с прозой, с аргументом. Взгляды Барта на литературу в его последующих сочинениях более изощрены. Хотя он никогда не писал о поэзии, его нормы относительно литературы приближались к нормам поэта: язык, претерпевший потрясения, смещен, освобожден от неблагодарного контекста – язык, так сказать, живет сам по себе. Барт согласен с Сартром, что в своем призвании писатель следует этическому императиву, но настаивает на его сложности и двусмысленности. Сартр апеллирует к моральному характеру целей. Барт ссылается на «мораль формы» – это делает литературу проблемой, а не решением; это творит литературу.

Однако воспринимать литературу как успешную «коммуникацию» и позицию – это чувство, которое неизбежно становится конформистским. Идеологический взгляд, изложенный в книге Сартра Что такое литература? (1948), делает литературу понятием вечно устаревшим – тщетной (и неуместной) борьбой между воинами этики и литературными пуристами, то есть модернистами. (Сравните подспудное мещанство этого взгляда на литературу с тонкостью и остроумием того же Сартра в отношении визуальных образов.) Раздираемый между любовью к литературе (любовью, выраженной в одной его совершенной книге, Слова) и евангельским презрением к литературе, один из великих литераторов века провел последние годы жизни, оскорбляя литературу и самого себя этой несчастной идеей, «неврозом литературы». Его аргументация в пользу преданности писателя делу не более убедительна. На упреки в том, что он тем самым сузил литературу (до рамок политики), Сартр возражал, что правильнее было бы обвинить его в преувеличении ее значения. «Если литература – это не всё на свете, на нее не стоит тратить и часа времени», – заявил он в интервью в 1960 году. «Вот что я подразумеваю под преданностью». Однако раздувание литературы до вселенских размеров, предпринятое Сартром, – это еще одна разновидность уничижительного к ней отношения.

Барта тоже можно упрекнуть в чрезмерном преувеличении значения литературы – готовности видеть в литературе «всё», – но Барт по крайней мере предлагал в защиту этого имплицитного тезиса сильную аргументацию. Ибо Барт понимал (как этого не понимал Сартр), что литература – в первую очередь (да и в последнюю очередь) язык. Именно язык есть всё. Это означает, что вся реальность предстает в виде языка – поэтическая мудрость, а также мудрость структуралиста. При этом Барт принимал как должное (этого не делал Сартр, с его понятием о письме как о коммуникации) так называемое «радикальное исследование письма», предпринятое Малларме, Джойсом, Прустом и их последователями. Пожалуй, сутью модернизма в современном понимании можно назвать утверждение, что никакое предприятие не будет значимым, если не задумано как разновидность радикализма – в отрыве от конкретного содержания. Творчество Барта относится к эстетической чувствительности модернизма в той мере, в какой приемлет необходимость состязательности: литература, основанная согласно модернистским нормам – но необязательно модернистская литература. Скорее, такой словесности присущи все мыслимые противоположные друг другу позиции.

Пожалуй, самое существенное различие между Сартром и Бартом – это глубокая разница темпераментов. Сартру был присущ интеллектуально брутальный, ясный взгляд на мир – взгляд, который ищет простоты, решения, прозрачности; взгляд Барта бесповоротно сложен, исполнен самосознания, рафинирован, нерешителен. Сартр жаждал конфронтации, и трагедия этой великой карьеры, его колоссального интеллекта состояла в готовности упростить себя. Барт предпочитал избегать конфронтации, уклоняться от поляризации. Он определял писателя как «наблюдателя, который стоит на перепутье всех возможных дискурсов» – в противоположность общественному деятелю или поклоннику доктрин.

Этическая природа бартовской утопии литературы почти противоположна Сартру. Она возникает в связях, которые Барт настойчиво устанавливает между желанием и чтением, желанием и письмом: дескать, его собственное письмо – это главным образом продукт аппетита. Слова «удовольствие», «блаженство», «счастье» повторяются в его творчестве с серьезностью, напоминающей о Жиде, то есть одновременно со сладострастием и бунтарством. Как моралист-пуританин (или не-пуританин) способен с торжественной серьезностью отличать секс для деторождения от секса для удовольствия, Барт делит писателей на тех, кто пишет что-то (писатель в понимании Сартра), и настоящих писателей, которые не пишут что-то а скорее пишут. Это непереходное значение глагола «писать» Барт отстаивает не только как источник непосредственности писателя, но и как модель свободы. Для Барта не преданность писателя чему-то внешнему (социальной или моральной цели) делает литературу инструментом противодействия миру и бунтарства, а некая практика письма как такового – избыточный, игривый, сокровенный, тонкий, изысканный, чувствительный язык, которым никогда бы не могла говорить власть.

Прославление Бартом письма как безвозмездной, свободной деятельности – это в известном смысле политический принцип. Литературу Барт рассматривает как вечное обновление права на утверждение личности; а все права – в конце концов права политические. Всё-таки Барт с большой уклончивостью относился к политике, и он – один из немногих великих современных авторов, игнорировавших историю. Барт начал публиковать и приобрел репутацию после Второй мировой войны, о которой он, как ни удивительно, не упоминает; действительно, во всех своих трудах он ни разу, насколько я помню, не произнес слово «война». Бартовский дружелюбный способ понимания вещей одомашнивает их в лучшем смысле. Ему вовсе не присуще трагическое сознание Вальтера Беньямина, будто каждое творение цивилизации – это и проявление варварства. Этическое бремя Беньямина было своего рода мученичеством – он не мог не связывать его с политикой. Барт рассматривает политику как своего рода сужение человеческого (и интеллектуального) субъекта, которое необходимо преодолеть; в Ролане Барте он заявляет, что ему нравятся «легкомысленные» политические позиции. Возможно, его не тревожил проект, центральный для Беньямина, а также для всех истинных модернистов, а именно попытка осмыслить природу «современного». Барт, который не мучился катастрофами современности и не искушался ее революционными иллюзиями, обладал посттрагической чувствительностью. К нынешней литературной эпохе он относился как к «мгновению мягкого апокалипсиса». Поистине, счастлив писатель, который в состоянии произнести такую фразу.

В значительной степени творчество Барта посвящено репертуару удовольствия – «великим приключениям желания», как он пишет в эссе о Физиологии вкуса Брийя-Саварена. Выстраивая хрупкий корабль счастья из каждой рассматриваемой вещи, он приспосабливает интеллектуальную практику к эротической. Жизнь разума Барт называл желанием и стремился защитить «множественность желания». Смысл никогда не моногамен. Его радостная мудрость или веселая наука предлагает идеал свободного и емкого, удовлетворенного сознания; состояния, в котором не приходится выбирать между хорошим и плохим, истинным и ложным, в котором нет необходимости оправдываться. Тексты и предприятия, которые занимали Барта, как правило, те, в которых он мог читать отрицание этих антитез. Например, моду Барт истолковывает как область, где, как и в мире эроса, отсутствуют противоположности («Мода находится в поисках тождества, ценности – не истины»); где можно почувствовать себя вознагражденным; где значение – и природа – щедры и обильны.

Преследуя цели такого истолкования, Барт испытывает нужду в некоей первичной категории, через которую может всё преломляться и которая делает возможным максимальное число интеллектуальных маневров. Эта всеобъемлющая категория – язык, самое широкое понимание языка, то есть сама форма. Таким образом, тема Системы моды (1967) не мода, а язык моды. Барт предполагает, конечно, что язык моды и есть мода; что, как он сказал в интервью, «мода существует только через дискурс о ней». Допущения такого рода (миф есть язык, мода есть язык) стали ведущей, часто редуктивной условностью современных интеллектуальных устремлений. В трудах Барта предпосылка выглядит менее редуктивной, чем распространенной – сказочное богатство критика-художника. Постулировать, что вне языка нет понимания – значит утверждать, что смысл присутствует везде.

Таким образом, предельно расширяя область смысла, Барт переваливает через вершину и приходит к таким триумфальным парадоксам, как пустой субъект, который содержит всё, – пустой знак, которому можно приписать всякое значение. Благодаря эйфорическому восприятию того, как распространяется значение, Барт читает «нулевую степень памятника», Эйфелеву башню как «чистый – фактически пустой – знак», который (его курсив) «означает всё». (Характерная черта парадоксальной аргументации Барта – реабилитировать субъекты, незатронутые «полезностью»: именно бесполезность Эйфелевой башни делает ее бесконечно полезной как знак, так же как бесполезность настоящей литературы – это то, что делает ее нравственно полезной.) Барт нашел мир такого раскрепощающего отсутствия смысла – как модернистского, так и просто «незападного» – в Японии; он отмечал, что Япония полна пустых знаков. Вместо моралистических антитез – истинное против ложного, хорошее против плохого – Барт предлагает комплементарные крайности. «Его форма пуста, но присутствует, а значение отсутствует, но полно», – пишет он о мифе в эссе 1950 годов. Подобной кульминации достигают его аргументы относительно многих субъектов: отсутствие есть присутствие, пустота – наполненность, безличность – величайшее достижение личного.

Подобно пылу религиозного откровения, который позволяет распознать сокровища смысла в вещах банальных и бессмысленных, обозначая богатейшим носителем смысла нечто лишенное смысла, блестящие описания в творениях Барта знаменуют экстатический опыт понимания; а экстаз – религиозный, эстетический или сексуальный – всегда описывался метафорами пустоты и полноты, нулевого состояния и состояния максимальной объемности, их чередования, их тождества. Само транспонирование субъектов в дискурс о них – такой же шаг: опустошить субъект, чтобы наполнить его заново. Это метод понимания, который, предполагая экстаз, способствует отстраненности. Идея языка у Барта также поддерживает оба аспекта его эстетической восприимчивости: поддерживая изобилие смысла, соссюровская теория (язык есть форма, а не субстанция) замечательно согласуется со вкусом к элегантному, то есть сдержанному, дискурсу. Созидая смысл через интеллектуальный эквивалент негативного пространства, метод Барта никогда не предполагает разговора о субъектах как таковых: мода – это язык моды, страна – «империя знаков» (вот величайшая похвала). Реальность, существующая как совокупность знаков, соответствует высочайшей идее декорума: всякое значение отсрочено, косвенно, элегантно.

Идеалы безличности, сдержанности, элегантности с наибольшей полнотой выражены Бартом в прекрасной книге о японской культуре, Империя знаков (1970), и в его эссе о марионетках театра бунраку. В этом эссе, Урок письма, Барт вспоминает эссе Генриха фон Клейста Театр марионеток, в котором также превозносятся безмятежность, легкость и грация существ, свободных от мысли, от значения – свободных от «болезней сознания». Подобно марионеткам фон Клейста куклы бунраку видятся воплощением идеала «невозмутимости, ясности, подвижности, изысканности». Холодность и фантастичность, бессодержательность и глубина, бессознательность и величайшая чувственность – качества, которые Барт различал в гранях японской цивилизации, – проецируют идеал вкуса и умения держать себя, идеал эстета в широком смысле, который получил распространение, в том числе благодаря денди конца XVIII века. Барт, конечно, не был первым западным наблюдателем, для которого Япония выглядела утопией, обществом, где эстетические взгляды распространены повсеместно и открыты для свободного истолкования. Культура, в которой эстетические цели имеют первостепенное значение, а не эксцентричны, как на Западе, конечно, вызывала сильные чувства. (Япония упоминается и в эссе Жида 1942 года.)

Если искать образцы эстетического восприятия мира, наиболее красноречивым, пожалуй, будет опыт Франции и Японии. Во Франции речь идет главным образом о литературной традиции, а также о ее ветвлениях в двух популярных областях – гастрономии и моде. Барт размышлял о предмете еды как об идеологии, классификации, вкусе – он часто пишет о гастрономическом смаковании; также представляется естественным, что ему была близка тема моды. Моду воспринимали серьезно многие французские авторы, от Бодлера до Кокто, а Стефан Малларме, один из основателей литературного модернизма, служил редактором журнала мод. Французская культура, в которой идеалы эстетизма всегда были влиятельнее, чем в любой другой европейской культуре, допускает связь между идеями авангардного искусства и моды. (Французы никогда не разделяли англо-американскую убежденность в том, что модное противоположно серьезному.) В Японии нормы эстетизма проницают целую культуру и на целые столетия предваряют современные ироничные воззрения; эти взгляды были сформулированы уже в X веке, в Записках у изголовья Сэй-Сёнагон, своеобразном требнике дендизма, обладающем ошеломительно современной формой – разрозненные записки, анекдотические случаи и перечисления. Интерес Барта к Японии служит выражением увлеченности менее консервативной, относительно невинной и гораздо более развитой, чем европейская, версией эстетической чувствительности; в этой культуре больше пустых пространств и красоты, чем во французской, больше прямоты (в безобразии нет красоты, как у Бодлера); это культура доапокалиптическая, изысканная, безмятежная.

В западной культуре, где дендизм занимает маргинальное положение, его природе свойственно преувеличение. В одной форме, относительно традиционной, эстет – это сознательный истребитель вкуса, придерживающийся установок, которые позволяют утешиться наименьшим количеством вещей; речь идет о сведении вещей к наименьшему их выражению. (Раздавая «плюсы» и «минусы», вкус предпочитает уютные прилагательные, такие как – в качестве похвалы – «счастливый», «забавный», «очаровательный», «приятный», «подходящий».) Элегантность равняется наибольшей мере отказа. В языке такое отношение находит выражение в горестной остроте, презрительном изречении. В другой форме эстет поддерживает нормы, которые позволяют удовлетвориться наибольшим числом вещей; речь идет о вовлечении новых, нетрадиционных, даже недозволенных источников удовольствия. Литературным приемом, который лучше всего проецирует это отношение, служит список (их множество в Ролане Барте) – прихотливая эстетическая полифония, где сопоставлены вещи и переживания резко отличающиеся друг от друга, часто несообразные. Посредством этого приема вещи превращаются в артефакты, эстетические объекты. Элегантность здесь равна остроумнейшему принятию мира. Позиция эстета балансирует между невозможностью достичь удовлетворенности и возможностью черпать удовольствие, удовлетворенность буквально во всём[8].

Хотя оба направления вкуса денди предполагают отстраненность, вариант, ориентированный на исключение (эксклюзию), более сдержан, холоден. Вариант вовлечения (инклюзии) может показаться восторженным, даже несдержанным; здесь эпитеты, используемые в целях похвалы, как правило, эмоционально завышены, а не занижены. Барт, обладавший высоким вкусом денди, стремящегося к исключению, был в большей степени склонен к его современной, демократической форме, то есть к эстетскому выравниванию, – отсюда его готовность находить обаяние, забавность, счастье, удовольствие во многих вещах. Например, его рассказ о Фурье – это, в конце концов, оценка эстета. Барт пишет о «маленьких деталях», из которых, по его словам, соткан «весь Фурье»: «Меня увлекает, ослепляет, убеждает своего рода обаяние его выражений… Фурье роится небольшими праздниками… Я не могу устоять перед этими удовольствиями; мне они кажутся истинными». Точно так же вид улиц в Токио, который для иного праздного прохожего, не слишком склонного искать удовольствие во всех вещах, может оставить впечатление угнетающей переполненности, для Барта означает «преобразование качества в количество», новый тип отношений, что есть «источник бесконечного празднования».

Многие суждения и интересы Барта косвенно подтверждают нормы эстетики. Его ранние эссе, отстаивающие ценность сочинений Роб-Грийе и снискавшие Барту не вполне оправданную репутацию поборника литературного модернизма, были фактически эстетической полемикой. «Объективное», «буквальное» – эти строгие, минималистские идеи литературы – на самом деле предлагаемый Бартом путь изобретательной переработки одного из основных тезисов эстета – поверхность так же показательна, как глубина. В 1950-е годы Барт разглядел в Роб-Грийе новое, «высокотехнологичное» воплощение писателя-денди; он приветствовал в Роб-Грийе желание «удержать роман на поверхности», тем самым расстраивая наше желание «погрузиться в глубины психологии». Идея о том, что глубины смутны, демагогичны, что человеческая сущность не движется на дне вещей и что свобода заключается в пребывании на поверхности, на большом стекле, где циркулирует желание, – таков центральный аргумент современной эстетической позиции, которая в различных образцовых формах существует уже сто лет. (Бодлер. Уайльд. Дюшан. Кейдж.)

Барт снова и снова выдвигает аргумент против «глубины», против идеи, будто всё самое настоящее, истинное – латентно, погружено на дно. Театр бунраку рассматривается как отказ от антиномии материи и духа, внутренней и внешней. «Миф ничего не скрывает», заявляет Барт в Мифе сегодня (1956). Эстетическая позиция не только подразумевает трактовку понятия глубины, скрытности как мистификацию, ложь, но и противостоит самой идее антитезы. Конечно, рассуждения о глубинах и поверхностях – это уже искажение эстетического взгляда на мир, умножение двойственности, подобно форме и содержанию, которую как раз отрицает эстет. Важнейшее формулирование этой позиции совершил Ницше, труды которого образуют критику фиксированных антитез (добро против зла, правое против неправого, правда против лжи).

Но если Ницше поносил «глубину», то и прославлял «высоты». В постницшевской традиции нет ни глубин, ни высот; здесь бытуют лишь разновидности поверхности, зрелищ. Ницше сказал, что каждая глубокая натура нуждается в маске, и вознес похвалу – с глубокой проницательностью – интеллектуальной хитрости; но говоря, что грядущий век, наш век, будет веком актера, он делал исключительно мрачное предсказание. Идеал серьезности, искренности лежит в основе всего творчества Ницше, что делает переплетение его идей с идеями истинного эстета (как Уайльд, как Барт) столь проблематичным. Ницше был гистрионическим мыслителем, но не любителем театрального. Его двойственность по отношению к зрелищам (в конце концов его критика Вагнера заключалась в том, что музыка Вагнера есть акт соблазнения), его желание настаивать на неподдельности зрелища означают, что здесь применимы критерии, отличные от гистрионических. В мировоззрении эстета представления о реальности и зрелище усиливают и проницают друг друга, и соблазнение всегда воспринимается как нечто позитивное. В этом отношении идеи Барта отличаются образцовой согласованностью. Представления о театре прямо или косвенно питают всё его творчество. (Раскрывая секрет, много позже, он заявил в Ролане Барте, что каждый без исключения его текст «соотносился с определенным театральным действом, а зрелище – универсальная категория, сквозь формы которой проглядывает мир».) Барт объясняет «антологическое» описание Роб-Грийе как технику театрального дистанцирования (преподнесение объекта таким, «как будто он сам по себе есть спектакль»). Мода – это, конечно, еще одна антология театрального. То же можно сказать об интересе Барта к фотографии, каковую он рассматривает исключительно как созерцательное наваждение. В рассуждениях о фотографии (Camera Lucida) едва ли упомянуты фотографы – речь именно о фотографиях (автор рассматривает снимки разве что не как случайно найденные объекты) и о тех, кто ими зачарован как объектами эротической фантазии, как напоминанием о смерти.

То, что Барт написал о Брехте, которого открыл для себя в 1954 году (когда «Берлинер Ансамбль» посетил Париж с постановкой Мамаши Кураж), и то, в какой мере он способствовал распространению известности Брехта во Франции, меньше говорит о театральном у Барта, чем о его отношении ко многим субъектам как формам театрального. Часто упоминая Брехта в семинарах 1970-х годов, Барт цитировал прозаические сочинения немца, которые воспринимал как образец критической остроты; в конце концов значение для Барта имел не Брехт как создатель дидактических зрелищ, а Брехт – дидактический интеллектуал. Напротив, в бунраку Барт ценил именно элемент театральности. В ранних вещах Барта театральное – это область свободы, место, где личности суть только роли, подлежащие изменению, область, в которой может быть отказано самому смыслу. (Барт говорил о привилегированном «освобождении от смысла» в театре бунраку.) Слова Барта о театральном, как и его евангелизм удовольствия, – это миссионерство во имя ослабления, осветления, смущения Логоса, самого смысла.

Утверждение понятия зрелища, спектакля есть торжество позиции эстета: распространение игрового, отказ от трагического. Все интеллектуальные ходы Барта ведут к устранению «содержания» из произведения, отрыву трагического от идеи конечности. Именно в этом смысле творчество Барта можно назвать бунтарским, несущим свободу – полным игры. Это «незаконный» дискурс в русле той большой эстетической традиции, которая возымела право отвергнуть «субстанцию», чтобы лучше оценить «форму»: этот дискурс вне закона будто бы стал респектабельным с помощью различных теорий, известных как разновидности формализма. В многочисленных сообщениях о своей интеллектуальной эволюции Барт описывал себя как вечного ученика – но, пожалуй, смысл, который он действительно хотел передать, заключался в собственной неподверженности влияниям. Он говорил о том, что творит под эгидой ряда теорий и мастеров. В действительности творчество Барта производит впечатление большой последовательности и двойственности. При всей его связи с хрестоматийными доктринами подчинение Барта доктрине было поверхностным. В конце концов ему предстояло отбросить вся интеллектуальные ухищрения. Его последние книги – своего рода распутывание клубка собственных идей. Ролан Барт, – говорил он, – это книга сопротивления своим идеям, демонтажа собственного авторитета. Во вступительной лекции, которая ознаменовала принятие им почетной кафедры литературной семиологии в Коллеж де Франс (Барт возглавил кафедру в 1977 году), он характерным образом привел доводы в пользу «мягкой интеллектуальной власти». Он хвалит ученость как разрешительное, а не принудительное пространство, где человек способен расслабиться, разоружиться, пуститься в свободное плавание.

Сам язык, который Барт назвал «утопией» в эйфорической формулировке, завершающей Нулевую степень письма, теперь попадает под удар как еще одна форма «силы», и его старания распространить свою чувствительность на области, в которых язык есть «власть», порождают пресловутую гиперболу в лекции в Коллеж де Франс: сила языка «попросту говоря – фашистская». Предположить, что обществом управляют монолитные идеологии и репрессивные мистификации, необходимо для бартовской защиты эгоизма, послереволюционной, но тем не менее антиномической, для его представлений о том, что утверждение неразрывно личностного – это акт бунтарства. Такова классическая экстраполяция эстетской позиции, когда она становится политикой – политикой радикальной индивидуальности. Удовольствие во многом отождествляется с недозволенностью, а право индивидуального утверждения – со святостью асоциального «я». В поздних сочинениях тема протеста против власти принимает форму всё более приватного определения опыта (как фетишизированной вовлеченности) и игрового определения мысли. «Большая проблема, – говорил Барт в позднем интервью, – переиграть обозначаемое, переиграть закон, переиграть отца, переиграть угнетенного – я говорю не взорвать, а переиграть». Эстетский идеал отстраненности, эгоизма отстраненности, позволяет проявить страстное, одержимое участие: эгоизм пыла, очарованности. (Уайльд говорит о присущей ему «любопытной смеси страсти и безразличия… Я бы взошел на эшафот за чувство и оставался скептиком до последнего»). Барт продолжает утверждать отстраненность эстета и одновременно подрывает ее – страстями.

Как все великие эстеты, Барт был знатоком двойственности. Так, он определяет письмо и как щедрое отношение к миру (письмо как «вечное порождение») и как отношение отрицания (письмо как «вечная революция языка» – за пределами власти). Он тяготеет и к политике, и к «антиполитике», исповедует и критический взгляд на мир, и свободу от моральных соображений. Радикализм эстета – это радикализм привилегированного, даже избыточного, сознания и одновременно радикализм истинный. Все истинно моральные взгляды основаны на понятии отрицания, и точка зрения эстета, которой может быть присущ конформизм, тем не менее потенциально закладывает твердокаменную (а не просто элегантную) основу для великого отрицания.

Радикализм эстета – творить множественность, множить воплощения; исходить из абсолютного примата личного. Творчество Барта – он утверждал, что пишет в силу наваждения, – состоит из непрерывности и отступлений; из накопленных точек зрения; наконец из избавления от них как от балласта: смесь прогресса и каприза. Для Барта свобода – это умение оставаться множественным, текучим, резонирующим с доктриной; цена свободы – нерешительность, боязнь, страх, что вас примут за самозванца. Свобода писателя, как ее описывает Барт, заключается отчасти в побеге. Автор замещает собственное «я» – творческую личность, находящуюся в бегах до тех пор, пока не удастся что-то зафиксировать на бумаге. Так разум вечно бежит от догмы. «Тот, кто говорит, – это не тот, кто пишет, а тот, кто пишет, – это не тот, кто есть». Барт желает идти дальше – таков один из императивов эстетской чувствительности.

На протяжении всего творчества Барт проецировал себя на избранную тему. Он – Фурье: автор, которого не тревожат мысли о существовании зла, отвлеченный от политики, от «этого необходимого слабительного»; которое он «изблевывает». Он – кукла бунраку: безличная, изысканная. Он – Андре Жид: автор без возраста (вечно молодой, вечно зрелый); писатель как эгоист – триумфальный вид «одновременного бытия» или множественного желания. Он субъект всех тех субъектов, которых превозносит. (То обстоятельство, что он вообще должен возносить кому-то хвалу, может быть связано с проектом учреждения, создания норм для самого себя.) В этом смысле значительная часть того, что написал Барт, сегодня представляется автобиографией.

В конце концов сочинения Барта стали автобиографичными в буквальном смысле. Отважные размышления о личном, о своем «я» находятся в средоточии его поздних сочинений и семинаров. Во многом творчество Барта и особенно три его последние книги, посвященные пронзительной теме утраты, представляют собой искреннюю защиту собственной чувственности (и сексуальности) – отражают его вкус, способность ощущать мир. При этом его книги искусно лишены исповедальности. Camera Lucida – метакнига: медитация о еще более личном автобиографическом сочинении, которое он планировал написать под влиянием фотографий своей матери, умершей в 1978 году, а затем отложил в сторону. Барт начинает с модернистской модели письма, которая превосходит любую идею умышленности или простой выразительности, с маски. «Произведение, – полагает Валери, – не должно давать человеку, на которого оно влияет, ничего, что можно было бы свести к представлению о личности и мышлении автора»[9]. Но эта преданность безличности не исключает раскрытия самого себя; это лишь еще одна вариация на тему самопознания – благороднейший проект французской литературы. Валери предлагает один идеал самопогружения – безличный, незаинтересованный. Руссо предлагает другой идеал – страстное признание в уязвимости. Многие темы творчества Барта лежат в поле классического дискурса французской литературной культуры – таков его вкус к изящной абстракции, в частности к формальному анализу настроений, его презрение к простой психологии, его кокетство с безличным. (Флобер, заявляющий «Госпожа Бовари – это я», но также настаивающий в письмах на «безличности» своего романа, на отсутствии его связи с самим собой.)

Барт – последний крупный представитель великого национального литературного проекта, открытого Монтенем: личность как призвание, жизнь как самопрочтение. В этом предприятии личность – локус всех мыслимых возможностей, естество, собирающее в точку целый мир, не боящееся противоречий (ничего не нужно терять, всё может быть приобретено), и осуществление сознания есть наивысшая цель жизни, потому что только через полное осознание достижима свобода. Отличительная французская утопическая традиция состоит в этом видении реальности, искупленной, восстановленной, преодоленной сознанием, в видении жизни разума как жизни желания, искрящегося интеллекта и удовольствия, столь отличного от, скажем, традиций высокой моральной серьезности немецкой и русской литературы.

С неизбежностью творчество Барта должно было завершиться автобиографией. «Надо выбирать, кем быть, террористом или эгоистом», – однажды заметил он на семинаре. Варианты кажутся очень французскими. Интеллектуальный терроризм – центральная, респектабельная форма интеллектуальной практики во Франции: к нему терпимо и с юмором относятся, за него вознаграждают. «Якобинская» традиция безжалостной категоричности и бесстыдных идеологических перевертышей, мандат на непрекращающиеся суждения, заключения, анафему, панегирик, вкус к крайним позициям, буднично меняющим полярность, и к преднамеренной провокации. Каким скромным выглядит на этом фоне эгоизм!

Постепенно голос Барта становился всё более проникновенным, его субъекты всё чаще обращали взгляд вовнутрь. Утверждение собственной идиосинкразии (которую он не «расшифровывает») – главная тема Ролана Барта. Автор пишет о теле, вкусе, любви; об одиночестве, об эротической опустошенности, наконец, о смерти, а точнее о желании и смерти (таковы два предмета книги о фотографии). Как и в платоновских диалогах, мыслитель (писатель, читатель, учитель) и возлюбленный – две главные фигуры бартовской личности – слиты воедино. Барт, конечно, мыслит эротику литературы насколько возможно буквально. (Текст входит, заполняет, дарует эйфорию.) И всё же его поиски кажутся довольно платоническими. Монолог во Фрагментах речи влюбленного, который очевидно опирается на историю разочарования в любви, заканчивается духовным видением классического платоновского образца, в котором низшие разновидности любви преобразуются в высшие, более всеохватные, виды. Барт заявляет, что «желает разоблачать, перестать истолковывать, обратить в наркотик само сознание и таким образом достичь образа неразложимой реальности, великой драмы ясности, пророческой любви».

Отказываясь от теорий, Барт не слишком высоко ставил модернистский стандарт замысловатого. Он не желал, по собственному признанию, воздвигать препятствия между собой и читателем. Его последняя книга – отчасти мемуары (о своей матери), отчасти размышления об эпохах, а также трактат о фотографическом изображении и еще призывание смерти – книга благочестия, отречения, желания. Автор в известной степени жертвует литературным блеском, а его оптика – самая простая. Тематика фотографии, вероятно, даровала ему освобождение от взысканий формалистского вкуса. Решив писать о фотографии, Барт воспользовался случаем, чтобы воспринять интонацию человеколюбивого реализма: фотографии очаровывают тем, что на них представлено. Кроме того, фотографии могут пробудить желание дальнейшего избавления от самого себя. («Глядя на некоторые снимки, – пишет Барт в Camera Lucida, – я хотел стать примитивным, лишиться культуры».) Сократическая сладость и обаяние становятся более ясными, но и более отчаянными: письмо – это объятия, а каждая идея – попытка дотянуться до другого, раствориться. Кажется, что сам автор и его идеи подвергаются разложению на простые части – это явлено в растущей увлеченности Барта «деталью». В предисловии к книге Сад. Фурье. Лойола Барт писал: «Если бы я был писателем – и мертвым, – как бы я хотел, чтобы моя жизнь заботами дружественного и развязного биографа свелась к нескольким деталям, к нескольким привязанностям, к нескольким модуляциям, скажем – к „биографемам“, отличительные черты и подвижность которых могли бы попадать за пределы всякой судьбы и соприкасаться – подобно атомам Эпикура – с каким-то будущим телом, обетованным одному и тому же рассеянию»[10]. Потребность соприкоснуться – даже ввиду собственной конечности.

Поздние вещи Барта полны сигналами о том, что он подошел к концу некоего жизненного этапа – предприятия критика как художника – и теперь стремился писать по-другому. (Так, он говорил о своем намерении написать роман.) Одновременно он признавался в собственной уязвимости, ничтожестве. Барт всё больше увлекался идеей письма, которое родственно мистической идее кенозиса, опустошения. Он признавал, что не только системы, но и сами его идеи претерпевают плавление – демонтажу должно было подвергнуться его «я». (Истинное знание, говорил Барт, зависит от разоблачения «я».) Эстетика отсутствия – пустой знак, пустой субъект, освобождение от смысла – представляла собой откровение великого замысла обезличивания, каковое выступает высочайшим жестом хорошего вкуса. Ближе к концу творческого пути Барта этот идеал принял еще одну модальность. Духовный идеал обезличивания – это, возможно, характерный конец мировоззрения каждого серьезного эстета. (Вспомним Уайльда, Валери.) Это точка, в которой мировоззрение эстета самоуничтожается. За этим следует либо молчание, либо преображение.

Некоторые душевные устремления Барта не соответствовали его позиции эстета. Ему было тесно в заданных рамках, и он, конечно, вышел за них в своем последнем произведении и в преподавательской деятельности. В конце концов он избавился от «эстетики отсутствия» и заговорил о литературе как об объятиях субъекта и объекта. Похоже, что в нем развивалась некая платоническая мудрость – настоянная, скажем так, на мирском знании; мы отмечаем скептицизм в отношении догм, сдержанность в удовольствиях, мечтательную преданность утопическим идеалам. Темперамент, стиль, эмоциональный строй Барта описали круг. С высоты сегодняшнего дня видно, каким восстает творчество Барта – изысканностью, пронзительностью, интеллектуальной мощью намного превосходящее произведения его современников; благодаря чувствительности эстета, преданности духу интеллектуальных приключений, таланту к противоречиям и перевертышам ему были явлены замечательные откровения – эти «поздние» формы опыта, оценки, прочтения мира, истины выживания, черпания энергии, (безуспешных) поисков утешения, наслаждения, выражения любви.

1982

Голос Вальзера

Роберт Вальзер – один из наиболее значительных немецкоязычных авторов XX века; он крупнейший писатель, в силу как его четырех сохранившихся романов (из них я предпочитаю третий, Якоб фон Гунтен, написанный в 1908 году), так и малой прозы, в которой музыкальности и ощущению свободного падения в меньшей степени препятствуют перипетии сюжета. Всякому, кто решит представить Вальзера читающей публике (а Вальзера еще предстоит открыть), доступен арсенал великолепных сравнений. Пауль Клее в прозе – та же изысканность, та же загадочность, та же одержимость. Скрещенные Стиви Смит и Беккет (добродушный, улыбчивый Беккет). А поскольку настоящее литературы неизбежно пересоздает свое прошлое, Вальзер неизбежно становится звеном между Клейстом и Кафкой, который Вальзера высоко ценил. (В начале века правильнее было бы смотреть на Кафку через призму Вальзера. Роберт Музиль, большой почитатель Вальзера из числа современников, прочитав Кафку, назвал его «частным случаем вальзеровского типа».) Я испытываю такое же удовольствие от монологичной малой прозы Вальзера, как от диалогов и сценок Леопарди, другого большого мастера прозаических миниатюр. А изменчивость умственной погоды в рассказах и очерках Вальзера, их элегантность и непредсказуемая длина вызывают в памяти свободные формы прозы от первого лица, которыми изобилует классическая японская литература: записки у изголовья, поэтический дневник, «записки от скуки». Однако всякий настоящий ценитель Вальзера откажется от сети сравнений, в которую стремятся поймать его творческое наследие.

И в большой, и в малой прозе Вальзер остается миниатюристом, который – словно в ответ на собственное обостренное чувство беспредельности – отстаивает ценность всего негероического, кроткого, малого. Жизнь Вальзера служит примером тревожности человека, подверженного депрессии; как всякий склонный к депрессии, он был зачарован неподвижным, тем, как растягивается и поглощается время; так, с методичностью одержимого превращая время в пространство, он провел значительную часть своих лет – отсюда его прогулки. Его проза покажется знакомой каждому, кто впадал в депрессию, а значит, лицезрел страшное зрелище нескончаемого: вся его проза – сплошной голос, то задумчивый, то вступающий в беседу, мятущийся, не утихающий. Всё важное предстает здесь как разновидность незначительного, мудрость – как робкое, но и отважное многословие.

Нравственная сердцевина его искусства – отказ от власти, от господства. Я обыкновенный человек, то есть никто, – утверждает характерный персонаж Вальзера. В Праздниках цветов (1911) Вальзер пишет о породе «бесхарактерных сычей», которые не хотят ничего делать. Вновь и вновь возникающее «я» вальзеровской прозы противоположно эгоизму: это «я» человека, «погруженного в исполнительность». Известно отвращение Вальзера к успеху – созвучное его поразительной неудаче длиной в целую жизнь. В Сосновой ветке (1917) Вальзер описывает «человека, который решительно не желал ничем заниматься». Этот самый бездельник, нечего и говорить, был гордым, исключительно богатым на творческие свершения автором, который писал почти непрерывно – своим ошеломительным микроскопическим почерком. То, что Вальзер говорит о бездействии и отказе от усилий, следует понимать как антиромантическую программу художественного творчества. В Небольшом путешествии (1914) он замечает: «Зачем смотреть на что-то, кроме обыкновенного? Ведь и этого уже много».

Вальзер часто пишет о визионерском романтическом воображении с точки зрения жертвы. Новелла Клейст в Туне (1913), одновременно автопортрет и странствие по умственной стране обреченного на самоубийство романтического гения, описывает пропасть, на краю которой жил Вальзер. Последний пассаж с его мучительными модуляциями увенчивает рассказ о разрушении разума, равного которому в литературе я не знаю. Но в большинстве рассказов и очерков автор отходит от края. Говоря от первого лица, Вальзер успокаивает читателя в Неврастенике (1916), утверждая, что сам он, дескать, «полон жизнерадостного мужества». «Закидоны – закидоны бывают у каждого, но человек должен еще и набраться мужества, чтобы принять свои закидоны, жить с ними. Ведь с ними вполне можно жить. Не нужно бояться собственных маленьких странностей». В Прогулке (1917), самом длинном из рассказов, ходьба отождествляется с лирическим движением и отрешенностью, с «упоением свободой»; тьма опускается только в конце. В искусстве Вальзера депрессия и ужас признаются, но лишь с тем чтобы, приняв их в основном, автор мог иронизировать и просветлять. Его монологи, веселые или мрачные, повествуют о тяжести в обоих смыслах, физическом и душевном; это письмо, направленное против силы тяжести, прославляющее движение, избавление от старого, невесомость; портрет сознания в его пеших странствиях по миру, наслаждающегося «кусочком жизни», лучащегося отчаянием.

В прозе Вальзера (как преимущественно во всём современном искусстве) всё происходит в голове автора, однако его вселенная – и отчаяние – не имеют ничего общего с солипсизмом. Она полна сострадания – сознания множества жизней, братства печали. «Кого я имею в виду?» – спрашивает голос Вальзера в небольшой вещи Что-то вроде рассказа (1925). «Может быть, себя, вас, все наши мелкие театральные тиранства, ничего не стоящие свободы и несвободы, которые нельзя принимать всерьез, этих разрушителей, никогда не упускающих случая пошутить, и людей, оставшихся в одиночестве?» Вопросительный знак в конце фразы характерен для вальзеровской учтивости. Добродетели Вальзера – это достоинства зрелого, цивилизованного искусства. Он поистине чудесный, душераздирающий писатель.

1982

Данило Киш

Смерть Данило Киша 15 октября 1989 года в возрасте пятидесяти четырех лет безвременно оборвала одно из самых значимых путешествий в мире литературы, предпринятых авторами во второй половине XX века. Он родился за несколько лет до Второй мировой войны на самом ободке «югославского котла» (в Суботице, близ границы с Венгрией) сыном венгерского еврея (Киш – венгерская фамилия), погибшего в Аушвице, и православной сербки из сельской Черногории, и рос по большей части в Венгрии и Черногории; он окончил филологический факультет университета в Белграде, здесь же начал писать, стал экспатриантом наполовину, то есть время от времени преподавал во Франции, наконец поселился в Париже, где и прожил последние десять лет. Так, на жизнь Киша пришлись, пожалуй, тяжелейшие испытания из всех, что история преподнесла жителям этой части Европы в ХХ веке: нацистская оккупация и геноцид евреев, затем насильственное присоединение к советскому блоку.

Конечно, год 1989, когда Киш умер от рака, стал годом чудес – годом крушения тоталитарных режимов советского толка в Центральной Европе. К середине октября распад этих формаций, некогда представлявшихся незыблемыми, был уже вполне очевиден; спустя три недели пала Берлинская стена. Может быть, на смертном одре Киш слышал только добрые вести. К счастью – и это единственное несколько утешительное обстоятельство его безвременной кончины, – он не увидел распада многоконфессионального, полиэтничного государства, гражданином которого был (его «смешанное» происхождение вполне позволяет называть Киша «югославом»), и возвращения на европейскую землю, в его собственной стране, концентрационных лагерей и геноцида. Ярый противник националистического пустословия, Киш возненавидел бы сербский этнический фашизм не меньше, чем ненавидел необольшевистскую официозную культуру Второй Югославии. Сложно представить, как бы он пережил разрушение Боснии.

Исторические потрясения и ужасы, которые выпали на долю писателя, сами по себе не делают его великим. Однако география определяет судьбу. Творчество Киша неотделимо от высокого понятия писательской ответственности, которая связана с родной страной. Киш родом из небольшой страны, где писатели, к счастью или к несчастью, общественно значимы, причем наиболее талантливые из них часто становятся законодателями в области нравственности, а иногда и политики. Может быть, чаще к несчастью. Так, именитые белградские писатели заложили идеологическую основу сербского геноцидального проекта – так называемых этнических чисток. Соглашательство большинства сербских писателей и художников, оставшихся на родине, с нынешним триумфом великосербского империализма указывает, что антинационалистические авторы, среди которых Киш был самым красноречивым и отважным, всегда остаются в меньшинстве. Пусть даже в силу своего темперамента и изысканно космополитической литературной культуры он бы предпочел менее ратный путь, то есть мир, где литература отделена от политики, Киш всегда находился под неприятельским огнем, а значит, атаковал и сам. Первым был бой против провинциальности. Речь не столько о провинциальности литературы небольшой страны (уроженцами бывшей Югославии были по меньшей мере два прозаика мирового уровня, Иво Андрич и Мирослав Крлежа), сколько о местечковости «государственной литературы». С этим недругом Кишу можно было сражаться оружием собственной независимости и художественного честолюбия. Но пришло время и более страшных врагов.

Он был из писателей, которые прежде всего – читатели, предпочитающие благоденствие в стенах «великой библиотеки» тяготам сочинительства, решающие писать, только когда порыву невозможно противиться; Киша не назвать «плодовитым автором». При жизни он опубликовал девять книг, причем семь из них за четырнадцать лет, с 1962-го, когда ему было двадцать семь, по 1976-й, когда ему исполнился сорок один год. Его первые вещи – два небольших романа, Мансарда и Псалом 44 (опубликованы единой книгой в 1962-м; пока не переведены на английский). Второй книгой стал роман Сад, пепел (1965). Третьей – сборник рассказов Ранние горести (1968). Четвертой книгой был роман Песочные часы (1972). Пятой и шестой – сборники эссе, По-этика (1972) и По-этика II (1974). Седьмую книгу – сборник тематически связанных рассказов Гробница для Бориса Давидовича (1976) – издатели решили назвать романом. Киш написал ее, будучи преподавателем сербскохорватского языка в Университете Бордо; так же как Сад, пепел он написал, профессорствуя в Страсбурге.

К тому времени Киш всё больше времени проводил за границей, хотя и не считал себя эмигрантом, как, впрочем, не считал себя писателем-диссидентом: ему и так было ясно, что сочинительство, достойное «литературы», должно быть неофициозным. После выхода седьмой книги, цикла рассказов о вымышленных уголовных делах времен сталинистского террора, творчество Киша наконец привлекло международное внимание. Гробницу для Бориса Давидовича также сопровождала семимесячная «кампания ненависти» в родном для автора Белграде. Кампания, от которой разило антисемитизмом, сосредоточивалась на одном обвинении, будто книга соткана из плагиата, то есть заимствований из собственной сложной библиографии. Киш вынужден был ответить. В результате появилась его восьмая книга, Урок анатомии (1978). Защищая Гробницу для Бориса Давидовича от клеветнических обвинений, Киш развернуто описал собственную литературную генеалогию (то есть литературные вкусы), раскрыл пост- или протомодернистскую поэтику романа, а также определил, что может означать писательская честь. За следующие десять лет он опубликовал только еще одну книгу, Энциклопедию мертвых (1984), сборник несвязанных друг с другом рассказов.

Признание Гробницы для Бориса Давидовича в Западной Европе, а затем и в Северной Америке (как правило, этот цикл относят к диссидентской литературе из «другой Европы») повлекло за собой перевод более ранних книг Киша на основные европейские языки; Киша стали приглашать на ведущие литературные конференции, он получал литературные премии, его имя рассматривалось в числе кандидатов на Нобелевскую премию. Международная известность означала и рост числа интервью. Если его просили высказать мнение о литературных делах или, как это было почти в каждом интервью, о злобных измышлениях, сопровождавших Киша на родине, он отвечал с замечательным остроумием и колкостью – его интервью очень содержательны. Его просили писать в газеты и журналы – и к каждой рецензии или статье о литературе он подходил с абсолютной серьезностью. Памятуя о том, что в последнее десятилетие жизни Киш опубликовал всего одну книгу художественной прозы, можно лишь пожалеть о том, что он дал столько интервью и написал столько статей и предисловий. Автор поэтической прозы и король благородного негодования – он мог бы употребить время по-другому. То же можно сказать о каждом большом писателе. В отличие от Итало Кальвино и Томаса Бернхарда, которые также замолчали в конце 1980-х годов, Киш, вероятно, умер, не завершив своего литературного пути. Однако его романы и рассказы уже ставят его в один ряд с этими двумя старшими (и написавшими существенно больше Киша) современниками; справедливо утверждать, что Киш – один из немногих бесспорно выдающихся писателей второй половины века.

У Киша сложная литературная генеалогия, и он, конечно, упрощал ее, часто называя себя сыном Борхеса и Бруно Шульца. Так или иначе, супружество аргентинца-космополита и затворника-еврея из польского городка выглядит вполне естественно. Очевидно, Киш называл иностранных родственников, но обходил молчанием свою сербскохорватскую литературную семью. В частности, сочетая безмятежного и наблюдательного эрудита Борхеса с погруженным в себя, склонным к чрезмерной описательности Шульцем, Киш указывал на двойственный характер собственного творчества. Вообще, странные смеси были Кишу по вкусу. Его «смешанные» литературные методы – полнее всего они проявились в Песочных часах (историческая беллетристика) и Гробнице для Бориса Давидовича (вымышленная история) – дали ему ключи и от залов искусства, и от залов истины. Наконец, в литературе возможно выбирать собственных родителей. Но никто не обязывает автора заявлять о литературном родстве. Тем не менее Киш счел это для себя необходимым. Как всякий писатель, любящий читать, Киш жадно интересовался творчеством других. Талант восхищенного чтения делал его благодарным собратом по перу – об этом свидетельствуют, в частности, многочисленные переводы Киша современных авторов с французского, венгерского, русского, английского и сербскохорватского. Живя в изгнании, он по-прежнему оставался дома – и мысленно, и в творчестве, – несмотря на осознанное отчуждение от литературного мира родной страны. Сам он не покинул родину, хотя на родине – его предали.

Когда в 1989 году в Париже Киш скончался, белградская пресса погрузилась в национальный траур. Звезда-отступник югославской литературы погасла. Теперь, когда он был мертв и не представлял опасности, пришло время для панегириков – его стали превозносить те самые посредственности, которые всегда ему завидовали и срежиссировали его «отлучение от литературы», а затем, пока Югославия разваливалась на части, стали официальными писателями нового посткоммунистического, национал-шовинистического порядка. Разумеется, Кишем восхищаются все, кто искренне любит литературу, в Белграде и в других городах. Пожалуй, если брать бывшую Югославию, его больше всего любят в Сараеве. Когда я впервые посетила Сараево в апреле 1993 года, читатели и собратья по перу, скажем прямо, не засыпали меня вопросами об американской литературе, но их, безусловно, глубоко впечатлил тот факт, что я имела честь быть другом Данило Киша. В осажденном Сараеве Киша часто вспоминают. Строки яростного обличения национализма в Уроке анатомии – один из двух пророческих текстов (второй – это рассказ Андрича Письмо из 1920 года) – цитируют особенно часто. По мере того как светская, многонациональная Босния – Югославия в миниатюре – рушится под новыми велениями мононационального, унитарного государства, голос Киша звучит даже громче, чем прежде. Он заслуживает звания героя Сараева, ведь борьба этого города за выживание олицетворяет честь Европы.

К сожалению, честь Европы утрачена в Сараеве. Киш и его единомышленники среди писателей, выступавшие против национализма и подогреваемой со стороны правительства этнической вражды, не сумели спасти честь Европы, то есть те лучшие идеи, что Европе присущи. Но неверно утверждать, перефразируя Одена, будто великий писатель «не порождает никаких событий». В конце XX века (а с окончанием века уходит и многое другое) литература тоже находится в осаде. Творчество Данилы Киша защищает честь литературы.

1994

Фердидурка Гомбровича

Начнем с названия. Которое не означает… ничего. В романе нет персонажа по имени Фердидурка. А ведь это только пролог к издевательствам. Опубликованная в конце 1937 года, когда автору исполнилось тридцать три, Фердидурка – вторая книга великого польского писателя. Название его первой книги, Мемуары периода созревания (1933), прекрасно послужило бы второму роману. Возможно, именно поэтому для второй вещи Гомбрович остановился на заглавии вполне заумном.

Первая книга, на заглавие которой варшавские рецензенты набросились так, как будто Гомбрович неумышленно сделал позорное признание, представляла собой сборник рассказов (он публиковал их в журналах с 1926 года). За два следующих года вышли в свет другие повести, включая парную (Филидор, приправленный ребенком и Филибер, приправленный ребенком), которые Гомбрович затем использовал, с насмешливыми предисловиями длиной в целую главу, в качестве интерлюдий в Фердидурке, а также первой пьесы, Принцесса Ивонна. Затем, в начале 1935 года, он занялся романом. Представлялось ли название тома причудливых рассказов – его словцо – «злополучным»? Теперь Гомбрович действительно собирался провоцировать публику. Он написал эпос в защиту незрелости. В конце жизни он заявил: «Незрелость – какое компрометирующее, неприятное слово! – стала моим боевым кличем».

«Незрелость» (не «молодость») – это слово, на котором настаивает Гомбрович, так как оно, дескать, означает нечто непривлекательное, нечто, воспользуемся другим его ключевым словом, неполноценное. Тоска, пестуемая в романе Гомбровича, неродственна фаустовской, это не стремление вновь прожить дни славной юности. То, что происходит с тридцатилетним человеком, который, проснувшись однажды утром, истерзанный сознанием бесполезности собственной жизни и всех своих замыслов, похищается учителем и помещается в мир неоперившихся юнцов, – это унижение, падение.

Уже в начале творческого пути Гомбрович сделал выбор в пользу «фантастической, эксцентричной и причудливой интонации», граничащий с «манией, глупостью, абсурдом». Раздражать, сказал бы Гомбрович, – значит побеждать. Мыслю, следовательно, противоречу. Молодой претендент на славу в Варшаве 1930-х годов, Гомбрович уже тогда стал легендарным в литературных кафе за свои сумасшедшие гримасы и позы. На страницах книги он исповедует столь же яростное отношение к читателю. Грандиозный и дурашливый, перед нами роман неослабевающей тирады.

Всё-таки кажется вероятным, что Гомбрович не знал, куда заведет его роман. «Я хорошо помню, – заявил он в 1968 году, за год до смерти (помнил ли он? пестовал ли легенду?):

что когда я начал писать Фердидурку, то хотел сочинить не более чем кусачую сатиру, которая обеспечила бы мне превосходство над врагами. Но мои слова вскоре закрутились в безумном танце, они стиснули кусок между зубами и с такой скоростью понеслись галопом в сторону гротескного безумия, что пришлось переписать первую часть книги, чтобы придать ей такую же гротескную интенсивность».

Но, подозреваю, проблема в меньшей степени состояла в необходимости дальнейшего вливания лунатической энергии в первые главы книги, чем в том обстоятельстве, что Гомбрович не мог предвидеть, какой груз споров – о природе эроса, о культуре (особенно польской культуре), об идеалах – будет нести его сказка.

Фердидурка начинается со сновидческого похищения и попадания в абсурдный мир, в котором большие становятся маленькими, а маленькие – чудовищно большими: те огромные ягодицы в небе. В отличие от сказочного мира Льюиса Кэрролла, придуманного для девушки-подростка, изменчивая страна чудес Гомбровича кипит сладострастием:

Увеличение во мраке. Распирание и расширение в сочетании со съеживанием и стягиванием, выкручивание и какое-то общее и частное вылущивание, застывающее напряжение и напряженное застывание, зависание на тоненькой ниточке, а также преобразование и переделка во что-то, претворение, а дальше – попадание в систему концентрации и выпучивания и словно на узенькой дощечке, поднятой на высоту шестого этажа, с возбуждением всех органов. И щекотанье[11].

В сказке об Алисе ребенок проваливается в подземный мир, бесполый и управляемый необычной, фантастической, но неумолимой логикой. В Фердидурке взрослый, превращенный в школьника, открывает для себя новую, по существу, мальчишескую свободу оскорблять и испытывать неприличные желания.

Начинается с похищения; завершается похищением. Во время первого похищения (профессором Пимко) герой возвращается в лоно истинных, то есть неуправляемых, чувств и желаний. Во время второго похищения герой якобы возвращается в пору так называемой зрелости:

Если бы меня кто-нибудь накрыл здесь, в коридоре, в темноте, разве я смог бы объяснить смысл своей выходки? Какие дороги ведут к этим извилистым и ненормальным дорогам? Нормальность – это канатоходец над бездной ненормальности. Сколько же скрытого безумия заключает в себе обычный порядок – сам не знаешь, когда и как ход событий приводит тебя к похищению парня и бегству в поле. Лучше уж было бы похитить Зосю. Если уж кого мне и похищать, то Зосю, нормальным и правильным делом было бы похищение Зоси из сельской усадьбы, если уж кого, то Зосю, Зосю, а не глупого, идиотского парня.

Фердидурка – одна из самых смелых, прямых книг, когда-либо написанных о сексуальном желании, причем без единой сцены соития. Конечно, карты с самого начала разложены в пользу эроса. Кто не предпочтет всей этой социальной болтовне ратный грохот задниц, бедер, икр? Голова командует или желает командовать. Ягодицы – царствуют.

Позже Гомбрович говорил о своем романе как о памфлете. Он также называл его пародией на философскую сказку в манере Вольтера. Гомбрович – один из самых рьяных спорщиков ХХ века. «Противоречить, даже в мелочах, – заявлял он, – есть сегодня высшая необходимость искусства». А Фердидурка – это как раз ослепительный роман идей. Идеи придают роману и вес, и крылья.

Гомбрович резвится и мечет громы, задирается и насмешничает, при этом он совершенно серьезно относится к своему делу переоценки ценностей, к критике высоких «идеалов». Фердидурка – один из немногих известных мне романов, который по праву можно назвать ницшеанским; безусловно, это единственный комический роман, который можно было бы так определить. (Трогательная фантазия Степного волка Гессе, по сравнению с творением Гомбровича, пронизана сентиментальностью.) Ницше оплакивал возвышение «рабских» ценностей, которым покровительствует христианство, и призывал к свержению растленных идеалов и к новым формам мастерства. Гомбрович, утверждая «человеческую» потребность в несовершенстве, неполноте, молодости, провозглашает себя знатоком неполноценности. Свинский подростковый возраст может показаться чересчур радикальным средством от самодовольной зрелости, но именно таков выбор Гомбровича. «Деградация навеки стала моим идеалом. Я поклонялся рабу». Поистине, это ницшеанский проект срывания масок, разоблачения, с веселым сатирическим танцем противоположностей: зрелость против незрелости, целое против части, одетый против обнаженного, гетеросексуальность против гомосексуальности, полный против ущербного.

Гомбрович весело демонстрирует многие из приемов высокого литературного модернизма, недавно получивших ярлык «постмодернизма», которые несколько меняют традиционные декорации романного письма, – дерзкий рассказчик едва не тонет в собственных противоречивых эмоциональных состояниях. Бурлеск сползает в пафос. Если он не охорашивается, то он отвратителен; если не разыгрывает клоунаду, то уязвим и полон жалости к себе.

Незрелый рассказчик – это своего рода откровенный рассказчик, часто склонный выставлять напоказ вещи, что обычно скрывают. Однако он не «искренний» рассказчик – искренность это один из тех идеалов, которые не имеют смысла в мире откровенности и провокации. «В литературе искренность не ведет никуда… чем более мы искусственны, тем ближе к откровенности. Искусственность позволяет художнику приблизиться к стыдным истинам». Что касается своего знаменитого Дневника, Гомбрович говорил:

Когда это вы читали «искренний» дневник? «Искренний» дневник – это самый нечестный дневник… И, в конце концов, как скучна искренность! Она бесплодна.

Тогда что? Мой дневник должен был быть искренним, но не мог быть искренним. Как мне было решить эту проблему? Слово свободное, изреченное слово имеет утешительную особенность: оно близко к искренности, но не в том, в чем оно признается, а в том, что утверждает и чем стремится быть.

Поэтому мне пришлось сделать всё, чтобы мой дневник не превратился в признание. Я должен был показать себя «в действии», в своем намерении навязать себя читателю определенным образом, в желании созидать себя самого под любопытными взглядами. «Вот каким бы я хотел для вас быть», а не – «Вот каков я».

Тем не менее, каким бы причудливым ни был сюжет Фердидурки, ни один читатель не откажется от соблазна видеть в главном герое и в его тоске транспозицию личности и болезненных наклонностей автора. Делая Юзефа Ковальского писателем – и к тому же автором неудачной, подвергшейся насмешкам книги рассказов под названием, да, именно Мемуары периода созревания, – Гомбрович побуждает читателя не думать о человеке, написавшем роман.

Писатель, который увлекается фантазиями отказа от своей идентичности и привилегий. Писатель, который представляет свое бегство в молодость, изображая его как похищение, отказ от судьбы, ожидающей взрослого, вычитание себя из мира, в котором его знают.

А потом фантазия воплотилась в жизнь. (Лишь у немногих писателей жизнь так явно приняла форму судьбы.) В возрасте тридцати пяти лет, за несколько дней до роковой даты 1 сентября 1939 года, Гомбрович отправился в неожиданное изгнание, далеко от Европы, в «незрелый» Новый Свет. Это стало такой же жестокой переменой в его жизни, как и воображаемое превращение тридцатилетнего мужчины в школьника. Застряв, без средств и поддержки, в стране, где от него ничего не ждали, потому что о нем ничего не было известно, он получил божественную возможность «потерять себя». В Польше он был родовитым Витольдом Гомбровичем, видным «авангардистским» писателем, написавшим книгу, которую многие (в том числе его друг, другой замечательный польский писатель, Бруно Шульц) считали шедевром. В Аргентине, как он пишет: «Я был никем, поэтому мог делать всё что угодно».

Невозможно представить себе Гомбровича без двадцати четырех лет, что он прожил в Аргентине (по большей части – в весьма стесненных обстоятельствах) – в Аргентине, которую он приладил к собственным фантазиям, дерзости, гордости. Он покинул Польшу относительно молодым человеком, вернулся в Европу (но не в Польшу), когда ему было шестьдесят, и умер шесть лет спустя на юге Франции. Но не разлука с Европой сделала Гомбровича писателем: опубликовав Фердидурку за два года до отъезда, Гомбрович уже полностью сформировался как художник. Изгнание стало скорее провидческим подтверждением знания, что содержится в его романе, и придало направление и саркастический юмор его последующим сочинениям.

Испытания эмиграции – а для Гомбровича эмиграция стала испытанием – обострили его воинственность в вопросах культуры, как мы знаем из Дневника писателя. Дневник (это всё что угодно, но не «личный» дневник), в трехтомном издании на английском языке, читается как художественная проза свободной формы, постмодернистская вещь avant la lettre, то есть предшествующая изобретению термина, вдохновленная замыслом нарушения приличий, как и Фердидурка. Претензии на ошеломляющую гениальность и интеллектуальную остроту автора состязаются с беглым рассказом о собственной неуверенности, несовершенстве и смущении, а также с признаниями в варварских, «мужланских» предрассудках. Считая себя оскорбленным, а потому стремясь отвергнуть живую литературную среду Буэнос-Айреса конца 1930-х годов и осознавая, что в городе живет один бесспорно великий писатель, Гомбрович заявил, что находится «на полюсе, противоположном» Борхесу. «Он глубоко укоренился в литературе, я – в жизни. По правде говоря, я антилитература».

Будто соглашаясь, от недостаточного понимания сути дела, с мнимыми аргументами Гомбровича в его ведущемся исключительно в собственных интересах споре с идеей литературы, многие теперь считают его величайшим произведением не Фердидурку, а Дневник.

Никогда не забудутся знаменитые первые строки Дневника:

Понедельник

Я.

Вторник

Я.

Среда

Я

Четверг

Я.

Разобравшись с этим, Гомбрович посвятил пятничную запись утонченным размышлениям о статьях, которые ему довелось прочитать в польской прессе.

Гомбрович рассчитывал на то, что его эгоцентричность покажется обидной: писатель должен защищать свои границы. Но писатель должен также отказываться от своих границ, а эгоизм, как утверждает Гомбрович, – это предварительное условие духовной и интеллектуальной свободы. «Я… я… я… я» – одинокий эмигрант показывает нос «нам… нам… нам… нам». Гомбрович никогда не переставал спорить с польской культурой, с упорным коллективизмом ее духа (который обычно именуют романтизмом) и одержимостью ее писателей национальным мученичеством, национальным самосознанием. Неутомимый интеллект и энергия его наблюдений за культурными и художественными спорами, уместность его вызова польской благочинности, бравурная полемичность сделали его самым влиятельным прозаиком второй половины века в польской литературе.

Польское чувство маргинальности по отношению к европейской культуре и западноевропейским тревогам, обусловленное, в немалой степени, продолжительной иноземной оккупацией Польши, подготовило злосчастного эмигранта – причем, возможно, в большей степени, чем он того желал, – к многолетней и почти полной изоляции как писателя. Мужественно он взялся за то, чтобы придать глубокий, несущий избавление смысл своему положению незащищенного изгнанника в Аргентине. Изгнание послужило испытанием его призвания и расширило его границы. Так, культивируя свою неприязнь к националистическому ханжеству и самодовольству, Гомбрович стал подлинным гражданином мировой литературы.

Спустя шестьдесят с лишним лет, после того как была написана Фердидурка, немного осталось от собственно польских мишеней хулы, исходившей от Гомбровича. Они исчезли вместе с Польшей, в которой Гомбрович был воспитан и достиг совершеннолетия, – разрушены чудовищными ударами войны, нацистской оккупацией, советским господством (что помешало Гомбровичу вернуться на родину) и этосом потребительства, который утвердился после 1989 года. Столь же старомодным выглядит сегодня его предположение, будто взрослые всегда утверждают, что достигли зрелости:

В отношениях с другими нам хочется быть культурными, возвышенными, зрелыми, поэтому мы прибегаем к языку зрелости и говорим, к примеру, о «красоте», «благости», «истине»… Но наедине с собой, в своем внутреннем мире, мы не ощущаем ничего, кроме несообразности, незрелости…

Эта декларация будто звучит из другого мира. Насколько же маловероятно, чтобы сегодня, скрывая какие бы то ни было недостатки, люди рассуждали в столь отвлеченных категориях, как «красота», «благость» или «истина». Европейские идеалы зрелости, культуры, мудрости неуклонно уступают место торжеству «вечной молодости» в американском стиле. Дискредитация литературы и других проявлений «высокой» культуры как элитарной или нежизненной служит краеугольным камнем новой культуры, ведомой ценностями развлечений. Откровенность в отношении собственных сексуальных желаний стала рутинным, если не обязательным, вкладом в общественные развлечения. Всякий, кто теперь утверждает, что любит «неполноценность», обязан сказать, что неполноценность – это в действительности превосходство. Вряд ли устоявшиеся мнения, против которых выступал Гомбрович, по-прежнему представляют большую ценность.

Может ли Фердидурка всё еще оскорблять? Всё еще казаться возмутительной? Вряд ли, если исключить едкое женоненавистничество романа. Представляется ли книга по-прежнему экстравагантной, блестящей, тревожной, отважной, смешной… восхитительной? Да.

Ревностный распорядитель собственной легенды, Гомбрович говорил правду и одновременно лукавил, утверждая, что успешно избежал всех форм величия. Ибо что бы он ни думал и какими бы ни хотел представить нам свои мысли, создание шедевра влечет за собой неизбежные последствия и, в конечном итоге, признание. В конце 1950-х Фердидурку наконец перевели (благодаря меценатам) на французский язык, и Гомбровича «открыли». Такого успеха можно было только желать – последовал триумф над противниками и недоброжелателями, реальными и воображаемыми. Но писатель, который советовал читателям избегать всякого самовыражения, остерегаться любых убеждений и недоверчиво относиться к собственным чувствам – то есть прежде всего не отождествлять себя с тем, что их якобы определяет, – вряд ли мог не настаивать на том, что он, Гомбрович, не есть эта книга. Действительно, он должен был ей уступить. «Произведение, преобразованное в культуру, парило в небе, тогда как я летел эшелоном ниже». Подобно огромной заднице в конце романа, сопровождающей в вышине безразличного героя, летящего обратно в нормальный мир, Фердидурка вознеслась в литературные эмпиреи. Да здравствует ее возвышенное стремление осмеять все попытки «нормализовать» желание… да здравствует дух великой литературы.

2000

Педро Парамо

«В Комалу я отправился, когда узнал, что там живет мой отец, некий Педро Парамо. Сказала мне про это мать. И я обещал ей, что после ее смерти тотчас пущусь в дорогу и разыщу его. Я сжал ее руки, подтверждая нерушимость данного мною слова. Она умирала, и я готов был обещать ей всё что угодно»[12]. Уже с первых фраз Педро Парамо Хуана Рульфо, как и с начала новеллы Генриха фон Клейста Михаэль Кольхаас или романа Йозефа Рота Марш Радецкого, мы осознаем, что находимся в обществе замечательного рассказчика. Фразы колдовской лаконичности и прямоты, затягивающие читателя в книгу, сверкают великолепной законченностью, будто начало старой сказки.

Однако ясный, прозрачный стиль начальных страниц романа – это лишь первый шаг. В действительности Педро Парамо – повесть неизмеримо более сложная, чем кажется вначале. Предпосылка книги – умирающая мать, отправляющая сына в мир, на поиски его отца, – сменяется адским многоголосием. Повествование разворачивается в двух мирах: в Комале настоящего, куда направляется Хуан Пресиадо, и в Комале прошлого, что есть деревня воспоминаний его матери и молодости Педро Парамо. Повествование мечется между первым и третьим лицами, настоящим и прошлым. (Великие истории не просто излагаются в прошедшем времени, они – о прошлом.) Комала прошлого – это деревня живых. Комала настоящего населена мертвецами, и встречается прибывший в деревню Хуан Пресиадо только с призраками. На испанском páramo означает пустошь, бесплодную землю. Мертв не только отец, которого он ищет, но и все остальные в деревне. Будучи мертвы, они не в силах выразить ничего, кроме своей сущности.

«В моей жизни много молчания, – сказал однажды Рульфо. – Так же и в моих сочинениях».

Рульфо говорил, что долгие годы носил в себе Педро Парамо, прежде чем понял, как написать книгу. Он исписывал сотни страниц, затем уничтожал написанное; однажды он назвал свой роман упражнением в удалении. «Практика создания рассказов дисциплинировала меня и заставила понять, что необходимо исчезнуть и позволить своим буквам говорить, как заблагорассудится, что, может показаться, привело к нехватке структурированности. В действительности, однако, в Педро Парамо существует структура, однако эта структура соткана из молчания, из повисших нитей, вырезанных сцен, в которых всё происходит параллельно во времени, которое есть не-время».

Педро Парамо – легендарная книга, автор которой и сам стал легендой еще при жизни. Рульфо родился в 1918 году в штате Халиско, переехал в Мехико, когда ему было пятнадцать, изучал право в университете и начал писать (но не публиковать) в конце 1930-х годов. Первые журнальные публикации его рассказов относятся к 1940-м, а сборник рассказов увидел свет в 1953-м. Сборник назывался Равнина в огне. Педро Парамо вышел в свет спустя два года. Две эти книги снискали Рульфо репутацию беспрецедентно оригинального и авторитетного автора в мексиканской литературе. Немногословный (или необщительный), учтивый и щепетильный, высокообразованный и совершенно лишенный претенциозности, он был своего рода человеком-невидимкой, который зарабатывал на жизнь в областях, совершенно не связанных с литературой (так, в течение многих лет он торговал автопокрышками); он женился и имел детей, а ночи своей жизни, по собственному признанию, часто проводил за чтением («Я путешествую в книгах») и прослушиванием музыки. Кроме того, он был широко известен и глубоко почитаем братьями-писателями. Нечасто случается, чтобы первые книги автор издал, когда ему за сорок пять, еще реже – когда эти книги почти сразу признают шедеврами. А чтобы такой писатель никогда больше не издал ни одной книги – вещь почти небывалая. В течение многих лет, с конца 1960-х издатель Рульфо анонсировал выход романа Горный хребет – но за несколько лет до своей смерти в 1986 году автор заявил, что уничтожил рукопись.

Рульфо беспрестанно спрашивали, почему он не публикует новые книги, как будто цель жизни писателя – в том, чтобы продолжать писать и публиковать. В действительности цель писателя – в том, чтобы написать великую книгу, то есть книгу, которая будет жить. Именно это совершил Рульфо. Книгу не стоит читать, если ее не хочется перечитывать. Гарсиа Маркес сказал, что, открыв для себя Педро Парамо (наряду с Превращением Кафки эта книга была самой важной в его юности), он мог цитировать по памяти длинные пассажи, а в конце концов выучил наизусть весь роман – так велико было его восхищение и так ему хотелось наполниться этой книгой.

Роман Рульфо – это не только один из шедевров мировой литература XX века, но и одна из самых влиятельных книг столетия; поистине, сложно переоценить ее влияние на испаноязычную литературу последних сорока лет. Педро Парамо – это в полном смысле слова классика. В обратной перспективе кажется, что книга эта не могла не быть написана. Педро Парамо глубинным образом повлиял на литературное творчество и продолжает звучать в других книгах. Перевод на английский Маргарет Джилл Коста, который подтверждает заверения, данные мной Хуану Рульфо в Буэнос-Айресе незадолго до его смерти, в том, что роман выйдет на английском в точном и несокращенном переводе, – это важное событие в мире литературы.

1994

Дон Кихот

«Идальго наш с головой ушел в чтение, и сидел он над книгами с утра до ночи и с ночи до утра; и вот оттого, что он мало спал и много читал, мозг у него стал иссыхать, так что в конце концов он и вовсе потерял рассудок»[13].

Дон Кихот, как и Госпожа Бовари, – это книга о трагедии чтения. Однако роман Флобера реалистичен: воображение Эммы растлено книгами, которые она читает, – вульгарными любовными историями. В случае Дон Кихота – героя избыточности – проблема не столько в низком качестве книг, сколько в самом объеме прочитанного. Книги не просто смутили его воображение – они его похитили. Он полагает, что мир заключен в книгу. (Согласно Сервантесу, всё, что думал, видел или воображал Дон Кихот, следовало канве его чтения). Страсть к книгам выводит его, в противоположность Эмме Бовари, за мыслимые пределы компромисса или испорченности. Эта страсть делает его сумасшедшим – она же сообщает ему глубину, героизм, подлинное благородство.

От чтения поглупел не только герой романа, но и сам повествователь. Повествователь Дон Кихота сообщает, что не гнушается чтением даже и клочков газет, найденных на мостовой. Но если итог чрезмерного чтения Дон Кихота – это помешательство, результат страсти повествователя – авторство.

Первое и величайшее эпическое произведение, посвященное болезненному пристрастию, Дон Кихот одновременно развенчивает «институт литературы» и выступает его экстатическим восхвалением. Дон Кихот – неисчерпаемая книга, предмет которой – всё вокруг (целый мир) и ничто (содержимое одной головы – то есть безумие). Книга безжалостная, велеречивая, поедающая самое себя, полная размышлений, игривая, безответственная, поминутно разрастающаяся, умножающая себя – роман Сервантеса есть совершенный образец великолепного мизанабим, «помещения в бездну», что есть литература, и того хрупкого бреда, той мании, из которой соткано авторство.

Писатель – это в первую очередь читатель, причем читатель буйнопомешанный, читатель наизнанку, дерзкий читатель, утверждающий, что он может сделать лучше. И вполне справедливо, что, когда величайший из живущих авторов сочинил образцовую басню о ремесле писателя, он изобрел писателя, жившего в начале XX века, который решил, в качестве дела всей жизни, написать (части) Дон Кихота[14]. Написать еще раз. Воссоздать в точности так, как было задумано. Ведь Дон Кихот больше, чем любая другая книга, есть литература.

1985

Письмо Борхесу

13 июня 1996

Нью-Йорк

Дорогой Борхес!

Принимая во внимание то, что Ваши литературные творения всегда пребывали под знаком вечности, мне представляется не слишком странным адресовать Вам письмо. (Борхес, прошло десять лет!) Если кому-либо из современных авторов и предуготовано литературное бессмертие, то этот человек – Вы. Вы во многом оставались производным своего времени и культуры, и всё же Вы умели проницать свое время и культуру, нередко почти волшебным образом. Это было как-то связано с Вашим открытым, внимательным и щедрым отношением к миру. Вы были наименее эгоцентричным, наиболее прозрачным из всех писателей, а также самым искусным. Последнее можно связать и с естественной чистотой духа. Пусть Вы долго жили среди нас, но, развив в себе замечательные качества разборчивости и отстраненности, Вы стали опытным путешественником, способным мысленно переноситься в другие эпохи. Вам было присуще неповторимое чувство времени. Обычные для людей понятия прошлого, настоящего и будущего представлялись Вам банальными. Вы любили говорить, что в каждом мгновении содержатся прошлое и будущее, цитируя (насколько я помню) Роберта Браунинга, который, кажется, писал, будто «настоящее – это минута, когда будущее, рассыпаясь, обращается в прошлое». В этом тоже, конечно, проявлялась Ваша скромность: Вы любили перекличку собственных мыслей с идеями других писателей.

Ваша скромность всегда составляла неотъемлемую часть Вашего присутствия. Вы открыли нам новые радости. Пессимизм настолько глубокий и безмятежный, как Ваш, не нуждался в чувстве негодования. Скорее, такому пессимизму должна быть присуща изобретательность – а Вы и были невероятно изобретательны. Обретенная Вами безмятежность и способность к самопроницанию представляются мне образцовыми. Вы показали, что нет необходимости быть несчастным, даже в полной мере осознавая окружающий ужас. Вы как-то сказали, что писатель (и деликатно добавили – каждый человек) должен воспринимать всё с ним происходящее как достояние. (Вы говорили о своей слепоте.)

Для других писателей Вы стали огромным богатством. В 1982 году, то есть за четыре года до Вашей смерти, я сказала в интервью: «Сегодня нет живущего писателя, который значил бы для других писателей больше, чем Борхес. Многие скажут, что он величайший из живущих ныне писателей… Очень немногие авторы современности не учились у него или не испытали его влияние». Всё так и есть. Мы по-прежнему у Вас учимся. Мы по-прежнему Вам подражаем. Вы подарили человеку новый образ воображения, вновь и вновь провозглашая наш долг перед прошлым, прежде всего перед литературой. Однажды Вы сказали, что мы обязаны литературе почти всем, что мы суть и чем были. Если исчезнут книги, то исчезнет история, и человек исчезнет тоже. Я считаю, что Вы совершенно правы. Книги – не просто произвольная сумма наших снов и нашей памяти. Они предоставляют нам образец проницания собственных пределов. Кто-то считает чтение формой побега – побега от повседневной «реальности» в воображаемый мир книг. Книги означают нечто гораздо большее. Они дают возможность до конца раскрыть в себе человеческое.

Сожалею, но приходится сообщить Вам о том, что книги стали исчезающим видом. Под книгами я подразумеваю также условия чтения, которые делают возможной литературу и ее воздействие на душу. Нам говорят, что уже скоро мы сумеем по требованию вызывать на «книжных экранах» любой «текст», а также менять его внешний вид, задавать ему вопросы, «взаимодействовать» с ним. Если книги превратятся в «текст», с которым мы «взаимодействуем» согласно критериям полезности, то письменное слово станет всего лишь одним из «аспектов» нашей основанной на рекламе телевизионной реальности. Таково славное и, как обещают, более «демократическое» будущее, к которому нас готовят. Конечно, означает оно только одно: смерть внутреннего мира – и книги как таковой.

На этот раз в большом костре нет необходимости. Варварам не нужно жечь книги. Тигр уже в библиотеке. Дорогой Борхес, поверьте, что мне не доставляет удовольствия жаловаться. Но кому как не Вам адресовать сетования на судьбу книг – и самого чтения? (Борхес, минуло десять лет!) Мне всего лишь хотелось сказать, что мы по Вам скучаем, я по Вам скучаю. Вы по-прежнему влияете на умы. Эра, в которую мы вступаем, этот XXI век, станет по-новому испытывать души. Но, можете быть спокойны, некоторые из нас не покинут Великую библиотеку. А Вы, как прежде, будете нашим покровителем и героем.

Сьюзен

Взгляд

Столетие кино

Столетие кино, по-видимому, отражает форму жизненного цикла: неизбежное рождение, устойчивое накопление заслуг и начало, в последнее десятилетие, бесславного, необратимого упадка. Это не значит, что не будет больше новых фильмов, которыми можно восхищаться. Но такие фильмы будут не просто исключениями. Отныне великим фильмам суждено становиться героическим нарушением современных норм и практики кино в капиталистическом и потенциально капиталистическом мире – а значит, везде. И по-прежнему обычные фильмы, фильмы, снятые сугубо в развлекательных (то есть коммерческих) целях, будут удивительно безмозглыми; уже сейчас подавляющее большинство таких картин не удовлетворяет интересам даже своей цинично очерченной «целевой аудитории». В то время как смысл великого фильма сегодня, как никогда, состоит в том, чтобы вырваться из рамок обыденности, стать достижением, единственным в своем роде, коммерческое кино отличают напыщенность и вторичность, бесконечная комбинаторика в тщетной попытке воспроизвести прошлые успехи. Каждый фильм, авторы которого надеются охватить как можно большую аудиторию, поставлен как ремейк. Кино, некогда заявленное величайшим искусством ХХ века, теперь, когда век истекает численно, выглядит декадентством.

Возможно, что закончилось не кино, а только синефилия – название особой страсти, которую разжег кинематограф. Каждое искусство порождает фанатичных почитателей. Однако страсть к кинофильмам оказалась всепоглощающей. Она родилась из убеждения, что кино – это искусство, непохожее ни на одно другое, что кино выражает суть эпохи, что, будучи общедоступным, оно дарует переживания – поэтические и таинственные, эротические и нравственные одновременно. В кино были свои апостолы (в этом кино уподобляется религии). Кино было крестовым походом. Кино было мировоззрением. Любители поэзии, оперы или танца не думают, что мир ограничен поэзией, оперой или танцем. Но киноман вполне может заключить, что существует только кино, что кинофильм вмещает в себя весь мир – в известном смысле так оно и есть. Кино стало и книгой искусства, и книгой жизни.

Многие авторы отмечали, что данный кинематографу сто лет назад старт был двойным. В 1895 году, в тот первый год кино, были сняты фильмы двух типов, предлагавшие два режима развития нового искусства: кино как транскрипция реальной, непостановочной жизни (братья Люмьер) и кино как изобретение, выдумка, иллюзия, фантазия (Мельес). Впрочем, это противопоставление никогда не было действительным. Для первых зрителей Прибытия поезда на вокзал города Ла-Сьота братьев Люмьер передача камерой банальной сценки была фантастическим опытом. Кино начиналось с изумления – с состояния удивления, что реальность можно передать с такой магической непосредственностью. Весь кинематограф – попытка увековечить и переосмыслить это чувство изумления.

Всё началось в ту минуту, в то мгновение сто лет назад, когда поезд прибыл на станцию. Зрители вбирали фильм в себя, кричали от волнения и даже пытались уклониться от наезжающего на них состава. До того времени, пока телевидение не опустошило кинотеатры, именно во время еженедельного посещения кино зритель научался (или пытался научиться), как вести себя в обществе, курить, целоваться, воевать, горевать. Фильмы советовали, как выглядеть привлекательно, например… щегольски носить плащ, даже если не идет дождь. Но то, что забирал с собой из фильмов зритель, было лишь частью более масштабного опыта растворения самого себя в лицах, в жизнях, которые зрителю не принадлежали: в этом и состоит всеохватное желание, воплощенное в опыте кино. Сильнейшее стремление забыться, отпустить весла, отдаться тому, что происходит на экране. Желание, чтобы кинофильм вас похитил.

Предпосылкой растворения в образах служило физическое присутствие огромного изображения. Условия «похода в кино» закрепляли этот опыт. Увидеть отличный фильм по телевидению – не то же, что увидеть тот же фильм на большом экране. (Последнее справедливо и для фильмов, сделанных специально для ТВ, как Берлин, Александерплац Фасбиндера или хроники Германии Эдгара Райца.) Дело не только в разнице измерений, в превосходстве большого кадра в кинотеатре над маленьким изображением в установленной дома коробке. Сами условия проявления внимания в домашнем пространстве неуважительны к кинофильму. Поскольку фильм больше не зависит от стандартного размера, домашний экран может быть так же велик, как стена в гостиной или в спальне. И всё же, просматривая фильм, вы всё еще в гостиной или в спальне, в одиночестве или с близкими. А для того чтобы кино вас «похитило», необходимо находиться в кинотеатре, в темноте среди анонимных незнакомцев.

Никакой траур не возродит исчезнувшие ритуалы – эротические, созерцательные – затемненного кинозала. Сведение кино к агрессивным образам и беспринципной манипуляции изображениями (рискованный монтаж, всё более стремительная череда кадров) во имя завладения зрительским вниманием, произвело к жизни текучий, легковесный кинематограф, который не требует полной сосредоточенности. Изображения теперь приспособлены к любым размерам и поверхностям – к экрану в кинотеатре, к домашнему экрану (маленькому, как ладонь, или большому, как стена комнаты), к стенам дискотек или мегаэкранам, парящим над спортивными аренами или прикрепленным снаружи к высоким общественным зданиям. Повсеместное распространение движущихся образов неуклонно подрывало нормы, которые некогда были присущи восприятию кино и как серьезного искусства, и как популярного развлечения.

В первые годы существования кинематографа между кино как искусством и кино как развлечением, по сути, не было разницы. И все фильмы немой эры – от шедевров Фейада, Дэвида Гриффита, Дзиги Вертова, Пабста, Мурнау, Кинга Видора до большинства типовых мелодрам и комедий – интереснее и лучше того, что за ними последовало. С приходом звука образ лишился большей части своего блеска и поэзии, а коммерческие стандарты ужесточились. Этот способ создания фильмов – голливудская система – доминировал в кинопроизводстве около двадцати пяти лет (примерно с 1930 по 1955 год). Самые оригинальные режиссеры, как Эрих фон Штрогейм и Орсон Уэллс, потерпели поражение от системы и в конце концов отправились в художественную ссылку в Европу – где действовали более или менее схожие коммерческие правила с меньшими бюджетами; на протяжении всего этого периода выдающиеся кинокартины выходили на экран главным образом во Франции. Затем, в середине 1950-х годов, в кино вновь закрепились авангардные идеи, представления о кино как о ремесле – пионерами новой школы стали итальянские фильмы ранней послевоенной эпохи. Эти ослепительно оригинальные, страстные фильмы высочайшей серьезности (новые лица в актерском составе, крошечные съемочные группы) отправлялись на кинофестивали (которых становилось всё больше), а оттуда, собрав фестивальные призы, в кинотеатры по всему миру. Золотой век продлился двадцать лет.

Именно в ту пору столетней истории кинематографа походы в кино, размышления о кино, разговоры о кино стали страстью студентов университетов и вообще молодых людей. Влюблялись не просто в актеров, а в само кино. Синефилия стала общественно значимым явлением в 1950-х годах во Франции, а форумом синефилов – легендарный журнал о кино Les Cahiers du cinéma (вслед за ним стали выходить столь же увлекательные журналы в Германии, Италии, Великобритании, Швеции, США, Канаде). Храмами синефилов по всей Европе и Северной и Южной Америке служили синематеки – кинотеатры и киноклубы, специализирующиеся на фильмах прошлого и ретроспективном показе фильмов известных режиссеров. Шестидесятые и начало семидесятых годов ознаменовались страстными походами в кино, и каждый записной киноман надеялся найти место как можно ближе к экрану, в идеале – в центре третьего ряда. «Нет жизни без Росселлини», – провозглашает персонаж фильма Бертолуччи Перед революцией (1964) – и он не шутит.

Синефилия – источник ликования в фильмах Годара и Трюффо, раннего Бертолуччи и Зиберберга или мрачные стенания в недавних фильмах Нанни Моретти – была, главным образом, западноевропейским феноменом. Великие режиссеры «другой Европы» (Занусси в Польше, Ангелопулос в Греции, Тарковский и Сокуров в России, Янчо и Тарр в Венгрии) и великие японские режиссеры (Одзу, Мидзогути, Куросава, Нарусэ, Ошима, Имамура) не имели склонности к киномании, возможно, потому что в Будапеште, или Москве, или Токио, или Варшаве, или Афинах не было возможности изучать мировое кино в синематеке. Отличительная особенность вкусов киномана состоит в охвате как «художественных», так и популярных фильмов. Таким образом, европейская синефилия имела романтическую связь с фильмами определенных режиссеров Голливуда в зените студийной системы: Годар почитал Ховарда Хоукса, Фасбиндер – Дугласа Сирка. Конечно, это время – рождение синефилии – совпало с периодом распада голливудской студийной системы. Казалось, что кинопроизводство вновь получило право на эксперименты, и синефилы могли позволить себе увлеченность (или сентиментальные чувства) старыми голливудскими жанровыми картинами. В кино пришло множество новых людей, в том числе поколение молодых кинокритиков из Les Cahiers du cinéma. Ведущей фигурой в том поколении и, поистине, в течение нескольких десятилетий развития всего мирового кинопроизводства был Жан-Люк Годар. Невероятно талантливыми режиссерами оказались несколько писателей: Александр Клюге в Германии, Пьер Паоло Пазолини в Италии. (Однако первыми писателями, которые обратились к искусству кино, были французы – Паньоль в 1930-х и Кокто в 1940-х; но не раньше 1960-х годов такая перемена рода искусств стала восприниматься, по крайней мере в Европе, как норма.) Кино, кажется, возродилось.

На протяжении примерно пятнадцати лет мир был свидетелем вереницы киношедевров, и хотелось верить, что так будет всегда. Конечно, между кино как индустрией и кино как искусством, кино как рутиной и кино как экспериментом всегда наличествовал конфликт. Но конфликт не был настолько острым, чтобы сделать невозможным создание замечательных фильмов, иногда внутри, а иногда и за пределами массового кинематографа. Сейчас баланс решительно сместился в пользу кино как индустрии. Великий кинематограф 1960-х и 1970-х годов отвергнут. Уже в 1970-х Голливуд занимался плагиатом и опошлением нового в повествовательном методе и монтаже европейских и всегда отличавшихся маргинальностью независимых американских режиссеров. Затем последовал катастрофический рост производственных издержек в 1980-х, который обеспечил учреждение отраслевых стандартов производства и распространения фильмов в принудительном, на этот раз действительно всемирном масштабе. Результаты очевидны на примере печальной судьбы некоторых из величайших режиссеров современности. Каково сегодня положение бунтаря Зиберберга, который вообще перестал снимать, или великого Годара, который делает фильмы об истории фильма на видео? Рассмотрим другие случаи. Интернационализация финансирования и, следовательно, подбора актерского состава стала катастрофой для Андрея Тарковского в двух последних фильмах его поразительного, трагически оборвавшегося творческого пути. Эти же условия стали артистическим бедствием для двух мастеров, которые всё еще продолжают снимать: Кшиштофа Занусси (Структура кристалла, Иллюминация, Спираль, Контракт) и Тео Ангелопулоса (Реконструкция, Дни 1936 года, Комедианты). А как будет снимать Бела Тарр (Сатанинское танго, Проклятие)? А как Александр Сокуров (Спаси и сохрани, Дни затмения, Круг второй, Камень, Тихие страницы) найдет деньги на то, чтобы продолжать снимать фильмы, свои возвышенные, безукоризненные кинокартины, в отвратительных обстоятельствах русского капитализма?

Предсказуемым образом любовь к кино пошла на убыль. Люди всё еще с удовольствием ходят в кино, а некоторые даже ждут от фильма чего-то особенного, лично необходимого. Появляются и превосходные фильмы: Обнаженная Майка Ли, Америка Джанни Амелио, Прощай, юг, прощай Хоу Сяосяня, Крупный план и Кокерская трилогия Аббаса Киаростами. Но уже вряд ли встречается, по крайней мере среди молодых, самобытная синефилия, та страстная увлеченность киноискусством, которая есть не просто любовь, а определенный вкус к фильмам (основанный на огромном желании смотреть, пересматривать и переосмысливать славное прошлое кино). Сама синефилия подверглась критике как нечто причудливое, устаревшее, спесивое. Синефил подразумевает, что фильм – уникальное, неповторимое, волшебное переживание. Синефил говорит, что голливудский ремейк На последнем дыхании Годара не может быть так же хорош, как оригинал. Синефилии нет места в эпоху промышленного подхода к кино. Ибо по самому диапазону и эклектике страстей синефилия не может не представлять идею фильма, прежде всего как поэтического объекта, не может не побуждать тех, кто находится вне киноиндустрии, например живописцев и писателей, к тому, чтобы снимать кино. Именно это качество в кинематографе надлежало убить. Именно оно было убито.

Всё же если синефилия умерла, то умер и мир кино… и неважно, сколько производится кинокартин, даже очень хороших. Если кинематографу суждено возродиться, то лишь через рождение некоей новой кинострасти.

1995

Из романа в кинофильм: Берлин, Александерплац Фасбиндера

Мы считаем естественным, что кинорежиссеры, если они того пожелают, участвуют в игре «перелицовки». Экранизация романов – один из самых респектабельных кинопроектов, в то время как книга, именуемая «новеллизацией» фильма, кажется, вполне справедливо, варварской. Будучи гибридным, а также исторически поздним искусством, кинематограф всегда вел диалог с другими жанрами повествования. Поначалу фильмы рассматривались как исключительно эффектный тип иллюзионистского театра – прямоугольник экрана, соответствующий просцениуму, на котором появляются актеры. Начиная с периода раннего, немого кино, пьесы регулярно «превращались» в фильмы. Но киносъемка театральных постановок не отражала эволюцию кино как своеобразного искусства – вмешательство камеры, подвижность ее «глаза». В качестве источника сюжета, характеров и диалога, роман, будучи формой повествовательного искусства, которое (как и фильм) свободно во времени и пространстве, казался более подходящим материалом для кино, чем пьеса. Многие ранние успехи кинематографа (Рождение нации, Четыре всадника Апокалипсиса, Рамона, Стелла Даллас) были экранизациями популярных романов. Тридцатые и сороковые годы, когда фильмы собирали самые многочисленные залы, завоевав беспрецедентную монополию на развлечения, стали, вероятно, расцветом экранизации – гладкая голливудская классика по романам сестер Бронте или Толстого соседствовала с такими бестселлерами, как адаптации Унесенных ветром, Потерянного горизонта, Ребекки, Благословенной земли, Джентльменского соглашения. Предполагалось, что участь романа – «стать» кинофильмом.

Ввиду того что фильм, как транскрипция романа, опирается на репутацию и увлекательность литературного произведения, сравнения неизбежны. А теперь, когда кино утратило монополию на развлечения, критерии оценки ужесточились. Кто оставит экранизацию Лолиты, Обломова или Процесса без вопросов об адекватности фильма роману – без неизменно нелестных для фильма сравнений, особенно если роман относится к большой литературе? Даже роман второго ряда, например Мефистофель Клауса Манна, оказывается намного богаче кинофильма. Кажется, что в природе фильма – независимо от его качества – сокращать, разбавлять и упрощать любой хороший роман. На самом деле, гораздо больше удачных фильмов было сделано из хороших пьес, чем из хороших романов, – несмотря на мнение, что фильмы по драматургическим произведениям, как правило, статичны и тем самым идут вразрез с сущностью кинематографа.

Кинорежиссеры 1930-х и 1940-х годов, например Уайлер, Стивенс, Лин и Отан-Лара, испытывали особую склонность к кинематографическому воплощению хороших романов, как и в более позднее время – Висконти, Лоузи и Шлёндорф. Но число неудач оказалось настолько велико, что с 1960-х годов всё предприятие считается в определенных кругах весьма сомнительным. Годар, Рене и Трюффо заявили о своем предпочтении «сублитературных» жанров – криминальных и приключенческих романов, научной фантастики. Классика казалась проклятой: согласно одной поговорке, кино лучше питать чтивом, чем литературой. Второстепенный роман мог послужить предлогом, репертуаром тем, с которыми режиссер волен обращаться как ему заблагорассудится. С хорошим романом существует проблема «верности» тексту. Первый фильм Висконти, Одержимость, адаптация романа Джеймса М. Кейна Почтальон всегда звонит дважды – гораздо более благородное достижение, чем красивая, уважительная экранизация Леопарда или скованная, довольно абстрактная версия Постороннего Камю. За мелодрамой Кейна не было необходимости идти след в след.

Препятствия возникают и в связи с объемом экранизируемого произведения, а не только качеством литературы. До прошлой зимы я видела только одну экранизацию литературного произведения, которую сочла совершенно восхитительной, – речь о русском фильме Дама с собачкой, по рассказу Чехова. Обычная и вполне произвольная длительность художественных фильмов – это примерное время, в которое можно уложить новеллу или пьесу. Но не роман – природа которого экспансивна. Справедливость к романной форме требует, чтобы фильм был не просто немного, но радикально длиннее принятой нормы – то есть фильм, который нарушает условности длительности, установленные театром. В этом наверняка был убежден Эрих фон Штрогейм, когда решился на легендарную, впоследствии искалеченную адаптацию романа Фрэнка Норриса Мактиг, под названием Алчность. Штрогейм, желавший экранизировать роман Норриса целиком, создал фильм длительностью в десять часов, который киностудия перемонтировала и в конце концов сократила до двух часов и сорока пяти минут (десять из первоначальных сорока двух катушек Штрогейма); негативы тридцати двух катушек пропущенного материала были уничтожены. Та версия Алчности, которая пережила мясорубку, вошла в золотой фонд мирового кино. Однако синефилы всегда будут оплакивать утрату десятичасовой Алчности, смонтированной Штрогеймом.

Фасбиндер достиг успеха там, где потерпел неудачу Штрогейм, – он экранизировал фактически целый роман. Больше того, он снял великий фильм, верный великому роману, – хотя если на каком-то платоновском небе или в пристанище суждений есть список, скажем, десяти величайших романов ХХ века, вероятно, наименее знакомым названием будет Берлин, Александерплац Альфреда Дёблина (1878–1957). Штрогейму не позволили снять фильм длительностью в десять часов. У Фасбиндера, благодаря показу фильма по частям, по телевидению, была возможность снять фильм в пятнадцать часов и двадцать одну минуту. Чрезмерная длина вряд ли могла гарантировать успешный перевод великого романа в великий фильм. Однако длительность – это недостаточное, но, вероятно, необходимое условие для успеха подобного замысла.

Берлин, Александерплац – это Алчность Фасбиндера, не только в том смысле что Фасбиндер преуспел в создании долгого – и замечательного – фильма по роману, но также по причине поразительных параллелей между сюжетом Берлин, Александерплац и сюжетом Алчности. Ибо, действительно, американский роман, опубликованный в 1899 году, содержит относительно простую историю, перекликающуюся с немецким романом, опубликованным тридцать лет спустя и обладающим гораздо более выпуклой фактурой и разнообразием. Сочиняя в Сан-Франциско в конце прошлого века, молодой писатель Фрэнк Норрис писал с оглядкой на Эмиля Золя как на образец бесстрастного «натурализма». Намного более изощренный Дёблин, достигший середины карьеры (ему исполнился пятьдесят один год, когда вышел Берлин, Александерплац), писал роман в самое творческое десятилетие века, вдохновившись (как говорят) Улиссом Джойса, а также гипернатуралистическими тенденциями выразительности в немецком театре, кино, живописи и фотографии. (В 1929 году, в год выхода Берлин, Александерплац Дёблин написал элегантное эссе о фотографии в качестве предисловия к изданию работ великого Августа Зандера).

Большой и крепкий, сентиментальный, наивный, склонный к насилию человек, бесхитростный и грубый одновременно, – таков главный герой обоих романов. В начале Берлин, Александерплац Франц Биберкопф уже убийца – он только что отбыл четырехлетний срок за убийство проститутки, с которой жил, Иды. Герой Мактига в конце концов убивает женщину – свою жену Трину. Оба романа рисуют анатомию города или его части: дрянная Полк-стрит в Сан-Франциско из романа Норриса и берлинский район рабочих, шлюх и мелких преступников в романе Дёблина – это нечто гораздо большее, чем фон для несчастий персонажей. Оба романа открываются с изображения героя, одиноко бредущего по городу, – Мактиг следует своему воскресному распорядку, состоящему из прогулки, ужина и пива; Биберкопф, только что вышедший из тюрьмы, слоняется по Александерплац. Бывший рабочий в шахте, мальчиком возивший вагонетки, Мактиг сумел устроиться в Сан-Франциско дантистом; к середине романа ему запретили практиковать. Бывший сутенер Биберкопф пытается жить честно, сменив множество занятий, но после того как он лишился способности работать (он потерял правую руку), женщина, которую он любит, идет на панель, чтобы они могли жить.

В обоих романах падение главного героя не просто результат невезения или игры обстоятельств, а следствие поведения его бывшего лучшего друга – Маркуса в Мактиге, Рейнхольда в Берлин, Александерплац. Обе пары друзей – пример исследования характеров. Мактиг косноязычен. Маркус многословен – он начинающий политический босс, выплевывающий расхожие фразы реакционного популизма. Биберкопф, поклявшийся, выйдя из тюрьмы, жить честно, искренен в своих намерениях. Рейнхольд входит в воровскую банду; он – заика. Доверчивый герой тупо предан злому по природе другу. В романе Норриса Мактиг начинает встречаться – с позволения Маркуса – с девушкой, за которой Маркус ухаживал, и женится на ней, как раз когда та выиграла крупную сумму денег в лотерею; Маркус клянется отомстить. В Берлин, Александерплац Биберкопф встречается – по настоянию Рейнхольда – с несколькими брошенными Рейнхольдом женщинами, и отказ Франца бросить одну экс-подружку Рейнхольда (поскольку негодяй готов подложить под Франца другую) воспринимается Рейнхольдом как предательство. Именно из-за Маркуса Мактиг лишается средств к существованию и своей хрупкой респектабельности: Маркус доносит городским властям, что Мактиг занимается стоматологией, не имея диплома, и в результате Мактиг не только лишается всего, но и убивает свою жалкую, помешавшуюся жену. Именно Рейнхольд ставит крест на доблестных усилиях Биберкопфа оставаться честным, сначала вынудив его принять участие в ограблении, а затем, во время побега, вытолкнув его из фургона под другую машину, – но потерявший руку Биберкопф, странным образом, не испытывает желания отомстить. Когда его покровитель и бывшая возлюбленная Ева, чтобы вывести искалеченного Биберкопфа из состояния отчаяния, находят женщину, Мицци, в которую тот влюбляется, Рейнхольд, не в силах вытерпеть счастья Биберкопфа, соблазняет и убивает Мицци. Маркусом движет зависть; Рейнхольд, в конечном итоге, движим немотивированным злым умыслом. (Фасбиндер называет терпимость Биберкопфа к Рейнхольду своего рода «чистой», то есть немотивированной же любовью.)

В Мактиге роковая связь, соединяющая Мактига и Маркуса, изображена более скупо. Ближе к концу романа Норрис выводит персонажей из Сан-Франциско: двое мужчин оказываются в пустыне – на фоне пейзажа, что есть антипод городу. В последней сцене Мактиг, случайно прикованный наручниками к Маркусу (которого он только что убил, в целях самообороны), посреди Долины Смерти, «тупо оглядывается вокруг», обреченный ждать смерти рядом с трупом своего друга-врага. Развязка Мактига драматична, хотя и замечательна. Берлин, Александерплац заканчивается чередой арий о горе, боли, смерти и выживании. Биберкопф не убивает Рейнхольда и не умирает сам. Он сходит с ума после убийства любимой Мицци (самое мучительное описание горя в литературе, которое мне известно), попадает в психиатрическую лечебницу, а после освобождения, с душой, выжженной дотла, наконец находит почтенную работу – его берут ночным сторожем на фабрику. Когда Рейнхольда в конечном итоге предают суду за убийство Мицци, Биберкопф отказывается против него свидетельствовать.

И у Мактига, и у Биберкопфа случаются жуткие, разъедающие личность запои: у Мактига – потому что чувства его слишком скудны, у Биберкопфа – потому что чувства его обуревают (раскаяние, горе, страх). Наивный, вирильный Биберкопф, не глупый, но странным образом покладистый, способен на щедрость, а также на неподдельную любовь к Мицци – в отличие от Мактига, испытывающего к Трине похоть, которая сменяется ступором привычки. Норрис отказывает большому, жалкому, глуповатому Мактигу в душе; Мактига изображают животным. Дёблин без высокомерия относится к своему герою – который отчасти Воццек, отчасти же Иов. У Биберкопфа богатая, судорожная внутренняя жизнь; действительно, в ходе романа он всё лучше понимает, хотя это никогда не своевременно, глубину и ужасающую действительность страданий. Роман Дёблина – книга воспитания и современная разновидность Ада.

В Мактиге одна точка зрения, один бесстрастный голос – избирательный, подводящий итоги, резюмирующий, фотографически точный. Снимая Алчность, Штрогейм, говорят, придерживался романа Норриса до последнего абзаца – понятно, как ему это удалось. Берлин, Александерплац настолько же (если не больше) предназначен для слуха, насколько для глаз. Здесь применяется сложный метод изложения: вольный по форме, энциклопедичный, со множеством слоев повествования, анекдотов, комментария. Дёблин переходит от одного вида материала к другому, перемежая, часто в пределах одного абзаца, документальные свидетельства, мифы, басни, литературные аллюзии – так же, как он свободно варьирует уличный жаргон и стилизованный лиричный язык. Главный голос, голос всеведущего автора – возвышенный, настойчивый, какой угодно, только не бесстрастный.

Стиль Алчности исключает искусственность. Штрогейм отказывался снимать в студии, настаивая на «натурных» съемках. Более полувека спустя Фасбиндеру не нужно убеждать зрителя ни в реализме, ни в правдивости съемок. Так или иначе, ему вряд ли бы удалось снимать на Александерплац – площадь была уничтожена при бомбардировке Берлина во время Второй мировой. Кажется, что большую часть фильма снимали в студии. Фасбиндер выбирает формат широкой, хорошо известной стилизации – комната Биберкопфа, где в значительной степени протекает действие, залита мигающим светом неоновой рекламы, мечущимся в окнах и в зеркалах. Крайняя степень искусственности или театральности достигается в напоминающих цирк кадрах на заполненной шлюхами улице и в большей части двухчасового эпилога.

Берлин, Александерплац имеет размах романа, но и этот фильм в высокой степени театрален, как большинство лучших картин Фасбиндера. Гений Фасбиндера – в его эклектике, его необыкновенной свободе как художника: он не искал сугубо кинематографического и свободно заимствовал из театра. Он начинал режиссером театральной труппы в Мюнхене; поставил почти столько же пьес, сколько снял фильмов, и некоторые из его лучших фильмов – это экранизированные пьесы, как его собственные Горькие слезы Петры фон Кант и Бременская свобода; или же его фильмы разворачиваются преимущественно в одном интерьере – например, Китайская рулетка и Сатанинское зелье. В интервью 1974 года Фасбиндер описал первые годы своей деятельности: «Я ставил в театре так, как будто это фильм, и снимал фильмы так, как будто это театр, причем делал это довольно упорно». Там, где другие режиссеры, адаптируя роман к фильму, сократили бы сцену, потому что она идет слишком долго и тем самым может оказаться (опасались они) статичной, Фасбиндер будет настаивать на оригинальном прочтении. Развитый Фасбиндером театральный стиль помог ему следовать книге Дёблина.

Помимо изобретения одного нового персонажа – всепрощающей материнской фигуры, воплощенной в домохозяйке Биберкопфа фрау Баст, – большинство изменений, которые Фасбиндер ввел в историю, лишь делают действие более сжатым. В романе Биберкопф не всегда живет в одной и той же однокомнатной квартире, как в фильме, и Фасбиндер ставит в квартире Франца события, которые в романе происходят в разных местах. Например, в романе Франц убивает Иду в квартире ее сестры; в фильме ужасное избиение – сцены которого то и дело повторяются в видениях Франца – происходит в комнате Биберкопфа, в присутствии фрау Баст. В романе Биберкопф не сожительствует со всеми своими женщинами; в фильме каждая, одна за другой, переезжает к нему, что способствует визуальному единству, но также делает отношения, которые предшествуют союзу Биберкопфа и Мицци, слишком безоблачными. Женщины кажутся здесь «шлюхами с золотым сердцем» в большей степени, чем в книге. Наконец, еще одна выдумка: трудно не заподозрить, что канарейка в клетке, которую Мицци подарила Биберкопфу (об этом подарке в романе Дёблина упоминается лишь однажды) и которую, как мы видим, Биберкопф любит до безумия, – это новое воплощение канарейки (и величайшего сокровища) Мактига, которую тот сохранил после краха своего недолгого благополучия; в роковой час, в пустыне птица «в маленькой золоченой тюрьме» всё еще рядом с Мактигом.

В кино Фасбиндера множество Биберкопфов – жертв искаженного сознания. А материал Берлин, Александерплац проступает во всех его фильмах, повторяющаяся тема которых – исковерканная жизнь и маргинальное существование мелких преступников, проституток, трансвеститов, работников-иммигрантов, депрессивных домохозяек, рабочих с лишним весом, стоящих у последней черты. Как частный случай, ужасающим сценам скотобойни в Берлин, Александерплац предшествовали кадры бойни в фильмах Малолетка и В год тринадцати лун. Но Берлин, Александерплац – это больше чем сборник главных тем режиссера. В этом фильме – свершение, а также истоки его творчества.

В статье, написанной в марте 1980 года, ближе к завершению десяти месяцев съемок Берлин, Александерплац, Фасбиндер заявил, что впервые прочитал роман Дёблина, когда ему было четырнадцать или пятнадцать, и мечтал снять по книге фильм с начала своей карьеры. Это был роман его жизни – режиссер писал, что духом книги пропитаны его собственные фантазии, – а главный герой стал альтер эго Фасбиндера. Нескольким героям своих фильмов он дал имя Франц; он назвал Францем Биберкопфом главного героя Кулачного права свободы – роль, которую сыграл сам. Говорят, что Фасбиндер хотел сыграть Биберкопфа и в Берлин, Александерплац. Он этого не сделал; но сделал нечто столь же уместное. Он стал Дёблином – голосом рассказчика. Дёблин вездесущ в своей книге, комментируя и сокрушаясь о судьбе персонажей. В фильме также звучит закадровый голос – голос романа, так сказать, – и это голос Фасбиндера. Таким образом, мы слышим множество параллельных историй, например о жертвоприношении Исаака, так или иначе связанных с романом. Фасбиндер сохраняет экстравагантную энергию сумрачных раздумий Дёблина, не нарушая повествовательного темпа. Голос используется не в качестве «антинарративного» средства, как в фильмах Годара, а для усиления повествования; не с тем чтобы отдалить зрителя, а чтобы побудить его к сопереживанию. История развивается самым непосредственным образом.

Берлин, Александерплац – не «метафильм», как Гитлер Ханса-Юргена Зиберберга; Фасбиндеру вовсе не присуща свойственная Зибербергу эстетика грандиозного – при всей длительности Берлин, Александерплац и уважении режиссера к высокой культуре. Это фильм-повествование, но – настолько длинный: в фильме ведется рассказ, помещенный в исторические декорации конца 1920-х годов, и в нем занято более ста актеров (многие роли исполняют актеры из труппы Фасбиндера) и тысячи статистов. Франца Биберкопфа играет пятидесятитрехлетний театральный актер Гюнтер Лампрехт, который ранее исполнил несколько ролей второго плана в фильмах Фасбиндера. Сколь бы превосходна ни была игра, скажем, Барбары Зуковой в роли Мицци и Ханны Шигуллы в роли Евы, всех затмевает Биберкопф Лапрехта – трогательное, изумительно экспрессивное исполнение, не уступающее ролям Эмиля Яннингса или Ремю.

Хотя выход на экраны фильма Фасбиндера стал возможным благодаря телевидению (совместное производство немецкого и итальянского ТВ), Берлин, Александерплац – это не телесериал. Сериал строится на «эпизодах», которые предназначены для просмотра с известным интервалом – скажем, раз в неделю, как старые послеобеденные киносериалы по субботам (Фантомас, Злоключения Полины, Флэш Гордон). Части Берлин, Александерплац – в действительности, не эпизоды: фильм, так сказать, съеживается, если просматривать его на протяжении четырнадцати недель (так я впервые смотрела фильм по итальянскому ТВ). Презентация в кинотеатре – пять сегментов по три часа каждый в течение пяти недель подряд – это, безусловно, лучший из возможных способов показа. Но еще лучше было бы посмотреть весь фильм в течение трех-четырех дней. Чем больше посмотрит зритель за раз, тем лучше, именно так, как мы читаем длинный роман, – с наибольшим удовольствием и свежестью восприятия. В Берлин, Александерплац кино, это гибридное искусство, наконец-то достигло расширительных, открытых форм и кумулятивной мощи романа, осмелившись на длительность, превосходящую любой другой фильм, – и на театральность.

1983

Заметки о бунраку

Искусство лежит в узкой области между реальным и ирреальным… оно ирреально и всё же не ирреально; оно реально и всё же нереально.

Тикамацу Мондзаэмон (1653–1725)

В театре бунраку пьеса в первую очередь определена как физический объект – как текст. А текст священен – то есть плодороден. Отсюда торжественная серьезность церемонии, предваряющей каждое представление: рассказчик держит перед собой текст на вытянутых руках и кланяется ему, прежде чем положить на низкий пюпитр и начать читать. Бунраку – театр, проницающий границы актерского мастерства. Источники его драматического пафоса беспрестанно множатся и смещаются.

Пьеса разыграна, то есть продекламирована, то есть прочитана. Текст (продекламированный, пропетый, родившийся из стенаний) размечен музыкой трехструнного инструмента (сямисэн). Одновременно текст разыгрывают удивительно выразительные крупные марионетки (в половину или две трети человеческого роста). Воплощение драмы происходит собственно на сцене, перед зрителями: сцена представляет собой широкое прямоугольное пространство, где движутся фигуры – марионетки и кукловоды. Однако слова и музыка (их источник – один или несколько декламаторов и музыкантов, которые сидят справа от сцены, на помосте) являют собой параллельное исполнение. Диалог не «выключен» из пьесы, как в некоем жанровом фильме, но смещен, вынесен за пределы сцены, что сообщает ему выразительную и телесную автономию.

Драму характеризует двойное смещение эмоций, двойная шкала, двойной физический и эмоциональный темп. На сцене ведущий принцип бунраку – это своего рода антиистерия. Протагонисты – марионетки, а неживые актеры – немы. Бесстрастны и вездесущие кукловоды, приводящие их в движение. На декламатора, который не только не находится в центре (с точки зрения зрительного зала), но и физически неподвижен, возлагается задача максимальной выразительности. Большинство текстов, которые состоят из повествования, комментария и диалога, цветисты и эмоциональны, и повествование иногда превращается в продолжительное крещендо рыданий и вздохов. Фигура декламатора, действующего, так сказать, по доверенности, от имени марионеток, служит всего лишь одним из «устройств», посредством которых бунраку выделяет – разлагает, поясняет, проницает, усиливает – суть актерства.

Марионетка в ранней версии театра была просто гибкой куклой, которой управлял один человек. Изобретение в 1754 году марионетки, которой управляют три кукловода, подняло ее эмоциональную выразительность и жестикуляцию на непревзойденную высоту. Японская марионетка может закатывать глаза, поднимать брови, улыбаться, сжимать кулаки; она умеет томиться, одеваться, бегать, убедительно сводить счеты с жизнью. Ни одна струнная марионетка и ни одна ручная верховая кукла не совершает столь сложных и точных движений. Марионетки бунраку обладают способностью волновать зал, доводить зрителей до слез – они несравнимы ни с одной другой кукольной традицией.

Но, помимо расширения эмоционального диапазона и выразительности марионетки (обстоятельство, которое мы можем, при желании, отождествить с «реализмом»), факт умножения кукловодов (операторов) и, ввиду необходимости, их вывода на сцену вместе с куклами решительным образом формирует и трансформирует эмоциональный регистр кукольной драмы. Марионетку буквально окружают, опекают, осаждают. Присутствие трех высоких (относительно роста куклы) кураторов наделяет движения и усилия марионетки своеобразным пафосом. Марионетки предстают беспомощными, по-детски уязвимыми. Однако в своей малости, точности и элегантности движений они также выглядят царственными, властными.

Бунраку предусматривает два измерения в пространстве. Декор, часто весьма изощренный, соотнесен с размерами марионеток. Операторы – гиганты, вторгшиеся в кукольный мир. Рядом с деликатной головой марионетки маячат три большие головы операторов. Операторы смотрят на марионетку, манипулируя ею. Зрители наблюдают за кукловодами, наблюдающими за марионеткой, первичными зрителями в разыгрываемой ими драме. Три оператора суммируют суть того, что значит быть богом. Быть видимым и бесстрастным: у одного из кукловодов лицо открыто. Быть сокрытым: двое других – в черных капюшонах. Марионетка жестикулирует. Операторы движутся вместе, как единое гигантское тело, оживляя различные части тела марионетки, демонстрируя совершенное разделение труда. Зрители видят, что действовать – значит двигаться. (И одновременно быть объектом наблюдения.) Драматическое действие подразумевает подчинение судьбе. То, что лицо одного оператора открыто, а лица двух других завуалированы, – еще один прием характерной для бунраку двойственности: гипербола и отстраненность, присутствие и отсутствие драматической субстанции.

Отношения между операторами (кукловодами) и марионеткой – не просто эффективная связь. Это жестокая тайна, которая находится в центре драмы бунраку. Вот кукле вручают гребень, вот ее влекут к погибели. Иногда операторы кажутся слугами марионетки, иногда – ее похитителями и тюремщиками. Иногда марионетка, по-видимому, отдыхает, лежа на спинах операторов, или же ее тихо несут вперед. В иное время она лихорадочно пускается в бегство. Происходят постоянные сдвиги масштаба, что несет радость или, напротив, нагнетает эмоции. Иногда затейливые операторы съеживаются, и тогда марионетки разрастаются, расправляют плечи. Затем операторы встают в полный рост, и куклы вновь становятся хрупкими, преследуемыми лилипутами.

Ситуация, которую мы называем искусством, требует от нас внимательности взгляда – но также и умения смотреть «за пределы» (или «сквозь») того, что понимается как препятствие, преодолевать расстройство внимания, несущественность. Во время оперного спектакля мы смотрим поверх оркестровой ямы, чтобы сконцентрироваться на сцене. Но в бунраку нам не положено пренебрегать странноватыми кукловодами в черных одеждах. Именно наличие операторов сообщает бунраку исключительную, мифическую обезличенность и возвышенную эмоциональность. Чтобы искусство марионеток могло конкурировать с искусством живых актеров, говорит Тикамацу, текст должен быть «заряжен чувством». Но, добавляет он, «я воспринимаю пафос как вопрос сдержанности». Сравните с Баланчиным, поднявшим на вершину наивно-эмоциональную классическую балетную традицию, развивая причастность танцовщиков миру идеальных марионеток, возвышенную обезличенность: «Молчание, кротость и неподвижность – пожалуй, мощнейшие силы. Они впечатляют настолько же, если не больше, насколько ярость, лихорадочный бред или экстаз».

В самом проницательном из известных на Западе исследований театра марионеток (и в расширительном смысле танца) Генрих фон Клейст писал, что сама неодушевленность марионетки выступает предварительным условием идеального состояния духа. Умозрительная фантазия Клейста о марионетках (эссе написано в 1810 году) нашла совершенное воплощение в театре бунраку.

1983

Пространство фантазии

История садов и парков – это очаровательный раздел летописи искусств, примыкающий к истории празднеств и ритуалов (карнавал, фейерверки, шествия), архитектуры, градостроительства и, конечно, к истории литературы. Пусть некогда садоводство считалось забавой европейцев (ведущими специалистами были французы, англичане и немцы), теперь эта область переживает расцвет и в Америке. Среди центров в США надлежит назвать Исследовательскую библиотеку Дамбэртон-оукс в Вашингтоне, округ Колумбия, где хранится замечательное собрание по истории садоводства.

Основная традиция западного садово-паркового искусства предусматривает объединение, а не размежевание: искусственные конструкции – из мрамора, кирпича, туфа, гипса, дерева – помещены среди деревьев и растений. Из многих сооружений, которые вновь и вновь встречаются в садах и парках (скульптура, фонтаны, «шутки», мосты) ни одно не представляется более увлекательным или сложным в истории и в порождаемых ассоциациях, чем грот. Это буквально «глубокое пространство». Искусственное углубление или подземное пространство, которое именуется гротом, обычно уже «приручено». Иные названия для помещений такого рода звучат куда более тревожно – «пещера», «подземный свод», «склеп». Парковый грот – одомашненный вариант пространства, часто внушающего страх, даже отталкивающего, – для каких-то людей, к которым принадлежу и я, таит большую привлекательность. Я всегда была очарована гротами и не раз сворачивала с туристических троп, только чтобы посмотреть на них и на сооружения, которые с гротом перекликаются. Это любопытство – пожалуй, не более чем укрощенный страх, но в таком случае и грот следует воспринимать как пример игривости в отношении весьма болезненных чувств.

Прежде чем грот как убежище и место для отдыха вошел в садовый ландшафт, его первоначальные функции должны были сократиться или подвергнуться обмирщению. Гроты, главным образом естественные гроты, преимущественно служили святилищами. Обиталище сивиллы или оракула, убежище отшельника, святилище религиозной секты, место упокоения костей святого или почитаемых предков – воображение тут же рисует нам пещеру или могилу. Искусственные гроты поначалу имели вполне практическое назначение – вспомним чудесные своды, которые римляне возводили для своих гидравлических проектов. Искусственные пещеры появляются как элемент садовых сооружений в период поздней Римской республики. Во второй половине I века до новой эры искусственные гроты и помещения, призванные походить на гроты, стали привычной чертой садов на виллах римских патрициев. Эти каверны, нередко украшенные орнаментом, с их изящной отсылкой к древним святилищам и таинствам, отчасти были практическими сооружениями для развлечений вне дома и представлений. Например, они служили в качестве задника для сатирических пьес или трапез. Пожалуй, одна из самых знаменитых и грандиозных, хотя и вряд ли типичных, вилл, развалины которых сохранились со времен классической древности, – это вилла Адриана в Тиволи, близ Рима, где обнаруживается множество гротов.

Христианство сообщило гротам новые ассоциации и присвоило их образную систему более чем на тысячу лет. Предположительно естественные, а в действительности высоко стилизованные гроты фигурируют на полотнах с христианскими сюжетами – в сценах Рождества и Положения во Гроб, в жизнеописаниях святых Иеронима и Антония, которых часто изображали у входа в грот отшельника, в молитве или перед лицом опасности. Возрождение садового грота – то есть восстановление связи между гротом и садом или парком – произошло только в эпоху Ренессанса, когда грот, лишенный сугубо христианских обертонов, был наделен новым эклектичным символизмом (неоплатоники, гуманисты). Хотя сады и гроты античных вилл давно исчезли, их описания – например, у Овидия и Тита Ливия – сохранились и вызывали всеобщее восхищение. Разработка темы античного грота – важная часть садово-парковых ансамблей эпохи Возрождения – произвела к жизни такие шедевры, как Гротта Гранде в садах Боболи Медичи во Флоренции, а также многочисленные гроты и гидравлические чудеса Пратолино, восхищавшие Монтеня и других иностранных путешественников. Использование гротов на античных виллах в качестве защищенного от солнца места для трапезы сменилось в эпоху Возрождения их применением в качестве театрального задника.

Характерное сложное представление о саде как о произведении искусства, которое по сей день широко распространено в западной культуре, – восприятие сада как «идеального» пейзажа, содержащего антологию архитектурных элементов и зрелищных гидротехнических сооружений, – сложилось в эпоху Возрождения. Однако из всех элементов садово-паркового комплекса, который на Западе предстает весьма разнообразным, именно грот занимает привилегированное положение – это представление в миниатюре всего садового мира. Грот также выступает инверсией сада. Суть сада – в том, что это пространство открытое, легкое, наполненное воздухом и светом, естественное, в то время как грот – квинтэссенция всего, что находится в помещении, синоним скрытого, тусклого, искусственного, декорированного. Грот, что характерно, представляет собой пространство, которое украшено – стенной росписью, лепниной, мозаикой или морскими раковинами (связь с водой по-прежнему первостепенна).

В истории садовых ансамблей, которая берет начало в эпоху Возрождения, грот отразил все изменения вкусов, все идеи театральных представлений. Грот как рукотворная руина. Грот как место для шуток и проказ. (Его современная, выродившаяся форма всё еще существует в ярмарочном «туннеле любви» из папье-маше.) Грот как витрина. Грот – это изначально декадентский элемент садового ансамбля, самый разнородный и неоднозначный. Это пространство сложное и составное, тускло освещенное, густо украшенное. (Обращение к фантазии и вероятная площадка для упражнения в дурном вкусе.) Некогда считалось, что грот – это некое «сельское» пространство в границах сада, имитация пещеры, как на некоторых римских виллах. В конце концов он превратился в пространство театральное, богато инкрустированное. Крыша и стены знаменитого грота, построенного Александром Поупом в Твикенхэме в 1720-е и 1730-е годы, выложены осколками зеркал и раковинами. (Грот как camera obscura, по выражению Поупа.) В XVIII веке многие гроты строились коллекционерами раковин главным образом для демонстрации своих сокровищ. Один из последних известных нам частных гротов, Грот Венеры, построенный Людвигом II Баварским в Линдерхофе в 1876–1877 годах, был, по существу, театральным пространством, местом действия нескольких сцен вагнеровского Тангейзера. Идеальный Дворец почтальона Шеваля в небольшой деревне в Центральной Франции можно рассматривать как большой садовый грот начала века и, возможно, последнее творение такого рода. Цокольный этаж этого удивительного строения, похожий на склеп, обладает характерной насыщенностью интерьера гротов, дидактичностью и стремлением к возвышенному. Цель архитектора – не что иное, как представить возвышенное в миниатюре и тем самым сделать его доступным. Стены строения испещрены надписями, декларациями, изречениями – весь ансамбль спроектирован, с немалой оригинальностью, вдохновенным деревенским почтальоном-самоучкой, который единолично построил «дворец» между 1879 и 1912 годом, созерцая в нем антологию мировой духовной мудрости. Впрочем, несмотря на разницу в материалах и эстетической чувствительности грот-лабиринт Фердинанда Шеваля принадлежит тому же семейству, что и грот Поупа.

Гроты – это пространство фантазии, но величайшие сооружения в форме гротов всегда были функциональными: от криптопортиков древнеримских вилл (защищавших от летнего зноя подземных переходов между зданиями) или такого потрясающего достижения римской инженерной мысли, как эмиссарий Альбанского озера (тема одной из жутковатых книг эстампов Пиранези), до фантастических сооружений современности, например, превышающих двести метров в длину подземных помещений, прорубленных в известняке, где осуществляет деятельность компания Брансон Инструмент в Канзас-сити, штат Миссури, или километров подземных торговых улиц в Осаке, или огромных искусственных пещер в горе за зданием Национального музея в Тайбэе, где хранятся несметные художественные сокровища, вывезенные Чан Кайши во время бегства из материкового Китая на Тайвань в 1949 году, или станции метро Лувр в Париже, нескольких станций стокгольмского метро и, конечно, знаменитого московского метрополитена (упомянем, в частности, станции «Маяковская» и «Динамо»). Современные технологии позволяют строить под землей в масштабах, немыслимых ранее: число великих подземных сооружений будет только увеличиваться. Гроты искусства, гроты промышленности, гроты коммерции, гроты войны – все эти функциональные помещения кажутся тем не менее олицетворением поэзии пространства. В гротах функциональное и фантастическое вполне совместимо. Возможно, именно поэтому музей для художественной коллекции, который Филип Джонсон расположил под землей близ своего Стеклянного дома в Нью-Канаане, штат Коннектикут, выступает близнецом знаменитого дома – дом со стеклянными стенами взыскует другого дома, того, что утоплен под землей. Однако подземное сооружение здесь неубедительно в качестве садового грота: оно слишком функциональное, обнаженное.

Опыт пребывания в гроте связан со многими туристическими достопримечательностями. Карлсбадские пещеры в Нью-Мексико, Постойнска-Яма в Словении (близ Любляны), Грот-д’Арси близ Везле, к югу от Парижа, Грот Нептуна близ Альгеро, на западном побережье Сардинии – естественные пещеры, вызывающие восторг почитателей вроде меня, также выполняют функцию искусственных гротов. Ибо не существует естественной пещеры, открытой для туристов, которая (если только этому не противоречат требования безопасности) не была бы превращена в сцену или музей, где гиды указывают на зооморфные формы и органные трубы в обличье сталагмитов и сталактитов, высвечивая их фонариками для посетителей, выстроившихся вдоль лестниц или дорожек. (В Постойнска-Яме вдоль нескольких из череды пещер даже проложена миниатюрная железная дорога.) Кладбище – это садовая дорожка с гротами (как правило, закрытыми для посещения). Однако некоторые кладбища, особенно в романских странах, располагают мавзолеями и надземными криптами с ажурными решетками вместо дверей, сквозь которые можно заглянуть внутрь. Посещение этрусских гробниц в Черветери близ Рима, например Томба Белла, с ее украшенными барельефом стенами, напоминает о посещении гротов, и то же можно сказать о походах в катакомбы Палермо или Гуанахуато, где вдоль стен стоят мумии или вместо раковин искусно расположены человеческие кости.

Садовый грот не умер, но в садах его больше не найти. Теперь он чаще возвышается над землей, чем утоплен в подземелье. В то время как доминирующей архитектурной традицией на протяжении полувека остается машинная фаза «стиля баухаус», значительное число зданий, которые противоречили, отличались или просто пренебрегали гиперрациональной эстетикой Баухауса, фактически тяготели к «гроту». Извилистые линии, инкрустированные фасады, «пещерное» настроение – вспоминаются здания необычайно разные, скажем, Дом Мила и комплекс парка Гуэль Антонио Гауди (да и большинство творений Гауди), Мерцбау Курта Швиттерса (с гротом Нибелунгов и гротом Гёте), Бесконечный дом Фредерика Кислера (он спроектировал Грот медитации), Гетеанум Рудольфа Штейнера в Швейцарии и терминал TWA в аэропорту Кеннеди Ээро Сааринена. Один из ярких примеров из недавнего прошлого – архитектурный дизайн Джона Портмана гостиничных вестибюлей для сети «Хайат». В первом из этих отелей, в Атланте, посетитель попадает внутрь через удивительно маленький, лишенный всякой претенциозности вход – и останавливается, потрясенный осознанием неожиданной высоты в замкнутом пространстве. Атриум Портмана – избыточно декорированный, загроможденный и сосредоточенный на воде, как правило на водопаде, – представляет собой нарочито грубую транспозицию некоторых мотивов садового грота.

Гроты характерны для фантазий, фривольности, избыточности в архитектуре и чувствах. Возможно, с точки зрения исторических традиций садов и парков, они устарели. И всё же пространству грота уготовано вечное будущее – ведь оно образует часть нашего воображения.

Грот – одновременно убежище и разновидность развалины; он стоит на границе жуткого и безопасного, возвышенного и ветхого. Грот также образует часть современной действительности. К архаичным страхам и тревогам, воплощенным в гроте, примешивается современная нотка. В 1950-х годах на американских домовладельцев оказывалось существенное давление – их побуждали сооружать садовые гроты. Назывались такие помещения бомбоубежищами.

1983

Наслаждение образом

Испытывая приличествующее случаю воодушевление в залах Маурицхёйса, светящихся грандиозными шедеврами, я неизменно поддаюсь колдовским чарам некоторых относительно малозначительных картин, изображающих церковные интерьеры. Среди наслаждений, которые способны доставить эти живописные образы, я называю в первую очередь типичное для созерцателя голландского искусства ощущение падения… в мир (впервые я испытала его перед зимним пейзажем Брейгеля). И этот мимолетный транс прыжка в картину, в который может ввести меня созерцание огромных обезличенных пространств, населенных крошечными фигурами, перерос за десятилетия посещения музеев в пристрастие.

Так, не без труда оторвавшись от великих полотен Рембрандта и Вермеера, я могу, скажем, погрузиться (конечно, в надежде на удовольствия более частного порядка) в Интерьер Новой церкви в Делфте с усыпальницей Вильгельма Молчаливого, написанный в 1651 году Герардом Хаукгестом, petit maître, который жил почти в одно время с Рембрандтом.

Общественное пространство, избранное темой картины, освящено двумя идеями возвышенного чувства: религиозным чувством (это – храм) и чувством национальной гордости (здесь находится гробница мученически погибшего основателя Оранской династии). Но название картины сообщает предлог, а не тему. В Гробнице Вильгельма Молчаливого доминирует не сам памятник (видима только его часть), а сильные вертикали колонн и ласковый рассеянный свет. Тема – архитектура (в которую помещен памятник) и, если следовать нашей неисправимо современной терминологии, способ представления пространства.

Все изображения большого пространства, в которых сочетаются архитектурные элементы с малыми фигурами, требуют детальной прорисовки. Конечно, наслаждаться миниатюризацией публичного пространства в глубину и ширину на картине – куда более сложное удовольствие, чем, скажем, грезить в исторических музеях над настольными моделями сценок из прошлого. Изображение посредством миниатюризации в трех измерениях равнозначно появлению вещи, цель которой состоит в инвентаризации, полном воспроизведении и очаровании неожиданных деталей – это верно в отношении как игрушечной железной дороги или кукольного дома, так и диорамы. Плоскость картины открывает созерцателю вид, который сформировался уже существующими формальными представлениями о визуально уместном (например, перспективе) и который восхищает тем, что из него исключено, так же сильно, как тем, что он в себя вобрал. В значительной степени удовольствие от Гробницы Вильгельма Молчаливого происходит как раз из того, насколько смелы допущенные в картине изъятия.

Начнем с того, что картина – это не просто вид, а и нечто созерцаемое (как и фотография). Хаукгест написал и другие версии интерьера Новой церкви в Делфте, включая картину того же места под более широким углом, которая хранится в Гамбургской картинной галерее и предположительно создана ранее, чем вариант в Маурицхёйсе. Но последний – безусловно, это самый оригинальный этюд пространства делфтской церкви, не в последнюю очередь из-за особенностей, которые роднят картину с «фотографическим видением». Ибо помимо иллюзионистского метода – изображения интерьера, со значительной точностью, с действительно существующей географической точки, – художник сосредоточен на относительно узком участке храма, в результате чего основание колонны в центре почти доходит до нижнего края картины. И если на гамбургской картине изображены три окна, то в варианте из Маурицхёйса основные источники света выведены за пределы полотна. Мы видим только тусклый участок высокого окна, у дугообразного верхнего края картины; свет, который заливает колонны, исходит из окна за правым краем картины. В отличие от панорамного вида, чаще всего предпочитаемого документирующими архитектурный вид (или пейзаж) живописцами, то есть вида, открывающего пространство большее, чем способен охватить глаз, пространство всеобъемлющее, не сокращенное, не ужатое (если речь идет о помещении, от стены до стены), – пространство, изображенное здесь, ограничено краями картины и освещено так, что это исключает возможность герметичного восприятия. Близость художника к изображаемому участку – это способ обращения к гораздо большему пространству, которое продолжается за пределами картины. Таков метод, центральный в эстетике фотографии (как статичной фотографии, так и кинофильма), – сделать невидимое, то, что лежит как раз за пределами зримого поля, составляющим (драматическим, логическим) элементом того, что мы видим.

Близость к предмету изображения – одна из самых привлекательных особенностей картин Хаукгеста. Его творения производят совокупное впечатление необычайной полноты пространства. Традиционно церковные интерьеры изображались относительно пустыми, чтобы лучше передать впечатление простора – одного из самых красноречивых, согласно общему мнению, визуальных аспектов церкви. Архитектура изображалась как среда обрамляющая, а не заполняющая это глубокое пространство, а освещение обеспечивало правдоподобную трехмерность конструкций; без драматического освещения архитектурные детали, как правило, уплощались. На полотнах Хаукгеста именно перспективное сокращение плана – а не свет, который отличается скорее доброжелательностью, чем драматизмом, – показывает трехмерность архитектуры. Близость к объекту и удивительная зримость архитектуры вынудили Хаукгеста пожертвовать видом, который традиционно проникнут самоуглубленностью, чувством, духовностью, как на картинах его современника Питера Янса Санредама, наиболее почитаемого из всех голландских художников церковных интерьеров, и Эмануэля де Витте, почти столь же высоко ценимого рисовальщика архитектуры следующего поколения. По меркам «поэтической пустоты» таких картин, как Интерьер церкви Кунеракерк в Ренене Санредама (1655) и Интерьера воображаемой католической церкви де Витте (1668), которые также находятся в галерее Маурицхёйс, картина Хаукгеста может показаться недостаточно выразительной, слушком буквалистской. В сравнении с Санредамом, соединившим атмосферу отстраненности с точностью изображения настоящей церкви с существующей, хотя и не близкой, точки, Хаукгест выбрал эксцентричное изображение Гробницы Вильгельма Молчаливого.

Маскирование части реального или номинального объекта архитектурной массой, так же как размещение экрана или решетки, или другого сетчатого барьера между зрителем и объектом, – это многолетняя стратегия фотографического обрамления, и стоит отметить, что Хаукгест, который выбрал угол зрения, оставляющий значительную часть гробницы за колонной в центре на переднем плане, мог бы сделать ее обрамление еще более «протофотографическим». Следующая колонна справа, которую мы видим в гамбургском варианте, всё же должна была частично присутствовать в урезанной композиции (вариант из собрания Маурицхёйса), – обе написаны под одним углом – и, будь она написана, она еще больше заслонила бы памятник. Хаукгест предпочел неточность и оставил правую часть пространства картины более открытой.

В этом пространстве, более плотно, чем обычно, населенном архитектурными элементами, присутствуют и немногочисленные обитатели: восемь несколько неуклюжих, тепло одетых людей в головных уборах, двое из которых – дети; одно животное; и аллегорическая статуя на постаменте, выдающийся вперед элемент частично скрытого от глаз памятника. Мы рассматриваем изображенное Хаукгестом пространство, которое включает в себя фигурки посетителей – тех, кто пришел посмотреть или уже смотрит. Находясь в окружении архитектуры, глядя на архитектуру. Снабжая архитектуру мерой.

Хотя горожане на картине Хаукгеста крупнее (мы к ним ближе) и выписаны более подробно, чем крошечные стаффажные фигурки, которые классические пейзажисты вводили в свои панорамные виды, они выполняют сопоставимую роль, утверждая героические размеры архитектуры. Задавая масштаб, человеческие фигуры также создают настроение, причем почти непреднамеренно: они выглядят лилипутами по сравнению с пространством, которое населяют, и они, как правило, немногочисленны. В отличие от трехмерных моделей мира в миниатюре, которые наиболее удовлетворительны, если в ландшафте развернуто большое количество фигурок, архитектурное пространство как предмет живописи населено редко. Действительно, публичное пространство, запруженное людьми, теперь – тема «наивного» художника, который, помещая в пространство картины множество маленьких фигур, совершает, так сказать, жанровую ошибку. Признаком профессионализма в изображении интерьера грандиозных зданий или наружного пространства, окруженного зданиями, служит редкая населенность пространства, которое всегда чем-то похоже на сцену. Таков невольный пафос многих архитектурных композиций в живописи, не стремящихся произвести яркое впечатление, подобно Гробнице Вильгельма Молчаливого. Все церковные интерьеры, включая рассматриваемый, становятся «метафизическими» в смысле, который придавал этому слову де Кирико, то есть они подразумевают необходимое отсутствие человеческого. Так, они не могут не нести в себе пафоса, ощущения тайны.

Присутствие людей (или даже одного человека) делает такие сценки не только воплощением пространства, но и мгновением остановленного времени. Конечно, картина, на которой люди изображены в торжественную минуту некоей церемонии или заняты другим делом, проецирует чувство, отличное от воздействия полотна, на котором персонажи отдыхают, смотрят по сторонам или беседуют. Как подобает, в церкви на картине Хаукгеста царит безмятежное настроение – но, возможно, оно не просто спокойное, а несколько праздное, не наводящее на мысль о самосозерцании. Мы пока еще далеки от видений отчуждения, свойственных живописцам середины XVIII века, когда возвышенность чувств отождествлялась с упадком грандиозной архитектуры прошлого, а стаффаж превратился в совокупность угасающих, погруженных в мечтательность фигур среди руин. Полнокровные фигуры на картине Хаукгеста обладают общественным статусом, а не просто размерами: они – граждане, горожане. Они неразрывно связаны с обстановкой, в которую помещены.

Публичное пространство, представленное в двух или трех измерениях, обычно используется различными, стереотипно противоположными способами. На голландских картинах церковных интерьеров использование церковного пространства часто, как и на рассматриваемой картине, вполне светское. Люди в Новой церкви, изображенные на полотне, – это зрители, посетители, а не молящиеся. За исключением двух мужчин, которые входят в помещение, настроение остальных фигур кажется зрителю вполне ясным. Отец семейства с поднятой рукой, на переднем плане, повернулся к жене вполоборота и, кажется, что-то объясняет. Двое мужчин по другую сторону ограждения гробницы (они беседуют) и ребенок с собакой, похоже, просто проводят здесь время. Эта исключительно неиудейская сторона христианства не требует постоянного отделения священного от мирского; пространство, предназначенное для богопочитания, одновременно открыто для непочтительности и бытовых сценок.

Священное пространство, которое подверглось невинной профанации, грандиозное пространство, которое одомашнили, сделали уютным, человечным дети и собаки (часто ребенок с собакой), характерно для голландских изображений церковных интерьеров. Мы различаем знаки тварного начала на фоне мраморного великолепия. Сравните скромное число таких символов, которыми удовлетворился Хаукгест (одна собака, двое детей), решив изобразить ограниченный участок с близкого расстояния, с разнообразием, обычно присущим панорамному виду, например, Интерьеру Старой церкви в Амстердаме (1659) де Витте, у которого фигурируют четыре собаки (одна из них мочится у основания колонны слева) и двое детей, причем один – младенец на руках у матери. Граффити, которые иногда появляются на этих полотнах, также следует воспринимать как следствие детских шалостей. Лучше других можно разобрать рисунок красным, который Хаукгест нанес на кремового цвета колонну в центре, – это человечек из палочек в шляпе (в таких же шляпах все шестеро мужчин на картине), стереотипный рисунок человеческой фигуры, выполненный ребенком. А ниже, тем же красным мелком или чернилами, нацарапана монограмма художника и дата – будто тоже дело рук маленького вандала.

Изобретательность в размещении подписи или монограммы художника – сильная североевропейская традиция, мастером которой был Дюрер, и голландские живописцы церковных интерьеров остроумно участвуют в этой игре. В Интерьере церкви Кунеракерк в Ренене Санредама имя живописца, название церкви и дату создания можно найти (не без труда) в центре на переднем плане, в качестве надписи, выгравированной на надгробной плите в полу. А на нескольких других полотнах с церковными интерьерами Санредам размещает подпись на колонне, рядом с детскими рисунками. Чудесный пример – Интерьер церкви Мариакерк в Утрехте (1641), из собрания амстердамского Рейксмузеума, где подпись Санредама (название церкви, дата создания, имя живописца) появляется на колонне справа, причем в трех цветах, как если бы это были граффити, выполненные тремя разными авторами, вместе с несколькими рисунками человеческих фигур теми же тремя чернилами или мелками. Любопытен Интерьер церкви Бургкерк в Утрехте Санредама (1641) в Лондонской Национальной галерее, где мы видим, что у крайней колонны справа, на которой виден забавный рисунок красным (четыре всадника, а чуть ниже, другим цветом, искусно выведена подпись Санредама), стоит ребенок, поднявший руку, чтобы начать новый рисунок. (Рядом же сидит ребенок, играющий с собакой.) Мы видим в мальчике не творящего гадости проказника, а бесхитростного рисовальщика, приступающего к любимому делу, как та радостная девочка с широкой улыбкой, демонстрирующая рисунок человечка на картине 1520 года, Ребенок с рисунком в руке Джованни Франческо Карото, в Музее Кастельвеккьо в Вероне – еще одно редкое «досовременное» представление образца детского искусства. Так, граффити вкупе с подписью Хаукгеста на полотне Гробница Вильгельма Молчаливого неоригинальны. Но они необычны своим расположением в центре картины, а не на колонне сбоку, и безыскусностью. Слегка проступающая монограмма едва отличима от детских рисунков.

Граффити, которые Хаукгест воспроизвел на центральной колонне, символизируют детство, но и свидетельствуют о художественном остроумии. Описываются два пространства. Два понятия о присутствии. Ребенок сделал надпись на колонне; художник изобразил ее – два логических пространства, которые можно представить только как одно пространство физически. Здесь же два временных отношения живописца к церкви: присутствие вандала до написания картины; правдивое документирование архитектурного зала, подписанное автором.

В ретроспективе можно предположить, что ироничный параллелизм подписи художника с каракулями ребенка на колонне – это изощренная метафора, которой суждено было иметь долгую карьеру в изобразительном искусстве и, пожалуй, достичь особой популярности в последние десятилетия. Однако ироническая традиция вряд ли могла зародиться в то время, когда граффити определялись только в приватном контексте – как неумелые, ничтожные каракули. Прошло время, прежде чем граффити стали рассматривать как некое утверждение, декларацию, критику общественной реальности. Только в середине XIX века было обнаружено, что граффити «интересны» – ключевое слово, которое возвещает появление новых вкусов в творчестве таких пионеров современности, как Гранвиль и Бодлер. Автопортрет Гранвиля 1844 года, на котором художник рисует – стоя рядом с рисующим же ребенком – на стене, покрытой граффити, служит гораздо более весомым аргументом в пользу «нового», чем представленная Хаукгестом параллель между двумя надписями, которые здесь только следы (их авторы отсутствуют).

Картина Хаукгеста описывает мир, в котором абстрактный порядок государства, коллективной жизни (представленной гигантским пространством) настолько незыблем и успешен, что допускает игру, присутствие миниатюрных элементов, представляющих сугубо личное творческое начало. Общественный порядок не имеет тиранической природы. Священному и торжественному не нанесут ущерба проказы или несерьезные нарушения. Величественную главную колонну в Новой церкви не повредит граффити, так же как расположенную чуть в стороне от центра колонну на картине де Витте не разрушит помочившийся на нее пес. Реальность обладает запасом прочности, она не хрупкая. Граффити – элемент очарования в этой величественной визуальной среде, не несущий ни оттенка угрозы, никак не предвещающий бурю неприличных или нечитаемых подписей взбунтовавшихся подростков, каракулей, грызущих фасады памятников и бока автобусов в городе, где я живу. Современные граффити суть выражение неуважения, да, но главным образом бессильное утверждение собственной личности – я тоже здесь живу. Каракули, отображенные на картинах церковных интерьеров авторства голландских мастеров, немы; они не выражают ничего, кроме собственной наивности, трогательной детской неумелости. Детский рисунок на колонне с полотна Хаукгеста ни к кому не обращен; он, так сказать, непереходен. Даже начертанные красным инициалы «GH» кажутся вполне случайными.

На этой картине представлено дружелюбное пространство, без раздоров и агрессии. Грандиозное и одновременно невинное, оно порождено легкой меланхолией. Церковные интерьеры противоположны руинам, на которых сосредоточились поиски возвышенного в следующем столетии. Развалины гласят: вот наше прошлое. Интерьер церкви гласит: вот наше настоящее. (Именно потому что красота церкви была предметом местной гордости, эти картины находили заказчиков и покупателей.) Теперь – сохранилась ли церковь в целости, как Новая церковь в Делфте, или нет – ее интерьер также гласит: это наше прошлое. Тем не менее, даже будучи размещены в храмах меланхолии, а именно в великих музеях старых мастеров, таких как гаагский Маурицхёйс, эти полотна несут нечто большее, чем элегическую мечтательность. Сколько бы я ни была привязана к меланхоличным формам пространства, как на итальянских архитектурных эскизах XVIII века, особенно с римскими развалинами, к образам великих природных руин (вулканы) и лабиринтообразным помещениям (гроты), я также утешаюсь строгими, холодноватыми миниатюрами с изображением общественных пространств – мастерскими полотнами голландцев XVII века. Кто не испытает удовольствия при мысли о мире, в котором общество терпимо к мелким нарушителям, совершенство – не идеал, а ностальгия вполне добровольна?

1987

О Ходжкине

1

Модернистские задачи и вольности, ныне переживающие упадок, стали источником благоразумной сдержанности, с которой виднейшие художники говорят о собственном искусстве. Представляется неуместным или наивным разглагольствовать о картинах или присваивать им явную «программу». Довольно теорий, описывающих идеальный способ живописи. А коль скоро увядают доводы «за» и «против», исчезает и провокационность. Приличия предполагают, что артистам надлежит говорить несколько скованно и бросать в сторону многозначительные взгляды, если уж их вызвали на разговор. Таким образом удастся дополнить почтенную крепость модернистского вкуса, белую стену картинной галереи, последним редутом осажденного модернизма – белым разумом живописца. Вдумчивые собеседники (следует отличать от косноязычных) могут иметь веские основания для настороженности, тревоги, нехватки слов.

2

В первой половине века наиболее отзывчивые к искусству авторы могли предварить словесное изложение восхищения художественными творениями утверждением, что суть живописи невыразима.

В 1932 году Поль Валери написал (это первая фраза Вокруг Коро): «Говоря о живописи, всегда приходится оправдываться».

Если ограничить каждое искусство присущими только ему средствами выражения, ни о чем невозможно будет рассказать, перенести в другой медиум. Живопись, подобно музыке и танцу, невербальна; что видите, то и получаете. «Если произведение искусства не оставило нас без слов, оно немногого стоит» (вновь Валери). Однако же мы не приемлем бессловесности.

Но есть еще одна причина испытывать стеснительность в речах, поскольку целью и оправданием искусства в эпоху постмодернизма становится именно порождение разговоров – о том, что не есть искусство. Категорический отказ от бесед об искусстве из почтения к искусству захлестнул в последнее десятилетие художественное творчество и критические рассуждения. Критики сосредоточились на приравнивании эстетических целей и бескомпромиссно «высоких» стандартов к нелегитимным или необоснованным формам социальных привилегий. Для лиц, главный интерес которых состоит не в самоуничижительной исповеди о собственных эгоистических приключениях и не в выступлении от имени ретивых общественных групп, а в увековечении древних, опалесцирующих привычек восхищения, подражания и честолюбия, благоразумнее говорить меньше, чем больше.

3

Атаку на искусство – за то, чтобы оно было просто искусством, – необходимо было поддержать своеобразным восстановительным способом утверждения художественной автономии, присущим модернизму, который черпал большую часть энергии в отрицании иерархии среди видов искусства. Будучи лишен традиционных парадигм различения между темой и целями, характер изображений подвергся безжалостной субъективации и опрощению.

В этой редуцированной области высказываний художнику осталось два основных утверждения. Художник утверждает, что картины не нужно «объяснять». Художник объясняет, что картины следует, по существу, рассматривать как «вещи».

4

Вот там, впереди… или сбоку… или в соседней комнате… Возможно, не совсем в надлежащем месте, не в музее и не в гостиной собирателя картин; может быть, на стене в ресторане или в гостиничном вестибюле.

Но где бы мы ее ни увидели, мы знаем эту вещь. Мы можем не знать, какая именно это вещь. Но мы знаем, даже сидя в противоположном углу комнаты, кто ее написал. В отличие от живописи более ранних эпох, в узнаваемости состоит один из нормативных аспектов восприятия – и творения – искусства в этом столетии. Каждый художник отвечает за создание своего уникального «ви´дения» – фирменного стиля, образцом которого выступает каждое произведение. Стиль тождественен изобразительному языку максимального своеобразия: декларируется язык одного – именно этого художника, и никого другого. Использовать снова и снова жесты и формы не считается неудачей воображения у художника (или хореографа), как, может быть, у писателя. Повторяемость равна интенсивности. Как и чистоте. Как и силе.

5

Первое наблюдение о Ховарде Ходжкине: всё, что создал Ходжкин, вне всяких сомнений, выдает его авторство.

То, что картины писаны на дереве, подчеркивает, как представляется, их прямоугольность – и их «вещность». Относительно скромные в размерах по нынешним меркам, они кажутся коробчатыми, даже громоздкими – иногда из-за отношения рамки к пространству картины: зритель видит нечто вроде окна (по форме, если не по размерам), в котором разыгрывается балет из неких пухлых форм; они либо заключены в толстые эмфатические мазки кисти, либо тянутся до приподнятого внутреннего края рамки. Картины насыщены сложным узором и густым, богатым цветом. (Зеленый Ходжкина такой же пронзительный, как розовый де Кунинга и голубой Тьеполо.) Отказавшись от второго основного ресурса живописи, рисунка, Ходжкин подает пример самой изобретательной, чувственной колористики в современной живописи – как будто, ввязавшись в древнюю ссору между disegno (рисунком) и colore (цветом), он решил присудить цвету поражающую воображение, громоподобную победу.

6

«Мои картины, как правило, разрушают друг друга, если висят слишком близко», – заметил Ходжкин. Неудивительно. Каждая картина в идеале полна соблазнов. Картине сложнее себя подать, если в поле зрения вместе с ней попали другие соискатели благосклонности. Но у зрителя может возникнуть соблазн решить эту задачу, отказавшись от должного расстояния, с которого можно оценить все прелести картины, ради погружения в сплошное цветовое блаженство – а на это в картинах Ходжкина всегда можно рассчитывать.

7

Взгляд с близкого расстояния не просто высвечивает новые грани чувственности (скажем, под кобальтовой синью, какой мы ее видим с трех метров, вдруг обнаруживаются оранжево-розовые полосы). Зритель получает возможность прочесть название, что немаловажно.

Листья, Интерьер с фигурами, После обеда, Терраса, Дели, Венеция/Тени, Чистые простыни, Красные шорты, Мистер и миссис Джеймс Киркман, По мотивам Коро… Названия описывают чудесный круг знакомых тем: натюрморт, сценка на пленэре, сценки частной жизни, портрет, дань истории искусства.

Иногда название соответствует тому, что различимо на картине.

Чаще – нет. Последнее в большей степени относится к портретам – то есть картинам, в названиях которых присутствует имя; обычно два имени. (Имена – друзей и коллекционеров – зрителям, как правило, не знакомы.)

Некоторые названия – по существу, фразы, например, Как раскрытая книга, Мы раньше не встречались? Считая дни – наверное, почерпнуты из истории чувств. В Центральном парке, Египет, На Ривьере, Венецианский вечер, среди прочих, отсылают к миру путешествий и удовольствий. (Часто упоминаются трапезы.) Некоторые названия содержат намек на личную историю, которую, можно быть уверенным, мы никогда не узнаем – как проблески, на нескольких картинах, телесной формы на кровати. Некоторые названия, напротив, принижают, а не обнаруживают эмоциональный заряд картины. Так, одна из крупнейших и самых впечатляющих в череде последних работ Ходжкина называется просто – Снимок. Распространяясь в пределах широкого спектра, от обыденного, Возвращаясь с пляжа и Кафетерий в Гран-пале, до яркого и эмоционального, Страсть, ревность и Любовное письмо, названия, небрежно назывные или слегка ироничные, создают освежающий контраст с горделивой пышностью чувств автора, с его буйной, экстатической палитрой.

Конечно, то, что человек или место названо, не означает, что оно изображено.

В Неаполитанском заливе, Натюрморт в ресторане, В жаркой стране – предлог «в» часто имеет двойное значение. Он означает, что художник бывал «в этих местах», проводил здесь замечательные каникулы. (Мы не ожидаем от Ходжкина названия, сообщающего, что мы «в подземелье».) Предлог этот означает и то, что, вне зависимости от того, расположено названное место на открытом воздухе или в помещении, сама картина служит своего рода интерьером. Человек смотрит внутрь картины, принимая то, что раскрыто, и то, что скрыто.

Некоторые названия – например, Любовники – словно подтверждают намек, содержащийся в переплетающихся формах. Иные, как Египетская ночь и Дом близ Венеции, преуспевают в том, чтобы казаться изобразительными в обычном смысле. Но, за исключением таких бравурных спектаклей, как Венецианское стекло, Ходжкин не предлагает зрителю мирской пищи, то есть впечатлений. (Эмоции – не впечатление.) Вряд ли картины Ходжкина содержат миметически различные формы, и только некоторые из его работ имеют формы, которые различны хотя бы через аллюзию – без подсказки, предоставленной названием. Субъективизм этих картин противоположен импрессионистской живописи, стремящейся сохранить визуальную свежесть первого мимолетного впечатления. Ходжкин стремится повторно изобрести видимость вещи, после того как ее уже видели, то есть когда она приобрела тяжелые тяги внутренней необходимости.

8

Оперируя в значительной степени на прочерченной им самим границе между фигуративностью и абстракцией, Ходжкин доказал право на изобразительность в отношении своей хореографии пятен, полос, дисков, дуг, слоев, плоскостей, ромбов, стрел и волн.

«Я изображаю – но я не изображаю видимости», – сказал он однажды. «Я изображаю эмоциональные ситуации». Отметим, что Ходжкин говорит об «эмоциональных ситуациях», а не об «эмоциях»; он не дает добро на попытки прочесть некую определенную эмоцию в данной картине, как если бы картина была «об этой» эмоции.

Формула Ходжкина – элегантная и сдержанная, колкая и исполненная бдительности.

Чьи это эмоциональные ситуации? Художника.

Очевидно, такие названия, как После посещения Дэвида Хокни или Обед в Палаццо Альбрицци, или Индийское небо, казались бы обманом, если живописец никогда не встречал Дэвида Хокни, никогда не посещал Италию или Индию. Надо предположить, что в этом смысле все картины автобиографичны, хотя только некоторые из названий явно об этом свидетельствуют. Тем не менее лишь немногие из них соотносятся в узком смысле с личностью автора. Здесь показано не эмоциональное состояние художника. Картины скорее представляют собой искреннюю, яркую дань внешнему миру, его сокровенным вещам, красоте и возможностям. Действительно, о карнавале цвета на картинах Ходжкина можно думать прежде всего как о выразительной благодарности миру, способному сопротивляться и преодолевать эгоизм и личное недовольство. Две страсти, которые мы ассоциируем с этим художником, – путешествия и собирательство – как раз предстают выражением пылкого чувства к тому, что не есть он сам.

9

Множество картин соотносятся с «заграницей», как это раньше называлось, с местами чудесной праздности, уже освященными великими живописцами прошлого, которые мы не устаем посещать: Индия, Италия, Франция, Марокко, Египет. Времена года в экзотическом оперении: плоды земли, пальмы, соблазнительно раскрашенное небо. Домашние удовольствия в зарубежных интерьерах. (В постели в Венеции, а не в постели в Лондоне; художник не путешествует один.) Любить, есть, смотреть искусство, ходить за покупками, пересекать взглядом водные пространства. Место пребывания обусловливает ненасытность взгляда и предпочтение одомашненного – сады и террасы, а не леса и горы. Оттенки чувственного, уютного туризма – званые ужины, ночные прогулки, заветное искусство, памятные визиты – смело утверждают идею наслаждения.

Однако названия отражают наслаждение и по-другому – посредством именования погоды, времен года, времени суток. Самая распространенная погода – дождь; время года – неизменная осень; если упоминается время суток, то обычно это закат – время, которое не только представляет собой самый богатый красками эпизод в будничном существовании большинства людей, но и занимает важное место в словаре меланхолии.

«Закат», «осень», «дождь», «после…», «прощаясь…», «в последний раз…» – названия свидетельствуют, что на все удовольствия, когда они оформлены, даже театрализованы, как акты памяти, ложится глубокая тень размышлений.

Ходжкин, возможно, часто находится в пути, но не как созерцатель (импрессионистский проект). Вместо созерцающего – вспоминающий. Оба естества – путешественника и собирателя – настояны на элегическом чувстве.

10

После закрытия магазина, Моя последняя поездка в Париж, Когда мы ездили в Марокко? Прощание с Неаполитанским заливом… многие названия сосредоточены на времени («после»), на осознании конечности.

Искусство, сотканное из чувства отличия, чувства триумфа, чувства сожаления.

Если во многих картинах воздается дань чувствам и ощущениям, которые рождает Венеция, то это потому что сегодня город окончательно превратился в эпоним чувства утраты (каким не мог быть для Тёрнера).

11

Дело не в том, что писать картины эта «северная» натура может, лишь получив импульс экзотичного или южного.

Но, быть может, этому художнику предписано путешествовать.

Путешествие обостряет, дарует свободу ненасытному глазу (и другим чувствам). Художнику необходима разлука с домом. А затем ему нужно вернуться домой – рассмотреть накопленное.

В принципе, художник может сотворить картину из всего, что он прожил, сделал и увидел. Опыт создает невыносимо сильное побуждение писать – и порождает не менее острое чувство тревоги.

Путешествия, дерзкое ощущение выхода за собственные пределы, могут служить как фильтром, так и стимулом. Они организуют желание рисовать. Они сообщают ритм, а также необходимую паузу.

Важно не смотреть так, чтобы видеть слишком много. (Воспроизводить нечего.) Следовательно, Ходжкин не делает набросков, не фотографирует, не выполняет ничего очевидного, чтобы запечатлеть в уме сцену или интерьер, или пейзаж, или лицо, – вместо этого он полагает, что образ, накопив достаточную эмоциональную и изобразительную тяжесть, сам пророет нору в памяти.

Способность чувствовать – как способность видеть.

Достойно изображения то, что остается и преобразуется памятью. Вещи, которые выдержали испытание длительными размышлениями и бесчисленными актами пересмотра. Картина – результат аккреции множества решений (или слоев, или мазков кисти); над некоторыми картинами работают годами, чтобы определить точную плотность чувства.

12

При внимательном разглядывании следов, которые кисть Ходжкина оставляет на поверхности, можно испытать чувство, будто кто-то предсказал маршрут кисти, начиная с первого, порождающего всплеска чувств. Отличительные формы на картинах Ходжкина читаются как словарь сигналов циркуляции, столкновения и переориентации желания.

Иногда создается ощущение, будто потоки цвета выплеснулись на раму. Иногда же сама рама наступает на картину, утолщается, удваивается, будто пытаясь сдержать то, что сдержать невозможно. (Широкие вертикали Снимка – как границы просцениума или створки ворот; толстая овальная рама Любовного письма сжимает, стесняет сердце, что лежит, пульсируя, в центре.)

Рама учреждает пределы, не дает упасть за край мира.

И рама же дает выход эмоциям.

Она делает возможными амбициозные замыслы Ходжкина, искусную населенность и сжатость его высказываний. Ходжкин осознал, что, если картина достаточно плотная, она может развиваться в двух направлениях, поддерживая и проникновенность текстуры, и большую эмоциональную выразительность. (Вюйар и опера, так сказать.)

13

Венеция: впервые, вновь. Воображая воображаемое. Когда вам хочется увидеть Венецию снова, а вы ее видели много раз, поднимающейся из моря, возможно, зимой, полупустынной, то вы цените именно то, что она совсем не изменилась.

Или вы стоите у поручней корабля, идущего вверх по Нилу, в одном дне пути от Луксора, на закате. Вы просто смотрите. Нет слов, которые вам следует записать; вы не рисуете и не фотографируете. Вы смотрите, и иногда глаза чувствуют усталость, и вы снова смотрите, ощущая напряжение и счастье, и ужасную тревогу.

Приходится платить за упорные попытки любить – любить глазами все эти знаменитые, уставшие от туристов древние места. За отказ проститься с былым величием, с императивом блаженства. За стремление говорить от имени – в похвалу красоте. Дело ведь не в том, будто нам неизвестно, что такие труды и усилия вызывают сегодня разве что снисходительную улыбку.

Поистине, человек может всю жизнь извиняться за то, что согласился на великое разнообразие экстатических чувств.

14

Идея в том, чтобы заключить как можно больше цвета, чувства в каждую картинку. Как если бы картины нуждались в столь широких рамах, чтобы сдержать натиск чувств. Как если бы их нужно было писать на жесткой основе – на дереве – поскольку они воплощают острое чувство уязвимости.

Чувство уязвимости не ослабло. Так же как чувство благодарности: за привилегию чувства, привилегию пышности, привилегию большего, а не меньшего знания. Картинам Ходжкина, в их яростности и отсутствии иронии, присущ героизм. Он трудится над ними так, будто живопись всё еще может позволить себе вырваться за собственные пределы.

В таких делах, с такими целями гонку выигрывает самый неспешный.

1995

Словарь Доступного света

Доступный свет

1983. Спектакль длительностью пятьдесят пять минут для одиннадцати танцовщиков (пять женщин и шесть мужчин), поставленный по заказу Музея современного искусства в Лос-Анджелесе; третья из больших постановок Люсинды Чайлдс. Музыка Джона Адамса, декорации Фрэнка Гери, костюмы Рональда Шама, свет Беверли Эммонс.

Вежливость

Традиция классического танца восходит к куртуазности. Балетные па основаны на этикете, иерархии: они идут от жестов королевских придворных. Танцовщики Чайлдс ведут себя с эгалитарной изысканностью, будто принадлежат к некоему воображаемому космическому двору. Здесь нет места для гнева или эротики. Танцовщики серьезны, невозмутимы. Они всегда оставляют друг другу достаточно места.

Воление

Чем формальнее танец, тем меньше возможностей для атрибуции волевого акта. Танцовщики в строгих порядках – зеркальное отражение, удваивание движений и обратный ход устраняют впечатление субъективности. То же и бесстрастное исполнение – танцовщики не смотрят ни друг на друга, ни на публику. (Эффект сопоставим с «антиактерским» стилем Брессона.) Танцовщики могут остановиться, если их задача в том, чтобы образовать новый узор или порядок, а не под действием эмоции или волевого акта. Замена на правила или узоры – Клейст говорит о механизмах – субъективности в поведении и движении есть предварительное условие грации. Всё же танцовщики не автоматы.

Геометрический

Доступный свет – это второй акт Жизели под редакцией Мондриана.

Голова

Положение головы балетного танцовщика всегда подразумевает взгляд – в сторону партнера, или центральной фигуры, или зала. В хореографии Чайлдс позиционирование головы не имеет подобного значения; танцовщик не обращен взглядом к некоей цели. Одна из основных конвенций Каннингема – это естественное, лишенное манерности положение головы и бесстрастное, несколько отчужденное выражение лица. Даже во время выполнения совместных действий – подъем, вытягивание, поддержка – исполнители в его постановках словно не осознают присутствия друг друга. (Такая несообразность становится неиссякаемым источником юмора.) В хореографии Чайлдс танцовщики не совершают совместных действий, они даже не прикасаются друг к другу. Следовательно, здесь маска совершенной невозмутимости означает иной тип отстраненности. Результат не производит впечатления несообразности или комичности; скорее, он акцентирует чувство чистоты, стремление к возвышенным состояниям вещей, что вообще свойственно регистру творчества Чайлдс.

Движения

Движения Чайлдс идеальны: они ясные, чистые, обдуманные, интенсивные. И направленные. Танцовщики движутся или пребывают в абсолютном покое. При движении они перемещаются по сцене непрерывно, причем акценты и динамика более приглушены, чем в классической хореографии, что перекликается с директивной идеей Райнер о танце как о «серии движений» – без «пауз между фразами и видимых акцентов <…> руки и ноги никогда не застывают в зависимых положениях <…> создается впечатление, что тело вечно пребывает в переходном состоянии». Чайлдс поставила эстетику танцовщиков Джадсоновского театра, призванную (по словам Райнер) сообщить танцу «фактическое качество», нарочито будничное «банальное качество физического существа на сцене», в прямую оппозицию с высокой энергетикой и лирической торжественностью идеалов классического танца. Многие из используемых Чайлдс фигур относятся к балету. В балете достигнутая позиция застывает на некоторое время, блистая. В хореографии Чайлдс классические позиции (арабеск, аттитюд, тандю плие) исполняются чисто, но длятся всего доли секунды. Чайлдс не использует фигуры, исполняемые на одном месте (как панш, девлюпе, большой батман), которые демонстрируют позицию, технику. Откликаясь на идеал современного танца, которому служит творчество Грэм, танца как последовательности кульминаций, Каннингем и, в более радикальной форме, хореографы Джадсоновского театра, предложили стиль движений, лишенных кульминации и драматического обрамления. Из этой эстетики Чайлдс сохранила запрет на позиции, которые можно «заключить в рамку», однако табу на кульминационные пассажи слабеет. В Доступном свете несколько ярко выраженных кульминаций. Структура здесь тоже менее строгая – возможно, отчасти потому что, в отличие от Танца и Относительного спокойствия, спектакль не разделен на части. Музыка Адамса также знаменует отступление от прежних музыкальных предпочтений Чайлдс. По сравнению с резко очерченными границами в ранних композициях переходы здесь мягче; эмоциональная текстура тоже более очевидна и состоит, что особенно заметно в последние пятнадцать минут спектакля, из череды кульминаций.

Джадсоновский театр танца

Основан в 1962 году Ивонн Райнер (в то время Райнер, как и Чайлдс, училась у Каннингема) и Стивом Пакстоном; расформирован в 1966 году. Чайлдс пригласили в театр в 1963 году, и она поставила десятиминутный спектакль под названием Времяпрепровождение – свое первое публичное представление – в Мемориальной церкви Джадсона, где ставила и большинство своих последующих вещей на протяжении трех лет, а также была занята в спектаклях Райнер, Пакстона, Джеймса Варинга и Роберта Морриса.

Диагональ

Ключевой элемент в хореографии Чайлдс: принцип жажды пространства. Танцовщики часто выполняют низкий арабеск, так что рука продолжает диагональ – самая длинная линия, на которую способно тело. И они часто движутся по диагонали – это самое большое расстояние на сцене, которое можно преодолеть, не меняя направления. Эксперименты Чайлдс с диагональю достигают апогея в Относительном спокойствии – хореография двух из четырех частей здесь полностью сосредоточена на диагонали. В первой части на протяжении двадцати трех упоительных минут вся труппа танцует, перемещаясь взад и вперед из дальнего правого угла к переднему левому краю сцены; в третьей, сольной, части Чайлдс танцует в течение семнадцати минут фразами различной длины, прерываемыми поворотами, вдоль противоположной диагонали… Переход на диагональ часто означает усиление, как в финале «Танца № 1» в Танце, где четыре пары танцовщиков вновь и вновь бросаются из дальнего левого угла к переднему правому краю сцены. Или в Доступном свете: Чайлдс появляется в дальнем правом углу сцены и медленно движется к переднему левому краю по коридору, образованному восемью танцовщиками – по четыре с каждой стороны.

Идеал

Где они танцуют? Не в повседневной обстановке, здесь и сейчас, дюшановской сценографии; не в антидраматичном, проникнутом духом демократии танцевальном пространстве Каннингема, где танец есть чистая, несводимая воедино деятельность с отделяемыми частями и подвижными границами. (Отсюда одна из характерных концепций Каннингема: танец как череда открытых в будущее «событий».) Вместо этого хореография Чайлдс предполагает некое идеальное пространство, где происходят акты идеального взаимодействия и преобразования. (В этом она близка к этосу традиционного балета.) Танец как искусство идеальной точности, идеальных пространственных отношений, идеальной, неразбавленной интенсивности.

Измеряемость

Сёра в точности рассчитал место и взаимное расположение примерно сорока фигурок на полотне Цирк – его цитирует Чайлдс в раннем спектакле Музейный экспонат. В том же духе Чайлдс определяет позиции танцовщиков и ведет хронометрию танца. Сёра полагал, что у прекрасного есть объективная, измеряемая основа; Чайлдс требуется выразить структуру своей постановки в числах. Ее ранние вещи были хронометрированы до секунды, но не имели численного выражения. Зарождение метода «хореографического счета» у Чайлдс относится к 1968 году, когда с постановкой Безымянного трио она занялась хореографией в нормативном смысле, то есть начала придавать движениям ритмическую, исчисляемую временную структуру. Именно посредством счета пространство связано с временем, вне зависимости от дальнейшей артикуляции музыкой. Все «немые» вещи 1970-х с точностью исчислены. (Пример: счет танцевальной постановки 1976 года, Поперечные обмены, составляет 1449.) В произведениях после 1979 года счет соотнесен с (или подсказан) музыкой. Так, в Относительном спокойствии Чайлдс попросила композитора Йона Гибсона об особом рисунке и численной основе музыкальных фраз – так, чтобы первая часть состояла из пятнадцатиударных фраз и насчитывала одиннадцать подчастей; так, чтобы вторая часть состояла из семнадцатиударных фраз и насчитывала девять подчастей, каждая длительностью в две-две с половиной минуты, и так далее. Такой сложный узор (призванный задействовать всё сценическое пространство) и небольшие вариации в хронометрировании рискуют остаться незаметными для театральной публики, привычной к узнаванию изощренности только в движениях.

Иллюстрирование

Процедура, типичная для ранних (концептуальных или дидактичных) вещей Чайлдс, в которых она иногда использовала слова в качестве указаний или описаний – как в Уличном танце. Вербальный декор может принимать форму живого монолога или записи на пленку, которую сопровождают движения балерины. В некоторых ранних вещах движения истолковываются в качестве сюрреалистических objet trouvé («найденного объекта»): это цитирование уже существующих позиций, «найденных» посредством слов. В Модели (1964) Чайлдс читает пародийную лекцию о современном танце, сопровождая ее несколькими неуклюжими движениями. В Герани (1965) звучит записанный на пленку спортивный репортаж: когда комментатор описывает падение футболиста, Чайлдс с нарочитой медлительностью иллюстрирует это событие в движении. Музейный экспонат (1965) являет зрителю девятнадцать вырезанных из толстой бумаги трех цветов точек, каждая примерно десяти дюймов в диаметре, представляющих в увеличенном виде крошечный фрагмент Цирка Сёра. Читая пародийную лекцию о пуантилизме, Чайлдс располагает точки подобно тарелкам, образуя на полу сложный узор. Затем, глядясь в ручное зеркало, она пятится, совершая медленное, извилистое путешествие между точками: не наступая на них, она рассказывает о том, почему ей хочется «войти в этот материал».

Каннингем, мерс

Чайлдс, которая училась с Каннингемом в 1959–1963 годах, принимает концепцию Каннингема, что танец не должен выражать что-то кроме танца (эмоцию, историю, ландшафт), но не метод Каннингема, смысл которого в придании элементам танца самодостаточности, автономности, даже случайности с точки зрения их сочетания (иногда – исполнения). «Мне не нравилось, – сказал однажды Каннингем, – что движение должно что-то означать». Такую раскрепощающую позицию не раз связывали с важным элементом пародии в хореографическом языке Каннингема: движения постгрэмовской эпохи (изогнутая спина у Каннингема как иронический комментарий к технике сжатия у Грэм) и скошенные набок балетные позиции. Из эклектичной эстетики вырастает ирония. (Хореография Каннингема – это искусство разъятия, и, следовательно, она неизбежно комична.) Чайлдс по своему темпераменту объединяет; ее эстетика отвергает эклектику, разъятие – в ней полностью отсутствуют цитаты. Хотя игривость – одно из ярких проявлений грациозности Чайлдс, ее творчество почти лишено иронии. В ее интонации присутствует суровость, но никогда – холодность. Принимая позицию Каннингема (отказ от сюжета, от «значения»), Чайлдс пришла к другим выводам; она отставила шутки, игры, меланхолию, лиричность и устремилась к возвышенному.

Квартеты

Любимый порядок в хореографии Чайлдс, первая степень двойки. К небольшим произведениям, поставленным для четырех исполнителей, относятся Лоскутные встречи (1973), для четырех женщин, и Радиальные курсы, для двух женщин и двух мужчин. В Относительном спокойствии вторая часть написана для квартета, который несколько раз формируется из восьми танцовщиков. Продолжение следует в четвертой части, состоящей из двух квартетов, женского и мужского.

Клейст и его эссе о Театре марионеток

Предмет статьи – идеальное состояние духа; эссе, написанное в 1810 году, стало первым серьезным исследованием танца. Образцом грации и глубины в искусстве Генрих фон Клейст называет отсутствие «внутреннего», или «психологии». Излагая свои мысли в эпоху, когда были сформулированы современные оппозиции между сердцем и головой, органическим и механическим, Клейст отметает поношения, которые уже обрушивались на метафору механического, отождествляя механические движения марионеток с возвышенностью безличного. Романтический идеал отсутствия экзальтации приравнен Клейстом не к свободному самовыражению личности, а к ее трансцендентности. Романтические оппозиции (и оценки) продолжали господствовать в характеристиках чувствительности на протяжении еще целого столетия, мутировав в так называемый модернизм, «романтический» модернизм, которому противостоял «неоклассический» модернизм – различные идеалы безличного, простирающиеся от Дюшана до Баланчина (который считал, что балету нет дела до внутреннего опыта). Идеалы личной экспрессии и безличности или безмятежности образуют принципиальный контраст в развитии современного танца. Каннингем выступает главным защитником антиэкспрессивного и антисубъективного, и большинство занимавшихся в его студии хореографов распространили его эмфазу на объективность и безличность. Творчество Ивонн Райнер в пору существования Джадсоновского театра танца было направлено на «погружение личности» в безличные заданные движения: «Так, в идеальном случае, исполнитель даже не есть он сам, он – нейтральный делатель». В хореографии Чайлдс танцовщик – не нейтральный, а трансличностный делатель. Ее акцент на безличности, наверное, ближе к добродетелям, воспеваемым Баланчиным, чем Райнер, так как она исходит из предпосылки, что танец есть благородное искусство. Танцовщики безмятежно движутся вдоль линий – их появления и исчезновения непоколебимы. Их невозмутимость – это не отстраненность, не холодноватая ироничная интонация танцовщиков Каннингема. Это положительная невозмутимость, которая напоминает о словах Клейста – будто грация и внутренний мир противоположны друг другу.

Красота

Сценическая сила творчества Чайлдс заключается отчасти в отсутствии риторичности. Она избегает клише и всего, что могло бы разъять ее представление на части, сделать фрагментарным. Отказ от юмора, самоиронии, заигрывания с публикой, культа личности. Неприязнь к эксгибиционизму – к жесту, призванному обратить на себя внимание, к единичным «эффектам». Красота как искусство отказа.

Легкость

Чайлдс видит в танце аполлоническое начало – танец должен быть живым, игривым, радостным. Красота тождественна силе, изысканности, благородной простоте, насыщенности рисунка. Уродливы робость, тревожность, многословность, тяжеловесность. (Другие примеры аполлонического стиля: Сёра, Малларме, Моранди, Одзу, Уоллес Стивенс.)

Минимализм

В отличие от других дурацких ярлыков, которые получили хождение в рекламных кампаниях изобразительного искусства (поп-арт, оп-арт) за два последних десятилетия, этот образец лингвистической жвачки, поначалу цеплявшийся к художникам и скульпторам (Сол Левитт, Роберт Моррис, Карл Андре), позже распространился на архитекторов, хореографов, композиторов и даже на кутюрье, знаменуя, как это неизменно бывает при охоте за броскими названиями, обманчивое единство совершенно несхожих художников. Мейбриджу, Мондриану, Стайн и Одзу посчастливилось сделать карьеру виртуозов повторения и устойчивых узоров, избежав злосчастного ярлыка. За последним неизбежно следует Постминимализм.

Мир

Танец со времен романтиков соотносится с призрачным миром. Ритмический счет в постановках Чайлдс, подобно крошечным цветным точкам на картинах Сёра, служит основой для искусства призрачного присутствия. Вещи, которые одновременно существуют и не существуют: мгновение полноты как воплощение отсутствия; удовольствие – как в Воскресном дне на острове Гранд-Жатт – показано через ригидность, сдержанность.

Названия

После шалостей середины 1960-х названия стали сдержаннее: обычно два слова, имя и эпитет; нередко – слово, обозначающее структуру или узор, и характеристика движения. Например, Клетчатый дрейф, Лоскутные встречи, Наклонное рондо, Поперечные обмены, Радиальные курсы. Излюбленная форма заглавия – это противоречие, оксиморон, – в недавних постановках указывавшая на парадоксы самообладания: Относительное спокойствие, Формальный отказ. Или стилизованное признание открывающихся возможностей: Доступный свет.

Начала

В Танце: пустая сцена и движущая радость музыки… затем с флангов попарно вылетают танцовщики, вращаясь, совершая прыжки, паря над сценой. В Относительном спокойствии: гул… танцовщики на местах, сидя (в диагональном порядке) на своих ковриках света. В Доступном свете: взрыв звука, тускнеющего до монотонного жужжания… медленно, собираясь занять позиции, входят танцовщики.

Недоступный

Танец посвящен отсутствующему или недоступному объекту желания.

Неоклассицизм

Неоклассический стиль – в танце или в архитектуре – привычно обвиняют в сугубой математичности. Если математичный означает исчисляемо точный, настоятельно формальный, величественный, обнаженный до сути – будто в некоем платоновом или палладианском царстве форм, – эта характеристика не лишена смысла.

Относительное спокойствие

1981. Второй из спектаклей Чайлдс, рассчитанных на целый театральный вечер. Музыка Йона Гибсона, декорации и свет Роберта Уилсона. Девяносто пять минут, пролог и четыре части для девяти танцовщиков. Хотя формально части не называются по времени суток, они образуют одну из традиционных четырехчастных последовательностей. Тема трактуется в символистско-романтическом ключе – скорее Рунге, чем Хогарт. Пролог: задник с изображением звезд и луна, маятником раскачивающаяся перед танцовщиками, которые сидят в диагональном порядке на ковриках света. Первая часть, «Подъем»: раннее утро, танцовщики в одинаковых белых комбинезонах; в конце первой части сцена освещается, звезды бледнеют. «Гонка» – это день: танцовщики в бежевом. Здесь предложена некая аллюзия на повседневность – на циклораму проецируется несколько бессодержательных предложений, на сцене появляется и вскоре исчезает живая собака. «Достижение», сольный танец, – это сумерки. Зажигаются звезды, сцена и циклорама разделены по диагонали, то есть сцена и циклорама наполовину погружены в тень, в то время как Чайлдс, в черном, танцует в диагональном клине света. «Возвращение» (танцовщики – в ярко-голубом) – это звездная, наэлектризованная ночь. Композиция, основанная на времени суток, родилась в беседах между Чайлдс и Уилсоном. Чайлдс придумала названия четырех частей, которые одновременно передают и несколько смазывают буквальность сценической основы, заданной декорациями и светом Уилсона.

Повторение

Раннее восприятие Чайлдс ценности повторения в энергичных «немых» танцах 1970-х годов: танцовщики совершают одни и те же шаги или совокупности движений, чередуя взаимную синхронизацию и рассинхронизацию. Концепция усложняется в Эйнштейне на пляже, в сольном танце Чайлдс: повторение как накопление эффектов, как наслоение. (Ср. «повторение как переистолкование» в Патио.) Строго говоря, в творчестве Чайлдс нет повторений, а присутствует строгое использование тематических материалов, которые вначале постулируются, а затем постепенно изменяются с разной скоростью (относительно равномерно, без большой экспрессии). В противоположность уилсоновой динамике медленных движений и едва различимых переходов (идущей из Джадсоновского театра), творчество Чайлдс с конца 1970-х отличается большей плотностью движений, быстрым ритмом и малочисленностью «картин». (Если Уилсон питает склонность к крупным формам, в творчестве Чайлдс они только начинают появляться.) Хотя обычно повторение воспринимается благосклонно, оно также выдает пыл перфекциониста. В 1966 году Райнер отстаивала повторение как способ придать движению «более объектную» природу, сделать его более будничным, нейтральным, лишенным экзальтации. Однако повторение – это еще и способ достичь блаженства. Как технический прием повторение словно знаменует собой простоту, которая, в принципе, повышает или снижает ясность. (Согласно Райнер, повторение «буквально облегчает видение материала».) В качестве способа построения, так или иначе связанного с идеей наименьшего, минимального, оно может справедливо именоваться современным максимализмом: повторение как полнота рисунка, как полнота возможностей. Повторение не только не придает материалу нейтральности, но, напротив, имеет головокружительный эффект, как в большинстве недавних постановок Чайлдс, – удвоения, зеркальное отображение, как кинетический эквивалент статического mise-en-abîme. См. Удвоение.

Порядки

Чайлдс склонна к организации хореографических узоров по принципу симметрии, движений – по принципу контрапункта. Танцовщики выступают парами и кратными двойке порядками чаще, чем трио и квинтетами. Хотя в постановках Чайлдс танцовщики чаще всего выступают парами, этот наименьший из возможных ансамблей не связан с понятием традиционной балетной пары: один исполнитель не выступает консортом другого, не помогает, не сопровождает, не поддерживает другого. Они двойственны и, следовательно, равны. Двое танцовщиков (танцовщиц) выполняют одинаковые движения: пара удваивает образ движения. В ряде случаев имеют место «деликатные вторжения» (выражение Чайлдс) одной группы в другую, причем каждая сохраняет свой контур, – вспомним движущиеся ромбовидные формирования в четвертой части Относительного спокойствия. Мужчины и женщины совершают одинаковые движения (отказываясь от специфичных для пола крайностей в словаре танца, таких как самые высокие прыжки), одеты в одинаковые или почти неразличимые костюмы. Подчиняясь одним и тем же звукам, мерному пульсу, танцовщики неумолимо движутся вдоль проложенных линий. Они редко встают в опасные, грозящие потерей равновесия позиции, какие любит Каннингем. (Каннингем, кстати, предпочитает несимметричные порядки). Правило, в соответствии с которым каждый элемент в танце Каннингема автономен и может быть воспринят в отрыве от других элементов спектакля, относится и к танцовщикам. В труппе Каннингема каждый танцовщик – звезда или может стать звездой. В творчестве Чайлдс каждый элемент спектакля строго соотнесен с каждым другим, и указанное правило распространяется на танцовщиков: ее хореография прославляет кордебалет – они становятся звездой. Танцы Чайлдс не назвать упражнением на внимание к деталям; в более общем смысле это не пример искусства как инструмента восприятия. Ее хореография требует сосредоточенного, всепоглощающего внимания; она кумулятивна; она нацелена не на образование зрителя, а на его перенесение в новые пределы.

Порядок

Красота отождествлена с упорядоченностью, живостью, безмятежностью, неизбежностью.

Постмодернизм

Проницательные наблюдатели отмечали закат модернизма еще в пору его расцвета. «Значение слова „модерн“ изменилось», – писал в 1932 году Кокто, благополучно помещая себя за пределы современности (любимая точка обзора для каждого автора) и предсказывая, что «современная эпоха [эпоха модернизма] будет ограничена периодом с 1912 по 1930 год». Одно из вечных занятий модернизма, собственная смерть, в недавнее время получило великолепный ярлык – слово «постмодернизм», которое вначале применяли к архитектуре, а теперь и к изобразительному искусству, и, после Каннингема, к хореографии. Нередко синоним эклектики. Но иногда становится предметом путаницы с Минимализмом.

Присутствие / отсутствие

Танец, искусство, которому из всех родов в наибольшей степени свойственно присутствие, воплощение, Чайлдс ставит на службу эстетике отсутствия. Этот принцип был впервые явлен в дадаизме, в понятии пустого, белого, в идее зияния – как ненарисованная картина, которая создается в силу беседы о ее отсутствии, или рисунок, возникший благодаря тому, что его стерли с листа бумаги. Можно сравнить с третьей частью Герани – с монологом, во время которого Чайлдс объявляет: «Это должна быть третья часть, но в действительности третьей части не существует, так что лучше всего называть третью часть зиянием». Затем она рассуждает об идеях для третьей части, в том числе о некоем стеклянном резервуаре, где находится исполнитель. (Такая емкость действительно была сконструирована и перемещалась по сцене в последней вещи первого периода Чайлдс, Транспортное средство, – в рамках серии 1966 года «Девять вечеров: театр и инженерное дело» танцовщик находился внутри мобильной коробки из плексигласа.) Многие из ранних сольных вещей также представляют собой упражнения в отсутствии. Уличный танец начинается с того, что Чайлдс исчезает в лифте, нажав на клавишу магнитофона. (Она вновь появляется внизу, на улице.) В Гвоздике (1964) Чайлдс исчезает под белой простыней. В своей самой первой вещи, Времяпрепровождение, Чайлдс принимает различные позы внутри эластичной спортивной сумки. То, что начиналось как дадаистский спекталь, возвышается до позитивного принципа – мистики пространства. Танцовщики бестелесны, нематериальны. Родственная Дюшану прихотливость «непоявления» или «антипоявления» сменяется идущей от Малларме идеей красоты как дани невыразимому, то есть отсутствию.

Пространство

Танцовщики – путешественники, «поедатели пространства» (фраза Чайлдс), употребляющие данное им пространство структурированным, исчерпывающим образом. (Ранний сольный спектакль дидактического характера, Особая катушка (1973), в котором Чайлдс двадцать раз пересекает сцену справа налево и слева направо, заканчивая движение в исходной точке, служит образцовой демонстрацией того, как используется пространство). Чем больше пространства, тем лучше. Танцовщики выстраиваются вдоль линии; их отношения имеют природу параллели или перпендикуляра. Танцовщики постоянно, без устали, куда-то направляются. Находясь в состоянии спешки, которая, впрочем, довольно бесстрастна, они никогда не останавливаются; хотя они могут удалиться со сцены, но делают это лишь для того, чтобы вновь ее населить. Когда танцовщики «выпадают», на их место встают другие.

Романтизм

«Классическая» традиция танца романтична, так что неоклассический язык танца должен быть, при условии надлежащей сдержанности, неоромантичным. (Сдержанность здесь уместна. Искусство романтизма в первую очередь замкнуто на себя и самокритично.) Игра призрака, тени, Doppelgänger в Танце. Пифагорейская красота Относительного спокойствия, с его аллегорической основой – четыре времени суток. (Общение со склонной к аллегориям эстетикой Уилсона и внутренняя близость некоторым разновидностям немецкого романтизма помогли Чайлдс отойти от тупикового пуританизма.) Во всём ее творчестве с 1979 года звучит эхо романтизма. В Танце, где предусмотрены две сольные части, одна в черном цвете («Танец № 2»), другая – в белом («Танец № 4»), как Одиллия и Одетта в Лебедином озере. В Доступном свете – когда Чайлдс входит в живой коридор, подобно Королеве вилис в Жизели. При первом представлении Доступного света – в июле 1983 года на Шатоваллонском фестивале танца – на открытом воздухе, без декораций, без балетных костюмов (танцовщики были одеты в дорожное платье), или же в первой части Относительного спокойствия хореография предстала в чистом виде. Это настоящий белый балет, хотя и без пачек.

Сложность

Каннингем в 1952 году: «Для меня достаточно того, что танец – это духовное упражнение в физической форме, а увиденное – то, что есть. Я не думаю, что это слишком просто». Деликатный ритм, замысловатые конфигурации и темп Каннингема, управление вниманием зрителя через простое, безыскусное, необъяснимое, часто рассредоточенное присутствие, учреждает новую «норму сложного».

Соло

Чайлдс ставит собственные танцы отлично от хореографического замысла для остальной труппы. Как солист она позволяет себе более широкий спектр динамических изменений, больше развития в материале. В Танце два больших сольных танца, в Относительном спокойствии – один. В Доступном свете, который не разделен на части, Чайлдс преимущественно выступает как член ансамбля, а не как солист. Всё же она стоит особняком, будучи одета в белое, тогда как большинство танцовщиков – в красном или черном. Хотя здесь у нее нет сольного выхода как такового, и она не остается на сцене одна, она – единственный член труппы, который покидает сцену и возвращается. Все остальные остаются на сцене на протяжении всех пятидесяти пяти минут спектакля (за исключением небольшой паузы, когда музыка стихает и все десятеро покидают сцену, затем возвращаются). Со времени ранних сольных танцев, через темы отсутствующего или исчезающего исполнителя и вплоть до привилегированных появлений в Доступном свете сольное положение Чайлдс – строгое, иератическое, не вполне экспрессивное – знаменует собой как присутствие, так и отсутствие.

Стремление

Тело, вытянувшееся в диагональ, есть поза обращения, приветствия, томления и стремления – жажды самого пространства. Сцена, какой бы большой она ни была, недостаточно просторна. В хореографии Чайлдс бесконечно большое пространство или территория проецируются на конечную по размерам сцену. Ее любовь к пространству порождает движения и структуры – среди них модальности повтора, – представляющиеся хореографическими эквивалентами аргументов Зенона (именуемых парадоксами) о природе движения, согласно которым, ввиду того что каждая линия бесконечно делима и состоит из бесконечного числа мер длины, причем каждая мера обладает некоей величиной, каждая конечная линия или пространство фактически бесконечно велико. Так, вопреки видимости, ни один движущийся объект не преодолевает никакого расстояния.

Танец

1979. Первая из крупных постановок Чайлдс, спектакль длительностью в сто минут для труппы из девяти танцовщиков. Музыка Филипа Гласса, свет Беверли Эммонс и фильм Сола Левитта для трех из пяти частей («Танец № 1», «Танец № 3» и «Танец № 4»). Такие разные хореографы, как Каннингем и Пина Бауш, уже ставили спектакли в сопровождении видеоряда на телеэкране, установленном на сцене; в противоположность такому аддитивному, фрагментарному использованию кинокадров, кинофильм Левитта на прозрачной ширме, расположенной на авансцене, создает новое измерение и буквально преобразует танцевальный спектакль. Синхронное развитие фильма и танца ведет к появлению двойного пространства – плоского (ширма/экран) и трехмерного (сцена) – и порождает двойную реальность, танец и его тень (документирование, проекция), ощущение интимности и расстояния. Благодаря съемке танцовщиков под разными углами, в перспективе и крупным планом, фильм Левитта следует за исполнителями, на одном с ними уровне или сверху, с применением разделенного экрана и множественных образов. Или же танцовщики на экране обездвиживаются (стоп-кадр или серия кадров), и между ними проходит живой исполнитель. Или же фильм поджидает исполнителя, как в «Танце № 4» в начале второго сольного танца Чайлдс, когда она появляется и крупным планом на ширме (ее лицо здесь похоже на маску), и как неподвижная фигурка в белом на сцене. Фильм предстает дружественным, мерцающим призраком, который будто сообщает качество бесплотности танцовщикам за ширмой – один выглядит призраком другого. Спектакль становится подлинно многозначным, хотя фильм всё же подчинен танцу. «Танец № 2», первый сольный выход Чайлдс, и заключительная часть «Танца № 5» идут без сопровождения фильма-призрака.

Территория Зенона

Раннее авторское название произведения Чайлдс, ныне известного под названием Доступный свет.

Удвоение

Повторяющаяся структура в творчестве Чайлдс: разделение исполнителя на две ипостаси, действия – на два уровня, где всё развивается одновременно. Так, в ранней вещи, Уличный танец (1964), голос Чайлдс, записанный на магнитофонную пленку, сопровождал публику в зальце на шестом этаже здания, тогда как сама она была на улице, выполняя те самые движения, которые описывала в записи. В 1970-х годах удвоение как ансамбль из нескольких танцовщиков, выполняющих одинаковые движения на разных плоскостях (или линиях), стало, начиная с Безымянного трио (1968), распространенной темой ее постановок для небольшой труппы. В Поперечных обменах (1976) и Радиальных курсах (1976) автор развивает, с деликатностью и настойчивостью, контрапункт танцовщиков, которые, совершая одни и те же шаги или совокупности движений, производят взаимную синхронизацию или рассинхронизацию посредством изменения походки, направления и положения относительно пола. Сочетание нескольких исполнителей, совершающих одни и те же ритмичные действия – рядом, один впереди другого, один над другим, – всегда было частью хореографических ансамблей, военных, церемониальных и балетных. Поистине, удвоение есть основной принцип искусства – самой формы. Постановки Чайлдс часто сосредоточены на значении удвоения как формального принципа и основы хореографического синтаксиса – геометрической или схематической идеализации движения. Ее недавние большие вещи, с 1979 года, открывают новые возможности для усложненной оркестровки темы удвоения. Декорации не ограничены своим прямым предназначением, а служат для расширения возможностей удвоения. Так, фильм, снятый Левиттом в качестве декораций к Танцу, позволяет создать полностью синхронизированный двойной ряд танцовщиков. Например, разделенный экран дает возможность видеть наверху – танцовщиков в фильме в натуральную величину и внизу – живых танцовщиков (за ширмой). То, что Левитт сделал для Танца посредством фильма, Фрэнк Гери сделал для Доступного света посредством архитектуры. В Доступном свете двухуровневой становится сама сцена, разрешая новые вариации на тему удвоения. Вместо странствующих призраков – живые двойники: от одного до трех танцовщиков наверху повторяют, подыгрывают, выступают в контрапункте с танцем, который разворачивается внизу.

Хореография

Уже в начале карьеры Чайлдс определяла себя как «современного хореографа» – значит, хореографа, отделенного от «традиции». (Два десятка лет назад всё еще имело хождение мнение, что современный танец – это антитеза или искажение классического танца.) В 1968 году, начав ставить хореографические спектакли, она предпочитала относительно простой «словарь танца» и одновременно искала сложность в другом – в изощренном узоре пространственных форм и в хронометрии. Но в музыкальных постановках после 1979 года, использующих гораздо более сложный словарь движений, Чайлдс решительно порвала с «антибалетной» эстетикой других экс- или неодюшановских хореографов, с которыми ее объединяли. Из всех адептов сугубо современного рисунка в среде современных хореографов у Чайлдс – самое утонченное понимание и глубокая связь с танцем. Если применение ею формул балетного языка распознается труднее, чем у Мерса Каннингема и Твайлы Тарп, то это потому что Чайлдс не заваривает балетные движения и позиции в эклектичную мешанину, а полностью их преобразует и по-новому истолковывает. В этом, как и во многом другом, она выступает решительным противником коллажа. Таким образом, хореография Доступного света не предваряет музыку, декорации и костюмы, но отстаивает и развивается в строгом соответствии с ними – с двухуровневой сценой, задуманной Гери, многоуровневой музыкой Адамса, трехцветной конструктивистской схемой (черный, красный, белый) костюмов Рональда Шама.

Эйнштейн на пляже

1976. Задуманная и поставленная Робертом Уилсоном «опера» на музыку Филипа Гласса. Чайлдс танцевала в главной роли и принимала участие в создании текста. Год, который она провела в подготовке и гастролях с Эйнштейном на пляжe (Авиньон, Венеция, Белград, Брюссель, Париж, Гамбург, Роттердам, Амстердам, Нью-Йорк), стал поворотным. Тридцатипятиминутный сольный номер, построенный на трех диагоналях, который открывает первую сцену первой части, стал кульминацией второй стадии ее творчества и мостиком – к третьей. В этом ее самом большом на тот день спектакле (как танцовщицы и как хореографа) Чайлдс впервые самостоятельно поставила танец на музыку. Приобретенный опыт побудил к созданию более протяженного произведения, музыку к которому согласился написать Гласс. Позже эта вещь получила название Танец.

Эмоция

Главной эмоцией великих пионеров современного танца, от Дункан до Грэм и Хортона, было желание вернуть танец к ритуалу. Хотя «танец как ритуал» выглядел более абстрактным, чем балет, в действительности такие танцы содержали множество описательных интенций, основанных в первую очередь на идеях о первобытном, исконном, как в движении, так и в чувстве. Так, Мэри Вигман создавала свои «абсолютные» танцы, исполняемые в молчании и с использованием минимальных театральных средств, чтобы полнее выразить глубоко эмоциональные «внутренние состояния». Обращение Чайлдс (в 1968 году) к танцу без декораций, музыки или слов было абсолютной концепцией танца, так как танец не ставил целью выразить нечто внутреннее. Чайлдс, как и Каннингему, чужды все понятия о танце как о ритуальном действии; ее привлекала идея игровых форм движений в ансамбле, не служащих для выражения «внутреннего». Однако точка зрения, согласно которой танец не должен выражать эмоции, не враждебна эмоциям. Поль Валери определял стихотворение как сделанный из слов механизм, предназначение которого состоит в создании сугубо поэтического чувства: механизм не «выражает» эмоций, а служит средством их порождения.

1983

В память об их чувствах[15]

1. Танцовщики на плоскости

Я их не вижу.

Там. Танцовщики там, невидимые – подобно бегущим мыслям.

Обрамлены столовыми приборами.

Готовая трапеза?

Невидимая трапеза.

Две трапезы: одна светлая, другая темная. Одна – живая, радостная, другая – запятнанная плотским страхом.

Танцовщики на тарелке?

Нет. Им необходимо больше места.

2. Еда и танец

Искусство рекомбинации.

Царство удовольствия. Царство куртуазности.

Подчиняется правилам. Кто устанавливает правила? Нормы поведения.

Идея порядка. Сперва одно, потом другое. Затем сытость. Всё кончилось – желудок полон, конечности отяжелели. После приличного перерыва – вновь. Всё сначала. Всё – сначала.

Они напоминают нам о том, что мы живем в доме тела.

Жить в теле. Но где же еще нам жить?

Танец как царство свободы – это меньше половины истории.

Еда как царство необходимости. Но необязательно. А что насчет еды как идиллии (скажем, в Париже)?

Каждый человек ест, каждый может танцевать. Но не все танцуют (увы).

Я с удовольствием смотрю, как другие танцуют. Я не смотрю, как другие едят. Если, будучи голодна, я смотрю, как кто-то другой ест, мне хочется, чтобы я была на его месте. Трапеза, за которой наблюдает голодный человек, всегда восхитительна. Если я сыта, а другой ест у меня на глазах, то мне, возможно, захочется отвести взгляд.

Вы можете станцевать за меня. (Вы танцуете на моем месте, а я смотрю.) Вы не можете есть за меня. Из этого не извлечь удовольствия.

Можно танцевать для того, чтобы доставить удовольствие другому: Саломея. Можно и есть для того, чтобы доставить удовольствие: так иногда ест ребенок, в удовольствие матери или няне. (Сюзанн Фарелл, по слухам, говорила, что танцует для Господа Бога и господина Баланчина.) Но если не считать чадолюбивых родителей, еда – это спорт не для зрителя. Вид трапезы внушает легкое отвращение, если только вы сами в ней не участвуете.

Еда подразумевает помещение металла в ротовую полость. Деликатно. От этого не должно быть больно.

Вкушающий заполняет отверстие.

Танцовщик ест пространство.

Пространство – поглотитель времени.

Звуки едят молчание.

3. Нож

Он режет. Но не бойтесь. Это не оружие. Всего лишь столовый прибор. Глядите. Передавая вам нож – по вашей же просьбе, – я держу его за рукоять, режущим краем к себе самой. Острие обращено в мою сторону.

Не следует направлять нож острием в сторону другого, будто готовясь напасть.

Нож можно положить двояко. Режущим краем вовнутрь или режущим краем вовне.

Не робейте. Он не острый. Всего лишь простой, обычный… нож.

Прямой. О двух краях.

Русалка из сказки, влюбившись в принца, умоляет, чтобы ей позволили принять человеческий облик, так как стремится покинуть водную стихию и появиться при дворе. Да. У нее будут ноги, она сможет ходить. Но при каждом шаге она будет чувствовать, будто в ступни ей впиваются ножи.

С ножом можно танцевать. (Между зубами? Между лопатками?) Сложно представить себе танец с вилкой. Или с ложкой.

Нож представляется главным прибором – вещью, от которой зависят все остальные. (Швейцарский армейский нож.) Пищу можно пронзать ножом, отставив вилку. (Всякому известно, что горох возможно есть ножом. Это всего лишь против правил.) Что касается ложки, без нее тоже можно обойтись. Просто поднесите миску (тарелку, чашку) к губам и пейте. По-настоящему нужен только нож. Из всех столовых приборов правила обращения с ножом прописаны наиболее подробно. Эволюция правил поведения за столом главным образом соотносится с использованием ножа. Применять нож всё менее демонстративно, то есть более элегантно. Держать нож кончиками пальцев. Не хватать его, как палку.

«В цивилизованное общество, сверху донизу, постепенно проникает стремление ограничить применение ножей (в рамках существующих форм употребления пищи) и при возможности не пользоваться ножами вовсе» (Норберт Элиас). Например, исключить или по меньшей мере ограничить контакт ножа с круглыми или яйцеобразными объектами. Не все ограничения успешны. Запрет на использование ножа при поедании рыбы был обойден с введением особого ножа для рыбы.

Оксиморон: нож для масла.

Еда сопряжена с помещением металла в рот. Но не ножей. От одного вида человека, сующего в свой рот нож, становится не по себе.

4. Ложка

Ложка словно создана для того, чтобы находиться во рту.

По сравнению с ножом и вилкой, ложка – не вполне взрослый инструмент. Ложка не несет угрозы. Ложка – это не усмиренное оружие.

Ложка – столовый прибор детства, инструмент самый дружелюбный. В ложке есть что-то детское. Ам-ам. Зачерпните, налейте. Половник, лопатка, пригоршня. Не режет, не колет, не пронзает. Принимает. Круглая, изогнутая. Не палка, не ударит. Не доверяйте младенцу нож или вилку, но разве может навредить ложка? Ложка – сама как ребенок.

Мир полон наслаждений. Нужно только уметь их застать. Здесь. Сейчас.

Дайте мне ложку, мою большую ложку, и я смогу поглотить весь мир. Металлическая ложка – запоздалое изобретение. Если деревянный нож – не вполне нож, то деревянная ложка вполне самостоятельна.

Ложка, ложиться – объятия, поцелуи, ласки. Любовники в кровати засыпают, как «ложка в ложке».

Созидать музыку, «которая будет частью звуков окружающей среды, то есть принимать их во внимание. Мне представляется мелодия, смягчающая звяканье ножей и вилок, но не господствующая над ними, не навязывающая себя». Так писал Джон Кейдж, цитируя Эрика Сати.

А как же ложки? Разве ложки не производят шума?

Звуки гораздо мягче.

И музыка. Музыку можно творить двумя ложками (но не двумя вилками, не двумя ножами).

Музыка ложек.

5. Вилка

С вилкой сопряжены известные сомнения. Вы придерживаете пищу вилкой в левой руке и режете ножом, который держите в правой. Затем – если вы не просто правша, но и правша-американец – вы кладете нож на стол, переносите вилку в правую руку и посылаете отчлененный кусочек в рот.

Взрослые метают ножи. Дети швыряют ложки. Никто (думаю) не станет метать вилку. Может быть, вилка – это гротескный трезубец, но метать ее как копье не получится. Вилка не прибудет к цели зубцами вперед.

Основной вес приходится на рукоять.

Вилка как символ – символ реального. Джаспер Джонс, давая пояснения к своему «общему развитию на настоящее время», сказал: «Мне интереснее использовать настоящую вилку как картину, чем картину – как настоящую вилку».

Как выглядела бы нереальная ложка?

Вилка – самый молодой из трех великих столовых приборов. Во время Тайной вечери на столе были только ножи и ложки. Вилок не было и на свадебном пиру в Кане.

К тому времени как вилка вошла в историю, нож и ложка уже использовались повсеместно. Итальянское изобретение, почитавшееся признаком фатовства, прибыло в Англию в начале XVII века – набор золотых «итальянских вилок», преподнесенный Елизавете I венецианским послом, был выставлен в Вестминстере. Королева никогда ими не пользовалась.

Введение в обиход жизненно важного прибора, на которое долгое время смотрели с презрением как на щегольство, позволило человеку несколько отстраниться от процесса поедания, избегая прикосновений к пище.

Принцип брезгливости. Новые расстояния, новые формы изысканности.

Правила поведения за столом становились всё изощреннее. Трапезничающим надлежало уметь обращаться с возрастающим арсеналом приборов.

Установление норм и поддержание этого расстояния представлялось сложным делом.

Нынче мы воспринимаем вилки как должное.

6. Нож, ложка, вилка

Мирская троица – нож, ложка, вилка.

Иерархия отсутствует. Список можно лишь варьировать, систематическим образом. Скажем, нож, вилка, ложка. Нож, ложка, вилка. Вилка, нож, ложка. Вилка, ложка, нож. Ложка, вилка, нож. Ложка, нож, вилка.

Представляется незыблемым (после всей их истории).

Приборы лежат неподвижно. На плоской поверхности. Перпендикулярно краю стола.

Триалог.

Державные отношения. Не все по одну сторону от тарелки. Троица разделена на два и один. Вилка слева. Нож и ложка справа.

Нож сам по себе внушает страх. Но в качестве столового прибора он выглядит по-другому. Находясь подле вилки, нож вполне одомашнен. Нож и ложка – странная пара. Они не «выходят» вместе, их не используют вместе. И всё же они – вместе.

Вилка пребывает в одиночестве. Всегда. Даже на парадно накрытом столе подле вилки можно обнаружить только другую (большую или меньшую по размеру) вилку.

Так они расположены перед началом трапезы, в шаге от тарелки. Сопровождая тарелку с обеих сторон.

Есть руками не дозволено – никаких отговорок. Цивилизованное поедание пищи (в противоположность чревоугодию).

По окончании трапезы приборы аккуратно располагают на тарелке.

Не по алфавиту. Не в порядке значимости, а так, будто они составляют одно целое.

Троица, ограниченная условностями.

Они словно дополняют друг друга.

Мы научились пользоваться всеми тремя. Но использовать их можно, конечно, и по отдельности.

7. Танцовщики на плоскости

На плоскости? На плане? На аэроплане?

На равнине. Настолько открытой (безграничной), насколько это возможно.

Низинной, ровной. Не стремитесь к тем легендарным высотам. Или к глубинам.

Что существенного в поверхности и что отличает ее от другой поверхности? Как мы распознаем отсутствие шероховатости на поверхности, движение, звук, опыт?

Гладкость?

Да. Нечто непрерывное. Возможно.

Приятное ощущение. Отчасти.

Что означает – быть частью (поверхности, движения, звука, опыта)?

Легендарные высоты. Отражая, как в зеркале. Посмотри вниз. Это мои гениталии.

Быть скромнее; более элегантным.

Порою легкий, порою тяжелый – иногда можно быть и тяжелым.

Ощущение новизны. Да. И простоты.

8. Симметрии

Танцовщики на плоскости. Центр отсутствует. Всегда в стороне. Всякое место есть центр.

Мы кажемся симметричными. Два глаза, два уха, две руки, две ноги, два яичника – или два волосатых яичка. Но мы не симметричны. Одна сторона всегда доминирует.

Зеркальное отражение: фантазия симметрии. Правое как обратная сторона левого или наоборот.

Кажется, что мы симметричны. Но это не так.

Они отсылают друг к другу (нож, ложка, вилка). Как в головном мозге. Праворукость означает, что доминирует левое полушарие. Леворукость означает, что доминирует правое полушарие.

Как определить, какая сторона вашего мозга доминирует? Закройте глаза, придумайте вопрос, затем медленно дайте ответ на вопрос. Если во время этого мысленного упражнения вы чуть склонили голову вправо, значит, доминирует левое полушарие.

И наоборот.

Источник вопросов.

Искусство, что задает вопросы.

Как понять, что одна часть поверхности, движения, звука, опыта соотносится с другой? Обратите внимание: за вами выбор вопроса. Но если вы выбрали тот или иной вопрос, можете быть уверены, что ответ будет содержать склонность к асимметрии.

«Несвязанность движения, – заявил Каннингем, – распространяется на связь с музыкой. По существу, это несвязь».

Танцовщик должен быть легким. Пища отяжеляет.

Мы едим руками, танцуем ногами. При еде можно быть правшой или левшой. А в танце?

Всякая точка есть центр.

Подлинная симметрия – палочки для еды.

9. Грани молчания

Щебет и разнотолки. Еще одна разновидность молчания. (Так как тишины не существует.) Глухие слышат свою глухоту. Слепые видят свою слепоту.

Господство посредством молчания. Тот, кто меньше говорит, сильнее.

Существует ли теплое молчание?

Шум идей.

Возведите его к языку.

Нет, возведите к болтовне. Нарежьте слова на ломтики, будто сырые овощи. Готовьте из слов пищу. Кулинарная связь со словами…

Вообразите, что Нож, Ложка и Вилка – это трое людей. Они собираются на плоскости. Что бы они сказали друг другу?

Я знаю. «Кто принес маршмэллоу?»

То есть грибы, вы хотели сказать – грибы.

Я сказала, маршмэллоу.

Я не это имел в виду. Тогда что же?

Затем они в больших подробностях обсуждают рецепты маршмэллоу на огне.

Все трое очень много знают о пище. (О еде. А также о предваряющих еду процедурах – о сборе, подготовке, приготовлении…)

Но это всего лишь маршмэллоу. Американская дрянь.

Разборчивым можно быть во всём. Маршмэллоу тоже можно испортить; один из источников досады. Это вопрос (да, в очередной раз) отношений внутреннего и внешнего. Внутри маршмэллоу должен быть очень горячим, но без того чтобы подгорела оболочка. В идеале снаружи образуется корочка, тогда как внутри маршмэллоу разве что не расплавился. Затем, как раз перед тем как кусочек упадет с палочки, нужно схватить его и отправить себе в рот.

Палочка? А как же вилка? Разве маршмэллоу держат над огнем не вилкой?

Ну хорошо, вилкой. Однако маршмэллоу на огне – это скорее грубоватое удовольствие, нежели изысканное. «Везде и всегда, – отмечает Леви-Строс, – европейский этикет исключает возможность шумного поглощения пищи».

Не всегда нужно соблюдать правила вежливости.

На первой, жизнелюбивой, картине – настоящие столовые приборы, выкрашенные в белый. На второй – художник воссоздал приборы в бронзе.

Повторение как средство вариации. Принятие как средство различения. Безразличие как форма эмоциональной жизненности.

Используйте меня как угодно.

Вкушение несвязанности. Акцент на наслаждении: «Меня больше интересует сам акт движения, чем мои чувства о нем» (Мерс Каннингем).

Хотите партию в шахматы? Играйте в полную силу.

Мы были тогда моложе. Кто бы мог подумать в то время – когда мы были моложе, – что всё так обернется?

Мы встречаемся. Может быть, на званом обеде (вилки, ножи, ложки и так далее).

Мы произносим разные фразы. Как мило вас видеть! Я была занята. Мне так кажется. Не знаю. Должно быть, это интересно. (Интересно всё. Однако некоторые вещи интереснее других.) Вероятно, нет. Я об этом слышала. Во Франкфурте, в Иллинойсе, в Лондоне. В следующем году. Какая жалость! Он уехал. Скоро вернется. Они что-то устраивают. Вы получите приглашение.

Мы улыбаемся. Киваем головой. Мы неутомимы. Думаю, я свободна на следующей неделе. Говорим, что нам хотелось бы видеть друг друга чаще.

Мы едим, мы вкушаем.

Тем временем каждый лелеет тайные мысли о восхождении, нисхождении. Идем дальше. Край плоскости нас манит.

1989

Танцовщик и танец

Линкольн Кирстайн, виднейший историк и теоретик танца, заметил, что в XIX веке престиж балета действительно равнялся репутации танцовщика и что даже при жизни великих балетмейстеров (в частности, Петипа) и при наличии великих балетных партитур (в частности, Адама, Делиба и Чайковского) танец почти в исключительной степени отождествлялся в глазах театральной общественности с личностью и мастерством великих танцовщиков. Поразительные перемены в танцевальных вкусах и в составе зрительных залов непосредственно перед Первой мировой войной в ответ на рост авторитета, накала и экзотичности Русских сезонов всё же не смогли повлиять на распределение внимания публики, несмотря на изобретение Дягилева – танца как акта честолюбивого сотрудничества, в который ради усиления эффекта и новизны этой потрясающей театральной антрепризы вовлекались артисты, творившие за пределами танцевального мира. Пусть партитура была создана Стравинским, декорации – Пикассо, костюмы – Шанель, либретто – Кокто. Однако вспышка возвышенного происходила именно во время выхода Нижинского или Карсавиной – в исполнительстве танцовщика. Согласно Кирстайну, лишь с появлением хореографа столь неповторимого таланта, как Джордж Баланчин, навсегда изменившего балет, был наконец осознан примат балетмейстера над исполнителем, танца над танцовщиком.

Рассуждения Кирстайна об относительно ограниченной перспективе балетной публики в «эпоху до Баланчина», конечно, не лишены оснований. Но я бы отметила, что возвеличивание исполнителя над всеми остальными элементами спектакля пронизывало в XIX веке (и начале XX) не только танец, но и всё искусство, подлежащее исполнению. Вспоминая о полном отождествлении танца с танцовщицей – скажем, с Мари Тальони и Фанни Эльслер, – следует вспомнить и другую публику, другие восторги. Потрясенные Листом и Паганини концертные залы тоже отождествляли музыку с виртуозным исполнителем: музыка, казалось, была лишь поводом. Меломаны, падавшие в обморок от пения Марии Малибран в новой вещи Россини или Доницетти, видели в опере лишь помост для вокала. (Что касается внешних особенностей оперы, будь то постановка, декорации или нередко нелепое телосложение певицы, – вряд ли всё это казалось достойным обсуждения.) И в этих искусствах внимание теперь стало более распределенным. Даже помешанная на диве часть оперной публики последних десятилетий готова отделить произведение от спектакля и, в рамках самого спектакля, размежевать вокальный талант и выразительность и актерскую игру – различия, которые стирались из-за пристрастной риторики и крайних оценок (метавшихся от экстаза до грубейшего осуждения), что окружали оперный спектакль в XIX веке, особенно ранние исполнения нового произведения. То, что сегодня произведение обычно рассматривают как нечто выходящее за пределы исполнительства, стало ощущаться не только в танце, благодаря появлению великого хореографа, но и в каждом исполнительском искусстве.

Тем не менее кажется, будто нечто присущее именно танцу порождает благоговейное почитание, которого удостаиваются в каждом поколении величайшие танцовщики, – нечто в их исполнительстве всё же отличается от достижений великолепно одаренных, заслуживающих всяческого уважения исполнителей в других искусствах.

Танец не может существовать без танцевального рисунка – хореографии. Но танец есть танцовщик.

Отношения танцовщика и хореографа – это не просто отношения исполнителя и автора, которые, каким бы творчески одаренным, каким бы вдохновленным ни был исполнитель, по-прежнему основаны на принципе подчиненности. Хотя танцовщик – также исполнитель, он одновременно олицетворяет нечто большее. Существует загадка воплощения в танце, которая не имеет аналога в других исполнительских искусствах.

Великий танцовщик не просто исполняет партию, но и совершает свое бытие (как танцовщик). Можно быть величайшей в истории Одеттой-Одиллией, величайшим Альбрехтом, так же как вокалист может быть лучшей (на памяти слушателей) Тоской, или Борисом Годуновым, или Кармен, или Зиглиндой, или Дон Жуаном, или же актер может быть самой выдающейся Норой, или Гамлетом, или Фаустом, или Федрой, или Винни-Пухом. Но помимо грандиозной цели – достойно исполнить произведение, роль, партию, существует еще одна, еще более возвышенная норма, которая относится к танцовщикам. Можно быть не просто лучшим исполнителем определенных ролей, но и самым полным воплощением танцовщика. Пример – Михаил Барышников.

В любом исполнительском искусстве, которое основано на репертуаре, интерес естественным образом сосредоточен на вкладе исполнителя. Произведение уже существует. Что нового сможет привнести в него исполнитель – какую энергию, изменения в акцентах или интерпретации? Что он сделает по-другому или лучше? Или хуже? Отношение произведения к исполнителю основано на музыкальной структуре: тема и вариации. Пьеса, или опера, или соната, или балет – это тема: все прочтения будут в какой-то степени вариациями.

Однако и в этом, хотя деятельность танцовщика есть исполнительство настолько же, насколько деятельность артиста в других видах исполнительского искусства, танец стоит особняком. Это оттого что уровень, на который равняются танцовщики, – не просто уровень высочайшего мастерства, как в случае актеров, вокалистов и музыкантов. Этот уровень – совершенство.

Насколько я могу судить, ни один исполнитель не обладает такой самокритичностью, как танцовщик. Я много раз в жизни заходила за кулисы, чтобы поздравить друга или знакомого – актера, пианиста или певца – с превосходным выступлением; неизменно мою похвалу принимали без особых возражений, с явным удовольствием (моя цель, конечно, состояла в том, чтобы сделать приятное), а иногда и с облегчением. Но каждый раз, когда я поздравляю с превосходным выступлением друга или знакомого – танцовщика (включая Барышникова), я слышу безутешные слова с перечнем допущенных ошибок: пропущен такт, нога не была ориентирована в нужном направлении, замысловатый маневр с партнером чуть не сорвался. Неважно, что этих ошибок не заметили ни я, ни, вероятно, другие зрители. Они были допущены. Танцовщик осознавал это. Следовательно, выступление было не совсем хорошим. Недостаточно хорошим.

Ни в одном другом искусстве невозможно выявить сравнимый разрыв между тем, что мир думает о звезде, и тем, что звезда думает о себе самой, между панегириками извне и неустанным недовольством, снедающим изнутри. Степень и острота самокритики танцовщиков не просто случай расстроенных нервов (почти все великие исполнители – тревожные личности и мастера упреков в собственный адрес) и художественной совести – «профессиональной деформации». Это скорее неотъемлемая часть становления танцовщика. Судьба танцовщика – это и жестокая объективность в отношении своих недостатков, попытка встать на точку зрения идеального наблюдателя, более требовательного, чем любой мыслимый зритель, – бога танца.

Каждым серьезным танцовщиком движут представления о совершенстве – совершенной выразительности, совершенной технике. На практике это означает не то, что кто-либо достиг совершенства, а то, что планка исполнительского искусства всегда повышается.

У идеи прогресса в искусстве сегодня немного сторонников. Баланчин был величайшим балетмейстером в истории (непроверяемое предположение, которого уверенно придерживаются многие балетоманы, и среди них я), конечно, не потому что пришел после Новера, Петипа и Фокина и не потому что он – последний (или последний известный) мастер из этой породы. Похоже, что развитию танца присуще что-то вроде линейного прогресса – в отличие от других исполнительских искусств, в значительной степени зависящих от репертуара, таких как опера. (Превосходит ли Каллас Розу Понсель или Клаудию Муцию? Вопрос не имеет смысла.) Нет сомнения, что общий уровень танца в таких труппах, как Кировский балет[16] или Нью-Йорк Сити Балет (которые, вероятно, числятся как два лучших кордебалета в мире), а также мастерство, мощь и выразительность ведущих танцовщиков в сегодняшних великих балетных труппах (в ряд с двумя только что упомянутыми следует, среди прочих, поставить балет Парижской оперы, британский Королевский балет и Американский театр балета) намного выше, чем все, даже вызывавшие восторг балетные спектакли прошлого. Авторы, пишущие о танце, единодушны, что, за исключением нескольких бессмертных звезд, по сегодняшним меркам танец дягилевских Русских сезонов был в техническом плане весьма ограничен.

Повышение планки – функция чемпиона: значительное число людей обнаружили, что могут пробежать милю за четыре минуты, после того как это сделал Роджер Баннистер. Как и в спорте, достижения виртуозного исполнителя в балете поднимают планку для всех остальных. Именно это совершил Барышников, превзойдя всех танцовщиков современности, и не только тем, что может делать со своим телом (он, среди прочего, прыгнул в балете выше, чем кто-либо другой), но и зрелостью, и диапазоном своей выразительности.

Танец требует большей преданности и служения, чем любое другое исполнительское искусство или спорт. В то время как повседневная жизнь каждого танцовщика – это вечная борьба с усталостью, напряжением, естественными физическими ограничениями и теми, что обусловлены травмами (которые неизбежны), танец сам по себе воплощает энергию, которая во всех отношениях должна казаться безыскусной, непринужденной, полностью и в каждый момент времени подчиненной исполнителю. Лучезарная улыбка танцовщика – это не столько улыбка, сколько категорическое отрицание чувств, которые танцовщик в действительности испытывает, ибо в каждом большом свершении исполнителя присутствует некоторый дискомфорт, а часто и боль. В этом – важное отличие танцовщика от спортсмена, при том что у них немало общего (испытания, состязательность, краткость карьеры). В спорте старания и усилия не скрываются: наоборот, видимое усилие – часть зрелища. Публика ожидает увидеть и бывает тронута зрелищем спортсмена, зримо стремящегося вырваться за пределы выносливости. Репортажи с ведущих теннисных турниров или велогонки Тур де Франс, как и любой документальный фильм о спортивном соревновании (яркий пример: Олимпиада в Токио Итикавы), всегда отражают напряжение и волевое усилие спортсмена. (Нежелание Лени Рифеншталь в своем фильме об Олимпийских играх 1936 года показывать спортсменов в таком свете служит одним из признаков, что в действительности ее фильм о политике – эстетизация политики в рамках полностью упорядоченного массового зрелища и непроницаемого моноспектакля, – а не о спорте как таковом.) Именно поэтому новости о травмах спортсменов – это предмет всеобщей осведомленности и законного любопытства со стороны общественности. Между тем новости о травмах танцовщиков не распространяются и даже, как правило, подавляются.

Говорят, что танец – это порождение иллюзии: например, иллюзии невесомого тела. (Вообразим предельное распространение фантазма тела, лишенного усталости.) Но точнее было бы назвать танец постановкой преображения.

Танец означает одновременно пребывание в теле и выход за его пределы. Кажется, это более высокий порядок внимания, где физическое и умственное внимание сливаются воедино.

Танцовщики непревзойденного таланта, как Барышников (среди женщин-танцовщиц первой вспоминается Сьюзен Фаррелл), излучают тотальную сосредоточенность, что не есть просто – как в случае актера, или певца, или музыканта – необходимое условие создания большого спектакля. Танцовщик и есть спектакль, самый его центр.

Определение танца предложили и Мерс Каннингем, и Линкольн Кирстайн: духовная деятельность в физической форме. Ни одно искусство не приемлет с такой готовностью метафоры, заимствованные из духовной жизни. (Грация, подъем…) Это, в свою очередь, означает, что всякое обсуждение танца и великих танцовщиков помещает танец в область некоей возвышенной риторики о границах возможного.

Известна традиция сопоставлять величайших танцовщиков, якобы олицетворяющих идеальные альтернативы. Теофиль Готье, самый проницательный из авторов, писавших о балете в XIX веке, так противопоставлял царствовавших на сцене танцовщиц своей эпохи Эльслер и Тальони. Эльслер была началом языческим, земным; Тальони – духовным, трансцендентным. А десять лет назад критики, после появления на нашем небосклоне второй беглой звезды Кировского балета, воспылали желанием говорить о дионисийском начале Нуреева и аполлоническом – Барышникова. Такие попытки установления симметрии неизбежно вводят в заблуждение, а последняя тем более несправедлива по отношению к Нурееву, который был удивительно одаренным и выразительным танцовщиком и, в ранние годы, идеальным партнером (Фонтейн), а также Барышникова. И хотя Барышников, возможно, никогда в своей карьере не был идеальным партнером, следует сказать – без малейшего неуважения к величию танца Нуреева и к его героической воле, – что младший танцовщик оказался гением другой величины.

Непревзойденной величины. Руководствуясь своей щедростью, интеллектуальной пытливостью и небывалой гибкостью, Барышников испытал себя в большем числе разновидностей танца, чем любой другой великий танцовщик в истории. Он танцевал русский балет, Бурнонвиля, британские вариации (Эштон, Тюдор, Макмиллан), Баланчина, Ролана Пети и целый ряд американцев – от джазовых танцев (дуэт с Джудит Джемисон в постановке Элвина Эйли) до Роббинса, Тарпа и Кэрол Армитаж. В некоторых случаях хореографы злоупотребляли его талантом. Но даже если роль ему не подходила, он всегда был больше роли. Он – почти буквально – трансцендентный танцовщик. А ведь именно к этому стремится танец.

1986

Линкольн Кирстайн

Линкольн Кирстайн родился в 1907 году, «в 107 год XIX века», как он сам сказал однажды, и посвятил жизнь утверждению и воплощению принципов, которые были и безнадежно старомодны, и безрассудно прозорливы. Его величайшая заслуга – без сомнения, в том, что благодаря его инициативе и неослабевающему вниманию преобразились и искусство, и культурная жизнь великого города. Линкольн Кирстайн сделал классический балет американским искусством, дав Америке ее первую балетную школу и предоставив американский дом одному из самых выдающихся артистов ХХ века. Этот артист – Джордж Баланчин – сделал Нью-Йорк танцевальной столицей мира: лучшие образцы балетного искусства в исполнении великих танцовщиков воспитали самую знающую, самую подготовленную публику, способную приветствовать и оценить танец во всех его разновидностях, классической и «современной».

Официально должности Кирстайна назывались так: генеральный директор Нью-Йорк Сити Балета (Нью-Йоркского городского балета) и президент Школы американского балета. Однако связь с танцем была лишь одним из аспектов его гениальности. Подобно Дягилеву, которого часто (если и не вполне уместно) упоминают при оценке роли и значения Кирстайна, последний начинал с интересных, яростно пристрастных вкусов во всех искусствах и литературе, будучи знатоком и носителем неуемной тяги к прекрасному и социальной энергии, а затем сосредоточился на танце. Великим законодателям вкуса нужен емкий замысел учреждения, которое можно было бы вылепить в соответствии со своими пожеланиями, своей волей. Дягилев, в раннем возрасте, задолго до Русских сезонов, начинал с журнала (Мир искусства). Кирстайн в конце 1920-х годов, еще будучи студентом Гарварда, основал журнал, великолепный журнал Hound & Horn («Гончая и рожок»), стремясь писать и открывать таланты, новые и забытые. Он мог бы сделать карьеру подобно другим исключительно прозорливым эстетам своего поколения, например, Артуру Эверетту («Чику») Остину и Жюльену Леви, которые использовали музеи и картинные галереи для прославления своих весьма разнообразных вкусов: музей или галерея – это антологическое учреждение, так же как журнал или издательство. Но у Кирстайна были средства, смелость и упорство, чтобы вложить всю свою страсть, всё художественное благочестие в институт, служащий одному гению. Только одному гению. В отличие от издательства или галереи, музея или журнала, учреждений, которые имеют неоценимое значение в распространении произведений, но не необходимы для их создания, танцевальная труппа – это живой организм, который вдохновляет и делает возможным творение, представляемое затем публике. Именно видение и упорство Кирстайна и его преданность искусству привели к созданию и гарантировали выживание самого великого танцевального ансамбля нашего времени, без которого не были бы поставлены большинство танцев величайшего хореографа, переезду которого в Америку способствовал Кирстайн.

Эти роли – законодателя вкуса и важнейшего партнера балетного гения – подразумевают служение, и Кирстайн был предан идее служения. Великолепная Движение и метафора и другие книги (и статьи), посвященные истории и идеологии танца, снискали ему репутацию известного автора. Впрочем, трепет восхищения читателю Кирстайна внушает именно удивительное качество его прозы. (Я исключаю его ранний роман и сборник стихотворений – они интересны главным образом только потому, что их автор – Кирстайн. В романе Наследье плоти автор вспоминает, что присутствовал на похоронах Дягилева в Венеции в 1929 году; Рифмы рядового, о военной службе во время Второй мировой, отражают любовь Кирстайна к армии.) Существенно важно, что, когда его деятельность на службе театра, который он основал и поддерживал на протяжении десятилетий, практически завершилась («Après moi, le Board» – «После меня – [хоть] дирекция» – цитировал Кирстайн Баланчина), его отношения с английской словесностью продолжились. Если отсчитывать с Hound & Horn, за плечами у него было более полувека сочинительства, и он писал всё лучше – более тонкую, звучную, насыщенную прозу. Я думаю о статьях, публиковавшихся в 1980-х годах в The New York Review of Books, в частности, о четырех потрясающих автобиографических очерках – триумфе эллиптической прозы и мучительной, экстатической чувствительности, – опубликованных в ежеквартальном литературном журнале Raritan. В 1991 году замечательная подборка эссе Кирстайна о разных предметах (фотография, живопись, кино, литература, танец и другие) была издана в сборнике Куда и откуда: антология Линкольна Кирстайна, а в 1994-м вышел сборник Мозаика: воспоминания, в который вошла часть материалов, ранее опубликованных в Raritan. Публикации или повторного издания ждут и многие другие материалы.

Сторонник систем идеального порядка, Кирстайн не раз выражал свою любовь к балету, видя в нем приверженность определенным духовным ценностям – возвышенному отрицанию личности. Но как влечение к обезличенному иногда выступает проявлением хорошего вкуса у сильной личности, так и рьяное влечение к идеально регламентированным сообществам – это, как правило, отличительная черта эксцентричного темперамента. Коллективное предприятие, которому Кирстайн посвятил жизнь, действительно иллюстрирует упомянутые идеалы: совершенную дисциплину, служение, преданность. Его собственная жизнь, как и жизнь каждой личности при ближайшем рассмотрении, обладает двойным смыслом. Жизнь и достижения Кирстайна служат образцовыми наставлениями в оригинальности – в том, что эксцентричность (включая то, что называется «трудным» характером) нередко становится духовной ценностью и предварительным условием истинной серьезности.

Нам посчастливилось, что среди нас жил этот сложный и благородный человек.

1997

Флюиды Вагнера

Вода, кровь, исцеляющие снадобья и магические зелья – жидкости играют в вагнерианской мифологии решающую роль.

Истории Вагнера часто берут начало из водной стихии. Путешествия по воде – прибытие и отплытие обрамляют сюжеты Летучего голландца и Лоэнгрина. Сага о Кольцах начинается буквально под водой, в глубине Рейна (спустя четыре оперы следует финал – космический дуэт воды и огня). Самое лихорадочное из вагнеровских исследований «флюидности» – Тристан и Изольда – начинается и заканчивается морским путешествием. Действие I протекает на великолепном корабле, ведомом Тристаном, на борту которого Изольда, ирландская принцесса и невеста дяди Тристана, короля Марка, направляется в Корнуолл. Этому путешествию предшествовала другая поездка по морю, когда тяжело раненный Тристан в одиночку отправился в Ирландию на хрупкой лодчонке, надеясь, что его излечит Изольда, знаменитая своим искусством врачевания. Учитывая, что враг, который его ранил и которого он убил, был суженым Изольды, Тристан не может раскрыть ей свое имя. (Одинокие персонажи с таинственным или тщательно сокрытым прошлым – Лоэнгрин, Голландец, раненый Тристан при ирландском дворе – обычно прибывают по воде.) Действие III происходит у ворот замка, выходящего на морской простор: здесь Тристан, вновь раненый в конце Действия II, на этот раз смертельно, ожидает корабль, на котором прибудет Изольда, призванная теперь не как его любимая, а как некогда излечившая его ворожея. Но при ее появлении Тристан умирает, и она соединяется с ним в смерти. Странствия по воде отождествляются в мифологии Вагнера с искуплением, духовным перерождением, которое либо недостижимо, как в Лоэнгрине, либо происходит в условиях, отличных от изначального замысла, как в Тристане и Изольде, где умирают почти все, бесцельно или на пути к блаженству.

Парcифаль, подобно Тристану и Изольде, – это во многом история флюидов. В последней из тринадцати опер Вагнера некое духовное перерождение – поиски человека, который исцелит и наследует раненому королю Амфортасу, – происходит вполне успешно. В точном соответствии с предсказанием появляется юный девственник – «наивный дурак». Возможно, исполнение желаний как раз и выводит водную стихию за пределы оперы. Величественный лес и огромный священный зал Грааля образуют два положительных полюса этой вещи; два отрицательных полюса в царстве Клингзора – это замковая башня и сад гибельных цветов. Впрочем, в Действии I воды хватает: озеро, к которому для сеансов гидротерапии привозят раненого короля, и ключ, где набирает воду Кундри, чтобы привести в чувство обморочного Парсифаля, которому она с жестокой прямотой сообщает о смерти матери; в Действии III проливается вода таинства – вода крещения. Однако главная линия флюидов соотносится с кровью: неостановимо кровотечение раны в боку Амфортаса; кровь Христова собирается в чашу Грааля. Первейший долг Амфортаса как короля рыцарей Грааля, состоящий в том, чтобы кровь Христова появлялась в чаше в течение евхаристической трапезы рыцарей, стал для него невыносим – король страдает от раны, нанесенной злодеем Клингзором, в руках которого оказалось то самое копье, что пронзило Иисуса, распятого на кресте. Сюжет Парсифаля можно резюмировать как поиск, в конечном счете успешный, наследника королю, которому всё сложнее призывать священную влагу.

При рассмотрении сюжетов Вагнера становится очевидно, что в тело здесь проникают жидкости нескольких видов, но истекает только одна – кровь, да и то только из мужских тел. Женщины умирают бескровно: они, как правило, внезапно испускают дух (Эльза, Элизабет, Изольда, Кундри) или же приносят себя в жертву в воде (Сента) или в огне (Брунгильда). Только мужчины умирают, истекая кровью. Пусть Вагнер изображает распростертое, пронзенное, истекающее кровью мужское тело как итог некоей эпической битвы – под раной, нанесенной копьем или мечом, обычно скрывается любовная рана. Любовь, испытываемая мужчиной, как в Тристане и Изольде, так и в Парсифале, тождественна ране. Изольда исцелила Тристана, однако Тристан влюбился в Изольду. Сообщая об эмоциональной необходимости новой физической раны, Вагнер прибегает к потрясающему приему и фактически вынуждает Тристана самому заколоть себя. В конце Действия II Тристан роняет свой меч и позволяет предателю-Мелоту пронзить его. Амфортаса соблазнила Кундри – копье Клингзора лишь сделала рану зримой.

Согласно женоненавистнической логике Вагнера персонаж-женщина, в которой характерным образом сочетаются ипостаси целительницы и обольстительницы, часто несет герою гибель. Фигура женщины, положительным воплощением которой выступает у Вагнера Изольда, в Парсифале наделена отталкивающими чертами и одновременно несет в себе начало эротичной любви. Женщина, вылетающая на сцену в начале Действия I с лекарственным бальзамом для раненого короля – снадобье облегчает страдания, но не лечит, – это тот же персонаж, из-за которого королю нанесли рану. Вагнер сотворил Кундри двойственной натурой – в служении она несет с собой флюиды; в качестве обольстительницы – похищает.

Соблазн есть красноречие; служение – немо. Кундри потерпела неудачу в обольстительных речах – при попытке соблазнить Парсифаля в Действии II, и теперь ей, похоже, нечего сказать. «Dienen! Dienen!» («Служить! Служить!») – вот единственные слова, которые ей позволено произнести в Действии III. Напротив, Изольда, которая вначале предстает целительницей, успешно применяющей к ране бальзам (мифологическая основа оперного сюжета), а затем – объектом вожделения, становится всё более и более красноречивой. Именно потоком экстатических слов Изольды Вагнер завершает оперу.

Снадобье, которым Изольда исцелила Тристана, осталось в прошлом. В легенде, которую избрал для оперы Вагнер, она предлагает Тристану жидкость, которая, как уверены оба, есть смертельный яд. В действительности эта жидкость – раскрепощающее зелье, и оно побуждает их – когда корабль подходит к берегу – признаться друг другу в любви.

«Зелье, изменившее всё» принципиально важно для кельтской легенды о Тристане и Изольде, которая более семи веков струилась по венам европейской культуры. Согласно наиболее полному изложению легенды, представленному в эпическом сочинении XIII века Тристан Готфрида Страсбургского, жидкость – это любовный напиток, приготовленный матерью Изольды (которую тоже зовут Изольдой, и в оригинальной легенде именно она выступает врачевательницей); дочь Изольда и король Марк должны выпить его перед первой брачной ночью, но во время морского путешествия несведущий слуга подносит напиток, приняв его за вино, племяннику короля и его невесте. В версии Вагнера несчастливая случайность обращена в необходимость. «Der Liebestrank», любовный напиток, которым Брангена, служанка Изольды, заменила яд, не побуждает Тристана и Изольду осознать собственные чувства – они и так о них знают, они – мученики на алтаре собственных чувств. Зелье лишь не позволяет им скрыть друг от друга свою любовь.

В другой опере – речь идет о Любовном напитке (1832) Доницетти – приворотное зелье истолковывается в комическом ключе: в первой картине героиня, богатая молодая женщина, читает группе крестьян версию великой кельтской легенды, которая здесь сводится к традиционной истории неразделенной любви со счастливым концом. Красавец Тристан получает от «мудрой ворожеи» «некий эликсир любви»; не успевает прекрасная, но холодная Изольда сделать глоток, как в ней вспыхивает любовь. «Переменившись вмиг / жестокая красавица / становится возлюбленной Тристана / и живет с ним верной женой». Напиток, который заставил человека влюбиться, принадлежит к тому же семейству зелий, заклятий и ворожбы, которые обращают принцев в лягушек, а русалок – в принцесс. Таковы мгновенные метаморфозы в сказках. Именно что в сказках. В родственном буффонаде реализме Доницетти нет места для магии. Жидкость, которую странствующий шарлатан продает герою оперы, чтобы тот покорил женщину, которая, как он (неверно) думает, его не любит, – это обыкновенное бордосское вино. Вместо того чтобы кажущееся вино оказалось волшебным зельем, здесь мнимое зелье – это всего лишь вино; таково неизбежное, комическое снижение сказки.

Трагическая развязка наступает у Вагнера, спустя четверть века: зелье не только не создает новых возможностей, но и повышает степень невозможности, неосуществимости грез, ослабляя связь героев c самой жизнью. Жидкость, которую Брангена дала злосчастной паре, не просто обнаружила (и, следовательно, раскрепостила) чувство. Эта жидкость обрушивает весь мир. Любовь немедленно, всецело отнимает Тристана и Изольду у общества, уничтожая обычные человеческие связи и обязанности, ввергая обоих в головокружительное одиночество (а не в романтическое одиночество «на двоих»), которое неумолимо ведет к помрачению сознания. «Где я?» – вопрошает Изольда в начале оперы. «Где я?» – спрашивает она Тристана в конце Действия I, после того как они выпили зелье и корабль встал на якорь у берегов Корнуолла. Король здесь, говорит кто-то. «Какой король?» – вопрошает Тристан. Очнувшись в Действии III, Тристан не знает, где находится. «Какие стада? Какой замок? Какие крестьяне?» – спрашивает он верного слугу Курвенала, который объясняет, что Тристана привезли домой, в Бретань, в его собственное королевство, и что он лежит у крепостной стены своего замка. Любовь – это незнание, антизнание. Каждое действие начинается с мучительного, парализующего ожидания, за которым следует столь желанное прибытие Тристана или Изольды; появляются и другие лица, однако их прибытие не только мешает влюбленным, но и вряд ли ими осознается. Что есть долг? Что есть стыд?

Страсть здесь тождественна возвышенному бездействию. Действие I открывается картиной, в которой Изольда лежит на кушетке, зарывшись лицом в подушки (сценическая ремарка Вагнера); Тристан в начале Действия III находится в коме, и на протяжении всего акта лежит навзничь. Как и в Парсифале, персонажи много времени проводят лежа и лихорадочно призывают забвение, уповая на утоление печалей. Если бы опера Тристан и Изольда завершилась после первых двух актов, то тяготение к горизонтали, восхваление ночи и тьмы, приравнивание наслаждения к забвению и смерти к наслаждению можно было бы воспринять как исключительно экстравагантный способ описать роскошную потерю сознания в минуту оргазма. Что бы ни говорили и ни делали персонажи на сцене, музыка встречи в Действии II – это недвусмысленная метафора идеального соития. (Томас Манн небезосновательно говорил о присущем опере «сластолюбивом стремлении к постели».) Однако в Действии III становится ясно, что эротизм – это скорее средство, чем цель, это восстание против здравого смысла; так, глубинная тема «музыкальной драмы» Вагнера – отказ от сознания как такового.

Уже эмоциональная логика дуэта в Действии II является чередой гибельных – и нигилистичных – мыслительных действий. Любовники не просто соединяются, как в невыразимо элегантной формуле средневекового Тристана Готфрида Страсбургского:

Мужчина, женщина; женщина, мужчина;

Тристан, Изольда; Изольда, Тристан.

Насытившись чувством изысканного одиночества, досконально изучив крайности чувства, которые относятся к наиболее оригинальным достижениям романтических течений в искусстве прошлого века, Вагнер сумел пойти гораздо дальше:

Тристан: Тристан – ты, я – Изольда,

нет больше Тристана!

Изольда: Ты – Изольда, Тристан – я,

нет больше Изольды!

Когда мир легко отринуть под воздействием сильного чувства (такова преобладающая среди нас и сегодня мифология личности, которой мы обязаны писателям и композиторам XIX века), чувство, расширяясь, занимает всё пустое пространство. «Я один есть мир», – уже спели в унисон Тристан и Изольда. Неизбежный следующий шаг – это устранение, стирание личности, пола, индивидуальности. «Ни имен, ни разлуки», поют они… «вечное, бесконечное, единое сознание». Если одна личность стремится слиться с другой, а вокруг них нет мира, то слияние тождественно самоуничтожению.

Соединившись, влюбленные в опере, как правило, произносят одни и те же слова; они говорят одновременно, как одно лицо. Их слова перекликаются, рифмуются, ложатся на одну музыку. В вагнеровском либретто к Тристану и Изольде этот формальный принцип воплощен более буквально и настоятельно, чем в любой другой опере: влюбленные часто вторят друг другу эхом. В наиболее полном дуэте (сцена в саду в Действии II) они с упоением повторяют друг другу одни и те же слова, будто соревнуясь в желании слиться, умереть, отказаться от белого света. Разумеется, их реплики не вполне одинаковы – да и сами влюбленные отличны друг от друга несмотря на всё желание слиться воедино и даже обменяться личностями. У Тристана более развито самосознание. Восхвалив в Действии II вместе с Изольдой блаженство смертной тоски, Тристан по-другому выражается о смерти в последнем акте – в этом монологе он отделяет себя от Изольды, проклиная любовь. В Действии II именно Тристан в экстазе поет о зелье, что проникло в его вены, о напитке, что он вкусил с бесконечным восторгом. В Действии III он вспоминает только горькие флюиды: «любовные слезы» и проклятое зелье, которое, как он утверждает теперь, погружаясь в бездны горячки, он сам и сварил.

Для сюжетообразующей ситуации в операх Вагнера характерна избыточность и одновременно мучительное стремление к финалу. («Нескончаемая мелодия» – фраза Вагнера в отношении собственной музыкальной темы служит одним из формальных эквивалентов этой невероятной длительности, этого терзания.) Кровь беспрестанно струится из раны Амфортаса, но он не может умереть. Отец короля Титурель, предыдущий король Грааля, уже лежащий в гробу, восстает во время каждой церемонии с божественной чашей. Неподвластная времени Кундри, с муками оживающая в каждом действии, только и мечтает вновь заснуть. Вагнер превращает легенду о Тристане и Изольде в обмирщенную версию страданий и тоски, позже выраженных в опере Парсифаль, – причем Тристан играет первую скрипку. Тристан Действия III – прототип Амфортаса; он страдалец, который желает, но не может умереть, пока наконец смерть сама не приходит к нему. У персонажей-мужчин подсознательное стремление к смерти более развито, чем у женщин. (Кундри, страстно желающая перестать быть, составляет исключение.) Изольда стремится умереть только в Действии I, когда вместе с Тристаном выпивает зелье, которое считает ядом, тогда как Тристан деятельно ищет смерти во всех трех действиях, пока наконец ему это не удается – он срывает повязки с раны, узнав о приближении корабля Изольды. В Действии II Изольду посещают сомнения в собственной готовности умереть (или здравый смысл), когда она мечтательно произносит «это сладостное словцо – и», как в Тристане и Изольде. Разве смерть не разлучит их, спрашивает она. Нет, отвечает он.

В сужающейся перспективе исполненного муки третьего акта опера почти в исключительной степени предстает (или становится) историей Тристана. Если рассматривать сюжет расширительно, как историю двоих, Вагнер весьма вольно трактует старинную кельтскую легенду, и развязка в большей степени напоминает традиционную японскую трагедию двойного самоубийства – сведение счетов с жизнью любовниками, ситуация которых не вполне безнадежна, – чем, скажем, Ромео и Джульетта. (Кстати, изображение Вагнером любовной страсти как чудовищно болезненной, расплавляющей разум тоски вызывает в памяти чувства, описываемые в любовной поэзии Японии периода Хэйан.) В отличие от поэмы Готфрида Страсбургского, Тристан и Изольда Вагнера – не несчастные влюбленные, столкнувшиеся с неблагоприятными жизненными обстоятельствами: мужчина убил родственника суженой; женщина помолвлена с царственным пожилым родственником своего суженого. Вагнеру необходимо нечто за пределами этих объективных препятствий, значимость которых означала бы, что влюбленные принадлежат обществу, миру. Таким образом, разросшаяся до границ мира сложность – это сама природа любви, эмоции по определению избыточной, ненасытной. Эротизм, возвеличиваемый Вагнером, обречен на самоуничтожение.

Прибывает король Марк: нет, не то что ему уготовано осознать – как осознали Монтекки и Капулетти в отношении своих детей – всю силу роковой страсти и запоздало пожалеть о том, что он не проявил должного понимания. Узнав от Брангены, что, испив любовное зелье, любовники были вынуждены предать его, Марк (выступающий в роли отца Тристана – в некоторых ранних версиях легенды он и есть его отец) решает освободить Изольду от обета и позволить любовникам жениться. Однако Тристан и Изольда не стремятся к брачному союзу – они никогда к нему не стремились. Они желают, чтобы погас свет. Последние слова Изольды – последние слова в опере – описывают гаснущее сознание: «Тонуть, идти ко дну / бессознательное, высшее блаженство!» Музыка затапливает всё вокруг. Сознание тонет.

В Тристане и Изольде чувство, овладев героями, уничтожает их – это не просто опера об исключительном опыте, она призвана стать исключительным опытом. То, что Вагнер приравнивает удовольствие или вдохновение от спектакля к опыту «поглощения», вообще характерно для романтической идеи искусства – искусства, которое не только посвящено чрезвычайным переживаниям (Тристан и Изольда тонут в омуте страсти), но и применяет, почти что в духе гомеопатии, экстравагантные средства выражения, такие как необыкновенные размеры или длительность. Некое психоэмоциональное испытание, даже риск для присутствующей в зале публики представляется вполне уместным. Вагнер, сочиняя последний акт, говорил Матильде Везендонк, и, как оказалось, не без оснований, что во время удачной постановки Тристана и Изольды опера «будет сводить людей с ума». О собственных произведениях Вагнер, судя по всему, думал, что лишь сильные духом могут безнаказанно погрузиться в его творчество. Когда первый Тристан, тенор Людвиг Шнорр, заболел после нескольких спектаклей в Мюнхене в 1865 году, и певец, и Вагнер тревожились, не станут ли в обществе говорить, что Шнорр слег из-за невероятных усилий, которых требовала от него роль; когда спустя несколько недель Шнорр неожиданно умер, Вагнер (и не один только Вагнер) счел, что, возможно, опера убила артиста.

Вагнер, конечно, не был первым композитором, который связал летальное с лирическим хотя бы посредством метафоры. Однако ранее, до Вагнера, представления о «летальной лирике» ограничивались исполнителем. Беллини писал либреттисту, с которым сотрудничал над оперой Пуритане: «Высеките в своем сознании алмазными буквами: музыкальная драма должна заставлять публику рыдать, содрогаться и умирать через пение». Великие певцы умели довести зал до лихорадочного исступления: эту норму оперной сцены ввели Фаринелли, Пакьяротти и другие знаменитые кастраты XVIII и начала XIX века, первые «оперные дивы» в современном понимании, чьи голоса погружали в экстаз, вызывали рыдания и чуть ли не лишали слушателей чувств, чья внешность и экстравагантная сценическая манера обладали эротической привлекательностью для обоих полов. Наполеон, восхваляя своего любимого Крещентини, утверждал, что сходит с ума, слушая его пение. Именно подспудное страстное желание раствориться в вокальном искусстве исполнителя нашло отражение в пережившем века феномене, который нередко называют извращением, свойственным миру театра, – речь идет о поклонении оперным дивам. Экстатическое обожание нескольких сопрано (и одного или двух теноров) в каждом последующем поколении слушателей служит подтверждением того удивительного опыта, который связан именно с голосом, а не только с очарованием и блеском сцены.

В оперной традиции чувственной, волнующей, пронзающей сердце красоты Вагнер открывает новую главу – особенность в том, что напряженное чувство усиливается за счет, так сказать, большей распределенности. Пусть носителем лиризма остался голос исполнителя, переживаемый опыт не ограничен вокалом. Нестесненное телесными рамками вокалиста лирическое чувство, которое во многих операх ограничено парящим над музыкой голосом, здесь становится качеством самой музыки, в которую вплетен голос. (Так иногда говорят о симфонизме опер Вагнера.)

На протяжении столетий слушатели с наслаждением, с волнением и восторгом вслушивались в голоса – пораженные их сладкозвучием, их силой. Однако если к своеобразному «помутнению рассудка» вела музыка, то это вызывало, по крайней мере первоначально, общественное неприятие. Певческое искусство представлялось сверхчеловеческим даром – виртуозное мастерство вокалистов вызывало восхищение. Голоса певцов-кастратов могли показаться бесплотными – для описания этих голосов нередко использовались эпитеты «ангельский» и «небесный», хотя сами певцы часто становились объектом вожделения. В сводящем с ума лиризме Вагнера нет ничего ангельского – несмотря на «высокие» чувства и духовные обертоны его строк; его ноты скорее исходят «снизу» и, подобно зелью в опере, позволяют вырваться наружу угнетенным чувствам. Берлиоз описывал вступление к Тристану и Изольде (пока еще не звучат голоса) как долгий «плач и стенание». Отказавшись от всех выгод (и утешений) скорости, Вагнер решил сделать медленными все пассажи, призванные передать глубину чувства, как следствие – эта музыка завораживает или звучит невыносимо угнетающе. Венский музыкальный критик и глава антивагнерианцев Эдуард Ганслик говорил: вступление к «Тристану и Изольде напоминает мне итальянскую картину с изображением мученика, кишки которого, извлекаемые из брюшины, медленно наматываются на катушку». Парсифаль, говорил Ганслик, вызывает у него морскую болезнь. «В действительности, здесь не осталось настоящих модуляций, а есть лишь одна нескончаемая, волнообразная модуляция, так что слушатель полностью теряет понятие о тональности. Мы ощущаем, будто оказались посреди штормящего моря, земля ушла у нас из-под ног». Да. Так оно и есть.

Та новая эмоциональная насыщенность, которую Вагнер привнес в оперу и которую следует отличать от лиризма, многим обязана умению композитора усиливать и одновременно показывать с мучительной проникновенностью (несмотря на эпический размах) характерные чувства персонажей – сладострастие, нежность, горе, жалость, эйфорию, усталость от мира. Вагнер полностью преобразует чувства, которые в долгой оперной традиции считались каноническими, например связь любви и смерти. Раненые любовью сердца, смерть, которую необходимо предпочесть разлуке с любимым или утрате любви, – таковы обычные мотивы любовной тоски, любовного экстаза, признанные задолго до Вагнера, задолго до так называемой эпохи романтизма. Вагнер в Тристане и Изольде и других произведениях сделал эти старые оперные гиперболы, воспринимавшиеся как выразительные средства, как клише, ошеломительно буквальными. Говорить о чувствах совершенно открыто и с беспримерной настойчивостью, обращаться к публике с потрясающей воображение прямотой – чувственность Вагнера и его эмоциональность воспринимались как покушение на личное пространство, которое для XIX столетия не являлось пространством искусства. Представлялось закономерным, что подобное бесстыдство (как многие воспринимали искусство Вагнера) проистекало из вседозволенности оперного искусства в изображении острых состояний души и бурных чувств. «Если бы не опера, я никогда не написал бы Листьев травы», – на склоне лет сказал Уолт Уитмен одному из своих учеников (правда, он подразумевал итальянскую оперу, а не Вагнера). Одно из принципиальных новшеств Вагнера состоит в трактовке времени: увеличение продолжительности оперы служит средством усиления чувств. Однако глубина и возвышенность чувства, на которые способен Вагнер, сочетаются в его величайших произведениях с чрезвычайной деликатностью в изображении эмоций. Возможно, именно эта утонченность способна убедить нас, что в его вещах мы становимся свидетелями редчайшего достижения в искусстве – нового обретения величия.

Однажды Бруно Вальтер сказал Томасу Манну, когда они возвращались домой после спектакля Тристан и Изольда, которым дирижировал Вальтер: «Это ведь даже больше не музыка». Наверное, он хотел сказать: это больше чем музыка. Вагнер считал, что предлагает слушателю своего рода преобразующий личность опыт, идею, проницающую пределы искусства. (Конечно, он был уверен, что его произведения – это нечто гораздо большее, чем оперы.) Однако такие притязания, кажется, отражают вполне современную идею художественного творчества, в которой присутствует изрядная нетерпимость к «искусству». Если художник и не пытается изменить статус своего творчества (например, заявляя, что его искусство и есть жизнь), то нередко утверждает, что его вещи – это «нечто большее, чем искусство». (Религия? Терапия?) Вагнер во многом принадлежит этой современной истории раздувания ожиданий от искусства – традиции, которая, впрочем, произвела к жизни немало шедевров, включая Тристана и Изольду.

Отмечалось, что прослушивание музыки Вагнера производит воздействие, схожее с эффектом психотропного вещества: опиума, говорил Бодлер; алкоголя, говорил Ницше. Впрочем, как и в случае всех раскрепощающих препаратов, побочные эффекты могли оказаться весьма бурными. Во время ранних постановок Тристана и Изольды слушателей, бывало, приходилось эвакуировать из театра во время спектакля из-за обморока или приступа рвоты. Сегодня, наверное, так же сложно вообразить воздействие Вагнера на публику тех лет, особенно этой оперы, и связанный с таким воздействием скандал (я, конечно, подразумеваю эстетический скандал, оставляя в стороне отвратительные политические взгляды Вагнера), как представить себе обмороки и рыдания, вызванные голосом Фаринелли. И всё же скандал был неимоверным, как и страстность, с которой защищали Вагнера; столь же огромно было влияние его творчества. Ни один художник XIX столетия не был столь влиятелен. Вагнер был первым композитором, музыку которого люди, по их собственному горделивому признанию, не просто обожали, но испытывали к ней болезненное влечение. За последние полтора века число таких музыкантов только увеличилось. Заворожённость, опьянение искусством теперь чаще всего воспринимается как нечто положительное. В эпоху рок-н-ролла, Филипа Гласса и Джона Адамса музыке будто предписано стать наркотиком. Мы живем в пору триумфа «театрократии», о чем горько сожалел Ницше, – и на современной сцене видим многих потомков любимой драматической формы Вагнера, то есть псевдодуховной мистерии искупления. Характерные для Вагнера средства (велеречивое либретто с «размытым фокусом», нарочитая длительность представления, структурированная повторяемость) и темы (похвала безумству, пафос героев и королей) составляют часть многих спектаклей, чарующих сегодня публику.

Вагнеровские адаптации мифов европейского, в частности германского, прошлого (христианских и языческих) не подразумевают веры. Однако в них вовлечены идеи. Вагнер был человек высокообразованный и обладал литературным воображением; он превосходно разбирался в источниках. Создатели Эйнштейна на пляже дают понять, что ничего не знают об Эйнштейне, и полагают, что так и должно быть. Символика и безделушки героической мифологии, рассыпанные в произведениях современных вагнерианцев, призваны выражать некий пафос общего порядка и в целом предназначены для эффектности. Устоялось мнение, что ни автору, ни публике не нужны лишние сведения (знания, в частности исторические знания, якобы пагубны для творчества и чувств – таково последнее и наиболее привязчивое из клише романтизма). Gesamtkunstwerk становится локомотивом настроений, таких как паранойя или безмятежность, уже далеких от конкретных эмоциональных состояний, а также для неведения как такового. При этом талант антилитературных, эмоционально холодных современных мистерий искупления, возможно, способствует более спокойному отношению к высоколитературным, лихорадочным операм Вагнера. Елейные высшие истины, которые Вагнер приписывал собственным сочинениям, безусловно дискредитированы (этим мы обязаны исторической связи вагнеровской идеологии с нацизмом). Вряд ли сегодня многие меломаны, в отличие от поколений поклонников и противников Вагнера, задумываются о значении его опер. Сегодня от Вагнера просто получают удовольствие… как от наркотика.

«Его пафос ниспровергает всякий вкус». Спустя сто лет это едкое замечание Ницше о Вагнере представляется как нельзя более справедливым. Но много ли сегодня тех, кто испытывает хотя бы двойственное отношение к Вагнеру – так, как Ницше, и, в меньшей степени, Томас Манн? Если таких людей нет, то многое действительно потеряно. Мне представляется, что неоднозначное, двойственное отношение к Вагнеру (противоположность безразличию – это соблазн) по-прежнему служит лучшим способом почувствовать подлинное величие Тристана и Изольды, творения странного и внушающего тревогу.

1987

В экстазе плача

Всё искусство, как не раз говорилось, стремится к состоянию музыки. А все виды искусства, в которые вовлечена музыка – и, в первую очередь, опера, – стремятся к экстатическому опыту.

Изначально, экстатические переживания, связанные с оперой, порождались певцами. Сюжетные линии – хорошо известные интриги из античной мифологии, древней истории и ренессансного эпоса – служили респектабельным предлогом для творчества. Музыка, часто великолепная, выступала сценическим помостом. Какие бы наслаждения ни дарили другие элементы спектакля (музыка, танец, поэзия, сценография), опера прежде всего была демонстрацией уникальных возможностей человеческого голоса. Но речь не просто о «красивом исполнении», о вокале. Опера как драматическое и музыкальное событие являлось искусством почти сверхъестественным, проницающим человеческие границы (во всяком случае, оно проницало границы пола), исполненным острейших эротических переживаний. (Вспомним, что Фаринелли и другие легендарные кастраты XVIII и начала XIX века вызывали у слушателей, мужчин и женщин, обмороки и восторг, граничащий с помешательством, – приглушенным эхом тех восторгов звучат сегодня овации великим мастерам бельканто XX века.) Образцовым считался высокий (женский) регистр, но половая принадлежность была условной (мужчины исполняли женские партии). Возбуждаемые оперой эмоции, чрезмерность реакций отождествлялись с женским началом.

Более ответственное в гражданском понимании представление об экстазе, в который может погрузить публику опера, развилось с расширением числа поклонников оперного искусства от аристократического ядра до гораздо более широких слоев общества. Посещение «оперных театров» стало ритуалом буржуазной жизни. Опера как носитель, сценический помост для великого голоса уступила место восприятию оперы как наиболее вдохновляющей, неотразимой формы драматического искусства. Пение стало считаться скорее героическим, нежели сверхчеловеческим предприятием, и это продвигало «прогрессивную» идею о равноправии вокала и музыки. Именно в эту пору опера начала отражать националистические проекты европейского XIX века. Теперь энтузиазм в оперном театре часто разгорался благодаря солидарному чувству принадлежности слушателей к единой нации. Будучи истолкованным как достижение национальной культуры, оперный экстаз вошел в русло определенной «нормализации»: были строго разграничены мужские и женские партии; сюжетные истории (исторические или фольклорные) вращались вокруг воспринимаемого контраста между мужскими и женскими качествами, вокальными и харáктерными. Ожидаемая реакция зала стала менее экзальтированной – на смену болезненной восторженности пришло воодушевление, вдохновение, возвышенное чувство.

Именно Рихард Вагнер, композитор с самыми грандиозными в истории оперными замыслами, помимо достижения своеобразного апофеоза коллективного духа, породил и третье, или современное, представление о том, какой может быть опера, – единственное в своем роде смятение чувств, возбуждаемых не возвышенными подвигами человеческого голоса, а изнурительно, неустанно экстатической музыкой. Голос парит над музыкой; музыка, а не отвлеченный идеал вокальной виртуозности, предъявляет всё более сложные, поначалу казавшиеся невозможными, требования к голосу. Музыка – музыка Вагнера – отражает те самые захлестывающие чувства, которые некогда вызывал в слушателях сверхъестественный голос кастрата. Следствием стало снижение ригоризма в противопоставлении женского и мужского стилей эмоционального отклика – как на оперной сцене (при всей маскулинной претенциозности вагнеровской идеологии), так и в умах слушателей. Однако восстановление целей бурного, экстатического опыта не могло не повлечь за собой повторной феминизации (в понятиях культурных стереотипов) самого острого наслаждения, которое несет с собой опера.

Для Вагнера, породившего идею оперы как всепоглощающего опыта, как искусства, величайший драматизм которого состоит в движении сознания через экстаз в забытье, всё еще действуют определенные сюжетные условности. Вагнер не признал бы удовлетворительной любую драму, в развязке которой нет прозрения через принятие, понимание. Спустя годы после Вагнера создаются оперы, финал которых, так сказать, тождествен всеобщей сумятице, полному непониманию.

Конечно, многие из величайших опер (Коронация Поппеи, Так поступают все, Фиделио, Дон Карлос, Моисей и Аарон) построены на столкновении, споре. Но чаще сюжет оперы строится на своеобразной трагедии познания. В частности, это относится к так называемой современной опере, переход к которой состоялся в последней опере Вагнера, Парсифале: здесь герой выходит на сцену ребенком, святым простаком, дураком. Впоследствии Парсифаль достигает просветления – но уже за пределами сцены. В более поздних версиях этой истории простак остается в состоянии неведения. Центральная фигура современной оперы часто пребывает в состоянии неполной осознанности, патологической невинности.

Пеллеас и Мелизанда – один из шедевров на пути этой эволюции. На традиционный оперный сюжет – историю молодого человека, любовь которого к женщине его возраста или моложе обречена, потому что она помолвлена или уже замужем за старшим родственником (Тристан и Изольда, Дон Карлос, Евгений Онегин среди прочих), – привита современная история о непонимании, незнании, растворении в тайне; или же о рождении тайны, обусловленной необъяснимой травмой или страданиями.

Опера Дебюсси (по пьесе Метерлинка, которая почти полностью воспроизведена в либретто) имеет свои особые модуляции. Мы попадаем в мир без четких границ и утвержденных измерений, в пространство символистской тайны: явления известны здесь только по своим теням или отражениям, слабость и необъяснимая болезнь приравнены к чувственности, а символический объект желания – это томная, похожая на ребенка женщина с длинными волосами в стиле ар-нуво.

В этом царстве тягучей, сказочной двойственности – старости и юности, болезни и здоровья, тьмы и света, влаги и засушливости – поставлена неовагнерианская сказка тоски, неотвратимости и болезненной уязвимости. Драму Метерлинка, можно прочесть как идеализацию депрессии. В мире этой пьесы будто воплощены стародавние представления, в соответствии с которыми возникновение физических заболеваний тавтологически связывалось с некоей болезнетворной атмосферой («миазмами»). История разворачивается именно в такой влажной, лишенной солнца среде, изобилующей источниками воды и подземными пространствами. Дебюсси начинает оперу со второй сцены пьесы, когда Мелизанда находится у лесного ручья: «Девочка, что плачет у края воды». (Конечно, не из-за отсутствия тематической уместности он вырезал первую сцену пьесы – хор замковых слуг, призывающих воду.) Вездесущность воды, которая обычно означает чистоту – или эмоциональную неустойчивость, – здесь в обобщенном смысле означает болезненность.

Большинство персонажей здесь больны (отец Пеллеаса, друг Пеллеаса Марцелл), ранены (Голо – на охоте), немощны (дедушка Голо Аркель) или физически слабы (сынишка Голо Иньольд, который поет о своей неспособности поднять камень). Конечно, олицетворение хрупкости – Мелизанда: она погибает от раны, которая, как говорит доктор, не убила бы и птичку. (В пьесе Метерлинка доктор добавляет: «Она родилась без смысла… чтобы умереть, и умирает без смысла».) Всякое упоминание характеризует субтильность Мелизанды (ее руки – это всегда «ручки»), ее неприкасаемость (ее первые слова в опере: «Не троньте меня! Не троньте меня!»). Доброжелательно настроенный Голо, который представляется Мелизанде великаном – и, возможно, насильником, – завоевывает доверие девушки, обещая не дотрагиваться до нее и признаваясь в собственной уязвимости («Я тоже погиб»). Но вернувшись с Мелизандой в отчий дом, Голо начинает относиться к ней, своей невесте-ребенку, как к женщине, и, сам того не сознавая, становится зверем.

Любовь Пеллеаса и Мелизанды не может свершиться не потому, что молодая женщина замужем за старшим родственником молодого человека, это – обычная история, а потому, что она слишком хрупкая, сексуально незрелая. Любая сексуальность взрослого будет представлять собой агрессию против героини. Голо – единственный в пьесе зрелый мужчина, в отличие от, скажем, древнего деда, чья просьба поцеловать Мелизанду нарочито целомудренна, и от юного сводного брата Голо, еще мальчика, который, желая обнять Мелизанду, способен лишь прильнуть к ее волосам, самой эфемерной части тела. Мелизанда наделена телом, кажется, лишь для того, чтобы всё вокруг изумлялись ее утонченности. Поразительно осознавать (я никогда не видела, чтобы эта подробность была отображена в постановке оперы Дебюсси), что Мелизанда находится на девятом месяце беременности, когда они с Пеллеасом наконец признаются друг другу в любви – только чтобы их тут же разлучил ревнивый Голо. Изменившееся, отяжелевшее тело Мелизанды не подлежит упоминанию или демонстрации на сцене и в известном смысле немыслимо. Мелизанда будто сама не осознает, что беременна (и, следовательно, что она – женщина), так же как в финале она вряд ли способна понять, что у нее теперь есть дочь и что она скоро умрет.

В конце концов влюбленные обнимаются, приникая друг к другу, но за мгновением совместного растворения в чувстве следует амнезия (Мелизанды) и мучительное умственное расстройство (Голо). Мелизанда не помнит, что Пеллеаса убил Голо, не осознает, что она только что родила ребенка («Я не знаю, что говорю… я не знаю того, что знаю… Я больше не говорю того, что желаю») и действительно неспособна принести помешавшемуся от горя Голо облегчение, не может сообщить, что Голо, как бы сильно он ни сожалел о содеянном, не ошибался, подозревая, что Мелизанда и Пеллеас влюблены друг в друга.

Благонамеренный Голо превратился в одного из характерных для оперной традиции убийц, полных раскаяния, – он убил невинную женщину, которую действительно любит. Ибо в этой истории, в которой не только главный герой, но и каждый персонаж беспомощен и озадачен собственными чувствами, Голо – единственный, кто физически способен к насилию. Психическая ущербность или отсутствие понимания окружающего мира (в сочетании с чувством беспомощности) действительно могут привести к насилию. Подобно Воццеку и Лулу или Замку герцога Синяя Борода, Пеллеас и Мелизанда – история слепой жестокости, с той лишь разницей, что жестокости здесь не ограничены взрослыми мужчинами и женщинами, а совершаются взрослыми в отношении детей. Мелизанда – потерявший путь ребенок, которого Голо спас и обещал защитить, но не может не погубить; в приступе ревности он также калечит своего маленького сына. Однако от этого ужасный Голо не перестает быть жертвой – подобно Воццеку и Питеру Граймсу, он виноват и невинен, а значит, достоин жалости слушателя.

Жалость к невинным любовникам; жалость к Иньольду и к ребенку умершей Мелизанды; жалость к Голо – Пеллеас и Мелизанда завершает длительное развитие традиции, в которой опера возвеличивает чувства, обычно отождествляемые с женским началом. Ни одно другое сочинение, входящее сегодня в канонический репертуар, не отстоит так далеко от триумфальных залпов, которые обычно даруют наслаждение в опере. Как монументальное искусство (по сравнению, скажем, с камерной музыкой) опера знаменита широкими по контрасту и проявлениям эмоциями. Эмоциональный поток шедевра Дебюсси намеренно ýже – автор ищет оттенки более тонких и одновременно мучительных чувств. Однако великие современные трагедии ущербного сознания устанавливают собственные нормы роскошной чувственности, достигая экстаза плача. Изображение Дебюсси lacrimae rerum[17] не имеет равных в оперном искусстве. Должно быть, это самое грустное в мире оперное творение. (В этом смысле сравнить с Пеллеасом и Мелизандой можно разве что оперу Воццек, в душераздирающем финале которой также присутствует только что осиротевший ребенок.) Как поет убитый горем Аркель: «Ничего, кроме грусти, Голо, от всего, что мы видим!»

1997

Сто лет итальянской фотографии

Италия: сто лет фотографии знаменует двойную дату – столетие Италии и столетие фотографии.

На самой ранней фотографии в альбоме, датируемой 1884 годом и сделанной в большой оранжерее Итальянского агрономического общества, предстает помещение, которое столетие назад часто посещали состоятельные люди; некоторые из них, вполне возможно, владели фотоаппаратами и даже занимались любительской фотосъемкой, причем на довольно высоком уровне; такой снимок мог быть сделан одним из членов Агрономического общества. На самой недавней фотографии, сделанной в 1984 году, предстает не конкретное место (не итальянский интерьер и даже не вещь, связанная с Италией), а часть света (Европа), к которой относится Италия; это вид с воздуха – скомпонованная картинка, которую профессионалы составили при помощи компьютера.

Ни в одной, ни в другой фотографии нет ничего характерно итальянского, хотя оба снимка показательны для своего исторического периода. На первом предстает роскошный образец сооружений из стекла и металла, которые типичны для европейских выставочных залов, торговых рядов и железнодорожных вокзалов середины и конца XIX века. Аэрофотография – также вполне распространенный предмет, и датировка тут возможна не благодаря тому, что мы видим, а благодаря самому факту того, что мы можем это видеть. Перед нами пример того, что можно наблюдать только на фотографии, а сам снимок стал возможен (благодаря развитию новых технологий) только в современности.

Предмет обеих фотографий имеет назойливую геометрию; ни на одной из них нет людей. Однако оранжерея – это место, которое безлюдно лишь временно, дабы картинка могла передать впечатление от архитектуры и растений. Перед нами очень человечный, исторически конкретный мир. Легко представить, как публика вновь войдет в этот зал, наполняя воздух шумом голосов. Мир аэрофотосъемки – это мир вещей за пределами человеческих измерений, человека здесь быть не может. Человеческий, исторический факт не имеет здесь места.

Однако объединяющая тема этой эклектичной, на первый взгляд, коллекции – историческое время. Тем более поразительно, что Чезаре Коломбо, составитель антологии, избрал в качестве самой недавней фотографии снимок, в котором история уничтожена в пользу географии; фотографию, где акценты времени сведены на нет масштабами однородно размеченного, распределенного пространства.

Понимать ли это как исторический комментарий составителя антологии – признание европейской судьбы Италии, конец ее самобытной культуры и растворение в центрифуге алчности, порожденной транснациональным капиталом? Или же это просто формальный прием, эмфаза составителя, желающего поставить в коллекции точку? Если последнее, то это весьма спорный ход. Он отрицает саму природу фотографии и коллекций фотообразов – а именно то, что фотография ничем не ограничена, она всегда предполагает продолжение. Окончательных, подытоживающих, «финальных» фотографий (или коллекций фотографий) быть не может. Может – только больше фотографий. Больше коллекций…

Собрание образов итальянского прошлого, опубликованных Алинари – хотя большинство фотографий происходит не из архивов Алинари, – напоминает нам о том, что фотография – это редко плод индивидуального видения, но почти неизбежно (потенциальная) единица архивного хранения. Впрочем, архив мог бы принадлежать и фирме Алинари, знаменуя не только ее исключительные деловые успехи, но и культурную инициативу – колоссальный коллективный труд по документированию итальянского общества, растянувшийся на многие десятилетия; причем имена отдельных фотографов оказались утрачены – как забыты имена тысяч ремесленников, трудившихся над созданием готических соборов. Впрочем, чаще архив принадлежит конкретному фотографу – речь о плодовитых профессионалах, студии которых существовали в XIX и первой половине XX века, а также о современных фотографах, которые, манипулируя объектом съемки в угоду индустрии моды или других форм рекламы, производят композиции, совершенно отличные от невинного, скрупулезного документирования реальности, присущего коммерческой фотографии прошлого. Явные капитаны дурновкусия (как Карло Моллино) и почитатели знаменитостей (как Элио Луксардо) теперь удостоены места в музеях – наряду с выдающимися защитниками серьезного и прекрасного в фотографии, как Пол Стрэнд и Анри Картье-Брессон. Даже самый эксцентричный и пристрастный взгляд на вещи может стать основой для архива бесценных образов прошлого или из прошлого. Даже расфокусированные наложения самопровозглашенного футуриста Антона Брагалья, не привязанные к месту, или тщательно поставленные фантазии al fresco эротомана барона фон Глёдена в Таормине рубежа веков обладают историческим очарованием и документальной значимостью.

(Хотя участь всех фотографий – в лучшем случае оказаться в архиве, помещенном в музей; иногда фотография ведет жизнь и за пределами музея – вольную жизнь документа, ставшего воспоминанием; здесь тоже время творит диковинные превращения. В дневниковой записи за 1952 год Жан Кокто рассказывает о сорокалетнем рыбаке в Таормине, пришедшем в ярость по причине того, что в витрине магазина на центральной улице были выставлены сделанные фон Глёденом фотографии его деда, совершенно обнаженного и в венке из роз. Не прошло и нескольких лет, как во всех туристических лавках Таормины продавались в виде почтовых открыток изысканно эротичные фотографии обнаженных местных юношей, сделанные фон Глёденом в начале века.)

Итальянская фотография исключительно богата великолепными образами, обладающими документальной ценностью. Речь идет в первую очередь о лучших вещах из архивов Алинари, а также о творчестве Джузеппе Примоли, удивительнейшей фигуры в истории итальянской фотографии, который сам по себе, можно сказать, равен издательству Алинари. (Книгу как раз открывает фотоснимок Примоли – фото человека, который сам фотографирует.) Если коллективная деятельность фирмы Алинари и великолепный индивидуализм дилетанта-аристократа Примоли лежит в основе великих архивов, то следует отметить, что слово «архив», с подразумеваемым оттенком скучающего любопытства, содержит в случае рассматриваемого фейерверка фотообразов важную идеологическую составляющую.

Только подумайте о коллекции Алинари, вмещающей более ста тысяч фотографий. Она похожа на предпринятое в XIX веке усовершенствование Кунсткамеры или кабинета редкостей XVIII века – причем Кунсткамера, как нам известно, это не инструмент познания, а скорее выражение страсти к собирательству, жажды к накоплению и классификации; удивление, излюбленное чувство той эпохи, не отягощенное пониманием истории, зависит от невежества настолько же, насколько – от знания. Но собрание Алинари предстает и классическим идеологическим проектом XIX века, в котором принимали участие и некоторые из великих романистов, попыткой энциклопедического понимания социальной действительности, от высшего общества до низших слоев, в ее историческом развитии. Наконец, коллекция во многом, если не в главном, предваряет XX век – бурное развитие рекламы, культивирование и рост потребительского спроса.

Фотографы Алинари начинали творческий путь, специализируясь на художественных шедеврах своего родного города, Флоренции. Для небольшого класса состоятельных путешественников, совершавших Гран-тур, Италия давно была страной, куда приезжали любоваться искусством, причем Флоренция, пожалуй, привлекала их больше любого другого итальянского города. Доступные фотоснимки сыграли существенную роль в демократизации итальянского опыта, так что Италия стала, в дополнение к удовольствиям для избранных, и самой желанной, и престижной целью для «массового туриста».

Распространение искусства в виде фотографий – первая версия явления, которое Андре Мальро, заимствуя идею у Вальтера Беньямина, определил как музей без стен, – вскоре охватило весь физический мир, подлежащий коллекционированию в фотографических образах. Исчерпывающая документация означала в действительности тяготение к контрастам: чудеса градостроительства (как их понимали в прошлом веке) соседствовали с древними руинами и памятниками, а витальность смуглолицых бедняков – с блеском и отчужденностью богатых и могущественных. Фотографии несли с собой не только искусство (искусство прошлого), но всё прошлое – а также настоящее, неумолимо становящееся прошлым (то есть искусством). Понятие искусства распространяется на всё прошлое – мы созерцаем прошлое, каждую его часть, эстетически.

Фотографии – это не прозрачные окна в мир настоящего или, выразимся точнее, прошлого. Фотографии содержат свидетельства – часто искаженные, всегда неполные – в поддержку господствующей идеологии и принятого социального порядка. Снимки фабрикуют и утверждают эти мифы и условности.

Как? Утверждая то, что существует в мире и на что нам следует смотреть. Фотографии сообщают, как вещам надлежит выглядеть и что должны раскрыть в себе персонажи.

На фотографиях XIX и начала XX века почти всегда обнаруживаются признаки социального положения. Мы связываем это с необходимостью позировать. Процесс фотографирования занимал время – невозможно было фотографировать на бегу. В течение сеанса позирования – для студийного портрета или фотоснимков во время работы или досуга – возможно сознательное конструирование приглаженной, привлекательной реальности. Большинство старых фотографий словно служит примечанием к ценностям достоинства, ясности, содержательности и упорядоченности; однако с 1930-х годов, и это невозможно объяснить лишь эволюцией техники фотографии, снимки начинают передавать ценности движения, оживленности, асимметрии, тайны, неформальных социальных связей. Согласно современным представлениям неестественно прямые позы рабочих на старых снимках строительных участков и заводов лживы – они скрывают, к примеру, реальность физически тяжелого труда. Мы предпочитаем видеть пот, непосредственность образа и движения – это выглядит в наших глазах отражением правды (пусть и не всегда привлекательной). Нам удобнее с фотографиями, на которых запечатлены усилия, неуклюжесть, несуразность и скрыта реальность контроля (над собой и над другими), власти и могущества, – такие откровения странным образом мы считаем «искусственными».

Два полюса, разделенные столетием.

На первом форзаце – известная фотография. Упорядоченность и многозначительный декор просторной буржуазной фотостудии (в действительности это салон издательства Алинари). Глубокая перспектива: все присутствующие в полный рост, все находятся в дальней части помещения, каждого хорошо видно. Одного господина (он с важностью сидит) фотографируют. Все кажутся спокойными. Никто никуда не спешит.

Фотография на последнем форзаце чем-то с ней схожа. Оживленная толпа журналистов, папарацци – каждый рвется вперед, отталкивая других, стремясь сделать кадр. (Справедливо ли, что получившее международное признание словечко, которое обозначает фотографов-хищников, охотящихся за знаменитостями, происходит из итальянского?) Перспектива отсутствует: частичный вид, крупный план, некоторые лица смазаны. Характер помещения невозможно определить, декор отсутствует – это безликое пространство. И каждый дико спешит.

Функция антологии – представлять мир. Эта антология – символическая хроника века – представляет мир, склоняющийся перед велениями времени.

Фотографии в издании Алинари по большей части свидетельствуют о неповторимом, высоко самобытном обществе – это Италия, о которой в Птицах больших и малых скорбит Пазолини, Италия, которой больше нет, или же та, которая умирает, и на смену ей, агонизирующей, с 1950-х годов идет транситальянская Италия общества потребления. Разница между двумя ликами Италии огромна, тошнотворна.

Та самобытная Италия была обществом, в котором ремесло фотографа идет извне, – фотограф мог быть только сторонним наблюдателем. В новой Италии фотография и смежные виды деятельности (телевидение, видео, воспроизведение) заняли центральное место. Мы словно видим новую версию той роли, которую фотография сыграла в прошлом – не только в коммерциализации реальности, но и в обеспечении ее единства. Предприятие Алинари, основанное в начале 1850-х годов, может само восприниматься как инструмент последующего политического объединения Италии, так как сфера деятельности фирмы, поначалу ограниченная Флоренцией, впоследствии охватила провинцию и другие города – всю страну. Теперь же на протяжении уже нескольких десятилетий итальянская фотография играет важнейшую роль в проекте культурного (а значит, и политического) объединения Италии с Европой, с атлантическим миром. Благодаря фотографическим изображениям Италия может в той или иной степени уподобиться… любому другому месту (или стать другим местом?).

Вся Европа скорбит по своему прошлому. Книжные магазины заполнены альбомами фотографий, предлагающих насладиться исчезнувшим прошлым, предавшись размышлениям и ностальгии. Однако в Италии у прошлого более глубокие корни, чем где-либо в Европе, и оттого разрушение кажется здесь тем более определенным. Элегическая нота в Италии звучала и в более раннее время, и даже более горестно, как, впрочем, и ноты злобы и ненависти – только вспомните истерики футуристов: призывы сжечь музеи, засыпать землей и заасфальтировать Гранд-канал и так далее. Схожие антологии фотографий, скажем, досовременной Франции или Германии не трогают зрителя в равной степени.

Глубина образов старой Италии – это не только глубина прошлого. Это глубина целой культуры, культуры несравненного достоинства, вкуса и размеров, которая истончилась, стерлась, была похищена. На смену пришла культура, в которой понятие глубины лишено смысла. Неспешные прогулки здесь невозможны. Осталась абстракция. Представленная как образ. Вид с воздуха…

1987

О Беллоке

Во-первых, эти снимки незабываемы, что является мерилом высочайшей ценности фотографии. И нетрудно понять, почему стеклянные негативы неизвестного до недавних пор фотографа, снимавшего в Новом Орлеане в первые годы века, стали одним из самых восхитительных открытий в непрестанно расширяющейся и вечно неполной истории фотографии. Восемьдесят девять стеклянных пластин с негативами в различном состоянии коррозии, разрушения и стертости оказались сокровищем, на которое натолкнулся в Новом Орлеане в конце 1950-х годов и купил Ли Фридландер. Когда в 1970 году Музей современного искусства опубликовал подборку изобретательно проявленных, превосходных отпечатков, изготовленных Фридландером, книга тут же и вполне заслуженно стала классикой. Многое в этих фотопортретах соответствует современным вкусам: интерес к жизни низов общества; полумифическое происхождение (из городка Сторивилл); неформальный, «антихудожественный» стиль, который согласуется с виртуальной анонимностью фотографа и подлинной анонимностью его моделей; статус негативов как «найденных объектов», будто подарок из прошлого. Прибавьте к этому явно «немодный» характер снимков: отказ от позы и дружелюбие моделей в рамках весьма тревожной и одновременно банальной темы фотографа. И поскольку эта тема настолько обычна, безмятежность взгляда фотографа представляется тем более неповторимой. Если бы стеклянных негативов удалось найти более восьмидесяти девяти, и однажды их нашел кто-нибудь еще, никто бы не усомнился в авторстве Беллока.

Год был 1912, но нас бы не удивило, скажи нам, что снимки сделаны в 1901 году, когда Теодор Драйзер начал писать Дженни Герхардт, или в 1899 году, когда Кейт Шопен опубликовала Пробуждение, или в 1889 году, когда Драйзер положил начало своему первому роману, Сестре Керри, – пышные платья и телесная полнота соответствовали моде примерно с 1880 года до начала Первой мировой войны. Обвинения в непристойности, которые встретили второй роман Шопен и первый Драйзера, были настолько яростными, что Шопен перестала писать, а Драйзер подумывал о том, чтобы уйти из литературы. (Предвидя рост нападок, Драйзер, начав свой великий второй роман в 1901 году, отложил его в сторону на десятилетие.) Фотографии Беллока родственны тому же духу антиформульного подхода, лишенного похоти сочувствия к «падшим» женщинам, однако в его случае мы можем только догадываться об истоках такого отношения. До недавнего времени мы ничего не знали об авторе снимков, исключая то, что некоторые старые приятели Беллока рассказали Фридландеру, будто у него не было других интересов, кроме фотографии, что он «всегда был вежлив» (слова одной из его моделей в Сторивилле), говорил с «потрясающим» французским акцентом и что – тень Тулуз-Лотрека – он был низкорослым мужчиной с гидроцефалией. В целом он казался вполне заурядным представителем новоорлеанского среднего класса (его предки в третьем поколении родились во Франции), который фотографировал и вполне обычные сюжеты, а также обращал взгляд на изгоев общества – например, в опиумных притонах новоорлеанского Чайнатауна. Серия снимков в Чайнатауне, увы, до сих пор не найдена.

Серия фотоснимков из Сторивиля включает в себя две интерьерные фотографии. Беллока, должно быть, заинтересовало, что над камином (на одной картинке) и над бюро (на другой) развешаны фотографии, которые создают фон для модели и фактически вторят сюжетам Беллока – на снимках женщины, элегантно одетые или эротически обнаженные. Остальные работы – это индивидуальные портреты, представляющие только модель, за исключением единственной фотографии, где две женщины, пьющие шампанское на полу, поглощены игрой в карты (в неубедительном, условном изображении борделя в Дневной красавице Бунюэля представлена схожая минута досуга), и еще одной, где девушка, позирующая в воскресном наряде, длинном белом платье и шляпе, стоит рядом с железной кроватью, в которой кто-то спит. Обычно – исключение составляет снимок, на котором видны только голова и правая рука спящей женщины, – Беллок фотографирует свои модели в полный рост, хотя иногда снимок ограничен областью выше колен; и только одна фотография – обнаженная, лежащая на вышитых подушках, – оставляет впечатление, будто Беллок решил подойти к модели близко. С точки зрения впечатления, которое производят на нас фотографии, существенно, что их довольно много – женщины сфотографированы в одной и той же обстановке и в самых разных позах, от вполне естественных до скованных, одетые, полуодетые и обнаженные. То, что снимки составляют часть серии, придает фотографиям целостность, глубину и осмысленность. Каждая отдельная картинка разделяет значение, которое присуще всей группе.

Судя по трети фотографий, род занятий этих женщин определить было бы невозможно. Некоторые полностью одеты: на одном снимке женщина в большой шляпе с перьями, белой блузке с длинными рукавами, украшенной брошью и медальоном, и черной юбке сидит во дворе на фоне низкого черного задника, за которым на бельевой веревке сушатся старые полотенца. Другие женщины – в нижнем белье или подобных атрибутах. Одна позирует на стуле, зажав руки за головой; на ней комичного вида чулки. Многие сфотографированы обнаженными – обнаруживая с неприхотливой откровенностью неприхотливые же в основном тела. Некоторые стоят в невыразительной позе, будто не зная, что им делать, после того как они разоблачились «на камеру». Лишь немногие изображают сладострастие, как подросткового вида одалиска в локонах на плетеном диване – возможно, это самая известная фотография, сделанная Беллоком. На двух фотографиях – женщины в масках. Один снимок – манящая картинка: исключительно привлекательная женщина с ослепительной улыбкой откинулась в шезлонге; помимо маски в стиле Зорро на ней только черные чулки. На другом снимке, в духе анти-пинап, аппарат запечатлел полностью обнаженную женщину с большим животом – ее маска съехала набок, она неловко сидит на краю деревянного стула; маска (кажется, это маска без нижней половинки) ей слишком велика. Первая женщина позирует с большим удовольствием (что неудивительно, учитывая ее прелесть); вторая – кажется сникшей, даже сбитой с толку. На некоторых снимках, когда модели принимают задумчивый вид, эмоции прочитать труднее. Но многие женщины превосходно понимают, что позирование – это игра и забава. Женщина в шали и ярких полосатых чулках, у столика с бутылкой бурбона «Рэйли Рай», с одобрением разглядывает свой наполненный стакан. Женщина в широкой пижаме и черных чулках вытянулась на гладильной доске, что установлена в каком-то дворе, и улыбается, глядя на собачку. Очевидно, что ни за одной из них не подглядывали; каждая позировала добровольно. Беллок не мог диктовать им, как они должны позировать – выставлять ли себя так, как они обычно показывают себя клиенту, или в отсутствие клиентов появляться в кадре здоровыми сельским бабами, кем они в большинстве своем и были.

В компании Беллока мы далеки от садомазохистских инсценировок со связанными женщинами, которые предлагают себя мужскому взору на скандально известных фотографиях Нобуёси Араки, или от холодноватого, стилистически выверенного, неизменно умного сладострастия в образах, запечатленных Гельмутом Ньютоном. Единственные фотографии, в которых, возможно, сквозит похоть или чувство отвращения к жизни проститутки, – это те, на которых вымараны лица. (На одном негативе вандал – может быть, сам Беллок? – выцарапал грудь.) На эти картинки действительно больно смотреть (по крайней мере мне). Но я женщина и, в отличие от многих мужчин, которые разглядывают эти фотографии, не нахожу ничего привлекательного в проституции. То, чем наслаждаюсь я, – это красота и естественность многих женщин, сфотографированных во вполне домашних обстоятельствах, которые подчеркивают как их чувственность и непринужденность, так и осязаемость их исчезнувшего мира. Насколько же трогательны и добродушны эти фотографии.

1996

Детки Борланд

Заглавие – Малые дети. Больше единицы. Группа. Похоже, это товарищество. Больше чем одно товарищество, или кружок, или компания. Мир.

Альбом фотографий, искусно расположенных, вводит в этот мир.

Одной фотографии было бы недостаточно. Или двух. Или трех. Чтобы показать мир, требуется обилие фотографий, причем идущих в последовательности. Первые – первыми. Напоследок – последние.

Последовательность будет туром по этому миру. Путешествием. Посвящением.

Вначале – фрагменты декора. Маленькое розовое атласное платье. Плюшевый медведь. Красочная простынка со зверюшками. Затем, постепенно, проступает человеческое присутствие. Пара туфель. Тапочки с мордочками кролика. Ступня. Колено.

Пройдет время, прежде чем мы увидим лица.

Что-то не складывается. На кадрах – все атрибуты детской. Однако человеческое присутствие непропорционально велико, безобразно – по природе оно бробдингнегское.

Мы ожидаем увидеть детей. Но перед нами, кажется, взрослые мужчины. Кожа младенцев, настоящих младенцев, совершенна. У этих людей кожа грубая, угреватая, поросшая волосами (иногда встречаются татуировки); их тела в основном дряблые или щуплые. Объектив Полли Борланд изучает их очень пристально.

Крупный план обнажает уродство. По сравнению с совершенством новорожденного взрослый безобразен.

Прибыв в страну, обитатели которой – великаны ростом более двадцати метров, Гулливер отмечает, что если видеть нечто в увеличенном масштабе, невозможно не поражаться изъянам. Он вспоминает, что в стране, из которой он только что приехал, где сам был великаном, ему казалось, «что нет в мире людей с таким прекрасным цветом лица, каким природа одарила эти крошечные создания», тогда как его маленькие новые друзья находили его самого невообразимо уродливым:

Когда я беседовал на эту тему с одним ученым лилипутом, моим близким другом, то он сказал мне, что мое лицо производит на него более приятное впечатление издали, когда он смотрит на меня с земли, чем с близкого расстояния, и откровенно признался мне, что когда я в первый раз взял его на руки и поднес к лицу, то своим видом оно ужаснуло его. По его словам, у меня на коже можно заметить большие отверстия, цвет ее представляет очень неприятное сочетание разных красок, а волосы на бороде кажутся в десять раз толще щетины кабана; между тем, позволю себе заметить, я ничуть не безобразнее большинства моих соотечественников и, несмотря на долгие путешествия, загорел очень мало[18].

Во второй части Путешествий Гулливера, застряв среди людей Бробдингнега, где сам он – лилипут, Гулливер находит их великанские тела и лица настолько же отталкивающими, насколько безобразным, с близкого расстояния, насколько сам он казался жителям Лилипутии. Но даже оторопев от внешности гигантов, Гулливер говорит себе, – благодаря развившемуся в нем здоровому культурному релятивизму, – что бробдингнегцы, вне всякого сомнения, так же красивы, как все другие люди на свете.

Мир, согласно Джонатану Свифту, – в изображении Полли Борланд – полон вызывающих неуютное чувство странностей.

По меркам младенца всякий взрослый груб и уродлив. Никакая самая прекрасная кожа не выдержит пристального взгляда фотокамеры.

Красота, очарование – и безобразие – это во многом вопрос благоприятного или несуразного масштаба и расстояния. И с этим – масштабом, фактором близости или отдаленности – фотографам приходится постоянно иметь дело.

Разумеется, «близость» существенно важна с точки зрения воздействия и значения этих фотографий.

Практически все снимки сделаны в типовых, скудно меблированных помещениях. Можно предположить, что модели Борланд прячутся в этих жалких, оклеенных обоями и, вероятно, небольших комнатах, которые нам, впрочем, не показывают целиком. Иногда они лежат. (Младенцам нужно много отдыхать.) Или же они активны. Нам также, похоже, дают подглядеть за шумной вечеринкой. Это вечеринка малышей. Детки ночуют в гостях у друзей.

Фотограф проник в пространство, где разворачивается тайная жизнь личности. Это частное пространство, арена банальной жизнедеятельности – однако плач, слюноотделение, еда, сон, купание, мастурбация здесь приобретают характер странных ритуалов, потому что они совершаются взрослыми мужчинами, одетыми и ведущими себя как маленькие дети.

Достойно удивления, что на одной из последних страниц альбома появляется фотография троих «деток» при полном параде на улице в городском предместье. (Австралия? Англия?) Поразительно, что кто-то из моделей Борланд рискнул выставить себя на обозрение случайным прохожим.

Прогрессия фотографий. Нас знакомят с этим миром посредством частей тела, странно оформленных и обрезанных в кадре. Отказ от демонстрации лиц в первой части и большое число кадров, снятых с верхней точки, словно утверждают чувство превосходства, которое мы, созерцатели образов Борланд, должны испытывать (поначалу) в отношении этих скрытничающих чудаков.

Мы смотрим на них. Они не смотрят на нас. Нам редко показывают, как смотрят эти дети; или же это взгляд «в детском стиле», рассеянный или, наоборот, свидетельствующий о самоуглубленности.

Весьма уместно, что книга заканчивается фронтальным фотопортретом одного из «малышей», теперь в обычном, взрослом, обличье – он даже выглядит симпатичным и пристально смотрит в объектив, на нас. Он возвращает нам взгляд. Наконец-то.

Уже давно фотокамера несет нам новости о сумасбродах, дзанни и париях, об их страданиях и причудах. Так нам показывают банальность ненормального. Так из всех нас делают вуайеристов.

Однако перед нами собрание работ, свидетельствующее об особой одаренности художника. Снимки Борланд представляются компетентными, проникнутыми сочувствием; здесь мала дистанция и слишком высока степень знакомства с моделями, чтобы говорить о простом любопытстве. Здесь нет пронзительности, бесхитростности взгляда, свойственного фотографиям Дианы Арбус. (Не сомневаюсь, что Арбус заинтересовал бы сам предмет, но она бы, конечно, сфотографировала этих «детей» по-другому.)

Рьяная колонизация новых, особенно рискованных тем – одна из главных традиций фотографии.

Вот – говорит эта книга – образец поведения, который правомерно претендует на наш интерес и внимание. На снимках отражена простая истина о человеческой природе, которая кажется слишком очевидной, для того чтобы ее постулировать (соблазн возвращения в детство? удовольствие от мнимого возвращения в детство?), но которую никогда не пытались представить с такой непосредственностью и остротой. Фотографии взывают к нашему чувству самоотождествления («Ничто человеческое мне не чуждо») – побуждая признать, что и мы способны испытывать схожие чувства, даже если изумлены тем, что некоторые среди нас решаются, не опасаясь огласки, разыграть свои фантазии наяву.

Шокируют ли эти фотографии?

Некоторые, очевидно, находят их шокирующими. Вероятно, это не те же люди, которых возмущают сексуальные снимки Роберта Мэпплторпа. Здесь шок порожден сценами из интимной жизни взрослых мужчин, которые, похоже, полностью отреклись от своей сексуальности.

Что до меня, я не считаю эти снимки ни шокирующими, ни даже внушающими беспокойство. (В жизни меня шокирует жестокость, а не грусть.)

Шок – впоследствии перерастающий в агрессивное неодобрение – кажется мне несколько бессмысленной реакцией на взрослых, которые с немалым драматизмом встали в позу беспомощности.

На большинстве снимков модели сидят, лежат, ползут. Они часто в кроватях или на полу. Они редко стоят в полный рост.

Они желают выглядеть маленькими. Но это, разумеется, невозможно. Вместо этого они выглядят сконфуженными.

Считается, что, когда фотографирование служит целям антропологии или этнографии, модели фотохудожника, которые выглядят определенным образом, в действительности себя не видят.

Однако эти снимки подсказывают, – некоторым именно эта их особенность внушает тревогу, – что модели Борланд не только хотят выглядеть таким образом, но и жаждут, чтобы их увидели.

В значительной степени сексуальные игры, воспринимаемые как девиантные, – это театр. Для них требуются костюмы. Они зависят от реквизита. Мир, созданный этими взрослыми, можно считать сексуальной фантазией; пусть даже большинство из них, будучи «пуристами детства», не живут половой жизнью.

В этих депрессивных комнатах разворачивается своеобразный театр. Это время игры.

Но здесь вовсе нет притворства.

И никаких манипуляций с камерой. Никакой обработки. В фотопроекте Борланд фотография – как некогда – след или отпечаток настоящего. Заключен негласный договор: эти люди – действительно (часть времени своей жизни) такие, как на снимках; они не устраивают для фотографа шоу. Поистине, Борланд должна была провести в их обществе долгие часы, завоевать их доверие, подружиться с ними, чтобы сделать эти снимки.

Вообразите, что бы мы чувствовали, если бы узнали, что эти мужчины – актеры, и что снимки были сделаны в течение единственного дня в некоем одном доме, а не в течение нескольких лет и в разных странах (как это было на самом деле).

Сила воздействия картинок зависит от доверия к фотографу – ничто здесь не придумано ради эффектного кадра.

Но нечто раскрывается в кадре.

Действительно ли эти «дети» уродливы – скажем, как люди в Платланде (Platteland) Роджера Баллена (1994)?

В чудесном альбоме Баллена c фотопортретами белых вырожденцев в сельской Южной Африке непривлекательность моделей и комнат, которые они населяют, имеет моральный и в конечном итоге политический подтекст. Здесь уродство будто свидетельствует об ужасающем обнищании духа и материальных обстоятельств. В альбоме Борланд сообщение о непривлекательности «фотомоделей» прочитывается труднее. Можно заключить, что это – в основном проблема масштаба, то есть несоответствия между воплощенной фантазией о нежной детскости и большими телами этих взрослых людей. Но можно также предположить, возможно ошибочно, что только взрослые, которые именно так и выглядят, могли бы испытать желание сотворить с собой «такое».

Каковы границы привлекательности – и непривлекательности? Фотоизображения расскажут нам об этом больше, чем любое другое средство представления. Возможно, мы больше не способны думать о привлекательности тел и лиц за пределами самонадеянного объектива камеры. Увеличивая, умаляя – камера судит, камера раскрывает окружающее. Взирая на мир, который открыла для нас Борланд, мы не знаем, находимся мы в Лилипутии или в Бробдингнеге. Ее блестящее достижение помогает нам понять, что, когда человек видит фотографически, он живет в обеих странах.

2000

Определенные Мэпплторпы

Пусть рассудок подсказывает, что фотоаппарат не направлен мне в голову подобно ружейному дулу – я испытываю страх всякий раз, когда позирую для фотопортрета. Это не тот хорошо известный во многих культурах страх – страх лишиться души или части личности во время фотографирования. Я не думаю, что фотограф, стремясь принести в мир факсимиле моего образа, что-либо у меня похищает. И всё же я отмечаю, что мое обычное восприятие самой себя изменилось.

В повседневности я ощущаю себя равнообъемной своему телу, в частности господствующему положению головы, ориентация которой (то есть фронтальность) – и выражение – есть мое лицо, на котором гнездятся глаза, смотрящие вовне, в мир; и моя фантазия, моя привилегия, возможно, моя профессиональная предвзятость состоит в том, чтобы чувствовать, будто мир ожидает моего взгляда. Когда меня фотографируют, такое пылкое, искреннее отношение сознания к миру словно застопоривается. Я поддаюсь господствующему сознанию другого – того, кто «противостоит» мне, если я согласилась на сотрудничество с фотографом (обычно для создания фотопортрета требуется готовность субъекта к сотрудничеству). Мое задвинутое в угол, убранное на полку, укрощенное сознание отказалось от своих основных обязанностей – сообщать мне простор и подвижность. Нет, я не чувствую угрозы. Я чувствую себя обезоруженной, мое сознание съежилось до комочка самосознания, пытающегося сохранять спокойствие. Будучи обездвижена пристальным глазом камеры, я ощущаю тяжесть лицевой маски, припухлость губ, разлет ноздрей, растрепанную шевелюру. Я ощущаю себя так, как если бы стояла позади собственного лица, выглядывая в оконца глаз, будто узник в железной маске из романа Дюма.

Претерпевая фотографирование, то есть позируя для фотографии (в продолжение сессии, обычно занимающей несколько часов, делается множество снимков), я чувствую себя пронзенной, пойманной в ловушку. В ответ на вожделенный взгляд я могу, в принципе, ответить таким же взглядом. Взгляды могут – в идеальном случае должны – быть взаимными. Однако на взгляд фотографа я никогда не смогу ответить взаимностью, если только мне не пришло в голову фотографироваться, скрыв свою голову за фотокамерой. Взгляд фотографа – это взгляд в чистом виде; взгляд обращен на меня, но желает того, что я не есть, – мой образ.

(Конечно же, фотограф может испытывать к модели влечение. Очевидно, что на многих из фотографий Роберта Мэпплторпа запечатлены объекты его желаний. Модель может быть избрана для фотографии, если фотограф охвачен вожделением, или испытывает романтическую привязанность, или восхищение – любое из радуги положительных чувств. Но в мгновение, когда делается снимок, взгляд, сосредоточенный на модели, слеп – это самый общий взгляд, различающий только форму. В эту секунду на этот взгляд невозможно ответить.)

Я становлюсь той, на кого смотрят. Послушно, охотно я следую указаниям фотографа (если он их дает), чтобы «выглядеть» более привлекательно. Ведь если я профессионал в том, чтобы смотреть на мир, то во всём, что касается разглядывания себя другими, я совершенный дилетант. Вечная фотографическая девственница, я ощущаю страшное волнение каждый раз, когда меня фотографируют. Я забываю о секретах марафета, которым меня учили, о том, какой цвет блузки хорошо выходит на фотографии, какая сторона моего лица «лучше». Подбородок – слишком низко. Слишком высоко. Я не знаю, куда девать руки.

Учитывая, что я десятилетиями изучаю историю фотографии, бессчетное число раз позировала для профессиональных фотографов и на протяжении пяти лет написала шесть эссе об эстетических и нравственных аспектах фотографических образов, оцепенение, с которым я смотрю в объектив, вряд ли можно отнести на счет неопытности или неспособности к рефлексии. Здесь скорее некое глубинное упрямство с моей стороны – отказ полностью принять тот факт, что я не только смотрю, но и выгляжу, выгляжу хорошо (или плохо), выгляжу «как» некто или нечто.

Ввиду того, что во время позирования я никогда не бываю свободна от страхов, на результат фотосессии я тоже не могу взирать без смущения. Потому ли это, что я слишком рьяный наблюдатель и не умею становиться объектом наблюдения, не испытывая тревоги? Или то пуританский страх притворства и позирования? Или моральный нарциссизм, подвергающий табу всякий «обычный» нарциссизм, который может быть мне присущ? Возможно, всё вместе. И всё же мое первое чувство – смятенное уныние. Если на девяносто процентов мое сознание полагает, что я пребываю в мире, что я – это я, на десять процентов оно считает, что я невидима. Эта «я» неизменно испытывает отвращение к моему фотообразу. (Это в особенности относится к фотографиям, на которых я выгляжу привлекательно.)

Фотография становится своего рода упреком одержимому манией величия сознанию. Ах! Вот она «я».

В Определенных людях Мэпплторпа я смотрю на собственную фотографию не так, как на фотографии других. Я не могу смотреть на свой образ с томлением, не могу иметь фантазий относительно человека на этой фотографии. Эрос фотографии (отождествление субъекта и поверхности) спит. Я ощущаю лишь разницу между собой и образом. Для меня мое выражение на фотографии Мэпплторпа – это не то, как «я» в действительности выгляжу. Это внешность, сфабрикованная для камеры, – неустойчивый компромисс между попыткой сотрудничать с фотохудожником, которым я искренне восхищаюсь (к тому же моим другом), и попыткой сохранить собственное достоинство, не выказывать тревоги. (Рассматривая свою фотографию, я различаю упрямство, тщеславие, панику, уязвимость.) Сомневаюсь, что я когда-либо выглядела в точности такой, какой меня сфотографировал Мэпплторп, – или что я буду так выглядеть в следующий раз, когда он будет меня фотографировать.

При том что в этом портрете я вижу еще одно свидетельство чувств, которые обычно испытываю во время фотосессии, фотография Мэпплторпа отличается в моих глазах от всех, для которых я когда-либо позировала. Я как могла стремилась к сотрудничеству, и он заметил нечто, чего не видел до него никто. Фотографироваться у Мэпплторпа – непохоже на любую другую фотосессию. Он по-другому убеждает, по-другому поощряет, он снисходителен по-другому…

Фотографированию присущ импульс к составлению антологий, и альбом Мэпплторпа не исключение. Смешение субъектов, безвестных и знаменитых, торжественно-строгих и распутных, служит иллюстрацией к привычно широкому кругу интересов фотографа. Ничто человеческое мне не чуждо, говорит он. Включив в издание эротически привлекательный автопортрет, Мэпплторп отвергает типичную для фотографа позицию, при которой взирающий с Олимпа художник дарует миру реальность, но сам отказывается становиться субъектом.

В большинстве случаев фотографии свойственна мысленная претензия, а именно что снимок сообщил правду о субъекте, правду, которая осталась бы неизвестной, если бы не картинка. Короче говоря, фотографирование предстает формой знания. Так, одни фотографы утверждали, что лучше всего им удаются фотографии людей, которых они не знают, другие же, что их лучшие фотопортреты сделаны с субъектов, которых они знают очень хорошо. Все эти заявления, при их противоречивости, подразумевает власть над субъектом.

Притязания Мэпплторпа скромнее. Он не ищет решающего момента. Его творчество не стремится к откровениям. В нем нет хищнического отношения к субъекту. Нет вуайеризма. Он не пытается застать кого-то врасплох. Правила игры в фотографию, по Мэпплторпу, лишь требуют, чтобы субъект сотрудничал с художником – чтобы субъект был освещен. В красноречивости и изысканности кадрирования, передаче текстуры одежды и кожи и вариаций черного цвета его фотографии, очевидно, больше соотносятся с художественным, чем с документалистским импульсом. Сам фотограф, возможно, предпочел бы сказать, что они свидетельствуют о его ненасытности.

Мэпплторп хочет фотографировать всё – то есть всё, что можно склонить к позированию. (При всей широте тематики он никогда бы не стал военным фотографом или фотографом дорожных происшествий.) Он ищет то, что можно назвать «формой» – сущность вещи или ее предикативность. Не правду о ней, а ее самую выразительную версию.

Однажды я спросила Мэпплторпа, что он с собой делает, позируя перед камерой, и он ответил, что пытается найти ту часть себя, которая в наибольшей степени самоуверенна.

Его ответ указывает на двойное значение заглавия, которое он выбрал для книги: определенность в смысле «именно этих, а не других» людей, и определенность в смысле самоуверенности, ясности, отчетливости. Определенные люди представляют главным образом персонажей, которые обнаружены или введены (например, уговорами) в состояние определенности относительно самих себя. Таков соблазн, таково откровение в бюллетенях наблюдений и встреч великого фотографа.

1985

Фотография – это не мнение? Или всё же мнение?[19]

Замысел – выпустить в свет альбом фотографий людей, не объединенных ничем, кроме того, что все они женщины (живущие в Америке в конце ХХ века), все – ну или почти все – полностью одеты, поэтому речь не идет о другом типе альбома женских фотографий…

Приступить к осуществлению замысла, руководствуясь лишь общим понятием об интересе к избранному предмету, особенно ввиду беспрецедентных изменений в сознании многих женщин за последние десятилетия, и решимостью оставаться открытой для фантазии и новых возможностей…

Искать образцы, изучать, возвращаться, выбирать, располагать на странице, не утверждая, что издание содержит представительную выборку…

Тем не менее значительное число изображений номинально единого предмета будет неизбежно воспринято как, в известном смысле, репрезентативное. Последнее тем более верно в отношении избранной темы – антологии судеб, несчастий и новых возможностей; книги, которая вызывает сочувственный отклик, обычно сопутствующий изображению меньшинств (к каковым женщины относятся по всем критериям, кроме численного), со множеством портретов женщин, которые делают честь своему полу. Такой книге суждена известная дидактичность, даже если в ней рассказывается об уже известном нам преодолении вековых препятствий, предрассудков и культурных барьеров, о завоеваниях и достижениях последних лет. Конечно, книга ввела бы читателя в заблуждение, если бы в ней замалчивались «плохие новости» – сохраняющееся влияние унизительных стереотипов, многочисленные проявления насилия (домашнее насилие выступает основной причиной травм американских женщин). Всякое масштабное представление о женщинах соотносится с тем, какими они показаны и как им предлагается о себе думать. Альбом женских фотографий должен, вне зависимости от намерений художника или издателя, ставить вопрос о женщинах – причем равнозначный «вопрос о мужчинах» не ставится. Мужчин, в отличие от женщин, не назвать work in progress.

Каждый из этих образов независим. Но в совокупности они гласят: так вот каковы теперь женщины – такие разные, такие героические, такие жалкие, такие обычные, такие экстравагантные. Никто, рассматривая книгу, не сможет пройти мимо стереотипов о том, кто такие женщины, и одновременно вызова этим стереотипам. Будь они известны или никому не знакомы, но каждая из почти ста семидесяти женщин в этом альбоме станет образцом (особенно в глазах других женщин) – образцом красоты, самооценки, силы, греховности, жертвенности, ложного сознания, благородного старения.

Ни один альбом с фотографиями мужчин не будут разглядывать с таким пристрастием.

Ведь альбом с фотографиями мужчин не может быть проникнут тем же духом. Какой интерес содержится в утверждении, что этот мужчина – биржевой маклер, или фермер, или астронавт, или шахтер? Издание фотографий мужчин различных профессий – только мужчин (без пояснений), вероятно, было бы книгой о красоте мужчин, мужчин как объектов вожделения женщин или других мужчин.

Но когда мужчину рассматривают как объект вожделения, это выходит за границы его основной идентичности. Традиции рассматривать мужчин как, по крайней мере потенциально, строителей и попечителей собственных судеб, а женщин – как средоточие мужских эмоций и фантазий (похоть, нежность, страх, снисходительность, презрение, зависимость), а также воспринимать каждого отдельного мужчину как экземпляр человечества, а каждую отдельную женщину – как представительницу женского пола, всё еще в значительной степени действенны, глубоко укоренены в языке, литературе, общественных установлениях и семейных обычаях. Ни в одном языке местоимение «она» не обозначает людей обоих полов. Женщин и мужчин по-разному оценивают, физически и культурно, в контексте строения и значимости личности, причем во всех парадигмах предпочтение изначально отдается мужчинам.

Я делаю это, терплю это, хочу этого… потому что я женщина. Я делаю это, терплю это, хочу, чтобы… несмотря на то, что я женщина. По причине санкционированной неполноценности женщин, их состояния как культурного меньшинства, продолжаются споры о том, каковы женщины, кем они могут быть, кем они должны или желают быть. Говорят, Фрейд вопрошал: «Господи, чего хотят женщины?» Представьте себе мир, в котором нормально было бы спросить: «Господи, чего хотят мужчины?» Но кто может вообразить такой мир?

Никто не скажет, будто великая двойственность мужского и женского симметрична – даже в Америке, которую зарубежные путешественники с XIX века отмечали как рай для «заносчивых женщин». Женское и мужское – это система со смещенной полярностью. Равные права мужчин никогда не вдохновляли активистов на марш или голодовку. Ни в одной стране мужчины не составляли социальную группу законодательно несовершеннолетних граждан, как это было до XX века во многих европейских странах и как до сих пор обстоят дела во многих мусульманских странах, от Марокко до Афганистана. Ни одна страна не предоставляла женщинам право голоса, прежде чем предоставить его мужчинам. Никто никогда не считал мужчин вторым полом.

И всё же, и всё же: в мире ощущается веяние нового, взять хотя бы упразднение вековых оков, касающихся избирательного права, развода, прав собственности. Почти немыслимо, что наделение женщин правами произошло так недавно – например, женщинам во Франции и Италии пришлось ждать до 1945 и 1946 года, чтобы получить право голоса. Произошли огромные изменения в сознании женщин, преобразившие внутреннюю жизнь каждой, – выход женщин из «женских миров» в большой мир, рост женского честолюбия. Честолюбие (раньше женщин учили душить его в себе) – его торжественно возвещает книга фотографий, подчеркивающая разнообразие жизни современных женщин.

Книга, сколько бы полно она ни свидетельствовала о деятельности женщин, гласит и об их привлекательности.

Никто не просматривает книгу фотографий женщин, не обращая внимания, привлекательны они или нет.

Быть женственной, согласно общеизвестному определению, – значит быть привлекательной или делать всё возможное, чтобы быть привлекательной, чтобы привлекать. (Так же как быть мужественным – значит быть сильным.) Хотя этот постулат вполне можно оспорить, осведомлены о нем все без исключения женщины. Если чрезмерная забота о своем внешнем виде считается слабостью в мужчине, небрежение к своему физическому облику почитается моральным изъяном в женщине. Женщин оценивают по внешнему виду более пристрастно, чем мужчин, и женщины тяжелее переносят изменения, вызванные старением. В наше время идеалы внешнего вида, такие как моложавость и стройность, в значительной степени воплощаются в фотографических изображениях. И, конечно, основной интерес в последовательном разглядывании фотографий известных красавиц заключается в том, чтобы выяснить, насколько успешно или безуспешно они справляются с позором старения.

Говорят, что в развитых потребительских обществах «нарциссические» ценности всё больше волнуют и мужчин. Но самолюбование и щегольство мужчин никак не умаляет закрепленной за ними инициативности. Действительно, прославление своего облика – это стародавнее удовольствие воина, выражение его силы, инструмент господства. Тревога о личной привлекательности никогда не считалась определяющей у мужчины. Мужчину прежде всего видят. На женщин смотрят.

Мы полагаем, что живем в мире с безграничным аппетитом к изображениям, где люди, женщины и мужчины, горят желанием предстать перед камерой. Но следует помнить о том, что во многих частях света фотографирование женщин запрещено. В некоторых странах, где мужчины ведут настоящую войну против женщин, женщины вообще редко появляются вне дома. Властный взгляд камеры – смотреть, записывать, выставлять кого угодно, что угодно на свет – вот характерная черта современной жизни, равно как и эмансипация женщин. Так же, как предоставление женщинам всё более широких прав и возможностей выбора служит мерилом уровня развития современного общества, восстание против современности запускает поспешную отмену скудных достижений в области равного участия в общественной жизни, завоеванных женщинами, в основном городскими, образованными женщинами, в предыдущие десятилетия. Во многих странах, где попытки модернизации оказались неудачными или были дискредитированы, всё больше и больше женщин вынуждены скрывать лица.

Традиционное единство альбома женских фотографий являет собой некий идеал женской сущности: женщины, радостно демонстрирующие свое природное очарование, женщины, скрывающиеся за маской духовности или целомудрия.

Портреты женщин отображали их красоту; портреты мужчин – «характер». Красота (вотчина женщин) была плавной; характер (вотчина мужчин) – суровым, с острыми краями. Женственность была уступчивой, безмятежной или печальной; мужественность – сильной, пронзительной. Мужчины не выглядели меланхоличными. Женщины в идеале не выглядели сильными.

Когда в начале 1860-х годов обладавшая связями в обществе, жизнерадостная, немолодая англичанка по имени Джулия Маргарет Кэмерон серьезно занялась фотографией, она неизменно фотографировала мужчин иначе, чем женщин. Среди позировавших для ее фотопортретов мужчин были выдающиеся поэты и ученые викторианской эпохи. Женщины – жены, дочери, сестры, племянницы – служили в основном моделями для «причудливых тем» (фраза Кэмерон). Женщины призваны были олицетворять идеалы женственности, почерпнутые из литературы или мифологии: уязвимость и пафос Офелии, нежность Мадонны с Младенцем. Почти все модели были родственницами и подругами Кэмерон; впрочем, и ее горничная, переодетая соответствующим образом, воплотила на нескольких снимках возвышенные иконы женственности. Только Джулию Джексон, любимую модель и племянницу Кэмерон (и будущую мать Вирджинии Вулф), в знак уважения к ее исключительной красоте фотограф никогда не просила входить в чужой образ.

Женщин как моделей отличала именно красота, так же как слава и достижения квалифицировали мужчин. Красота женщин делала их идеальным сюжетом. (Примечательно, что необычная или экзотическая красота не вызывала особого интереса – после того как Кэмерон с мужем переехала на Цейлон, она сделала очень мало снимков.) Действительно, Кэмерон определяла фотографию как поиск прекрасного. И ведь то были действительно поиски. «Почему миссис Смит не приходит фотографироваться?» – писала Кэмерон подруге о даме в Лондоне, с которой никогда не встречалась. «Мне говорили, что она красива. Предложите ей прийти, и она станет бессмертной».

Представьте себе книгу женских фотографий, в которой ни одну женщину не назвать красивой. Разве нам не покажется, что фотограф совершил ошибку? Что он поступил подло? Что он – женоненавистник? Что он лишил нас права видеть положенное? Однако никто бы не сказал ничего подобного, если бы то была книга фотопортретов мужчин.

Красоту всегда подразделяли на виды: властная красота, чувственная красота, красота, обозначающая черты характера, которые подходят женщине в семейной жизни, – послушность, благоразумие, безмятежность. Красота была не просто прекрасной особенностью, выражением эстетического идеала. Красота также подразумевала достоинства, которые для женщины считались необходимыми.

Ум почитался в женщине качеством несущественным и даже не вполне уместным. Более того, согласно бытовавшим воззрениям, женщину ум мог искалечить и чаще всего отражался на ее внешности. Вспомним одну из героинь Женщины в белом – яркого, завораживающе умного романа Уилки Коллинза, который был опубликован в 1860 году, незадолго до того, как Кэмерон начала снимать свои фотопортреты. Вот как эту женщину представляют, в одной из первых глав книги, устами молодого героя:

У дальнего окна, спиной ко мне, стояла женщина. Я был поражен красотой ее фигуры и непринужденной грацией ее позы. Высокая, но не слишком; в меру полная, с гордой головкой на стройных плечах; талия ее, гибкая и тонкая, была совершенством в глазах мужчины, ибо находилась в надлежащем месте и не была изуродована корсетом. Она не слышала, как я вошел, и я несколько минут любовался ею, прежде чем придвинул к себе стул – невинное средство, чтобы привлечь ее внимание. Она быстро обернулась. Врожденное изящество ее движений заставляло меня тем сильнее желать увидеть ее лицо. Она отошла от окна, и я сказал себе: «Она брюнетка». Она прошла несколько шагов, и я сказал себе: «Она молода». Она приблизилась – и, к моему удивлению, я должен был сказать себе: «Да ведь она некрасива!»[20]

Отдавшись дерзости и удовольствиям оценивающего мужского взгляда, повествователь отмечает, что при виде сзади и на значительном расстоянии дама удовлетворяет всем критериям женской привлекательности. Отсюда его неподдельное изумление, когда он обнаружил, что ее лицо «некрасиво», и это, по его словам, своего рода парадокс:

Старая, всеми признанная истина, что природа не совершает ошибок, никогда еще не была так решительно опровергнута. Ее лицо обманывало все те ожидания, которые возникали при виде ее восхитительной фигуры. Она была очень смугла, с темным пушком над верхней губой; у нее был большой, энергичный, почти мужской рот; большие проницательные карие глаза и густые черные, как смоль, волосы, нависшие над низким лбом. Когда она молчала, умное, оживленное, открытое лицо ее было совершенно лишено той женственной мягкости, без которой красота даже самой прекрасной женщины в мире несовершенна.

Мэриан Голкомб окажется самым восхитительным персонажем в романе Коллинза – она удостоена всех добродетелей, но лишена способности внушать желание. Движимая только великодушными, благородными порывами, она обладает почти ангельским, то есть архетипически женственным, темпераментом, если не считать «необычных» для женщины свойств, то есть редкого интеллекта, прямоты, отсутствия «податливости». Фигура Мэриан Голкомб, идеально женственная и внушившая интерес самонадеянному художнику-мужчине, обладает «скромной и деятельной грацией». Ее голова, ее лицо выражают некую взыскательность – и потому неженственны. Тело таит одно качество, лицо – другое. Но лицо важнее тела – как ум, в ущерб женской привлекательности, важнее красоты. Повествователь заключает:

Видеть такое лицо на прелестных плечах, достойных резца скульптора; быть очарованным грацией ее движений и одновременно чувствовать почти неприязнь к мужеподобным чертам этой головы, венчавшей безукоризненно прекрасное тело, было похоже на то странное чувство, которое испытываешь во сне, полном противоречий, разобраться в которых невозможно.

Повествователь-мужчина у Коллинза встает на линию гендерного разлома, что обычно вызывает тревогу и чувство неловкости. Противоречие в порядке стереотипов может показаться фантастическим традиционно мыслящему человеку эпохи, в которой действие, предприимчивость, художественное творчество, интеллектуальные новшества понимаются как мужская прерогатива. Долгое время красота женщины казалась несовместимой или по крайней мере с трудом согласующейся с интеллектом и независимым поведением. (Романист гораздо большей величины, Генри Джеймс, в предисловии к Женскому портрету, говорит о трудности заполнения «хрупкого сосуда», то есть главной героини книги, богатствами независимого сознания.) Конечно, ни один писатель сегодня не сочтет странным наделить привлекательной внешностью женщину, которая одновременно умна и самоуверенна. Но в реальной жизни по-прежнему обычное дело – досадовать на женщину, обладающую одновременно красотой и интеллектуальным блеском (трудно предположить, что кому-нибудь покажется странным или устрашающим мужчина, которому повезло с этими дарами природы), как будто красота, главное подспорье женского обаяния, должна бы по справедливости лишить женщину других достоинств и достижений.

В женщине красота – это некое тотальное качество. То, что символизирует в женщине характер. Это, конечно, и спектакль; нечто желаемое, сконструированное, приобретенное. Просматривая старый семейный фотоальбом, французский писатель русского происхождения Андрей Макин вспоминает трюк, который некоторые женщины, на его памяти, проделывали, для того чтобы достичь «особого свечения красоты»:

Эти женщины знали – чтобы быть красивыми, за несколько секунд до того как их ослепит вспышка, надо произнести по слогам таинственные французские слова, смысл которых понимали немногие: «пё-титё-помм…» И тогда рот не растягивался в игривом блаженстве и не сжимался в напряженной гримасе, а словно по волшебству образовывал изящную округлость. И всё лицо преображалось. Брови чуть заметно выгибались, овал щек удлинялся. Стоило сказать «пётитё помм», и тень отрешенной, мечтательной нежности заволакивала взгляд, утончала черты, и на снимок ложился приглушенный свет минувших дней[21].

Женщина, которую фотографируют, стремилась к образцовой внешности, что означало идеальное утончение «женственных» черт, передававшихся посредством красоты; а красота понималась как отдаление от обычного. При фотографировании красота излучала нечто загадочное, мечтательное, недоступное. Сегодня именно идиосинкратичность и прямота выражения делают фотопортрет интересным. А утонченность ушла в прошлое – и сегодня кажется претенциозной, деланной.

Красота – в фотографическом воплощении, до недавнего времени соответствовавшем традиции, – размывала женскую сексуальность. И даже на фотографиях, которые были откровенно эротичными, тело могло рассказывать одну историю, а лицо – другую: обнаженная женщина, напряженно лежащая в вызывающей позе, раскинувшаяся или выставившая на обозрение зад, вполне могла обратить к зрителю лицо с выражением любезной респектабельности, присущей старомодному фотопортрету. Современные способы фотографирования женщин в меньшей степени скрывают их сексуальность, хотя демонстрация некогда непристойных картинок женской плоти или эротичное позерство всё еще сомнительны с точки зрения общественной нравственности – настолько укорененной представляется мужская снисходительность к женщинам в облике похотливого одобрения. Чувственность женщин всегда подавляется или обращается против них самих.

Отождествление женщины с красотой так или иначе вело к ее обездвиживанию. Если характер эволюционирует, раскрывает свои грани, то красота статична, она как маска, как магнит. В легендарной финальной сцене Королевы Кристины королева – Грета Гарбо, – отрекшись от шведского престола, отказавшись от мужских по существу прерогатив монарха ради скромного женского счастья, взошла на корабль, чтобы соединиться со своим любовником-иноземцем и отправиться с ним в изгнание, – однако ее возлюбленного смертельно ранит мстительный отвергнутый жених из числа ее собственных придворных; королева стоит на носу корабля, открыв лицо ветру, как олицетворение разбитого сердца. Пока готовили свет, Гарбо спросила режиссера, Рубена Мамуляна, о чем ей следует думать во время съемок. Ни о чем, лихо ответил тот. Ни о чем не думай. Отвлекись от всех мыслей. Указания режиссера вызвали к жизни одну из самых насыщенных эмоциями сцен в истории кино: камера движется, затем задерживается на лице героини крупным планом, и у зрителя не остается выбора, кроме как читать отчаяние на этом несравненно прекрасном и бесстрастном лице, в глазах, уже не способных плакать. Лицо как маска, на которую можно проецировать всё что угодно, есть совершенное воплощение женского начала как объекта в глазах смотрящего. Сегодня отождествление красоты с идеальным состоянием женщины, пожалуй, более актуально, чем когда-либо, хотя чрезвычайно сложная система моды и фотографии утверждает нормы красоты, которые гораздо менее провинциальны и более разнообразны, чем раньше, благоприятствуя дерзкому, а не застенчивому образу общения с камерой. Впрочем, современные идеи красоты в меньшей степени соотносятся с неподвижностью. Но красота сама по себе – это в известном смысле идеал стабильного, неизменного внешнего вида, попытка отгородиться или замаскировать отметины времени. Нормы сексуальной привлекательности для женщин – показатель их уязвимости. Мужчина стареет, набираясь зрелости и могущества. Женщина стареет и перестает быть желанной.

Вечно молодая, вечно доброжелательная, вечно желанная красота – во многом это труд, преображение, маскарад. Мы не должны, хотя, конечно, не можем не удивляться, если яркая, усыпанная блестками, соблазнительно полуголая артистка варьете в Лас-Вегасе окажется в реальной жизни, когда она не олицетворяет клише вожделения, женщиной средних лет с ничем не примечательными чертами и внутренней холодностью. Предприятие украшательства неизменно стяжает женщинам лавры.

Поскольку женственность подразумевает качества, противоположные или отрицающие идеальный мужской характер, длительное время сильная женщина могла казаться привлекательной разве что в мифическом или аллегорическом обличье. Героическая женщина представала аллегорической фантазией в живописи и скульптуре XIX века – Свобода, ведущая народ. Широко жестикулирующая, облаченная в царственные одежды, судорожно властная женщина, образ которой создала Марта Грэм в танцевальных постановках для своей сугубо женской труппы в 1930-е годы – переломный момент в истории представления женской силы, женского гнева, – была мифическим архетипом (жрица, бунтарь, скорбный демон, искательница приключений), главенствующим в некоем сообществе женщин, а не настоящей женщиной, способной сосуществовать, трудиться или идти на компромисс с мужчинами.

Стоматолог, дирижер симфонического оркестра, пилот гражданских авиалиний, раввин, юрист, астронавт, кинорежиссер, профессиональный боксер, декан юридического факультета, генерал-полковник… Без сомнения, представления о том, что могут женщины и что они делают хорошо, изменились. Изменилось и восприятие женщинами понятий недопустимого. Иные формы мужского поведения, от хамства до откровенного насилия, до недавнего времени не вызывающие возражений, сегодня возмущают многих женщин, которые, впрочем, стали бы протестовать, если бы их назвали феминистками. Конечно, в наибольшей степени стереотипы легкомыслия и беспомощности, тяготеющие над женщинами, изменились не благодаря феминистским течениям, каково бы ни было их общественное значение. Именно новые экономические реалии вынудили множество американских женщин (включая большинство женщин с маленькими детьми) работать вне дома. Показателем того, насколько неизменен мир, служит факт, что женщина по-прежнему зарабатывает от половины до трех четвертей суммы, что получит, выполняя ту же работу, мужчина. Почти каждый род занятий по-прежнему маркирован по половой принадлежности, за исключением нескольких профессий (проститутка, медсестра, секретарь), где верно обратное, – перед большинством должностей следует упомянуть, что ее занимает женщина, а иначе будет верно предположение, что должность занимает мужчина.

Всякая успешная женщина будет в большей степени «соответствовать правилам», если она, так сказать, добивается своих целей, осуществляет свою компетентность женским (хитроумным, неконфликтным) образом. «Не будучи суровой феминисткой, мисс Икс достигла…» – такими словами можно открыть панегирик женщине на административном посту. Новая идея о том, что женщины равны мужчинам, продолжает сталкиваться с вековой презумпцией женской неполноценности, с предположением, что для женщины нормально находиться по существу в зависимом положении или жертвовать собой во имя по крайней мере некоего одного мужчины.

Так укоренено ожидание, что мужчина выше, старше, богаче, успешнее женщины, состоящей с ним в отношениях, что исключения, которых нынче немало, не могут не показаться примечательными. Представляется нормальным, если журналист спросит мужа более известной, чем он сам, женщины, чувствует ли он «угрозу» со стороны ее авторитета. Никто бы и не подумал задаться вопросом, что чувствует никому не известная жена важного промышленника, хирурга, писателя, политика и актера. До сих пор считается, что главный акт любви со стороны женщины – это умаление собственной личности. Любящая жена в браке, в котором карьеру делают оба супруга, имеет все основания для страданий, если ее успех превосходит достижения мужа. («Здравствуйте! Говорит миссис Норман Мэн»[22].) Успешные женщины, за исключением представительниц исполнительских профессий, по-прежнему воспринимаются как аномалия. Поэтому представляется целесообразным, по многим причинам, издавать антологии женщин-писателей или демонстрировать фотографии, сделанные женщинами-фотографами; но было бы весьма странно предложить к изданию антологию писателей или провести выставку фотохудожников, которых объединяет только принадлежность к мужскому полу.

Нам хочется, чтобы фотография была не мифологичной, а наделенной полнотой информации. Нам удобнее с фотографиями, которые ироничны, не склонны к идеализации. Декорум теперь понимается как сокрытие. Мы ожидаем, что фотограф будет смелым, даже наглым. Мы надеемся, что модели будут откровенными или наивно откровенными.

Конечно, модели, привыкшие позировать – женщины успешные, женщины, познавшие славу, – предложат нечто более сдержанное или, наоборот, вызывающее.

То, как женщины и мужчины на самом деле выглядят (или какими они позволяют себе появляться), не всегда тождественно внешнему виду, который кажется приличествующим для фотокадра. То, что выглядит правильным или привлекательным на фотографии, часто не более чем иллюстрация «естественности» неравного распределения полномочий, традиционно предоставляемых женщинам и мужчинам.

Фотография, которая так много сделала для утверждения указанных стереотипов, может также способствовать их нивелированию и разрушению. В Женщинах Энни Лейбовиц мы видим тех, кто стремится соответствовать нормам зрительной привлекательности. Мы видим женщин, для которых – по причине возраста или из-за того, что они заняты воспитанием детей, – правила показного соответствия «женственному облику» не имеют значения. Множество портретов определяются новыми видами деятельности, которые теперь открыты для женщин. Здесь присутствуют и сильные женщины: одни делают «мужскую работу», другие – танцовщицы и спортсменки с развитой мускулатурой; такие фотографии стали появляться относительно недавно, когда возникла мода фотографировать женщин-чемпионов.

Одна из задач фотографии состоит в раскрытии и формировании нашего чувства разнообразия мира. Цель не в представлении идеалов. В наших днях нет иной повестки, кроме разнообразия и интереса. Нет никаких суждений, хотя эта фраза, конечно, сама по себе – суждение.

Разнообразие само по себе есть идеал. Нам хочется знать, что для каждой «а» существует своя «б». Мы желаем множества образцов.

Фотография служит этосу, противоположному миру пристрастных суждений, получающему распространение в обществах, нормы которых почерпнуты из практики потребительства. Фотокамера показывает нам много миров, и дело в том, что все эти изображения действительны. Женщина может быть полицейским, королевой красоты, архитектором, домохозяйкой или физиком. Разнообразие – самоцель, широко прославляемая в современной Америке. Существует американская, очень современная вера в возможности непрерывного личностного развития. Жизнь, в конце концов, обычно называют образом жизни. Образы способны меняться. Торжество разнообразия, индивидуальности как стиля подрывает авторитет гендерных стереотипов и становится неумолимым противодействием ханжеству, которое по-прежнему лишает женщин фактического доступа ко многим профессиям и формам опыта.

Возможности для реализации женщинами своей индивидуальности наравне с мужчинами – это, конечно, радикальная идея. Именно в этой форме, к лучшему или к худшему, звучит наиболее правдоподобно традиционный феминистский призыв к справедливости для женщин.

Альбом фотографий, книга о женщинах. Весьма американский замысел – щедрый, страстный, изобретательный, открытый. Нам самим предоставлено решать, что делать с этими фотографиями. В конце концов, фотография – это не мнение. Или всё же мнение?

1999

Там и здесь

Оммаж Халибёртону

Прежде путешествий – по крайней мере, в моей жизни – были книги о путешествиях. Книги, в которых говорилось, что мир огромен, но что его возможно объездить! Мир, полный точек назначения.

Первыми книгами о путешествиях, которые я прочла, и, конечно же, одними из самых важных в моей жизни были вещи Ричарда Халибёртона. В 1940 году, когда я прочитала его Книгу чудес, мне было семь. Халибёртон, красивый, изысканно-светский американский юноша родом из Браунсвиля, штат Теннесси, придумавший для себя судьбу вечной молодости и странствий, открыл мне глаза на жизнь, которая казалась сáмой привилегированной на свете, – жизнь писателя, исполненную бесконечного любопытства, энергии и безграничного энтузиазма. Быть путешественником, быть писателем – в детском сознании два этих понятия смыкались.

Конечно, многое в моем детском сознании подготовляло меня к тому, чтобы влюбиться в идею беспрестанных путешествий. Мои родители прожили за границей большую часть первых шести лет моей жизни – у отца был меховой бизнес на севере Китая, – в то время как мы с сестрой оставались на попечении родственников в Штатах. Насколько я помню, во мне всегда жила мечта о путешествиях в экзотические земли. Невообразимое существование моих родителей на другой стороне земного шара питало во мне совершенно определенное, хотя и безнадежное стремление путешествовать. Книги Халибёртона сообщали мне, что в мире множество замечательных вещей. А не только Великая Китайская стена.

Да, он гулял по Великой стене, а также взошел на Маттерхорн, на Этну, на Попокатепетль, на Фудзияму и на Олимп; он посетил Большой Каньон и мост Золотые Ворота (в 1938 году, когда была издана книга, мост считался самым новым из мировых чудес); он вплыл на лодке в Голубой грот и проплыл вдоль Панамского канала; он посетил Каркасон и Баальбек, и Петру, и Лхасу, и Шартр, и Дельфы, и Альгамбру, и Тимбукту, и Тадж-Махал, и Помпеи, и водопад Виктория, и залив Рио-де-Жанейро, и Чичен-Ицу, и Голубую мечеть в Исфахане, и Ангкор-Ват, и… и… и. Халибёртон называл их «чудесами», и разве не открыли для меня его книги значение «шедевра»? Далекий мир был полон удивительных мест и зданий, и я тоже могла бы однажды увидеть и узнать истории, с ними связанные. Оглядываясь назад, я понимаю, что именно Книга чудес пробудила во мне пыл и жажду – творчества и странствий.

За год до того, как я прочитала Книгу чудес, Халибёртон рискнул отправиться под парусом на классической китайской джонке из Гонконга в Сан-Франциско и бесследно исчез в середине Тихого океана. Ему было тридцать девять. Знала ли я, что он погиб, когда читала книгу? Наверное, нет. Но вот еще что. Тогда я еще не до конца осознала и смерть моего тридцатитрехлетнего отца в Тяньцзине, о которой узнала в 1939 году, через несколько месяцев после того, как моя мать окончательно вернулась из Китая в Америку.

Гибель Халибёртона не бросила тени на уроки отваги и жажды странствий, которые я черпала из его книг. Те книги – от Царской дороги к романтике, его первой хроники путешествий, вышедшей в 1925 году, до Книги чудеc, его последней изданной вещи, – я прочитала все: для меня они таили идею чистого счастья. И успешного акта воли. У вас что-то на уме. Вы себе это представляете. Вы готовитесь. Вы путешествуете к назначенной цели. Затем вы ее видите. Разочарования нет в помине. Действительность оказывается еще более захватывающей, чем вы думали.

Книги Халибёртона передают самым откровенным – то есть «немодным» – образом «романтику» путешествий. Сегодня энтузиазм к путешествиям, пожалуй, выражен не так интенсивно, но я уверена, что поиски мест странных или прекрасных (а также странных и прекрасных) столь же увлекательны, как прежде. Для меня, безусловно, так было всегда. И благодаря влиянию книг, которые я прочла в очень юном возрасте, мои наблюдения удивительных мест на протяжении всей взрослой жизни (в основном производные представившейся мне возможности или обязательств, а не чистой тяги к странствиям) продолжают нести отпечаток Халибёртона. Когда я наконец прогулялась по Великой Китайской стене и вплыла на лодке в Голубой грот, и когда на меня гадили мартышки близ Тадж-Махала, и когда я шла среди развалин Ангкор-Вата, и когда вымаливала разрешение переночевать в спальном мешке на розовых камнях Петры, и тайком поднималась на пирамиду Хеопса в Гизе перед рассветом, то я говорила про себя: со мной это было! Эти места были и в его списке. И хотя Сан-Франциско для меня – скажем так, совсем не экзотичный город, проезжая по мосту Золотые Ворота, я всегда вспоминаю, как он описан в книге Халибёртона. Даже страна, которую я почему-то не считаю особенно интересной и не посетила до сих пор, Андорра, остается на моей внутренней карте, потому что он был там. И когда на ум мне приходит Мачу-Пикчу, Пальмира, Лхаса или Фудзияма, я думаю о том, что мне не довелось там побывать. Пока еще.

Культ молодости, который одухотворяют книги Халибёртона, вряд ли мог что-то значить для меня семилетней. Примечательно, что именно ассоциация путешествий с молодостью, прекрасной молодостью, кажется сегодня устаревшей. Еще студентом Принстонского университета, сразу после Первой мировой войны, он поддался обаянию Портрета Дориана Грея, и на протяжении всей своей краткой жизни восхищался Рупертом Бруком, биографию которого надеялся однажды написать. Еще более старомодным, чем эти аллюзии, кажется предположение Халибёртона, будто он несет своим читателям «новости», что читателя увлекут и соблазнят его слова – а не фотографии в книгах (кстати сказать, в рассматриваемых изданиях речь идет разве что о моментальных снимках: автор на фоне Тадж-Махала и тому подобное). Сегодня, когда жажда путешествий пробуждается прежде всего посредством изображений, фото или видео, мы ожидаем, что достопримечательности, многие из которых и так хорошо нам знакомы, будут говорить сами за себя. Действительно, мы, как правило, видели знаменитые достопримечательности – в цвете, на движущихся картинках – задолго до того, как совершили поездку, чтобы насладиться ими воочию.

Повести и путевые заметки Халибёртона полны персонажей – здесь экскурсоводы, проводники, аферисты и другие местные жители. Населенный мир, с которым он сталкивается, наполняет его разум. Сегодня можно путешествовать соло – оставаясь на месте, дабы освободить голову от мыслей. Обезумевшая от горя героиня новеллы Дона Делилло Художник тела время от времени включает компьютер и погружается в круглосуточную видеотрансляцию веб-камеры, установленной у края двухполосной шоссейной дороги близ Котки, в Финляндии, причем объектив камеры направлен на асфальт. «Это опустошало ее сознание и позволяло ощутить глубокое молчание неведомых мест».

Для меня путешествие – способ заполнить сознание. Но это означает, что, помещая себя за пределы себя самой, я также опустошаю свой ум – я нахожу почти невозможным писать, когда путешествую. Чтобы писать, я должна оставаться на месте. Настоящие путешествия соперничают с мысленными путешествиями. (Что есть писатель, если не путешественник в мыслях?) Когда я думаю о том, сколько значили для меня книги Халибёртона в ту пору, когда я только начинала читать, я понимаю, что понятие «путешественник» питало и раззадоривало мою юную мечту стать писателем. Признаваясь себе в том, что мне интересно всё на свете, я лишь пытаюсь сказать, что хотела бы всюду побывать. Как Ричард Халибёртон.

2001

Единственность[23]

Кто ваш любимый писатель, много лет назад спросил меня интервьюер. – Можно назвать только одного? – Ага. – Тогда это просто. Конечно, Шекспир. – Никогда бы не подумал, что вы назовете Шекспира! – Боже мой, почему? – Вы никогда ничего не писали о Шекспире.

Ох.

Итак, я должна быть тем, что пишу? Не больше? Не меньше? Но ведь каждый писатель знает, что это не так.

Я пишу, что могу: то есть то, что приходит ко мне и кажется достойным занесения на бумагу. Я испытываю страстные чувства в отношении многих вещей, которые, однако, не попадают в мою прозу и эссе. Так происходит, например, в том случае, когда мысли кажутся мне лишенными оригинальности (не думаю, что я могла бы сказать о Шекспире что-нибудь новое и важное), или же если я еще не обрела необходимую внутреннюю свободу писать об этих вещах. Мои книги – не я, не вся я. А в известном смысле я меньше, чем они. Мои лучшие книги более разумны, более талантливы, чем я сама, – во всяком случае, они другие. «Я», которая пишет, есть преображение – специализация и совершенствование, согласно определенным литературным целям и привязанностям, – той «я», которая живет. Лишь в тривиальным смысле можно сказать, что я создаю свои книги. По-настоящему я чувствую, что они создаются – опосредованно, через меня – литературой; тогда как я – их (литературы) слуга.

Та «я», через которую рождаются книги, испытывает и другие порывы, имеет и другие обязанности. Например, как человек я верю в необходимость правильных поступков. Но, с точки зрения автора, всё сложнее. Литература не тождественна правильным поступкам – хотя она соотносится с выразительностью (язык) на высоком уровне и с мудростью (вовлеченность, сострадание, правдивость, нравственная серьезность). Кроме того, мои книги – это не способ себя обнаружить или выразить. Я всегда холодно относилась к идее писательства как терапии или самовыражения.

Мои книги суть «не-я» еще по одной, более глубинной, причине. Моя жизнь всегда была и остается становлением. Но книги – они завершены. Они освободили меня – так, чтобы я делала, была, чувствовала, стремилась совершить что-нибудь еще, – а я ревностная ученица. Я живу дальше. Иногда я чувствую, что бегу от книг, от их сумятицы и вздора. Иногда порыв приносит наслаждение. Мне нравится начинать снова. У начинающего – голова ясная.

Именно теперь, когда я так отдалилась от «начинающего писателя», я пытаюсь представить себе, будто вернулась в то состояние. Тридцать лет назад, когда были изданы мои первые вещи, я нередко погружалась в незатейливую фантазию, будто существуют два человека – я и писательница с тем же именем. К своему призванию я пришла на коленях – благодаря восхищению, нет, глубочайшему уважению ко множеству книг. Поэтому вполне естественны были мои страхи – что я недостаточно талантлива, что я недостойна писать. Так как же я осмелилась пустить свою лодчонку в безбрежные моря литературы? Посредством ощущения двойственности – оно помогало мне утвердиться в осознании пропасти между собственными талантами и высотами, которым я отдавала дань в своем творчестве.

В действительности я никогда не называла творчество «своим». Рядом со мной был тот – другой – человек, решивший стать писателем. А я, преклоняясь перед высотами, всё же охотно жертвовала своим временем, позволяя ему писать, хотя и не была высокого мнения о его сочинительстве.

Развитие карьеры писателя не устранило моей неудовлетворенности; во всяком случае, успех не смягчил ее надолго. (Я думаю, такая неудовлетворенность была оправдана.) В игре «Сонтаг и я» непризнание другого всегда было всамделишным. Чувствуя угнетенность и одновременно вынужденную гордость при виде удлинившейся полочки с сочинениями Сьюзен Сонтаг, с трудом отличая себя (я – была в поиске) от нее (она – только находила), я с содроганием уклонялась от всего, что о ней писали другие, от похвал и от хулы. Единственная присущая мне каждую минуту форма самообольщения – я лучше других знаю, что она из себя представляет, никто не будет более строгим судьей ее вещей, чем я сама.

Каждый писатель – в известную пору жизни, после того как он сочинил изрядное число вещей, – ощущает себя одновременно доктором Франкенштейном и чудовищем. Если начинающего писателя фантазия о «тайном соседе» посещает не слишком часто, то автора, который пишет уже на протяжении долгих лет, она, безусловно, снедает. Современная личина: попытки пренебречь ноющим, зудящим чувством отчуждения от собственных ранних вещей – со временем и с появлением новых вещей они становятся только хуже. Игривая констатация огорчительной несводимости внутреннего (экстаз и труды писательства) с внешним (горы недоразумений и стереотипов, из которых складывается репутация или известность). Звучит голос: я не есть тот образ (что возникает в сознании других). А теперь на более пронзительной ноте: не карайте меня за то, что вы называете успехом. Я несу этот тяжкий груз, этого одержимого писательством, честолюбивого автора, который имеет одно со мной имя; я – всего лишь я: я сопровождаю, помогаю, служу той, другой, чтобы она могла что-то сделать.

Кроме того, возвращаясь к бытовым обстоятельствам, следует сказать, что такое удвоение личности придает благородный отлив вечному отказу от себя, которого требует литература и который в «реальной» жизни неразрывно связан со стигматом эгоизма. Для того чтобы писать, одиночества всегда мало, сказал Кафка. Но родные и близкие не готовы оценить вашу потребность в одиночестве, ваше исчезновение. Чтобы завершить начатое, приходится от других отгораживаться. И одновременно умиротворять их. Это тем более важно, если автор – женщина. Не злитесь, не ревнуйте. Ничего не поделаешь. Вот видите, это ей необходимо сесть за стол и писать.

Йейтс сказал, что необходимо выбирать между жизнью и творчеством. Нет. И да. Вследствие растрачивания доброй части отпущенного автору времени на сочинительство он нередко чувствует, что придумывает себе жизнь. Вспоминаю, с каким весельем я впервые много лет назад прочла элегию Борхеса – самое тонкое описание беспокойства, которое испытывает писатель, стремясь примирить свою жизнь и творчество. Участь писателя. Смирение писателя. (Я позавидовала его лукавому смирению.)

Перечитывая, я по-прежнему не могу сдержать улыбки. Мне и теперь не хочется применять тот чудесный бальзам, о котором повествуется у Борхеса.

Вовсе не нуждаясь в утешении ироничной дистанцией между воображаемыми половинками своего естества (вначале я относилась к этой дистанции безо всякой иронии), я претерпела постепенную эволюцию в противоположном направлении и в конце концов пришла к осознанию, что эти строки пишу я сама: не мой двойник, не знакомец, не моя игривая тень, не мое порождение. (Именно благодаря тому что я достигла этой точки – на это потребовалось почти тридцать лет, – я наконец написала книгу, которая мне действительно нравится: Любитель вулканов.) Теперь я думаю, что от груза единственности не убежать. Между мной и моими книгами есть разница. Но человек только один. Что в итоге? Больше страха. Больше одиночества. Больше свободы.

1995

Письмо как чтение

Чтение романов представляется мне совершенно нормальной деятельностью, тогда как сочинение романов вещь необычайно странная – по крайней мере, мне так кажется до тех пор, пока я не напомню себе, как тесно связаны два этих занятия. (Никаких железобетонных обобщений. Всего лишь заметки.)

Во-первых, писать – означает упражняться, с особой интенсивностью и вниманием, в искусстве чтения. Мы пишем, для того чтобы прочесть то, что написали, и понять, хорошо ли написано, а коль скоро это чаще всего не так, мы переписываем сделанное – единожды, дважды, много раз, до тех пор пока не сочтем, что написано сносно. Автор – первый читатель своего текста, возможно, самый строгий. «Писать – значит вершить суд над собой», – написал Ибсен на форзаце одной из своих книг. Сложно представить, что можно писать, не перечитывая.

Но неужели всё написанное на лету никуда не годится? Да нет, почему же: иногда выходит замечательно. Но по меньшей мере в глазах автора этих строк сказанное означает лишь одно – при повторном прочтении написанного, про себя или вслух, приходит понимание, что можно было сделать лучше. Я не утверждаю, что романист обязан тужиться и потеть, чтобы написать нечто стоящее. «Написанное без усилия обычно читается без удовольствия», – сказал Доктор Джонсон, и эта максима представляется настолько же далекой от современных вкусов, насколько далек ее автор. Разумеется, многое из того, что написано без усилий, способно доставить большое удовольствие. Вопрос не в суждении читателей – которым вполне может быть по душе более непосредственный, менее изощренный стиль, – а в чувствах самих писателей, этих профессионалов неудовлетворенности. Автор думает: что ж, если вышло неплохо с самого начала, без больших стараний, то нельзя ли сделать лучше?

Пусть это – переписывание и повторное прочитывание – представляется трудным делом, в нем, пожалуй, и состоит наиболее приятная часть сочинительства. Чистый лист бумаги и мысли о «литературе» внушают страх. Будто нырок в озеро с ледяной водой. Затем становится теплее: это когда уже есть чем заняться, есть что улучшать и редактировать.

Скажем, написанное никуда не годится. Но есть возможность всё исправить. Ты стремишься писать более ясно. Или более глубоко. Или быть более красноречивым. Или более эксцентричным. Хочется, чтобы книга правдивее отражала мир. Чтобы книга была более «просторной», более авторитетной. Хочется извлечь себя из себя самого. Хочется извлечь книгу из путаницы собственных мыслей. Подобно тому как статуя заключена в глыбу мрамора, роман существует в твоей голове. Ты пытаешься его освободить. Ты тщишься выплеснуть на бумагу строчки, наиболее приближенные к тому, какой, на твой взгляд, должна быть книга – какой, в судорогах вдохновения, она может получиться. Перечитываешь фразы раз за разом. Та ли это книга, которую ты задумал написать? Неужто это всё?

Или, положим, роман продвигается хорошо, иногда случается и так (в противном случае можно сойти с ума). Таким образом, даже если ты пишешь медленно или того медленнее печатаешь, слова выстраиваются на страничке, и тебе хочется продолжать. Затем ты перечитываешь текст. Может быть, ты и не осмеливаешься ощутить удовлетворенность результатом, но всё же тебе нравится, что получилось. Ты получаешь удовольствие – удовольствие читателя – от того, что видишь на странице.

Сочинительство в конце концов – это череда дозволений, которые ты даешь себе для того, чтобы выразиться определенным образом. Изобретать. Прыгнуть. Лететь. Упасть. Найти характерный стиль повествования и выражения своих мыслей – то есть обрести собственную внутреннюю свободу. Быть строгим, не опускаясь до самоуничижения. Не слишком часто останавливаться, чтобы перечитать написанное. Позволить себе думать, что дела идут хорошо (ну или не слишком плохо), просто следовать выбранному курсу, не дожидаясь порывов вдохновения.

Разумеется, незрячие писатели не в состоянии перечитать надиктованное. Возможно, это менее значимо для поэтов, которые часто сочиняют в уме, прежде чем записать вещь на бумагу. (Поэты в гораздо большей степени, чем прозаики, живут слухом.) Но невозможность видеть не означает, что невозможно вносить исправления. Разве мы не воображаем себе дочерей Мильтона, которые после целого дня диктовки Потерянного рая читают строчки отцу, а затем вносят в текст его правку? Однако писатели-прозаики – эти дровосеки слов – не способны удержать всё в голове. Им нужно видеть, что они написали. Это должны ощущать даже самые плодовитые писатели. (Так, Сартр, когда он ослеп, провозгласил, что с писательством покончено.) Попробуйте представить себе грузного, уязвимого Генри Джеймса, который ходит взад и вперед по комнате в Лэм-хаус, сочиняя вслух и надиктовывая Золотую чашу секретарю. Если оставить в стороне вопрос, как вообще можно надиктовывать позднюю прозу Джеймса, а тем более под треск машинки Ремингтон образца 1900 года, не готовы ли мы предположить, что Джеймс перечитывал напечатанный текст и при этом испещрял корректуру правками?

Два года назад, когда я снова стала онкологическим пациентом и вынуждена была прервать работу над почти завершенным романом В Америке, подруга из Лос-Анджелеса, понимая мое отчаяние и страх не закончить книгу, предложила приехать в Нью-Йорк, чтобы под мою диктовку напечатать оставшуюся часть романа. Правда, первые восемь глав были сделаны (то есть написаны и многократно вычитаны), и я приступила к предпоследней главе, так что радуга двух последних глав уже сияла в небе. Однако я вынуждена была отказаться от ее трогательного, щедрого предложения. Это не от того, что тяжелая химиотерапия и морфий слишком затуманили мое сознание и я не могла вспомнить, о чем собиралась писать. Нет, я должна была видеть, что пишу, а не только слышать строчки. Я должна была иметь возможность перечитывать.

Чтение обычно предшествует письму. Побуждение писать чаще всего уступает желанию почитать. Из чтения, из любви к чтению вырастает мечта о писательстве. Уже много позже, когда человек стал писателем, чтение книг, написанных другими, – и перечитывание любимых книг – неудержимо отвлекает от сочинительства. Отвлечение. Утешение. Мука. Да, а еще вдохновение.

Не все писатели готовы с этим согласиться. Помню, как однажды я говорила Видиадхару Найполу о любимом мной английском романе XIX века – романе очень известном, – который, как мне представлялось, должен был вызывать в нем такое же восхищение, как во мне, как в каждом ценителе литературы. Но нет, он сказал, что его не читал, и, заметив тень удивления на моем лице, добавил сурово: «Сьюзен, я писатель, а не читатель».

Многие пожилые писатели утверждают, по различным причинам, что мало читают, воспринимая чтение и письмо как вещи в известном смысле несовместимые. Может быть, для некоторых писателей так оно и есть. Если причина состоит в нежелании попасть под чужое влияние, то это представляется мне пустой, необоснованной тревогой. Если же причина состоит в нехватке времени – в сутках конечное число часов, и часы, проведенные за чтением, отнимаются от времени сочинительства – это аскеза, к которой я лично не стремлюсь.

Старая фраза «погрузиться в книгу» – не сотрясение воздуха, а отражение подлинной, завораживающей реальности. Вирджиния Вулф сказала в одном из писем: «Иногда мне кажется, что рай есть беспрерывное, неисчерпаемое чтение». Уж конечно, небесное здесь – в том, что, по словам той же Вулф, «состояние чтения заключается в полном устранении эго». К несчастью, мы не теряем свое «эго» – устранить «эго» так же невозможно, как обогнать собственную тень. Однако бестелесный восторг чтения подобен трансу и может сообщить нам чувство того, что мы отказались от «эго».

Подобно чтению, чтению взахлеб, писательство – вселение в другие личности – также можно ощутить как потерю самого себя.

Сегодня большинство людей полагает, что сочинительство – это разновидность самосозерцания. Также говорят – самовыражения. Учитывая, что мы, дескать, более не способны на подлинно альтруистичные чувства, мы не способны и писать о ком-либо, кроме как о себе самих.

Однако это не так. Уильям Тревор говорит о смелости неавтобиографического воображения. Почему бы не писать для того, чтобы убежать от себя, – так же, как пишут для того, чтобы выразить себя? О других писать гораздо интереснее.

Нет нужды говорить: я дарю всем своим персонажам частички себя. В романе В Америке мои иммигранты из Польши достигают Южной Калифорнии – они находятся близ деревни Анахайм, на дворе 1876 год – и, несколько углубившись в пустыню, попадают под жуткие чары всепоглощающей пустоты; в этом эпизоде я основывалась на собственных детских воспоминаниях о прогулках в пустыне Южной Аризоны – близ тогда еще маленького городка Тусон, в 1940-е годы. Согласно первой версии этой главы, в пустыне Южной Калифорнии росли гигантские кактусы сагуаро. Ко времени написания третьей версии я неохотно убрала сагуаро. (Увы, в 1876 году на западе от реки Колорадо этих кактусов попросту не было.)

Я пишу о том, что не есть я. Ибо то, что я пишу, умнее меня. Потому что я могу это переписать. Мои книги знают то, что некогда знала я – знала случайно, урывками. Поиски удачных слов для выражения своих мыслей не становятся легче даже после многих лет сочинительства. Наоборот.

В этом состоит огромная разница между и письмом, и чтением. Чтение – это призвание, навык, который неизбежно становится лучше с практикой. В качестве писателя мы в основном накапливаем неопределенность и тревогу.

Всякое чувство несоответствия, несообразности, возникающее у автора – по меньшей мере, у рассматриваемого автора, – основано на убеждении, что литература имеет значение. «Имеет значение» – это, конечно, слишком бледная фраза. Речь об убеждении, что существуют книги, которые необходимы, то есть книги, читая которые, мы осознаем, что перечитаем их вновь. Может быть, не раз. Существует ли большая привилегия, чем расширять, наполнять, нацеливать собственное сознание на литературу?

Книга мудрости, образец мыслительной игривости, источник сострадания, верный летописец подлинного мира (а не просто хаоса в нашей голове), слуга истории, защитник противоречивых, бурных эмоций – роман, осознающий собственную необходимость, может – должен – обладать большинством этих признаков.

А сохранятся ли читатели, которые разделяют столь высокое мнение о литературе? «У этого вопроса нет будущего», – сказал Дюк Эллингтон, когда его спросили, почему он играет в утренних программах театра «Аполлон». Лучше придерживаться выбранного курса.

2000

Тридцать лет спустя…[24]

Оглядываться на сочинения тридцатилетней давности – не слишком полезное занятие. Порыв писать влечет меня вперед, побуждает ощущать, что я начинаю путь, начинаю всё заново, и оттого мне сложно справиться с нетерпением, испытываемым мной в отношении начинающего автора, которым я была тогда в буквальном смысле слова.

Против интерпретации, моя вторая книга, вышла в свет в 1966 году, но некоторые ее эссе относятся к 1961 году, когда я всё еще писала Благодетеля. Я приехала в Нью-Йорк в начале 1960-х – будучи полна решимости стать писателем, как обещала себе еще в юности. Мои представления о писателе – человек, которому интересно «всё». У меня всегда были разнообразные интересы, так что в этом я соответствовала учрежденным канонам. Кроме того, мне хотелось надеяться, что в огромном городе мой лихорадочный пыл принесет больше плодов, чем в провинциальной среде, включая превосходные университеты, в которых мне довелось учиться. Удивление вызвало лишь то, что я не встретила здесь больше единомышленников, охваченных, как и я, трепетом сочинительства.

Мне известно, что сборник Против интерпретации воспринимается как хрестоматийный текст мифологической эпохи, ныне известной как шестидесятые. Я привожу этот ярлык с неохотой, так как не жалую распространенную конвенцию упаковывать свою жизнь, жизнь своего времени, в десятилетия. Тогда это были не шестидесятые. Для меня то было главным образом время, когда я написала свой первый и второй романы и начала постепенно освобождаться от груза идей об искусстве, культуре и феномене сознания, которые часто отвлекали меня от художественной прозы. Я была исполнена евангельского пыла.

Коренная перемена в моей жизни, заключавшаяся в переезде в Нью-Йорк, состояла в отказе от академической карьеры: я раскинула шатер за каменными стенами уютного и безопасного университетского мира. Несомненно, в воздухе чувствовался ветер перемен, закостеневшие иерархические конструкции рушились, но я об этом еще не знала – по крайней мере, не знала, когда писались эти эссе (1961–1965). Свободы, за которые я ратовала, мои эстетические стремления казались мне тогда – всё еще кажутся – вполне традиционными. Себя я видела воином нового времени в стародавней борьбе против ханжества, этического и эстетического ничтожества и безразличия. Я не могла и представить себе, что и Нью-Йорк, куда я приехала после длительного обучения в университетах (Беркли, Чикаго, Гарвард), и Париж, где я начала проводить летние месяцы, ежедневно посещая Синематеку, находились в родовых муках исторической эпохи, которую в искусстве назовут исключительно плодотворной. В полном соответствии с моими ожиданиями два этих города, Нью-Йорк и Париж, были полны открытий, вдохновения, ощущения новых возможностей. Преданность искусству, дерзновение и отсутствие корысти у художников, творчество которых представлялось мне важным, вовсе меня не удивляло. Мне казалось нормальным, что каждый месяц появляются шедевры – прежде всего кинофильмы и танцевальные спектакли, но также постановки в авангардном театре, вещи в галереях и на импровизированных художественных выставках, сочинения некоторых поэтов и не поддающихся простой классификации авторов прозы. Может быть, я действительно оказалась на гребне волны. Я думала, что лечу, обозревая окрестности, иногда бросаясь вниз, чтобы лучше рассмотреть заинтересовавшую меня вещь.

Меня так многое восхищало! Я осматривалась вокруг и видела множество значимых произведений, на которые никто не обращал внимания. Возможно, были некоторые предпосылки, позволявшие мне видеть то, что я видела, понимать то, что я понимала, – моя страсть к книгам, «еврофилия» и, пожалуй, энергия, с которой я стремилась к эстетическому наслаждению. Всё же поначалу меня удивляло, что некоторые мои слова читатели находят «новыми» (для меня самой в них не было особой новизны), что я будто бы находилась в авангарде ценителей, а после публикации самых первых эссе стала «законодателем вкусов». Разумеется, я гордилась тем, что, похоже, первой обратила внимание на некоторые из вещей, о которых писала; иногда я не могла поверить своему счастью – сокровища ожидали того, чтобы я их открыла. (Как странно, думалось мне, что Оден не оставил нам статей, подобных моим Заметкам о кэмпе.) Мне казалось, что я лишь распространила на новый материал некую эстетическую позицию, которую сформировала, будучи юной студенткой, изучавшей философию и литературу благодаря трудам Ницше, Патера, Уайльда, Ортеги-и-Гассета (в Дегуманизации искусства) и Джойса.

Я была тогда драчливым эстетом, и мне не чуждо было морализаторство, которое не всегда удавалось скрыть. В мои намерения не входило сочинять манифесты, но безудержный вкус к афоризму вступал в заговор с полемичными целями, нередко к моему собственному удивлению. Именно это в статьях, которые образуют сборник Против интерпретации, мне, пожалуй, ближе всего – цепкость, лаконичность (должна сказать, что я по-прежнему согласна с большинством своих утверждений) и некоторые психологические и моральные суждения в эссе о Симоне Вейль, Камю, Павезе и Мишеле Лейрисе. Однако мне не нравятся пассажи, где педагогический импульс препятствует моей прозе. Все эти списки и рекомендации! Могу предположить, что они полезны, но теперь они меня раздражают.

Иерархия (высокое – низкое) и полярность (форма – содержание, разум – чувство), против которых были направлены мои стрелы, выступали условностями, которые препятствовали надлежащему пониманию произведений, которыми я лично восхищалась. Хотя у меня не было программной приверженности «модерну», защита нового произведения – поносимого, незамеченного или неверно истолкованного, представлялась мне более полезным делом, чем отстаивание старых фаворитов. Рассказывая о своих открытиях, я исходила из превосходства канонических сокровищ прошлого. Эскапады, которым я рукоплескала, казались признаком здоровья, учитывая старые табу, сохранявшие в моем сознании силу. Современные мне произведения, которые я хвалила (а также использовала в качестве платформы для запуска собственных идей об искусстве и сознании), нисколько не уводили меня от славы вечного искусства. Наслаждение дерзкой энергичностью и остроумием спектаклей, которые именовались «хеппенингами», не затмевали для меня Аристотеля и Шекспира. Я выступала – и выступаю – за многоголосую, полиморфную культуру. Так, значит, долой иерархию? Конечно, нет, иерархия незыблема. Если бы мне пришлось выбирать между рок-группой The Doors и Достоевским, то я бы, конечно, выбрала Достоевского. Но есть ли нужда выбирать?

Великим открытием в моей жизни стал кинематограф: особенно сильны были впечатления от фильмов Годара и Брессона. Я больше писала о кино, чем о литературе, не потому что любила фильмы больше романов, а потому что предпочитала новые фильмы новым романам. Для меня было ясно, что ни одно другое искусство не развивается так бурно и на таком высоком уровне. Одним из счастливых достижений в те годы, когда я писала эссе, составившие сборник Против интерпретации, было то, что я каждый день просматривала один, иногда даже два или три кинофильма. Большинство из них были «старыми». Погружение в историю кино, конечно, оттенялось и восхищением некоторыми новыми фильмами, которые, наряду с любимыми картинами эпохи немого кино и 1930-х, я смотрела снова и снова, изумляясь их внутренней свободе, изобретательности киноповествования, чувственности и красоте.

В ту пору кино представлялось мне образцовым искусством, но воображение поражали произведения и в других жанрах. Художники творили дерзко, как это уже было после Первой мировой войны, до прихода фашизма. Идея современного всё еще искрилась жизнью. (Капитуляция, воплощенная в идее «постмодернизма», была впереди.) Что говорить о политических кампаниях, которые формировались примерно в одно время с созданием последних эссе в сборнике: я имею в виду движение против американской войны во Вьетнаме, которое занимало важное место в моей жизни с 1965 года до начала 1970-х (полагаю, что «шестидесятыми» можно назвать и начало семидесятых). Как восхитительно всё это выглядит – в обратной перспективе. Как хотелось, чтобы эта отвага, оптимизм, презрение к коммерции сохранились до наших дней. Два полюса характерных для нашего времени чувств – это ностальгия и утопия. Пожалуй, интересной характеристикой времени, которые мы называем шестидесятыми, было почти полное отсутствие ностальгии. В этом смысле мы действительно приблизились тогда к утопии.

Мира, в которых были написаны эти эссе, больше нет.

Далекое от утопии время, в котором мы живем сегодня, воспринимается как смерть – точнее, как состояние сразу после смерти – всякого идеала. (Следовательно, и культуры, так как подлинная культура не может существовать вне альтруизма.) Может быть, это иллюзия смерти – но, во всяком случае, не в большей степени иллюзия, чем бытовавшая тридцать лет назад убежденность, будто мы находимся на пороге великих благих преобразований культуры и общества. Нет, думаю, не иллюзия.

Дело не только в том, что наследие шестидесятых было отвергнуто, а бунтарский дух подавлен и обращен в объект острой ностальгии. Те ценности, которые триумфально провозглашает или, вернее, навязывает сегодня потребительский капитализм – культурное многообразие, дерзость и примат удовольствий, – защищала и я, но по совершенно другим причинам. За пределами конкретных обстоятельств рекомендации недействительны. Советы и излияния энтузиазма из сборника эссе Против интерпретации сегодня звучат весьма обыденно. Невидимые колеса истории сделали казавшиеся радикальными взгляды более приемлемыми, о чем я, конечно, не могла и подозревать, – и, понимай я свое время, то время (называйте по десятилетию, если угодно), лучше, то проявила бы большую осторожность. Речь идет, по существу, о резком развороте в целой культуре, это не преувеличение, о переоценке ценностей – для которой есть множество имен. Одно из имен происходящего – варварство. Воспользуемся термином Ницше: мы вошли – теперь действительно вошли – в эпоху нигилизма.

Таким образом, я не могу относиться к статьям в этом сборнике без доли иронии. Да, мне всё еще нравится большинство эссе – например, Заметки о кэмпе и О стиле. (По правде говоря, во всём сборнике мне не нравятся только две театральные хроники – я неосмотрительно согласилась сделать их по заданию литературного журнала, с которым сотрудничала). Какому автору не понравится, что сборник его полемичных статей, впервые изданный более тридцати лет назад, всё еще актуален для молодых поколений читателей на английском и на многих иностранных языках? Всё же я просила бы читателя не упускать из виду – возможно, для этого необходимо прибегнуть к воображению – более широкий контекст художественных свершений, в восхищении перед которыми были написаны эти вещи. Призыв к «эротике искусства» не подразумевал преуменьшения роли критического разума. Похвалы произведениям, на которые тогда снисходительно смотрели как на «популярную» культуру, не означали заговора против высокой культуры во всей ее сложности. Отвергая (например, в эссе о научной фантастике и о Лукаче) некоторые формы упрощенного морализма, я делала это во имя относительно более бдительной, менее благодушной серьезности. Но я не понимала (по правде говоря, не могла понять), что сама серьезность в культуре постепенно теряла позиции, а некоторые формы эпатирующего искусства, которые мне нравились, сами становились основой для весьма фривольных, по сути вполне потребительских течений. Тридцать лет спустя нивелирование норм серьезности почти завершилось, и мы стали свидетелями возвышения культуры, в которой наиболее понятные, способные убедить ценности происходят из индустрии развлечений. Ныне сама идея серьезного (и почетного) кажется большинству людей странной, нереалистичной, а порой – в зависимости от темперамента – даже вредной.

Думаю, что Против интерпретации небезосновательно читают – или перечитывают сегодня – как влиятельный, новаторский документ ушедшей эпохи. Но я читаю его не так; точнее, лавируя между ностальгией и утопией, я желаю, чтобы его читали по-другому. Моя надежда в том, что переиздание сборника, а также привлечение новых читателей, будет содействовать донкихотским усилиям по укреплению ценностей, на основе которых написаны эти статьи и рецензии. Эстетические суждения, выраженные в эссе, возможно, и выстояли. Лежащие в основе суждений ценности – нет.

1996

Вопросы о путешествиях

Книги о путешествиях в экзотичные земли всегда изобиловали противопоставлениями из рода «мы – они». Подобное отношение к иноземцам допускает лишь ограниченное число истолкований. Классические труды о странствиях в Средние века строятся главным образом на оппозиции «мы хорошие – они плохие» или нередко: «мы хорошие – они ужасные». Иноземное происхождение приравнивалось к аномалии, часто – к физическому уродству; редкостное постоянство, с которым появлялись рассказы о людях в чудовищном обличье, о «людях с головою, растущей ниже плеч» (триумфальный монолог Отелло[25]), об антропофагах, циклопах и других сказочных созданиях, свидетельствует о потрясающей легковерности прошлых эпох. Но даже эта доверчивость имела пределы. Христианской культуре легче было поверить в существование чудовищного, чем совершенного или почти совершенного. Так, если царства уродов появлялись на карте столетие за столетием, то образцовые расы в основном фигурировали в книгах о путешествиях в утопию; то есть – нигде.

В XVIII веке множатся примеры более дерзкой географии: литература об образцовых обществах, описания мест, якобы существующих в действительности. Конечно, документальная и художественная литература были в XVIII веке тесно связаны, причем документальное повествование от первого лица стало важной моделью для романа. Это период расцвета путевых мистификаций, а также художественных сочинений о путешествиях. В величайшем из воображаемых путешествий, Путешествиях Гулливера, смешиваются две главные фантазии о совершенно чуждых нам мирах. В конце повести, состоящей в основном из описаний чудовищных существ, изможденный герой нашел пристанище среди идеальной расы: высокая точка в исподволь расцветающей традиции литературы о странствиях «мы плохие – они хорошие».

Путевая литература, которую можно было бы назвать «досовременной», утверждает контраст между родным для путешественника обществом и теми мирами, которые определены как ненормальные, варварские, отсталые, странные. Говорить от имени путешественника, профессионального или начинающего наблюдателя, – означало выступать за цивилизацию; ни один путешественник не считал себя варваром. Современная литература о путешествиях начинается тогда, когда цивилизация становится как самоочевидным понятием, так и объектом критики, причем не вполне ясно, кто в мире цивилизован, а кто – нет.

Путешествия предстают дидактической фантазией в сочинениях философов Просвещения (первых интеллектуалов в современном понимании), которые, дабы выявить присущие современному обществу пороки, часто упоминают далекие неевропейские общества, описываемые либо как более «естественные», либо как более «рациональные». В литературе конца XVIII века по-прежнему циркулируют сказки о физическом уродстве, привозимые путешественниками в дальние страны (вспомним рассказы о трехметровых гигантах Патагонии), но понятие уродства всё больше соотносится с нравственными категориями. «Мы» становимся моральными уродами. Существует целый корпус литературы о путешествиях в экзотические страны, причудливые достоинства которых излагаются для достижения поучительного контраста с Европой. Предпринимается путешествие из цивилизации – из настоящего – в лучший мир прошлого или будущего.

Многие искатели устремлялись в Америку – Америке посвящено множество сочинений о путешествиях, реальных и вымышленных. «Вначале, – сказал Джон Локк, – весь мир был Америкой». Кревкёр и Шатобриан нашли в Новом Свете мир, не испорченный цивилизацией: здоровье, бодрость, нравственную целостность, освежающую наивность и прямоту. За потоком утопических фантазий с неизбежностью последовала реакция, в частности язвительные заметки британских путешественников середины XIX века, например Фанни Троллоп и Диккенса, которые сочли нас, американцев, не слишком цивилизованными, словом – вульгарными; Гарриет Мартино, в 1830-х, ощущая веяния аболиционизма и феминизма, проявила к нам куда более приязненные чувства. Многие современные суждения об экзотических местах реактивны. В XVIII веке одной из «образцовых рас» считались турки; в 1850-х годах бесстрашная Мартино сумела проникнуть в два турецких гарема, описав насельниц как наиболее измученных, подавленных и развращенных человеческих существ, которых она когда-либо встречала.

Хотя суждения о путешествиях – идеализация экзотического общества или рассказ о его варварстве, похоже, чередуются в присущих человечеству циклах надежды и разочарования, некоторые страны (следуя таинственным законам стереотипирования) оказались более восприимчивы к идеализации, чем другие. Китай считался волшебным королевством со времени странствий Марко Поло; в XVIII веке было распространено мнение, что Китай, страна разума, не знал ни войн, ни разврата, ни невежества, ни суеверий, ни широкого распространения болезней. Америка тоже, несмотря на все писания очернителей, продолжает выступать объектом идеализации. Напротив, Россия – это страна, обычаи и энергия которой постоянно вызывали осуждение. Со времен Ивана Грозного, первого Московского царя, захватившего воображение Европы, сообщения о бесчинствах в русском обществе составляют плодотворную область в путевой литературе на Западе. Единственные памятные репортажи в пользу противоположного, рассказы о непревзойденных высотах свободы и справедливости в Советском Союзе, вышедшие из-под пера нескольких иностранных визитеров с 1930-х по 1950-е годы, как раз в годы сталинского террора, лишь укрепили эту традицию.

Сложно представить, чтобы рассказы маркиза де Кюстина о варварстве и деспотизме в России 1839 года столько же разочаровали читателей, сколько описание варварства культурной революции в Китае за авторством Симона Лейса. Многовековая склонность думать лучше о Китае и хуже о российском обществе до сих пор отдается эхом – хотя по многим критериям китайский коммунизм бесконечно более репрессивен, более (буквально) тоталитарен, чем советский коммунизм, китайская система всё еще имеет гораздо «лучшую прессу», чем советская. (Действительно, большинство самодовольных антикоммунистов на самом высоком уровне американского внешнеполитического истеблишмента ведут себя так, будто не замечают трагически сталинистский характер современной китайской политической жизни.) Некоторые страны вечно служат источником фантазий.

Философы Просвещения приписывали идеальные добродетели не только благородному дикарю – гуронам Вольтера и Руссо, мудрому старику-таитянину Дидро, – но также современным неевропейским («восточным») народам, в частности туркам, персам и китайцам. Фантазии последующих поколений сочинителей было не так просто развенчать. В глазах поэтов-романтиков единственной «идеальной» цивилизацией был основательно мертвый мир Древней Греции.

Когда-то путешествия сами по себе выбивались из нормы. Романтики истолковывают личность по сути как путешественника – пребывающее в вечном поиске бездомное «я» с истинным гражданством земель, которых вообще не существует, или пока еще не существует, или больше не существует; личность понимается как идеал, противопоставленный реальности. Понятно, что такое странствие бесконечно, а пункт назначения – предмет постоянного размышления. Путешествие становится условием современного сознания, современного взгляда на мир – попыткой избыть тоску или огорчение. В этом смысле каждый человек – путешественник.

Расширение свободы перемещений вылилось в новый жанр путевого письма – в литературу разочарования, которая с некоторых пор стала соперничать с литературой идеализации. Европейцы посещали Америку в поисках новой, более простой, жизни; образованные американцы отправлялись в Европу, чтобы припасть к истокам цивилизации Старого Света, – и те и другие часто бывали разочарованы. С начала XIX века европейская словесность полна чувствами усталости от Европы. Путешественники продолжают, еще чаще чем раньше, совершать поездки в экзотические, незападные земли, которые, кажется, гармонируют с некоторыми былыми представлениями об идеале: общество здесь более простое, вера чиста, природа первозданна, недовольство (и культура тревоги) неведомы. Но настоящий рай – всегда потерянный. Одна из повторяющихся тем в современных рассказах о путешествиях – опустошительные последствия современной эпохи, утрата прошлого, заметки об упадке. Путешественники XIX века отмечали разрывы в идиллической жизни, скажем, на островах в южной части Тихого океана, происходившие от наступления денежной экономики, причем путешественники, которые никогда не хотели бы жить, как туземцы, всё еще желали, чтобы сами туземцы оставались здоровыми, привязанными к первобытнообщинному укладу, сексуально привлекательными и неблагоустроенными.

Еще один характерный мотив современных путешествий в ту или иную страну – происшедшая в ней революция. Самый неромантичный и глубокий автор труда о путешествиях, Алексис де Токвиль, разглядел в Америке авангард радикальных процессов, которым уготовано было вскоре преобразить Европу, необратимо разрушив прошлое; именно для того чтобы изучить эту революцию, демократию, Токвиль предпринял путешествие по Соединенным Штатам. Поездки, ставящие целью изучение революционных преобразований – революции, которая утверждает претворение в жизнь идеалов, остаются одной из великих тем современной путевой литературы. В ХХ веке это поездки для исследования революций в отдельных странах, поиски «идеальной родины», революции как таковой. В значительной степени литература о путешествиях с «Запада» в коммунистические страны читается как позднейший вариант старого жанра: согласно канонам, приезжие из растленной изощренной Европы приветствуют здоровую энергию «нового мира», в рассматриваемом случае – самопровозглашенного «нового человека».

В этой версии идеального пункта назначения «революционное» заменило собой «первобытное», по-прежнему сохраняя многие атрибуты «старины», того, что некогда воспринималось как «первобытное». «Я увидел будущее, и оно работает», – знаменитая фраза Линкольна Стеффенса, произнесенная после посещения Советского Союза в начале 1930-х[26], возможно, знаменует наивысшую точку в отождествлении коммунизма с модернизацией. Но поскольку советская модель оказалась дискредитирована, а революция стала уделом испытывающих трудности аграрных обществ, в той или иной степени оказавшихся в геополитической осаде, казалось, что путешественник в этот новый мир мог бы сказать: я видел прошлое, и оно движется.

Поездки в эти очень бедные страны воспринимаются как путешествия назад во времени, как условный отказ от богатой, пораженной сомнениями цивилизации ради простоты, благочестия и спартанской жизни прежних эпох. После поездки в Китай в 1973 году Барбара Вутен заявила: «Для каждого выходца из мира, который угрожает задушить сам себя в присущих ему сложностях, видимая простота китайской жизни обладает непреодолимой притягательностью». Эта реакция – не просто плод фантазии. Коммунистические революции, как правило, происходят в аграрных обществах и, при всей энергии, направленной на проведение определенной модернизации, упорно стремятся сохранить многое из досовременного уклада, например, патриархальные семейные отношения и главенствующую роль высокой культуры. Так предпринимается попытка остановить или, по меньшей мере, замедлить, отчасти из-за неразрешимых трудностей и провалов в экономике, наступление потребительского общества с его изобилием, «либеральными» ценностями и деградировавшей массовой культурой. Даже несчастные страны Центральной Европы (в настоящее время парадигматически перемещенные на «Восток»), хотя они едва ли были отсталыми в тот период, когда попали под советское господство, не составляют исключения из правила отсроченного перехода к современности, что диктуется коммунизмом; в этих странах по-прежнему сохранилось больше довоенной Европы, чем в странах Западной Европы. В значительной степени именно этим объясняются благоприятные отклики иностранных посетителей.

Почти во всех современных сообщениях о путешествии как форме рефлексии центральной темой выступает тема отчуждения. Поездка может отражать скептический, остро чувственный или задумчивый взгляд на мир. Или же поездка – это упражнение в преодолении отчуждения, когда путешественник превозносит добродетели – или свободу, непосредственность, – найденные в далеком обществе, которых ему не хватает в собственном. В путешествиях другого рода, которые стали возможны с расширением географии неевропейских стран, богатый путешественник, избавившись на время от буржуазных условностей, исследует «живописный» мир, пользуясь неограниченной сексуальной свободой. Знаменитым примером из XIX века служит путешествие в Египет, которое предпринял Флобер в компании Максима дю Кампа в 1850–1851 годах. (В ХХ веке гомосексуальные писатели стали знатоками такого рода путешествий по колониям и бывшим колониям.) Поездка в страны победившей социальной революции предполагает другой вариант живописного. В коммунистических странах половая распущенность воспринимается как атрибут «старого мира». Открытая сексуальность отождествляется не с первобытным состоянием, а с упадничеством. Революция преподносит себя как царство добродетели, и туристы готовы поверить, что поведение граждан в революционном обществе уже претерпело коренные изменения. В начале 1970-х многие западные посетители вполне серьезно воспринимали торжественные заверения своих китайских хозяев, что в Китае нет ни воровства, ни гомосексуализма, ни добрачного секса.

Хотя поездка в целях разврата противоположна высоконравственному назидательному путешествию, совершаемому в бедную страну во время революции, последнее часто внушает схожие чувства снисходительности и отстраненности. Сочувствующие посетители, которые даже представить себе не могут тяготы и ужасы, связанные с местным политическим режимом, часто преисполнены глубокого уважения к революционному сознанию, и когда, например, в середине 1970-х годов чудовищный террор и смертоносная ретивость китайского коммунизма времен культурной революции пошла на убыль, первые за долгое время посетители Китая, как известно, сетовали друг другу, что пропустили то действительно доблестное время, когда «туземцы» были чисты, благочестивы и не развращены потребительством.

Многие из ранних путешественников в столицы социальной революции отправлялись, как в старомодных дневниках путешествий, в экзотические земли, чтобы вернуться домой и написать о впечатлениях. Путешественники в эти страны осознавали, что преодолевают грозный барьер. (За Великой Стеной. За Железным занавесом.) Они стремились писать об экзотической стране, но в действительности лишь излагали свой маршрут и напряженную программу, которую власти составили для привилегированных посетителей. Распространенной формой повествования были путевые заметки, как Великий поход, оригинальный дневник Симоны де Бовуар о поездке в Китай в 1955 году. К началу 1970-х годов, с увеличением объема туризма в Китай, путешественники писали уже не похожие, а практически неотличимые отчеты о поездках: чаеводческая коммуна близ Ханчжоу, завод по производству велосипедов в Шанхае, «комитет» в пекинском районе – впрочем, схожесть впечатлений не удерживала иностранцев от посещения тех же мест и написания, по существу, одной и той же книги.

Изолированные, скрытные, пребывающие в осаде – все коммунистические страны следуют хорошо разработанным процедурам приема иностранных гостей, графику тщательно продуманных развлечений в специально предусмотренных местах, затем выпроваживания груженых безделушками и книгами туристов обратно, во внешний мир. Как и в случае большинства современных туристических поездок, опыт посещения революционного общества практически исключает риск, отрицает загадку. Тайна, риск и множество неприятностей, изолированность – вот традиционные составляющие путешествий в отдаленные страны. Даже самый независимый наблюдатель-одиночка нуждается в помощи при расшифровке экзотической страны. Такой наблюдатель может воспользоваться услугами чичероне, который будет его основным собеседником во время всей или части поездки – как в эссе Видиадхара Найпола Среди правоверных о его пребывании в потрясенном революцией исламском обществе. Но одинокий наблюдатель вряд ли согласится со всеми установками и мнениями чичероне. В свою очередь, групповой тур в страну коммунистической революции призван достичь определенного результата. Эти поездки организованы туристическими чиновниками в пропагандистских целях. Многих приезжих в коммунистические страны довольно легко убедить в том, что чаяния и потребности их жителей принципиально отличаются от наших (хотя это вряд ли так), а институты и практики сопоставимы с нашими собственными, на Западе (хотя здесь различие радикальное).

Исторически путешествие в новые земли было трудным, опасным предприятием – настолько трудным, что путешественники часто оставались дома. Многие авторы были «путешественниками у камелька», плагиаторами более ранних отчетов о странствиях. То, что в конечном итоге путешествия в экзотические места стали вполне обыденными, сделало туристическую мистификацию устаревшим жанром: люди действительно совершают поездки, о которых пишут. В наши дни, вероятно, книг о путешествиях, в которых автор сознательно намерен ввести читателя в заблуждение, гораздо меньше тех, в которых обманут сам автор. Конечно, многократно возросли и шансы на то, что правда всплывет на поверхность. Ни одна индианка-натчез не могла бы в конце XVIII столетия приехать в Париж, чтобы разъяснить возможные ошибки или выдумки Шатобриана во время его исполненных воодушевления (и отчасти вымышленных) путешествий по Америке в 1791 году. Но одна женщина – по имени Элинор Липпер, – проработавшая одиннадцать лет в ГУЛАГе, в частности в том, который в начале 1940-х посетили Генри Уоллес и Оуэн Латтимор, назвавшие лагерь образцовой трудовой организацией (гибридом Компании Гудзонова залива и Администрации долины реки Теннесси), спустя несколько лет вырвалась из советской тюрьмы и описала ярость и презрение заключенных к иностранным посетителям.

В рассказах о путешествиях XIX века обычно не упоминались слуги – часто целая свита, – сопровождавшие любителя странствий. Современный путешественник в страну победившей социальной революции нечасто пишет о группе, в составе которой совершил поездку. Человек, который пишет книгу о поездке в коммунистическую страну, – чаще всего лицо приглашенное. А это обычно предполагает участие в туре – образовательном (то есть пропагандистском) туре, спонсируемом и часто оплачиваемом правительством страны посещения. Как при совершении каждого тура, визитер чаще всего оказывается в компании незнакомцев. Группа может быть маленькой, скажем, из трех (как в моей первой поездке в Северный Вьетнам в апреле 1968 года), пяти (во время посещения Польши в апреле 1980 года) или восьми человек (размер группы, к которой я присоединилась, чтобы поехать в Китай в 1979 году). Группы из сорока человек обычно состоят из учащихся; именитые вояжеры редко путешествуют в группах из пяти или более человек; знаменитостям первого ряда будет предложено путешествовать с супругом или спутницей. Если это первая поездка в коммунистическую страну, то путешественник удивится, узнав, что его группу – пусть маленькую, пусть состоящую из незнакомцев – именуют «делегацией». Напрасно возражать, что группа никого не представляет в стране происхождения, что каждый говорит только за себя, – улыбающиеся хозяева всё равно будут твердить о «вашей делегации».

Обычная практика для всех, кто принимает участие в поездке, – встретиться в гостинице по пути «за горизонт», за день до въезда в страну, получить инструкции об основных правилах поездки и избрать «председателя» группы (иногда и вице-председателя), в обязанности которого входит отвечать на официальные приветствия, сидеть во главе стола на банкетах и произносить тосты. (Некоторые делегации проводят ротацию председательства в различных сегментах поездки, распределяя помпезность и веселье.) Где бы вы ни были – на железнодорожных станциях, где встречают ваш поезд, на заводах, в школах, в Союзе писателей, – вашу делегацию будут непременно приветствовать представители местной организации.

Ни одного приглашения без приглашающей – принимающей – организации; ни одной поездки без программы. Посетителей проводят из музея в образцовый детский сад, затем к месту рождения прославленного композитора или поэта, их угостят чаем и фальшивыми статистическими данными высокопоставленные лица на фабриках и в коммунах, их развлекут в промежутках между колоссальными трапезами, предусмотрев походы за покупками в магазины, зарезервированные для иностранцев; так путешественники завершат плотно расписанную поездку, общаясь разве что друг с другом и с немногими уполномоченными лицами, а именно с бесспорно любезными гидами, которые приставлены к делегации (на общении с ними иностранец главным образом и основывает свои впечатления о местных жителях). Эти официальные спутники (если не считать нескольких начальников) обычно молоды, полны энтузиазма, всегда рады помочь (они сделали всё, чтобы получить заветную, захватывающую работу, которая позволяет им общаться с иностранцами) и боязливы (им известна цена ошибки, неверного шага), они постоянно суетятся, выполняя программу визита. В компании сопровождающих иностранец всегда занят. Гиды еще более загружены. Во время дневного перерыва, после обеда им приходится оформлять билеты и места проживания, а вечером допоздна они строчат отчеты о дневной деятельности и о реакции туристов, планируя предстоящие мероприятия. Турист, что характерно, должен всегда желать большего. Посещение коммунистической страны зарубежной делегацией подразумевает и даже поощряет охоту за впечатлениями. Посетителю остается только высказать пожелание о внеплановой экскурсии или походе, и сотрудники, работающие за кадром, приняв телефонный звонок, засуетятся, занявшись покупкой билетов, поисками местного гида и снаряжением представительского авто.

Образовательный тур – по определению привилегированное путешествие с билетом в два конца. Образцом путешествия в зарубежные страны ради образования был Гран-тур XVIII века, в продолжение которого молодой джентльмен в сопровождении наставника (как правило, человека скромного происхождения, получавшего скудное жалованье) обозревал европейские достопримечательности и сокровища, изучал обычаи народов. Хотя эти неторопливые путешествия по континенту часто были не более чем туром безделья, их образовательная ценность не равнялась нулю. Юный странник возвращался домой из Гран-тура, имея некоторое представление о загранице. По крайней мере, он осознавал, что существуют разные формы цивилизованности, – а в этом понимании заключено начало истинной цивилизации и вежливости.

Во время Гран-тура по коммунистическим странам предпринимаются все усилия, чтобы путешественник не встретил и не заметил ничего неподобающего. Предварительное условие экскурсий или «поездок на места» – интеллектуальная и культурная отдаленность посетителя, которую подкрепляет обязательная роскошь поездок «в составе делегации». Диснейленд революции, который предстанет глазам путешественника, тематически ориентирован на прогресс страны и завоевания социализма – о них свидетельствует множество банальных спектаклей, экономической и культурной природы, которыми приезжим надлежит любоваться. Но оценить эти представления способны лишь немногие посетители из богатых стран, в том числе лица, отождествляющие себя с левыми политическими течениями. Если это их первая поездка в коммунистическую страну, то с большой вероятностью они впервые в жизни окажутся на заводе по производству грузовых автомобилей, или на ферме по разведению племенного скота, или на целлюлозно-бумажном комбинате. Большинство посетителей ничего не будут знать о коммунизме, о стране, которую посещают (они даже не нашли времени для изучения карты этого государства и, кажется, не знают о наиболее значимых фактах его истории), о крестьянском быте и важных промышленных процессах.

Так называемые идейные попутчики, хорошо осведомленные или невежественные, – не лучшие члены делегации. В действительности чиновники от туризма в коммунистических странах научились не доверять западным левым и – это очевиднее всего проявляется на любимом зарубежном курорте Ричарда Никсона, в «так называемом коммунистическом Китае» Рональда Рейгана – предпочитают развлекать путешественников, не затронутых радикальными чувствами: лучше председатель правления банка, чем левый доцент истории. Политически не ангажированные путешественники, как правило, уезжают с гораздо более благоприятным мнением о стране победившей революции, чем имели до поездки, отчасти основываясь на поразительном открытии, что в ней много дружелюбных, привлекательных людей и что экзотические улицы роятся такими же людьми, «как мы с вами».

А что они воображали себе до поездки?

1984

Идея Европы (Еще одна элегия)

Европа? Что означает для меня Европа?

И что Европа не означает? Не означает – Европу «евробизнеса», евродолларов, так называемое европейское «сообщество» будущего, которое, мол, призвано помочь отдельным странам капиталистической Западной Европы «противостоять сложным экономическим вызовам конца ХХ столетия» (цитирую утренний выпуск Herald Tribune – американской газеты, ориентированной на международную публику); «еврокитч», прославляемый в этих странах как искусство и литература; «еврофестивали» и «евровыставки», «еврожурнализм» и «евротелевидение». Однако эта Европа безжалостно перекраивает ту Европу, которую я люблю, полифоническую культуру, в традициях которой (по крайней мере, в некоторых из этих традиций) я творю, и чувствую, и мыслю, и преисполняюсь тревоги, ту Европу, на лучшие, внушающие трепет принципы которой я пытаюсь равняться.

Разумеется, Америка не вполне отъединена от Европы, хотя и гораздо менее похожа на Европу (она более «варварская»), чем хотелось бы думать многим европейцам. И хотя у меня, как у большинства моих соотечественников (сегодня это большинство сокращается), европейские корни (у меня, говоря точнее, европейско-еврейские корни – мои предки во втором поколении иммигрировали в северо-восточные штаты столетие назад из сегодняшней Польши и Литвы), я нечасто думаю о том, что именно Европа означает для меня как для американки. Я думаю о том, что Европа означает для меня как для писательницы, для гражданки литературы, – а это всемирное гражданство.

Если бы мне довелось рассказать, что означает Европа для меня как для американки, я начала бы с освобождения. Я подразумеваю освобождение от того, что в Америке выдается за культуру. Многообразие, серьезность, изощренность, плотность европейской культуры представляют собой архимедову точку опоры, посредством которой я могу мысленно перевернуть землю. Мне не удается проделать это из Америки, исходя из того, что дает мне американская культура – как собрание норм, как наследие. Следовательно, Европа существенно важна для меня – она более существенна, чем Америка, хотя всё то время, что я провела в Европе, всё же не сделало из меня экспатрианта.

Конечно, Европа означает нечто гораздо большее, чем идеальное многообразие, чем потрясающий воображение пир… эти наслаждения, эти нормы. Как древняя реальность, по меньшей мере с латинского Средневековья, и как вечное, часто лицемерное устремление «Европа», звучащая будто современный клич за политическое объединение, неизменно вела к подавлению и стиранию культурных различий, а также к усилению и централизации государственной власти. Нелишне вспомнить, что панъевропейский идеал провозглашал не только Наполеон, но и Гитлер. Нацистская пропаганда во Франции в годы оккупации была во многом направлена на изображение Гитлера как спасителя Европы от большевизма, от русских, или «азиатских», орд. Идея Европы часто отождествлялась с защитой «цивилизации» от чужаков, иноземцев. Обычно защита цивилизации сводилась к распространению военной мощи и деловых интересов одной европейской державы, которая соревновалась за власть и богатства с другими европейскими державами. Помимо эпонима цивилизации (ведь это измерение Европы тоже невозможно отрицать), «Европа» обозначала идею моральной обоснованности господства некоторых европейских государств над огромными частями мира, которые к Европе не принадлежали. Стремясь убедить неевреев в желательности создания еврейского государства в Палестине, Теодор Герцль заявлял: «…мы образуем крепостную стену Европы против Азии и выполним роль культурного авангарда в столкновении с варварами». Я процитировала эту фразу из Еврейского государства Герцля не в целях, собственно говоря, поношения Израиля (в настоящее время так поступают все), а подчеркивая тот факт, что практически каждый акт колонизации в XIX и начале ХХ века европейской страной оправдывали как расширение моральных границ «цивилизации» – понимаемой как синоним европейской цивилизации – и как отвращение от границ Европы полчищ варваров.

На протяжении долгого времени сама идея универсальных ценностей, всемирных институтов была евроцентричной. В известном смысле весь мир некогда был евроцентричным. Эта Европа – «вчерашний мир», словно название, которое Стефан Цвейг дал своему облеченному в форму мемуаров плачу по Европе, своей последней книге, написанной спустя почти полвека после того, как этот выдающийся благородный европеец был вынужден бежать из Европы, бежать от триумфального варварства, которое было порождено – нужно ли повторять? – именно внутри, в сердце Европы. Можно было предположить, что понятие Европы окажется совершенно дискредитированным, во-первых, империализмом и расизмом, во-вторых, диктатом транснационального капитала. В действительности этого не произошло. (Однако не вышла из употребления и идея цивилизации – несмотря на все зверства колонизаторов, совершенных под этой вывеской.)

Сегодня идея Европы обладает наибольшей культурной живостью в центральной и восточной областях континента, где за независимость продолжают бороться граждане стран, относящихся к орбите другой империи. Я подразумеваю, конечно, споры о Центральной Европе, начало которым положило несколько лет назад влиятельное эссе Милана Кундеры и которые были развиты в эссе и манифестах Адама Загаевского, Вацлава Гавела, Дьёрдя Конрада и Данило Киша. Для поляка, чеха, венгра, югослава (даже для австрийца или немца, хотя и по другим причинам) идея Европы обладает, по очевидным причинам, первостепенным значением. Безусловная ценность культурной, а в конце концов и политической гипотезы существования Центральной Европы – и в расширительном смысле вообще Европы – это добиться на континенте мирного урегулирования, которое покончит с соперничеством великих держав, взявших всех нас в заложники. Сообщить пористость краям двух империй по линии их соприкосновения в Европе соответствовало бы интересам каждого. Я имею в виду каждого человека – вкладывая в это понятие всё множество людей, которые полагают, что их правнукам должно быть позволено иметь правнуков. Дьёрдь Конрад отмечал: «До тех пор пока из Вены в Будапешт невозможно приехать на оперный спектакль без специального разрешения, невозможно утверждать, что мы живем в состоянии мира».

Способны ли мы предложить нечто сопоставимое с романтическим проектом центральных европейцев о Европе малых народов, способных свободно общаться, полномочно объединять свой опыт, великую гражданскую зрелость и культурную глубину, которые были приобретены ценой таких страданий и лишений? Для нас, способных без получения специального разрешения перепорхнуть с континента на континент для посещения оперного спектакля, – может ли Европа представлять подобную ценность? Или же идеал Европы отжил свое из-за нашего богатства, нашей свободы, эгоизма и корыстности? Безнадежно ли утрачена для нас эта идея?

В известном смысле наш опыт представляется цельным, возможно, по причине упадка европейского влияния по обе стороны водораздела между империями. Новая идея Европы соотносится не с расширением, но с сокращением. Речь идет о европеизации самой Европы, а не остального мира. Среди поляков, венгров или чехов «Европа» – это вполне прозрачный лозунг, призывающий к ограничению власти и культурной гегемонии неповоротливых, удушливых русских оккупантов. Сделайте Европу… европейской. Напротив, в богатой Европе, где мы не жалуемся на разъединенность, болит другая рана. Не то что Европу нужно сделать европейской, европейской ее необходимо сохранить. Очевидно, что эта битва уже проиграна. Если высокообразованные европейцы в центральной части континента страдают от абсурдной изолированности и от скудости культурных контактов, многие западные европейцы поражены непрестанным, ведущим к разъединенности потоком чуждой культурной практики. Во Франкфурте такси водят сикхи, а в Марселе возвышаются мечети. Итальянские врачи в клиниках Неаполя, Рима и Турина производят клиторидэктомию половозрелым дочерям африканских иммигрантов по просьбе их родителей. Единственными относительно гомогенными странами Европы будут бедные страны, подобно Португалии и Греции, а также центральноевропейские страны, ввергнутые в убожество сорокалетней плановой экономикой Москвы. Неостановимый поток иммигрантов в богатые европейские страны таит опасность очередного озлокачествления лозунга «Европы».

Европа как упражнение в ностальгии? Преданность Европе как желание писать авторучкой, когда все пользуются пишущей машинкой? (Точнее, желание печатать на машинке, когда каждый пользуется текстовым редактором?) Уместно отметить, что страны, где сегодня процветает идея Европы, – это те страны, которые в силу ригидной, основанной на страхе, военизированной системы государственного управления и депрессивной экономики стали гораздо менее современными, менее обеспеченными и этнически более однородными, чем западная часть континента. Современная Европа, которую часто – и ошибочно – именуют «американизированной» Европой, гораздо менее европейская. Опыт поездок в Японию в последние десятилетия показал мне, что «современное» не тождественно американскому. (Отождествление модернизации с американизацией и наоборот, возможно, представляет собой совершенно европейский предрассудок.) У «модерна» – собственная логика, несущая новую свободу и несметные разрушения, согласно которой Соединенные Штаты подвергаются трансформации не меньше чем Япония и богатые европейские страны. Тем временем центр сместился. (Однако центр всегда разрушается или изменяется под воздействием окраины.) Лос-Анджелес превратился в восточную столицу Азии, а один японский промышленник, недавно описывая свои планы построить завод на северо-востоке Соединенных Штатов, подразумевал не Массачусетс, а Орегон. Сложилась новая культурная и политическая география, и она будет синкретичной, всё более разрушительной по отношению к прошлому. Будущее традиционной Европы – это «Евролэнд», тематические парки величиной с целую страну, Европа как мгновенное перелистывание назад, Европа, которую местные будут потреблять так же жадно, как туристы (в Европе последнее различие давно стерлось: здесь каждый – турист). Что осталось от Европы высокого искусства и этической серьезности, ценностей частной жизни и замкнутости, приглушенного дискурса, не опосредованного машинами, – от Европы, которая делает возможными кинофильмы Кшиштофа Занусси и прозу Томаса Бернхарда, поэзию Шимуса Хини и музыку Арво Пярта? Эта Европа всё еще существует и просуществует еще некоторое время. Но она будет занимать всё меньше пространства. И всё больше ее граждан и сторонников будут воспринимать себя эмигрантами, изгнанниками и чужаками.

Что станет с европейскими корнями, биологическими и духовными? Не могу придумать более утешительного ответа, чем тот, который дала американская писательница, отвечавшая на вопрос, не утратила ли она свои американские корни после сорока лет жизни во Франции. Гертруда Стайн, а это была именно она, дала ответ, может быть, в большей степени еврейский, чем американский: «А к чему корни, если их невозможно взять с собой?»

1988

Прекомичный плач Пирама и Фисбы

(Интерлюдия)

Стена

Вот я, Стена, сыграл ту роль, что мне дана.

И вот, ее сыграв, уходит прочь Стена.

Сон в летнюю ночь. Акт V, сцена I[27]

Фисба Ее больше нет.

Пирам Она разделяла нас. Мы тосковали друг о друге. Мы отдалились.

Фисба Я всегда о ней думала.

Пирам А я думал, что ты думаешь обо мне.

Фисба Дурачок! (Целует его.) Как часто я тебя утешала. Но я теперь говорю о том, чего никогда не произносила. Каждую мою фразу сопровождала другая, мысленная полуфраза – «Но стена…» Пример: Я собираюсь в «Пари-бар».

Пирам «Но стена…»

Фисба Пример: Что нынче в «Арсенале»?

Пирам «Но стена…»

Фисба Пример: Туркам в Кройцберге живется ужасно.

Пирам «Но стена…»

Фисба Точно.

Пирам Была трагедия. А станет комедия?

Фисба Но мы ведь не станем обыденными, правда?

Пирам Означает ли это, будто мы можем делать всё, что заблагорассудится?

Фисба Я испытываю легкие уколы ностальгии. Ох, человеческое сердце – непостоянная штука.

Пирам Фисба!

Фисба Это не о тебе, милый! Ты же знаешь, я всегда буду твоей. Я хочу сказать, ты всегда будешь моим. Но это одно и то же, так ведь? Нет, я думаю о… ты ведь понимаешь. Я немного по ней скучаю.

Пирам Фисба!

Фисба Совсем немного. (Видит, что Пирам хмурится.) Улыбнись, дорогой. Ох, люди такие серьезные!

Пирам Я страдал.

Фисба Я тоже, по-своему. Не так, как ты, конечно. Но здесь тоже бывало непросто.

Пирам Не будем спорить.

Фисба Мы – спорить? Никогда. (Звуки разрушителей стены.) Послушай! Какие удивительные звуки!

Пирам Жаль, что я не захватил свой кассетный магнитофон. У меня «Сони».

Фисба Я рада, что теперь ты можешь купить себе всё, что захочешь. Я не осознавала, что ты так беден.

Пирам Это было ужасно. Но, знаешь, не без пользы для моего характера.

Фисба Вот видишь! Даже тебе не чуждо чувство сожаления. Американский художник предупреждал меня в прошлом году: «Вы будете скучать по этой стене». (Она замечает, как несколько разрушителей стены напыляют краску на свои кучки выломанных кирпичей.) Они ее улучшают.

Пирам Не будем предаваться ностальгии.

Фисба Но ты ведь согласен – она достойна упоминания. Она сделала нас разными.

Пирам Мы всё равно будем разными.

Фисба Не знаю. Так много машин. Так много мусора. Попрошайки. Пешеходы на перекрестке не ждут зеленого света. Машины припаркованы на тротуаре.

Входит Дух Нью-Йорка.

Дух Ах, город, я узнаю тебя! Твои гей-бары, независимые кинофестивали, мельтешенье смуглых иностранцев на твоих улицах, акулы недвижимости, витрины в стиле ар-деко, твой расизм, средиземноморские рестораны, замусоренные улицы, грубых рабочих…

Фисба Нет! Уйди! Это Беркли Центральной Европы.

Дух Центральная Европа: сон. Ваш Беркли: интерлюдия. Здесь будет Нью-Йорк Европы – так всегда и задумывалось. Всего лишь задержка в шестьдесят лет.

Дух Нью-Йорка исчезает.

Фисба Что ж, полагаю, не всё так плохо. Учитывая, что Нью-Йорк – не Америка, этот город всё же не будет…

Пирам Конечно, конечно, при условии, что он останется потрепанным и будет полон незваных иностранцев (Вздыхает.) Не будем загадывать!

Фисба Да нет же, будем загадывать! Мы разбогатеем. Это всего лишь деньги.

Пирам И власть. Мне это по нраву.

Фисба Мы не требуем ничего, чего бы не заслужили. Мы вместе. Мы свободны.

Пирам Всё происходит слишком быстро. И слишком дорого стоит.

Фисба Никто не заставит нас делать то, чего мы не хотим, пока мы вместе.

Пирам Тяжело думать о людях, которым повезло меньше, чем нам. Но мы ведь постараемся о них вспоминать.

Фисба Мне хочется забыть эти древние истории.

Пирам История – это тоска по дому.

Фисба Выше голову, милый. Свет теперь поделен на Старый и Новый. И мы всегда будем на стороне добра. Отныне.

Пирам Гёте сказал.

Фисба Ох, только не Гёте.

Пирам Ты права.

Фисба Вальтер Беньямин, в последнем…

Пирам Нет, и не Беньямин!

Фисба Верно. (Они ненадолго замолкают.) Пройдемся.

Видно, как по пустому полю приближается вереница торговцев; среди них несколько русских солдат.

Пирам Подумать только: здесь была нейтральная полоса.

Фисба Чем они торгуют?

Пирам Всем. Всё на продажу.

Фисба Скажи, что так лучше. Пожалуйста!

Пирам Конечно, лучше. Нет нужды погибать.

Фисба Так будем праздновать. Выпьем шампанского! Выпьем местной «Колы»!

Пьют.

Пирам Наконец – свобода.

Фисба Но не швыряй банку на землю.

Пирам За кого ты меня принимаешь?

Фисба Прости. Правда – прости. Да, свобода.

Занавес

1991

Ответы в анкете

В мае 1997 года французский литературный журнал La Régle du Jeu («Правила игры»), издаваемый Филиппом Соллерсом, провел «международный опрос об интеллектуалах и их роли». Я была единственной американкой в списке респондентов, которым предстояло ответить на шесть нижеследующих вопросов.

1. Что означает для вас сегодня слово «интеллектуал»? Вы считаете себя интеллектуалом или отвергаете этот термин?

2. Кто из интеллектуалов вдохновлял вас и по-прежнему оказывает влияние на образ ваших мыслей?

3. Какова роль интеллектуалов в конце XX века? Полагаете ли вы, что их миссия завершена, или считаете, что перед ними всё еще стоит важная задача?

4. Много говорилось об ошибках интеллектуалов, об их слепоте и безответственности. Что вы думаете об этих обвинениях? Вы согласны или готовы оспорить критику?

5. Каковы, на ваш взгляд, главные препятствия для интеллектуалов в вашей стране – безразличие СМИ, хаос мнений, политические репрессии, или что-то еще?

6. Что вы считаете самыми неотложными задачами, самыми опасными предрассудками, самыми важными побудительными мотивами и первопричинами, самыми большими опасностями и величайшими интеллектуальными радостями современности?

У меня сложилось девять ответов на некоторые из заданных или, как мне показалось, подразумевавшихся вопросов.

1

Что означает для меня слово интеллектуал сегодня: в первую очередь конференции, круглые столы и обсуждения в журналах о роли интеллектуалов, в продолжение которых знаменитые интеллектуалы сходятся в едином мнении о несообразности, легковерии, бесчестье, склонности к измене, оторванности от жизни, устарелости и неизбежном или уже свершившемся исчезновении касты, о принадлежности к которой свидетельствует их участие в упомянутых собраниях.

2

Вижу ли я себя интеллектуалом (я вообще пытаюсь поменьше на себя смотреть) – это не имеет особого значения. Я откликаюсь, если меня так называют другие.

3

Будучи гражданкой страны, политическая и этическая культура которой поощряет и способствует усилению недоверия, страха и презрения к интеллектуалам (перечитываем Токвиля), страны с наиболее развитой антиинтеллектуальной традицией на планете, я отношусь к роли интеллектуалов не с такой томной усталостью, как мои коллеги в Европе. Нет, их «миссия» (как гласит ваш вопрос) не завершена.

Конечно, вряд ли следовало ожидать, что интеллектуалы в своем большинстве выступят против несправедливостей мира, становясь на защиту жертв, сражаясь с тираническим ханжеством. Большинство интеллектуалов так же склонны к конформизму – скажем, столь же неохотно протестуют против неправедных войн, – как большинство других представителей образованного сословия. Число тех, кто снискал интеллектуалам добрую славу – бунтарей, «голосов совести», – всегда было небольшим. Интеллектуалы, с полной ответственностью занимающие одну или другую сторону, выходящие за свои принципы на передовую (а не просто подписывающие петиции), встречаются гораздо реже, чем интеллектуалы, которые публично восхваляют ложные идеалы – осознанно или в силу бесстыдного невежества: на каждого Андре Жида, или Джорджа Оруэлла, или Норберто Боббио, или Андрея Сахарова, или Адама Михника найдется с десяток таких как Ромен Роллан, или Илья Эренбург, или Жан Бодрийяр, или Петер Хандке, и так далее.

Но могло ли быть иначе?

4

Хотя среди интеллектуалов встречаются люди всех мастей, включая националистов и религиозных деятелей, признаюсь, что меня привлекает именно мирская, космополитичная разновидность. «Безродный интеллектуал» – вот образцовая формула.

Под интеллектуалом я разумею «свободного» интеллектуала – человека, который, помимо его или ее профессионального, технического или художественного опыта, готов жить «жизнью разума» как таковой (а значит, защищает такой образ жизни).

Специалист может быть одновременно интеллектуалом. Но интеллектуал – это ни в коем случае не просто специалист. Человека можно назвать интеллектуалом, если он придерживается (или должен придерживаться) в беседе определенных принципов честности и ответственности. Это единственный незаменимый вклад интеллектуала в культуру: понятие дискурса, который перестал быть сугубо утилитарным, конформистским.

5

Сколько раз нам приходилось слышать за последние десятилетия, что интеллектуалы свое отжили или что имярек – это «последний интеллектуал»?

6

Как вчера, так и сегодня перед интеллектуалами стоят две задачи. Первая задача, образовательная, состоит в развитии диалога, в поддержке прав на выражение различных точек зрения, в скептическом восприятии высказываемых мнений. Последнее также подразумевает оппонирование лицам, для которых образование и культура сводятся к индоктринации идей («идеалов»), таких как любовь к своей стране или племени.

Вторая задача имеет характер противоборства. В течение двух последних десятилетий в развитых капиталистических странах наблюдаются устрашающие перемены в моральных установках. Отличительный признак этих изменений – дискредитирование всех форм идеализма, альтруизма как такового, высоких норм каждого рода, культурных и нравственных. Повсюду получает распространение идеология тэтчеризма, а средства массовой информации, призванные стимулировать спрос и потребление, проецируют некие идеи ценного и ничтожного, в соответствии с которыми люди во всём мире должны себя понимать. Так, интеллектуалов ожидает сизифов труд по олицетворению (и отстаиванию) норм мышления и дискурса, отличных от нигилистического мировоззрения, присущего СМИ. Под нигилизмом я понимаю не только нравственный релятивизм, не только сужение интересов, что мы наблюдаем среди образованной публики повсеместно, но и сравнительно недавнюю и еще более пагубную разновидность нигилизма, который воплощен в идеологии так называемой культурной демократии, – ненависть к превосходной степени, восприятие достижений как чего-то «элитарного», дискриминирующего.

7

Нравственный долг интеллектуала не бывает однозначен, потому что существует более чем одна «высшая» ценность, и могут возникнуть обстоятельства, при которых не соблюдаются все принципы, что безусловно олицетворяют собой благо, – то есть обстоятельства, при которых две ценности могут оказаться несовместимы.

Например, понимание истины не всегда облегчает борьбу за справедливость. И может показаться, что во имя достижения справедливости истину целесообразно подавить.

Хочется, чтобы не приходилось выбирать. Но если выбор (между истиной и справедливостью) необходим – как это, увы, случается, – интеллектуал, мне кажется, должен выбирать истину.

Увы, к такому выбору интеллектуалы (причем интеллектуалы, движимые лучшими побуждениями) склоняются крайне редко. Когда интеллектуал занимает ярко выраженную позицию, за порог, как правило, выставляют именно истину, во всей ее сложности.

8

Прежде чем участвовать в маршах или подписывать петиции, неплохо бы помнить, что, каковы бы ни были наши симпатии, мы не имеем права на публичное выражение мнения, если только не были в этом месте, не испытывали или не наблюдали непосредственно и на протяжении продолжительного времени – страну, войну, несправедливость, всё, о чем собираемся писать.

В отсутствие такого знания и опыта предписано одно – молчание.

9

Что касается самонадеянности – она хуже наивности – великого множества интеллектуалов, которые открыто занимают позицию по общественно значимым вопросам и выступают за коллективные действия в отношении стран, совершенно им неизвестных, никто не высказался по этому поводу лучше, чем один из наиболее скомпрометированных интеллектуалов ХХ века – Бертольт Брехт (который уж точно знал, о чем говорил):

Во время маршировки многим невдомек,

Что враг находится во главе колонны.

Голос, подающий команду, —

Это голос врага.

Произносящий грозные речи против врага —

Сам враг[28].

1997

Ожидание Годо в Сараеве

Ничего не поделаешь.

В ожидании Годо

1

Я отправилась в Сараево в середине июля 1993 года, чтобы поставить В ожидании Годо, не столько потому, что мне всегда хотелось режиссировать пьесу Беккета (хотя мне действительно этого хотелось), сколько потому, что идея спектакля дала мне практическую причину вернуться в Сараево и провести там достаточно времени – месяц или больше. Я провела там две недели в апреле и приехала снова, тронутая судьбой многострадального города; некоторые из горожан стали моими друзьями. Но я не могла оставаться простым свидетелем: ограничиваться встречами и визитами; дрожать от страха или чувствовать себя отважной; испытывать тоску; вести душераздирающие разговоры; негодовать; худеть. Если мне суждено было вернуться, я должна была что-то сделать.

Современный писатель не может жить, считая, что главная его задача – донести до мира весть. Новости сообщат и без него. Многие превосходные иностранные журналисты (большинство из них выступают за интервенцию, как и я) сообщали о лжи вокруг конфликта в Боснии и о бойне уже с начала осады, однако решение западноевропейских держав и США не вмешиваться остается неизменным, тем самым играя на руку сербскому фашизму. Я не питала иллюзий, будто моя поездка в Сараево с целью поставить пьесу окажется хотя бы настолько полезной, насколько полезной могла бы оказаться, скажем, поездка врача или инженера по водным системам. Мой вклад совсем небольшой. Но из трех вещей, которые я умею делать, – писать, снимать фильмы и режиссировать в театре, – только театральная постановка, как я смела надеяться, была бы создана и предназначена сугубо для Сараева, представлена городу и его жителям.

В апреле я познакомилась с молодым театральным режиссером Харисом Пасовичем, уроженцем Сараева, который покинул город после окончания учебы и заслужил репутацию театрального деятеля, в основном в Сербии. Когда сербы развязали войну в апреле 1992 года, Пасович уехал за границу, но осенью, во время работы над спектаклем Сараево в Антверпене, решив, что не может оставаться в безопасном изгнании, он сумел пересечь границу, миновав патрули ООН, и под выстрелами сербов вернулся в замерзающий, осажденный город. Пасович пригласил меня на свою постановку Град – коллаж декламаций с музыкальным оформлением, отчасти на основе текстов Константина Кавафиса, Збигнева Герберта и Сильвии Плат, с участием двенадцати актеров. Он поставил спектакль за восемь дней. Теперь он готовил гораздо более масштабную постановку, Алкесту Еврипида, после которой один из его студентов (Пасович преподает во всё еще функционирующей Театральной академии) намеревался ставить Аякса Софокла. Однажды Пасович спросил меня, не буду ли я заинтересована в том, чтобы вернуться через несколько месяцев и поставить в сараевском театре пьесу.

Более чем заинтересована, ответила я.

Мне хотелось добавить: «Позвольте подумать о том, что я могу сделать», но он уже продолжал: «Какую пьесу?» Поддавшись минутной браваде, я сделала выбор, на который, может быть, не решилась и в результате долгих размышлений. Пьеса Беккета, написанная более сорока лет назад, кажется созданной для Сараева.

После возвращения из Сараева меня часто спрашивали, работала ли я там с профессиональными актерами. Многие, как я поняла, находят удивительным, что в осажденном городе вообще жив театр. В действительности из пяти театров довоенного Сараева до сих пор эпизодически действуют только два: Камерный театр, где в апреле я была на вполне безликой постановке Волос, а также на Граде Пасовича, и Молодежный театр, где я решила ставить Годо. Оба этих театра небольшие. Большим был закрытый в начале войны Национальный театр – там ставили оперу и выступал Сараевский балет, но были и драматические постановки. Перед прекрасным зданием цвета охры (только слегка пострадавшим от обстрелов) до сих пор виднеется плакат начала апреля 1992 года, анонсирующий новую постановку Риголетто, которая так и не состоялась. Большинство певцов и музыкантов и артистов балета покинули город вскоре после нападения сербов (им было легче найти работу за границей), тогда как многие из драматических актеров остались – и жаждали играть.

Другой вопрос, который мне часто задают: кто пойдет смотреть постановку Годо? Кто, если не те же люди, которые пошли бы смотреть В ожидании Годо в мирное время? Образы сегодняшнего разрушенного города затрудняют понимание, что когда-то Сараево был чрезвычайно живой и привлекательной провинциальной столицей с культурной жизнью, сравнимой с другими старыми европейскими городами среднего размера, и это, конечно, предполагает наличие театральной публики. Как и в других странах Центральной Европы, театр в Сараеве был в основном репертуарным и включал как шедевры прошлого, так и самые популярные пьесы XX века. В Сараеве всё еще живут как талантливые актеры, так и образованные зрители. Отличие от прошлых времен состоит только в том, что как актеры, так и зрители могут быть убиты или покалечены пулей снайпера или минометным снарядом – по пути в театр или из него; но ведь несчастье может подстерегать горожан Сараева и в их гостиных, и пока они спят в спальнях, и пока они несут что-то из своих кухонь или выходят из квартир.

Но разве эта пьеса не слишком пессимистична, спрашивали меня. Не удручающий ли это спектакль для аудитории в Сараеве? Не было ли претенциозным или бесчувственным ставить там Годо – как если бы художественное изображение отчаяния неуместно, когда люди действительно пребывают в отчаянии; как будто люди в такой ситуации хотят смотреть, скажем, только Странную пару. Этот снисходительный, ханжеский вопрос лишь заставил меня осознать, что задающие его ничего не знают о жизни в Сараеве, что их мало заботит литература или театр. Неправда, что человек всегда хочет развлечений, которые позволят ему уйти от реальности. В Сараеве, как и в любом месте, есть люди, которые способны черпать утешение или воодушевление в том, как искусство подтверждает и преобразует их чувство реальности. Последнее не означает, будто люди в Сараеве не скучают по развлечениям. Литературный редактор Национального театра, присутствовавшая на всех репетициях Годо со второй недели, выпускница Колумбийского университета, просила меня в следующий раз привезти ей несколько экземпляров Vogue и Vanity Fair – ей хотелось вспомнить о вещах, которые исчезли из ее жизни. Разумеется, многие из сараевцев предпочтут фильм с Харрисоном Фордом или концерт Guns N Roses постановке В ожидании Годо. Впрочем, так обстояли дела и до войны. Может быть, чуть в меньшей степени теперь.

И если учесть, какие пьесы ставили в Сараеве до начала осады – в отличие, кстати сказать, от кинофильмов, среди которых господствовали успешные голливудские картины (мне говорили, что непосредственно перед войной небольшая городская синематека, или «музей кино», была на грани закрытия из-за отсутствия аудитории) – в выборе Годо не было ничего странного или мрачного. Среди других постановок, находившихся в стадии репетиций или премьеры, были Алкеста (о неизбежности смерти и значении жертвоприношения), Аякс (о безумии воина и самоубийстве) и Агония, пьеса хорвата Мирослава Крлежи, одного из двух, наряду с боснийцем Иво Андричем, всемирно признанных писателей первой половины века из бывшей Югославии (название пьесы говорит за себя). В ожидании Годо по сравнению с указанными вещами, пожалуй, самая «легкая пьеса».

Действительно, вопрос не в том, почему сейчас, после семнадцати месяцев осады, в Сараеве вообще продолжается культурная жизнь, а в том, почему она не более насыщена. Перед заколоченным кинотеатром, рядом с Камерным театром, полощется выбеленная солнцем афиша Молчания ягнят с диагональной полосой поперек, гласящей – DANAS (сегодня), а именно 6 апреля 1992 года, то есть в тот день, когда люди перестали ходить в кино. С начала войны почти все кинотеатры в Сараеве закрыты, хотя и не все серьезно повреждены в результате обстрелов. Тем не менее здания, в которых предсказуемо собираются люди, были бы слишком заманчивым объектом для сербских орудий; так или иначе, в отсутствие электричества невозможно запустить проектор. Концертов нет, кроме тех, что дает одинокий струнный квартет, который репетирует каждое утро и выступает изредка в небольшом зале на сорок мест; залец также служит картинной галереей. (Это в том же здании на улице маршала Тито, где располагается Камерный театр.) Для живописи и фотографии сохранилось только одно выставочное помещение – галерея Обала; однако выставки здесь, как правило, длятся всего один день и никогда – не дольше недели.

Никто из моих собеседников в Сараеве не оспаривал скудости культурной жизни в городе, где до сих пор живут от 300 000 до 400 000 жителей. Большинство интеллектуалов и творческих людей города, включая большую часть профессорско-преподавательского состава Сараевского университета, бежали в начале войны, еще до полной блокады. Кроме того, многие сараевцы неохотно покидают свои квартиры, за исключением случаев, когда это абсолютно необходимо, для сбора воды и пайков, распределяемых Верховным комиссаром ООН по делам беженцев; хотя никто и нигде не может чувствовать себя в безопасности, находиться на улице опаснее, чем в убежище. Кроме того, к страху присовокупляется депрессия – большинство сараевцев очень подавлены, а это вызывает вялость, истощение, апатию.

Наконец, культурной столицей бывшей Югославии был Белград, и у меня сложилось впечатление, что в Сараеве изобразительное искусство имело второстепенное значение, а балет, опера и музыкальная жизнь грешили рутиной. Выделялись только кино и драматический театр, поэтому неудивительно, что кинотеатры и театры не закрывались и во время осады. Кинокомпания SAGA снимала как документальное, так и художественное кино, и в городе некоторое время были открыты два кинотеатра.

Зритель в Сараеве был готов к пьесе Беккета. Что означала для горожан постановка Годо, кроме того, что эксцентричная американская писательница и по совместительству режиссер вызвалась ставить пьесу из чувства солидарности с городом (факт, раздутый местной прессой и радио как свидетельство «неравнодушия» мира, хотя я знала, к собственному возмущению и стыду, что не представляю никого, кроме самой себя)? Для сараевцев было немаловажно, что в театре будет идти великая европейская пьеса и что они – носители европейской культуры. При всей привязанности к американской популярной культуре, столь же распространенной здесь, как и в других уголках земли, именно высокая культура Европы представляет для жителей города идеал, их паспорт европейской идентичности. Во время моего предыдущего визита, в апреле, мне говорили снова и снова: «Мы часть Европы. Мы – та часть бывшей Югославии, которая отстаивает европейские ценности – светскость, религиозную терпимость и многонациональность. Как Европа могла позволить, чтобы с нами такое случилось?» Когда я отвечала, что Европа была и остается средоточием варварства настолько же, насколько и цивилизации, они не хотели меня слушать. Теперь это утверждение никто не станет оспаривать.

Культура, серьезная культура – это выражение человеческого достоинства; именно драму утраты человеческого достоинства переживают сегодня жители Сараева, даже если осознают свою храбрость, или стоицизм, или праведный гнев. Ибо они также осознают свою предельную слабость – ожидая, надеясь, не желая надеяться, зная, что их не спасут. Их унижает собственное разочарование, страх и отвратительные мелочи повседневной жизни, например, необходимость постоянно следить за тем, чтобы в туалете смывалась вода, а ванны не превращались в клоаку. Именно в этих целях горожане используют большую часть воды, за которой отстаивают очереди в скверах и на городских площадях с большим риском для жизни. Испытываемое ими чувство унижения может быть даже сильнее, чем страх.

Постановка спектакля так много значила для актеров и других людей театра в Сараеве, потому что позволила им быть нормальными, то есть делать то, что они делали до войны, выйти из роли водоносов или пассивных получателей гуманитарной помощи. Действительно, счастливчики в Сараеве – это те, кто может продолжать заниматься профессиональной деятельностью. Речь не о деньгах, поскольку в Сараеве осталась лишь черная рыночная экономика: валюта здесь – немецкие марки, и многие живут на свои сбережения, которые всегда были в немецких марках, или на денежные переводы из-за рубежа. (Получить представление об экономике города поможет нехитрый подсчет – квалифицированный профессионал, скажем, хирург в главной городской больнице или тележурналист, зарабатывает три немецкие марки в месяц, в то время как сигареты, местная разновидность «Мальборо», стоят десять немецких марок за пачку.) Мы с актерами, конечно, не получали жалованья. Другие сотрудники театра присутствовали на репетициях не столько потому, что хотели посмотреть нашу работу, сколько потому, что были рады возможности ходить в театр каждый день.

Постановка пьесы – этой или любой другой – не легкомысленность, а отрадное выражение нормальности. «Разве ставить сейчас пьесу не то же, что играть на скрипке во время пожара Рима?» – спросили у одного из актеров. «Просто задала провокационный вопрос», – объяснила мне журналистка, когда я упрекнула ее, обеспокоившись, что актер, возможно, обиделся. Он не обиделся. Для него ее вопрос ничего не значил.

2

Я начала прослушивать актеров на следующий день после приезда, но одна кандидатура уже была у меня на уме. На встрече с театральной труппой в апреле я сразу заметила царственную старуху в большой широкополой черной шляпе, которая молча сидела в углу. Несколько дней спустя я увидела ее на сцене в Граде Пасовича и узнала, что она – самая заслуженная актриса сараевского театра; решив ставить Годо, я сразу подумала о ней в роли Поццо. Пасович пришел к выводу, что в постановке будут заняты только женщины (он сказал мне, что несколько лет назад в Белграде Годо уже ставили в исключительно женском составе). Но это не было моим намерением. Мне лишь хотелось стереть в актерском составе разницу между полами, учитывая, что, на мой взгляд, Годо – одна из немногих пьес, где это оправдано, так как персонажи характерны для человека как такового, даже аллегоричны. Если «каждый человек» (подобно местоимению «он») в действительности относится к любому человеку (вне зависимости от пола) – как об этом постоянно твердят женщинам, – то такую роль может исполнить и женщина. Я не пыталась заявить, что женщина тоже может быть тираном – так позже счел Пасович, узнав, что я прочу Инес Фанкович на роль Поццо, – скорее, я хотела сказать, что женщина может сыграть роль тирана. В свою очередь, Адмир («Атко») Гламочак, актер, которого я взяла на роль Лаки, изможденный, гибкого телосложения человек тридцати лет, которым я восхищалась в роли Смерти в Алкесте, отлично соответствовал традиционному образу раба Поццо.

Оставалось три роли: Владимир и Эстрагон, жалкие бродяги, и посыльный Годо, мальчик. Меня тревожило, что хороших актеров больше, чем ролей, ведь я знала, как важно для актеров, принявших участие в прослушивании, быть в этой пьесе. Трое казались особенно талантливыми: Велибор Топич, исполнявший в Алкесте роль Смерти, Изудин (Изо) Байрович, исполнявший роль Геракла, и Нада Джуревска, ведущая актриса в пьесе Крлежи.

Тогда мне пришло в голову, что в спектакле можно задействовать и вывести на сцену сразу три пары бродяг, то есть три Владимира и три Эстрагона. Велибор и Изо, казалось, образуют самую яркую, центральную пару; не было причин отказываться от замысла Беккета – двое мужчин в центре сцены; но их предполагалось фланкировать слева двумя женщинами, а справа женщиной и мужчиной – три вариации на тему пары.

Поскольку детей-актеров в театре не было, а довериться непрофессионалам я не решалась, то на роль посыльного я взяла взрослого – Мирза Халилович, талантливый актер, выглядел по-мальчишески и к тому же говорил по-английски лучше всех в труппе. Из остальных восьми актеров трое вообще не знали английского. Замечательно, что Мирза выступал в роли переводчика – это помогало мне общаться со всеми одновременно.

Ко второму дню репетиций я начала распределять текст, как музыкальную партитуру, между тремя парами Владимир – Эстрагон. Однажды мне уже довелось ставить пьесу на иностранном языке – Какой ты меня желаешь Пиранделло в туринском Театро Стабиле. Но я немного знаю итальянский, в то время как мой сербскохорватский (или «родной язык», как его называют в Сараеве, – ведь слово «сербскохорватский» произносить не слишком уместно), когда я приехала, был ограничен четырьмя фразами: «Пожалуйста», «Здравствуйте», «Спасибо» и «Не сейчас». Я привезла с собой англо-сербскохорватский словарь, издания пьесы Беккета на английском и французском (в мягкой обложке) и увеличенную фотокопию текста, в которую вписала карандашом «боснийский» перевод, строчку за строкой, как только его получила. Я также вписала английский и французский строки в боснийский экземпляр. Примерно за десять дней мне удалось выучить наизусть слова пьесы на языке моих актеров.

Труппа была многонациональной? Мне многие задавали этот вопрос. И если да, не было ли между актерами конфликтов и трений, и «ладили ли они друг с другом», как спросил меня кто-то уже здесь, в Нью-Йорке.

Ну конечно, труппа была многонациональной – население Сараева так разнообразно, а смешанные браки так распространены, что трудно представить себе любую группу, в которой не были бы представлены все три основные этничности этих мест. В конечном счете я узнала, что у Велибора Топича (Эстрагон I) – мать-мусульманка и отец-католик (хорват), хотя у него сербское имя, в то время как Инес Фанкович (Поццо), должно быть, хорватка, так как Инесса – хорватское имя, и она родилась и выросла в прибрежном городе Сплит, а в Сараево приехала тридцать лет назад. Родители Милианы Зироевич (Эстрагон II) – сербы, в то время как у Ирены Муламухич (Эстрагон III) – должно быть, по крайней мере, отец-мусульманин. Я не изучала вопрос об этническом происхождении актеров. Они знали свои корни, и это нисколько им не мешало, потому что они – коллеги (вместе они играли во многих спектаклях) и друзья.

Да, конечно, они хорошо ладили.

Такие вопросы демонстрируют, что спрашивающий поддался пропаганде агрессора: дескать, война вызвана вековой ненавистью, это война гражданская или война за отделение, тогда как Милошевич пытается спасти федерацию, а сербы, сокрушая боснийцев, которых сербская пропаганда часто называет турками, спасают Европу от мусульманского фундаментализма. Возможно, мне не стоило удивляться вопросам, часто ли я видела в Сараеве женщин в чадре. Нельзя недооценивать то, в какой степени сложившиеся стереотипы о мусульманах сформировали «западную» реакцию на сербскую агрессию против Боснии.

Понимание этих стереотипов позволило бы также объяснить, почему зарубежные художники и писатели, которые считают себя политически вовлеченными, не вызвались что-то сделать для Сараева (это еще один вопрос, который мне часто задают). Опасность не может выступать здесь единственной причиной, хотя большинство заинтересованных лиц утверждает, что это – основная причина, по которой они не рассматривают визит в Сараево; уж конечно, ехать в Барселону в 1937 году было так же опасно, как в Сараево – в 1993-м. Я подозреваю, что главная причина – это ошибка в отождествлении, которую порождает само слово «мусульманин». Даже хорошо информированные люди в Соединенных Штатах и в Европе, кажется, бывают искренне удивлены, когда я говорю, что до начала осады житель Сараева со средними доходами с гораздо большей вероятностью поехал бы в Венскую оперу, чем пошел в мечеть на соседней улице. При этом я вовсе не подразумеваю, что жизнь нерелигиозных городских европейцев по своей сути ценнее, чем жизнь правоверных в Тегеране, Багдаде или Дамаске – каждая человеческая жизнь обладает абсолютной ценностью, – дело в том, что (мне хотелось бы, чтобы это лучше понимали в обществе) планы по уничтожению Сараева вызваны как раз светской, антинационалистической природой этого города.

В действительности доля соблюдающих предписания вероучения лиц в Сараеве примерно такая же, как среди уроженцев Лондона, Парижа, Берлина или Венеции. В довоенном Сараеве брак обмирщенного мусульманина с сербкой или хорваткой был не более необычен, чем брак жителя Нью-Йорка с кем-нибудь из Массачусетса или Калифорнии. В год, предшествовавший нападению сербов, шестьдесят процентов браков в Сараеве было заключено между лицами разных религиозных верований – это ли не вернейший признак секуляризма?

Здравко Гребо, Харис Пасович, Мирсад Пуриватра, Изета Градевич, Амела Симич, Хасан Глуич, Адемир Кенович, Зера Крео, Ферида Дуракович и другие мои балканские друзья из семей мусульман настолько же мусульмане, насколько я иудейка – то есть с большой натяжкой. Правильнее было бы сказать, что я в большей степени иудейка, чем они – мусульмане. Моя семья была совершенно нерелигиозной на протяжении трех поколений, но я, насколько мне известно, происхожу из рода, который непрерывно, в течение по меньшей мере двух тысяч лет, придерживался одного и того же вероучения, а физиогномически и по оттенку кожи меня вполне можно причислить к потомкам европейского (в моем случае, возможно, сефардского) еврейства, тогда как сараевцы мусульманских традиций происходят из семей, принявших ислам, самое большее, пятьсот лет назад (когда Босния стала провинцией Оттоманской Порты), а физиологически они идентичны своим южнославянским соседям, супругам и соотечественникам, будучи фактически потомками южных славян христианского вероисповедания.

Исламские верования, которые сохранялись здесь на протяжении XX века, уже были разведенной версией умеренного ислама суннитского толка, привнесенного турками, без струи так называемого фундаментализма. Спрашивая своих друзей, кто в их семьях ранее или в настоящее время придерживается религиозных обрядов, я неизменно получала ответ: бабушки и дедушки. Или, если им было меньше тридцати пяти, они обычно отвечали: прабабушки и прадедушки. Из девяти актеров, занятых в Годо, единственным человеком с явным религиозным чувством была Нада, ученица индийского гуру; в качестве прощального подарка она дала мне экземпляр Учения Шивы издательства «Пингвин Букс».

3

Поццо Несмотря ни на что, всё еще день.

(Все трое смотрят на небо.)

Хорошо.

(Все перестают смотреть на небо.)

Разумеется, на нашем пути возникали препятствия. Не этнической природы. Настоящие препятствия.

Первое время мы репетировали почти в полной темноте. Голый просцениум освещали только три или четыре свечки, да еще четыре фонарика, которые я привезла с собой. Когда я попросила еще свечей, мне сказали, что их нет. Позже сообщили, что свечи сохраняют для наших спектаклей. Я так и не узнала, кто заведовал свечным хозяйством; свечи просто лежали на полу к моему приходу в театр, когда переулками и дворами я каждое утро добиралась до двери, ведущей на сцену, – единственного пригодного входа со двора свободно стоящего современного здания. Фасад театра, вестибюль, гардероб и бар были разрушены в результате обстрела годом ранее, и завалы остались нерасчищенными.

Актеры в Сараеве, сетовал, по-дружески обращаясь ко мне, Пасович, не рассчитывают работать более четырех часов в день. «У нас много вредных привычек, оставшихся со времен социализма». Однако мой личный опыт подсказывал другое. После трудного начального периода – в течение первой недели все, казалось, были озабочены иными спектаклями и репетициями или обязательствами по дому – подготовка вошла в колею: я не могла бы и мечтать о более усердных и преданных искусству актерах. Главным препятствием, помимо освещения театра в условиях осады города, была усталость истощенных актеров, многие из которых, до того как прибыть на репетицию в десять утра, в течение нескольких часов стояли в очереди за водой, а затем пешком поднимали тяжелые пластиковые контейнеры на высокие этажи. Некоторые из них шли по два часа, чтобы добраться до театра, и, конечно, должны были следовать по тому же опасному маршруту, возвращаясь домой вечером.

Из всего состава наиболее выносливой оказалась самая пожилая актриса театра – Инес Фанкович – ей исполнилось шестьдесят восемь. Она всё еще была грузной, но сбросила около тридцати килограммов с начала осады города, что, возможно, объясняло ее замечательную энергию. Остальные актеры явно были истощены и быстро уставали. Лаки Беккета должен подолгу стоять неподвижно, не опуская свой тяжелый чемодан. Атко, который теперь весил не более пятидесяти кило, просил меня извинить его за то, что время от времени ему приходилось ставить на пол пустой чемодан. Всякий раз, когда я останавливала репетицию на несколько минут, чтобы обсудить жест или повторить строку, все актеры, за исключением Инес, тут же ложились на сцену, чтобы передохнуть.

Еще один симптом усталости – актеры запоминали строки медленнее, чем в какой-либо иной труппе, с которой мне доводилось репетировать. За десять дней до премьеры им всё еще приходилось заглядывать в текст, а до знака они выучили роли не ранее чем за день перед генеральной репетицией. Это, возможно, не представляло бы большой проблемы, если бы не было слишком темно читать с листов, которые они держали в руках. Актер, пересекавший сцену, чтобы произнести строчку, был вынужден, если он вдруг забыл следующую строчку, изменить курс и дойти до ближайшей свечки, чтобы вглядеться в машинописный текст. (Текст представлял собой разрозненные страницы, поскольку переплетные материалы и скрепки для бумаги в Сараеве были практически недоступны. Перевод пьесы напечатали в кабинете Пасовича на небольшой ручной машинке, ленту в которой не меняли с начала осады. Мне дали оригинал, а актерам – экземпляры через копирку. Большинство копий было бы трудно прочитать при любом свете.)

Они не только не могли читать свои роли; если они не стояли лицом к лицу, то едва могли друг друга видеть. Лишенные бокового зрения, которым человек всегда пользуется при дневном или электрическом свете, они не могли выполнять даже простые скоординированные движения, например, одновременно надевать или снимать шляпы. Долгое время актеры на сцене, к моему отчаянию, представлялись мне силуэтами. В начале акта, когда Владимир «расплывается в широкой улыбке, которая застывает, длится некоторое время, затем внезапно исчезает», а в моем варианте Владимиров было трое, я не могла разглядеть ни одной из этих деланных улыбок, сидя на табурете в каких-то десяти футах от актеров, тогда как мой фонарик лежал на листах с пьесой. Правда, постепенно я стала лучше видеть в темноте.

Конечно, не только из-за усталости актеры медленнее обычного заучивали свои строки и жесты и часто бывали невнимательны и забывчивы. Всех то и дело сковывал страх. Каждый раз, когда мы слышали грохот разорвавшегося снаряда, то испытывали облегчение, что театр остался невредим, но актеры гадали, куда он попал. Только самый младший в составе, Велибор, и самая старшая актриса, Инес, жили одни. Другие, прибывая в театр каждый день, оставляли дома жен и мужей, родителей и детей, а несколько актеров жили очень близко к линии фронта, блиц Грбавиц, части города, взятой сербами в прошлом году, или в районе Алипашина Поля, близ удерживаемого сербами аэропорта.

Тридцатого июля, в два часа дня, Нада, которая часто опаздывала в первые две недели репетиций, пришла с известием, что утром, в одиннадцать, Злайко Спараволо, заслуженный пожилой артист театра, известный по шекспировским ролям, был убит вместе с двумя своими соседями, когда перед его входной дверью разорвался снаряд. Актеры покинули сцену и молча направились в соседнее помещение. Я последовала за ними, и один из них, первым нарушив молчание, сказал мне, что эта новость особенно болезненна, потому что это гибель первого актера после начала осады. (Ранее я слышала о двух актерах, каждый из которых лишился ноги при обстреле, и знала Нермина Тулича, актера, который потерял обе ноги в первые месяцы осады, и теперь служил административным директором Молодежного театра.) Когда я спросила, хотят ли они продолжить репетицию, все, кроме одного, Изо, ответили утвердительно. Но проработав еще час, многие поняли, что не смогут продолжать. То был единственный случай, когда репетиции закончились раньше времени.

Разработанные мною декорации – большей скудости не мог бы пожелать, я думаю, и сам Беккет – подразумевали два уровня сцены. Поццо и Лаки входили, действовали и выходили с шаткого помоста глубиной в восемь и высотой в четыре фута, во всю глубину сцены; дерево располагалось слева; передняя часть помоста была покрыта полупрозрачным полиуретановым материалом, который по мандату Комиссии ООН по правам человека стали привозить предыдущей зимой для заделывания выбитых городских окон. Три пары находились главным образом на сцене, хотя иногда один или несколько из Владимиров и Эстрагонов поднимались на помост. Потребовалось несколько недель репетиций, чтобы найти для них три разные сценические личности. Центральные Владимир и Эстрагон (Изо и Велибор) были классической парой приятелей. После нескольких фальстартов женщины (Нада и Милижана) эволюционировали в разновидность пары, где взаимная привязанность и зависимость смешиваются с раздражением и обидой: мать, которой немного за сорок, и взрослую дочь. Наконец, Седжо и Ирена, они же были и самой пожилой парой, играли пару раздражительных, часто бранящихся супругов, по образу бездомных, которых я иногда наблюдала на юге Манхэттена. Но когда на сцене присутствовали Лаки и Поццо, Владимиры и Эстрагоны становились рядом, превращаясь в некий античный хор, а также в публику, наблюдающую за представлением чудовищного хозяина и его раба.

«Утроение» Владимира и Эстрагона повлекло за собой новые особенности инсценировки и более значительные паузы, что существенно удлинило течение пьесы. Вскоре я осознала, что первое действие продлится по меньшей мере полтора часа. Второе действие должно было оказаться короче, так как я намеревалась привлечь только Изо и Велибора (Владимира и Эстрагона в одиночном воплощении). Но даже в случае укорачивания и ускорения второго действия спектакль продлился бы два с половиной часа. Не могло быть и речи о том, чтобы зрители сидели в зале Молодежного театра, так как девять его небольших люстр могли рухнуть вниз при попадании в здание снаряда, или если бы снаряд попал в соседнее здание. Более того, триста зрителей из зала попросту не увидели бы ничего на глубокой сцене, освещенной лишь несколькими свечами. Оставалась возможность усадить около ста зрителей в непосредственной близости от актеров, на авансцене, на дощатых лавках в шесть рядов. Конечно, я знала, что зрители будут страдать от жары, ведь лето было в разгаре, и что им будет тесно; знала, что у дверей в театр перед каждым спектаклем будет стоять очередь, и не всем хватит мест (билеты раздавались бесплатно). Как я могла ожидать, что зрители, лишенные доступа к театральному вестибюлю, туалету и воде, смогут два с половиной часа неподвижно просидеть на неудобных лавках?

Я осознала, что не смогу поставить В ожидании Годо целиком. Но особенности моей инсценировки, вследствие которых Действие I существенно удлинилось, предоставили возможность показать всю пьесу, ограничившись словами первого акта. Пожалуй, Годо – единственное произведение в мировой драматургии, где первое действие представляет собой целостную пьесу. Место и время Действия I: «Проселочная дорога. Дерево на обочине. Вечер». (В Действии II: «На следующий день. В тот же час. На том же месте».) Хотя время обозначено как «вечер», в каждом акте, можно сказать, представлен целый день – день, начинающийся со встречи Владимира и Эстрагона (будучи парой во всём, кроме постели, они расстаются на ночь), причем Владимир (главенствующий в этой парочке резонер и собиратель сведений, который успешнее противостоит отчаянию) интересуется, где Эстрагон провел ночь. Они беседуют об ожидании Годо (кто бы тот ни был), пытаясь убить время. Прибывают Поццо и Лаки и выполняют свои «рутинные» действия, зрителями которых становятся Владимир и Эстрагон, затем уходят. Страсти утихают, наступает относительное спокойствие: они ждут. Затем приходит посыльный – сообщить, что они вновь прождали напрасно.

Конечно, между Действием I и повторением Действия I, которое в пьесе обозначено как Действие II, есть разница. Дело не только в том, что прошел еще один день. Всё теперь хуже. Лаки больше не способен говорить, Поццо жалок и слеп, Владимир поддался отчаянию. Возможно, я сочла, что отчаяния первого действия для сараевской публики будет достаточно, и хотела избавить зрителей от акта, в котором Годо не приходит вновь. Может быть, подсознательно я хотела предположить, что второе действие может оказаться другим. Ибо насколько пьеса В ожидании Годо служит сегодня меткой иллюстрацией чувств сараевцев – терпящих лишения, полуголодных, угнетенных, ждущих, чтобы их спасла или взяла под защиту некая иностранная держава, – настолько же уместным представлялось ограничить постановку первым действием. В ожидании Годо, Действие I.

4

Увы, увы…

Из монолога Лаки

Жизнь в Сараеве невыносимо сурова, и Годо на сараевской сцене вышел жуткий. Инес исполнила роль Поццо с яркой театральностью, а Атко оказался самым душераздирающим Лаки на моей памяти. Атко, имеющий балетную подготовку и преподающий пластику в Театральной академии, быстро овладел позами и жестами дряхлости, с изобретательностью откликаясь на мои предложения относительно «танца Лаки». Потребовалось существенно больше времени для подачи монолога Лаки, который в каждой постановке Годо, что я видела (включая постановку самого Беккета 1975 года в Шиллеровском театре в Берлине), произносили, на мой вкус, слишком быстро, как набор абсурдных фраз. Я разделила эту речь на пять частей, и мы обсуждали ее строчку за строкой, как вереницу аргументов, как череду образов и звуков, как плач, как крик. Мне хотелось, чтобы Атко исполнил «арию Беккета» о божественной апатии и безразличии, о бессердечном, окаменевшем мире – так, будто монолог этот имеет совершенный смысл. Так оно и есть, особенно в Сараеве.

Мне всегда казалось, что В ожидании Годо – чрезвычайно реалистичная пьеса, хотя обычно ее ставят в минималистском или даже водевильном ключе. Та пьеса, которую сараевские актеры были по темпераменту, предыдущему театральному опыту и нынешним (адским) обстоятельствам в наибольшей степени склонны исполнить, и та пьеса, которую я сама намеревалась поставить, была исполнена муки, огромной печали и, к концу, насилия. То, что посыльного играл взрослый актер, означало, что, когда он объявлял о плохих новостях, Владимир и Эстрагон выражали не только разочарование, но и гнев: они гоняли его по сцене, обращаясь с ним так грубо, как никогда бы не посмели с ребенком. (К тому же у меня в спектакле на одного посыльного было три Владимира и три Эстрагона.) После бегства посыльного персонажи впадают в долгое, ужасное молчание. Это – чеховский момент абсолютного пафоса, как в конце Вишневого сада, когда старый слуга Фирс осознал, что остался один в покинутом всеми доме.

Всё время, что я занималась постановкой Годо, на протяжении второго визита в Сараево меня не покидало ощущение, будто я переживаю знакомый круг событий: самые тяжелые обстрелы центра города с начала осады (однажды по Сараеву выпустили почти четыре тысячи снарядов); очередной рост надежд на американское вмешательство; история, когда тогдашнее просербское командование сил ООН по охране перехитрило Клинтона (если «перехитрить» не слишком сильное слово, чтобы описать деятеля, который вряд ли вообще был готов проявить решимость), утверждая, что вмешательство поставит под угрозу силы ООН; неуклонное углубление отчаяния сараевцев; издевательское «прекращение огня» (ракетных обстрелов и снайперской стрельбы стало чуть меньше, но поскольку всё больше людей рисковали выходить на улицу, число убитых и покалеченных за день почти не изменилось) и так далее.

Актеры и я сама старались избегать шуток об «ожидании Клинтона», но именно в ожидании международного вмешательства мы пребывали в конце июля, когда сербы взяли, или казалось, что взяли, гору Игман, чуть выше аэропорта. Захват горы Игман позволил бы им стрелять прямо по городу; вновь возникла надежда на то, что американская авиация нанесет удары по сербским артиллерийским позициям или, по крайней мере, будет отменено эмбарго на поставки оружия. Хотя люди боялись надеяться, страшились разочарований, никто не мог поверить, что Клинтон снова заговорит о вмешательстве и снова ничего не сделает. Я сама поддалась надежде, когда друг-журналист показал мне тусклую факсимильную копию красноречивой речи сенатора Байдена в пользу интервенции – двенадцать страниц, – которую тот произнес в сенате 29 июля. Отель «Холидей-инн», единственный до тех пор функционирующий отель, который находится в западной части центра города, в четырех кварталах от передовых позиций сербских снайперов, был полон журналистов, ожидавших падения Сараева или интервенции; один из служащих гостиницы сказал, что такого наплыва посетителей это место не знало со времен зимней олимпиады 1984 года.

Нередко казалось, что мы ждем не Годо или Клинтона. Мы ждем реквизит. Неужели нам никогда не найти чемодан и корзину для пикника для Лаки, мундштук (если уж нет трубки) и кнут для Поццо? Упомянем и морковку, которую должен медленно, восторженно жевать Эстрагон, – за два дня до премьеры мы всё еще репетировали со свернутыми в рулеты сухими лепешками, которые я добывала каждое утро в столовой «Холидей-инн» (лепешки предлагали на завтрак), чтобы накормить актеров и помощников и рабочих сцены (последние, впрочем, появлялись редко). Мы не могли найти ни одной приличной веревки для Поццо еще неделю после премьеры, а Инес вполне оправданно сердилась, когда после трех недель репетиций у нее всё еще не было веревки нужной длины, кнута, мундштука, пульверизатора. Котелки и башмаки для Эстрагонов появились только в последние дни репетиций. А костюмы – эскизы которых я предложила и утвердила в первую же неделю – были доставлены только в день премьеры.

Отчасти это объяснялось тотальным дефицитом в Сараеве. Отчасти же, приходилось заключить, речь шла о «южной» (или балканской) привычке всё откладывать на завтра. («Завтра мы точно добудем для вас мундштук», – говорили мне каждое утро в течение трех недель.) Но некоторые недостатки были результатом соперничества между театрами. В закрытом Национальном театре должен был оставаться реквизит. Почему нам не могли его одолжить? Незадолго до премьеры я обнаружила, что я не просто приглашенный участник сараевского «театрального мира», а что в Сараеве существует несколько театральных кланов и что, будучи в союзе с Харисом Пасовичем, я не могу рассчитывать на добрую волю других группировок. (Этот принцип имел обратное действие. Однажды, когда драгоценную помощь мне предложил другой продюсер, с которым я подружилась во время своего последнего визита, Пасович, который в остальном был неизменно разумен и полезен, сказал мне: «Я не хочу, чтобы вы брали что-либо у этого человека».)

Конечно, так обстояли бы дела и в любом другом городе. Так почему не в осажденном Сараеве? Театр в предвоенном Сараеве, должно быть, был терзаем теми же распрями, мелочностью и ревностью, как в любом другом европейском городе. Я думаю, что мои помощники, Огненька Финчи, декоратор и художник по костюмам, а также сам Пасович старались оберегать меня от знания о том, что не всем в Сараеве можно доверять. Когда я начала понимать, что некоторые наши трудности отражают степень враждебности или даже саботажа со стороны других, один из моих помощников грустно сказал: «Теперь, когда вы нас знаете, вы не захотите возвращаться».

Сараево – не просто город, который виделся идеалом плюрализма. Многие из граждан считали свой город идеальным местом. Да, пусть его значение для европейской истории было относительно невелико (или же он был недостаточно большим, или недостаточно богатым), он всё равно был лучшим местом для жизни, даже если честолюбие и помыслы о карьере влекли горожанина за границу – так люди из Сан-Франциско часто переезжают в Лос-Анджелес или Нью-Йорк. «Вы даже не представляете себе, как здесь было раньше», – сказал мне Пасович. «Это был рай на земле». Такая идеализация неизбежно вызывает острое разочарование в период кризиса, так что теперь почти все, кого я знаю в Сараеве, не переставая жалуются на упадок города и вырождение нравов: на растущее число грабежей и краж, гангстерство, спекулянтов на черном рынке, бандитизм некоторых армейских подразделений, отсутствие гражданского сотрудничества. Может быть, сараевцам следовало бы относиться к своему городу снисходительнее. На протяжении семнадцати месяцев город оставался тиром. Практически перестали работать муниципалитеты; соответственно, никто не разбирал завалы после обстрелов, для детей не устраивали школьные занятия, этот список можно расширить. Рано или поздно осажденный город становится ареной для преступлений.

Однако большинство сараевцев безжалостны к сложившимся в городе условиям, а также к различным «элементам», как с мучительной иносказательностью говорят здесь о правонарушителях. «Если в этом городе и происходит что-то хорошее, то это чудо», – сказал мне один из друзей. А другой добавил: «Это город плохих людей». Когда английский фотожурналист подарил нам девять бесценных свечей, три сразу же украли. Однажды из рюкзака Мирзы, пока он был на сцене, украли завтрак – ломоть испеченного дома хлеба и грушу. Никто из актеров не мог этого сделать. Но вором мог оказаться кто-нибудь еще, скажем, один из рабочих сцены или студентов Театральной академии, которые то и дело приходили на репетиции. Случай с этой кражей поверг всех нас в уныние.

Пусть многие хотят эмигрировать – и уезжают при первой возможности, – на удивление большое число горожан говорят, что жизнь у них сносная. «Мы могли бы жить так вечно», – сказал мне местный журналист Хрвое Батинич, с которым я подружилась в апреле. «Я могу так жить хоть сто лет», – сказала однажды вечером литературный редактор Национального театра и моя новая подруга Зера Крео. (Обоим под сорок.) Иногда я испытываю схожие чувства.

Конечно, мои обстоятельства были совершенно другими. «Я уже шестнадцать месяцев не принимала ванну», – сказала мне матрона средних лет. «Знаете, каково это?» Я не знала. Я только знала, что значит не принимать ванну в течение шести недель. Я находилась в приподнятом настроении, была исполнена энергии благодаря стоявшей передо мной задаче, благодаря доблести и воодушевлению каждого, с кем создавала пьесу, – но я ни на минуту не забывала о том, как тяжело им всем и каким безнадежным выглядит будущее их города. Помимо того, что я могла уехать, а они – нет, трудности и опасности я переживала с относительной легкостью именно потому, что была полностью сосредоточена на них и на пьесе Беккета.

5

До премьеры оставалась неделя, а я всё еще не надеялась, что пьеса состоится. Я опасалась, что хореография и эмоциональный рисунок, которые я предложила для двухуровневой сцены и девяти актеров, исполняющих пять ролей, были слишком сложными, чтобы успешно осуществить замысел на протяжении столь короткого времени; или же что я была недостаточно требовательной к исполнителям. Двое моих помощников, а также Пасович говорили, что я держусь с актерами слишком по-дружески, «по-матерински», что иногда мне нужно устраивать «сцены», в частности, угрожая заменить актеров, которые не до конца выучили текст. Но мы двигались вперед, и я надеялась, что всё образуется; затем внезапно, в последнюю неделю репетиций, они одолели перевал, всё сошлось, и на генеральной репетиции у меня сложилось впечатление, что спектакль в конце концов получился трогательным, вызывающим интерес, сбалансированным и достойным пьесы Беккета.

Меня удивило внимание к спектаклю со стороны международной прессы. Я сказала нескольким знакомым, что возвращаюсь в Сараево, чтобы поставить В ожидании Годо, намереваясь, возможно, что-то написать об этом позже. Я совершенно забыла о том, что буду жить в одной гостинице с журналистами. В первый же день по приезде в вестибюле «Холидей-инн» и в столовой мне приходилось вежливо отклонять просьбы об интервью. То же повторилось на второй день. И на третий. Я говорила, что рассказывать мне нечего, что я всё еще прослушиваю актеров; затем, что актеры читают пьесу вслух, сидя за столом; затем, что мы только начали репетировать на сцене, в зале почти нет освещения, ничего не видно.

Но когда я рассказала Пасовичу о просьбах журналистов и о моем желании оберегать актеров от прессы, я вдруг узнала, что он уже назначил дату моей пресс-конференции и хотел, чтобы мы допускали журналистов на репетиции, давали интервью и вообще всемерно привлекали общественное внимание – не только к пьесе, но и ко всему предприятию, участницей которого я, не вполне то сознавая, стала: речь о Сараевском международном фестивале драмы и кино под художественным руководством Хариса Пасовича, второй постановкой которого, после его Алкесты, должен был стать мой Годо. Извинившись перед актерами за отвлекающие обстоятельства, я обнаружила, что они тоже приветствуют присутствие журналистов. Все мои друзья в городе сказали в один голос, что новости о постановке будут «полезны для Сараева».

Я повиновалась и перешла от политики запрета на интервью к открытости для прессы. Это было несложно, и не только потому что этого желали актеры и Пасович, а и потому что я сама не читала и не видела ничего из этих материалов ни в прессе, ни на телеэкране (даже журналисты из «Холидей-инн» не видели свои репортажи, пока находились в Сараеве). Однако я сожалела, что поток интервью в первые две недели истощил мои истории еще до того, как актеры выучили текст, а моя концепция пьесы встала на рельсы.

Разумеется, дело было в том, что для корреспондентов и журналистов, приехавших освещать войну, всякая культурная деятельность в Сараеве – это вспомогательное зрелище. Отстаивание искренности своих мотивов лишь усиливает подозрительность журналиста, если подозрительность уже зародилась. Лучшее, что можно сделать в подобных обстоятельствах, – не говорить вовсе. Таково и было мое первоначальное намерение. Рассказ о своей деятельности, пожалуй, каковы бы ни были истинные намерения субъекта интервью, превращается в форму саморекламы. Но ведь именно этого ожидает современная медийная культура. Мои политические комментарии – обличение бесславной роли сил ООН по охране в Боснии и Герцеговине, негодование осадой Сараева «де-факто со стороны сербов и ООН» – неизменно вырезали из всех материалов. Вам хочется рассказывать о них, а в мире СМИ выходит рассказ о вас.

Если бы речь шла только о моем дискомфорте от того, как освещали мою деятельность в Сараеве мировые информационные агентства, об этом не стоило бы и упоминать. Но моя история наглядно демонстрирует, как распространяются новости и как развивается общественная реакция на такие длительные конфликты, как в Боснии.

Телевидение, пресса и радиожурналистика образуют важную часть этой войны. В апреле, когда я услышала, как французский интеллектуал Андре Глюксман во время своего двадцатичетырехчасового тура в Сараево объясняет местным журналистам, пришедшим на пресс-конференцию, что «сегодня война – это медийное событие» и что «войны выигрывают и проигрывают по телевидению», я подумала: а попробуй-ка рассказать об этом тем, кто лишился здесь рук и ног. Но в одном похабное утверждение Глюксмана недалеко от истины. Дело не в том, что природа войны полностью изменилась или что война сегодня во многом или в целом медийное событие, но в том, что главным объектом внимания нередко становится именно освещение событий в СМИ, а главной историей – сам факт медийного внимания.

Вот пример. Мой лучший друг среди журналистов, квартировавших в «Холидей-инн», великолепный Алан Литде из новостной службы BBC, посетил одну из больниц города, и ему показали находившуюся в полубессознательном состоянии пятилетнюю девочку с тяжелыми травмами головы от разрыва минометного снаряда, который убил ее мать. Доктор сказал, что она умрет, если ее не доставят по воздуху в больницу, где смогут провести томографию головного мозга и сложное лечение. Тронутый бедственным положением ребенка Алан стал рассказывать о ней в своих репортажах. Прошло несколько дней без значимой реакции. Затем историю подхватили другие журналисты, и случай с «маленькой Ирмой», разрастаясь изо дня в день, вышел на первые полосы британских таблоидов и фактически заслонил все другие сюжеты о Боснии в новостях. Джон Мейджор, которому, вероятно, хотелось продемонстрировать деятельное участие в судьбе города, направил самолет, чтобы перевезти девочку в Лондон.

Затем начался шквал. Алан, поначалу не подозревавший о том, что история получила такую огласку, затем обрадовавшись, что общественное мнение поможет спасти ребенка, был огорчен яростными нападками на «медийный цирк», в котором, дескать, эксплуатировали страдания ребенка. По словам критиков, с моральной точки зрения было недопустимо сосредоточивать внимание на одном ребенке, когда тысячи детей и взрослых, в том числе страдальцы с ампутированными конечностями и паралитики, томятся в недоукомплектованных, недостаточно обеспеченных больницах Сараева и не могут быть вывезены из-за позиции ООН (но это другая история). То, что это благое дело, – то, что попытка спасти жизнь одного ребенка лучше, чем полное бездействие, – должно было быть очевидно, и в действительности этот случай позволил вывезти из Сараева других пациентов. Но история, которая должна была рассказать о бедственном положении в больницах Сараева, выродилась в полемику по поводу поведения журналистов.

Это первый европейский геноцид XX века, который отслеживает мировая пресса и документируют телеканалы. В 1915 году не было репортеров, которые ежедневно рассылали бы репортажи в ведущие мировые газеты из Армении; в годы Второй мировой не было иностранных съемочных групп в Дахау и Освенциме. Вплоть до боснийского геноцида бытовало мнение – так действительно думали многие лучшие репортеры, скажем, Рой Гуттман из Newday и Джон Бернс из The New York Times, – если историю удастся предать огласке, мир не будет бездействовать. История геноцида в Боснии положила конец этой иллюзии.

Газеты, радиопередачи и прежде всего телевидение освещают войну в Боснии чрезвычайно подробно, но в отсутствие воли к вмешательству тех немногих деятелей, которые принимают политические и военные решения, война становится еще одним далеким бедствием, а страдающие и убитые – «жертвами» катастрофы. Страдания явственны, их можно увидеть крупным планом; и, несомненно, многие в мире испытывают сочувствие к жертвам. Невозможно задокументировать только одно – отсутствие политической воли положить конец этим страданиям: точнее, ответственность за решение о невмешательстве в боснийский конфликт прежде всего лежит на Европе и берет начало в традиционно просербском настрое Кэ д’Орсе и МИД Великобритании. Это решение осуществляется посредством оккупации Сараева силами ООН, что во многом является французской операцией.

Я не разделяю привычные аргументы критиков телевидения, будто просмотр ужасных событий на маленьком экране отдаляет их настолько же, насколько передает чувство реальности. На роль зрителей нас обрекает продолжающееся освещение войны в отсутствие действий по ее прекращению. Не телевидение, а политики делают из истории замкнутый круг. Мы устаем смотреть один и тот же спектакль. Если хроника кажется нереальной, так это потому, что события ужасны и, очевидно, неостановимы.

Даже сами жители Сараева иногда говорят, что окружающее кажется им нереальным. Они пребывают в состоянии непреходящего шока, который нередко принимает форму риторического вопроса («Как это могло произойти? До сих пор не могу поверить, что это происходит»). Они поражены зверствами сербов, а также резкостью и совершенной непривычностью жизни, которую сейчас вынуждены вести. «Мы живем в Средневековье», – сказал мне один горожанин. «Это научная фантастика», – сказал другой.

Меня не раз спрашивали, не кажется ли мне Сараево нереальным, – когда я туда приезжаю. По правде говоря, с тех пор как я стала ездить в Сараево – грядущей зимой я надеюсь поставить там Вишневый сад с Надой в роли Раневской и Велибором в роли Лопахина, – этот город кажется мне самым реальным местом в мире.

Премьера В ожидании Годо при двенадцати установленных на сцене свечах состоялась 17 августа. В тот день было сыграно два спектакля – в два и в четыре часа дня. В Сараеве возможны только дневные представления; с наступлением темноты горожане почти не покидают дома. Не всем желающим хватило места в зале. Во время первых спектаклей меня снедала тревога. С третьего раза я стала смотреть пьесу как зритель. Пора было перестать тревожиться о том, что пока Инес поглощала свою курочку из папье-маше, провисла веревка, связывавшая ее с Лаки; что Седжо, третий Владимир, забыл о необходимости нервно переступать с ноги на ногу, до того как убежать за малой нуждой. Теперь пьеса принадлежала актерам, и я знала, что она в хороших руках. А в конце первого спектакля 19 августа, во время длительного, трагического молчания Владимиров и Эстрагонов, вслед за объявлением посыльного, что сегодня месье Годо не придет, но точно придет завтра, в глазах у меня защипало от слез. Велибор тоже плакал. Ни звука в зрительном зале. Только с улицы доносился шум бронетранспортера ООН, грохочущего по улице, да раздавался сухой треск снайперской винтовки.

1993

«Там» и «здесь»

Впервые я посетила Сараево в апреле 1993 года, через год после начала сербско-хорватской кампании по разделу нового независимого полиэтнического боснийского государства. Покинув Сараево после первого визита, я улетела так же, как прибыла, на одном из российских грузовых самолетов сил ООН по охране в Боснии и Герцеговине, совершавших регулярные рейсы между Сараевом и Загребом. Заставлявший замирать сердце путь в осажденный город через гору Игман был для меня в будущем, во время седьмой и восьмой поездок в Боснию, – к тому времени, то есть к зиме и лету 1995 года, порог чувства опасности был у меня уже гораздо выше, и я стала «ветераном страха и шока». Ничто не сравнится с первым потрясением, с шоком приезда в Сараево, с бедой повседневной жизни в разрушенном городе под постоянным минометным и снайперским огнем. А также со вторичным шоком возвращения во внешний мир.

Покинуть Сараево и через час очутиться в «нормальном» городе (Загреб). Сесть в такси (такси!) в аэропорту… быть в потоке движения, регулируемом дорожными знаками, ехать по улицам, между зданиями с неповрежденными крышами, необстрелянными стенами, целыми стеклами в окнах… включить электрический свет в номере отеля… воспользоваться туалетом и спустить за собой воду… наполнить ванну (в течение нескольких недель вы ни разу не принимали ванну)… из крана льется вода, горячая вода… прогуляться и поглядеть на витрины, видеть людей, шагающих, как вы, в нормальном темпе… купить что-нибудь в небольшом продуктовом магазине, где полки заполнены товарами… войти в ресторан и взять в руки меню… Всё кажется настолько странным и огорчительным, что по крайней мере пару дней вы чувствуете себя совершенно дезориентированным. И очень злым. Говорить с людьми, которые не хотят знать то, что знаете вы, не желают, чтобы вы говорили о страданиях, растерянности, ужасе и унижениях жителей только что оставленного вами города. Дела обстоят еще хуже, когда вы возвращаетесь в свой родной «нормальный» город (Нью-Йорк), и ваш друг говорит: «А, ты вернулась! Я о тебе тревожился». Тяжело осознавать, что друзья тоже не хотят ничего знать. Понимать, что им никогда не удастся объяснить – ни как ужасно «там», ни как плохо ты чувствуешь себя, будучи «здесь». Не объяснить, что мир навсегда разделился на «там» и «здесь».

Люди не хотят слышать плохие новости. Скорее всего, они пропускают их мимо ушей. Но в случае Боснии безразличие – отсутствие воображения и умения сопереживать – оказалось состоянием более острым, чем я когда-либо могла предположить. У меня складывается впечатление, что комфортное общение возможно только с теми люди, кто тоже бывал в Боснии. Или видел другую бойню – в Сальвадоре, Камбодже, Руанде, Чечне. Кто хотя бы знает не понаслышке, что такое война.

Несколько недель назад – я пишу эти строки в конце ноября 1995 года – я вернулась из своей девятой поездки в Сараево. Хотя я вновь прибыла в город единственным сухопутным маршрутом, теперь мой выбор этим не ограничивался (самолеты ООН вновь приземлялись на небольшом уцелевшем участке уничтоженного Сараевского аэропорта), и изрытая, ухабистая грунтовая дорога через гору Игман перестала быть самым опасным маршрутом в мире. Инженеры ООН превратили ее в узкую грейдерную дорогу. В городе впервые после начала осады наладили электроснабжение. Не взрывались снаряды, не свистели пули снайперов. Зимой обещали обеспечить подачу газа. Вырисовывалась перспектива возобновления водоснабжения. В Огайо было подписано соглашение, сулившее прекращение войны. Действительно ли мир, несправедливый мир, пришел в Боснию, я не могу сказать. Если Слободан Милошевич, который развязал войну, хочет, чтобы война закончилась, и может навязать это решение своим вассалам в Пале, то успешная кампания по уничтожению Боснии посредством убийства или депортации большинства ее населения во многом завершилась. Но это значит, что скончалась и мечта боснийцев о признанном международным сообществом унитарном государстве.

Итак, Босния (полностью преобразованная Босния) должна быть разделена. Вновь победила сила, а не право. В этом нет ничего нового: смотри Мелосский диалог в книге 5 Фукидида. Можно предположить, что если бы продвижение вермахта на восток было остановлено в конце 1939 или начале 1940 года, то Лига Наций созвала бы конференцию с участием «противоборствующих сторон», на которой Германии была бы отдана половина Польши (западная часть), а русские получили бы 20 % Восточной Польши; и пусть даже 30 % процентов территории страны в центре, которую разрешили сохранить полякам, включала бы их столицу, большая часть окружающих земель досталась бы немцам. Конечно, никто не стал бы утверждать, что это справедливо, согласно «моральным» критериям. Можно было бы добавить, не задумываясь: «С каких пор моральные нормы преобладают в международной политике?» Поскольку у поляков не было возможности успешно защитить свою страну от превосходящих сил гитлеровской Германии и сталинской России, им пришлось бы довольствоваться условиями договора. По крайней мере, сказали бы дипломаты, поляки отчасти сохранили страну; а ведь они были на грани потери всего. И, конечно, поляков на переговорах считали бы излишне нервозными, так как они отказывались видеть в Польше всего лишь одну из трех «противоборствующих сторон». Они, видите ли, думали, что в их страну вторглись захватчики. Они думали, что стали жертвами. Дипломаты, посредничающие в урегулировании, сочли бы польских представителей неразумными. Не имеющими единой позиции. Недовольными. Не заслуживающими доверия. Неблагодарными по отношению к посредникам, пытающимся остановить бойню.

Раньше общество просто не хотело ничего знать – часто можно было услышать, что, дескать, война в Боснии очень сложная, и трудно понять, какая из сторон «правая»; теперь всё больше людей понимает, что произошло. Люди также начали осознавать, что война – то есть сербская и хорватская агрессия – могла быть остановлена в любой момент за последние три года точно таким же образом и с тем же минимальным применением силы со стороны НАТО (щадя солдат на местах, а также гражданских лиц), как это наконец произошло в августе и сентябре этого года. Но европейцы не стремились прекратить конфликт (и Министерство иностранных дел Великобритании, и Кэ д’Орсе традиционно занимают просербскую позицию), тогда как американцы, единственная крупная держава, признававшая, что правота на стороне боснийцев, не спешили вмешаться. Теперь, когда война прекратилась или, по крайней мере, кажется, что прекратилась, обстоятельства вдруг перестали выглядеть столь запутанными. Появилась возможность окинуть взглядом прошлое.

Вопрос, который мне часто задают по возвращении из Сараева: почему другие известные писатели не совершают поездок в Боснию. За этим кроется и более общий вопрос об общественном безразличии в близлежащих богатых европейских странах (прежде всего в Италии и Германии) к ужасающему историческому преступлению, которое нельзя назвать иначе как геноцид – четвертый геноцид европейского меньшинства, совершенный в этом столетии. Но в отличие от геноцида армян во время Первой мировой войны и евреев и цыган в конце 1930-х – начале 1940-х годов, геноцид боснийского народа разворачивался под прицелом телекамер. Никто не может сослаться на незнание о зверствах, которые имели место в Боснии после начала войны в апреле 1992 года. Сански Мост, Ступни До, Омарска и другие концлагеря и пыточные застенки (помещения для «ремесленных» убийств, в отличие от промышленного массового убийства в нацистских лагерях), мученичество Восточного Мостара, Сараева и Горажде, изнасилование военными десятков тысяч женщин по всей территории оккупированной сербами Боснии, убийство по меньшей мере восьми тысяч мужчин и мальчиков после сдачи Сребреницы – это лишь часть страшной книги бесчинств. И никто не может не осознавать, что боснийское дело – это дело Европы, демократии и общества, состоящего из граждан, а не членов племени. Почему эти злодеяния, почему вопрос о защите общечеловеческих ценностей не вызвали более бурную реакцию? Почему высокие интеллектуалы не сплотились, чтобы осудить геноцид боснийцев и встать на защиту их прав?

Боснийская война – едва ли единственная картина ужасов, которая разворачивалась в мире за последние пять лет. Но в истории имеют место события – парадигматические события, – которые, похоже, отражают реальность основных противоборствующих сил своего времени. Одним из таких событий стала Гражданская война в Испании. Как и война в Боснии, война в Испании обладала символическим значением. Но интеллектуалы – писатели, театральные деятели, художники, преподаватели, ученые, то есть те, кто способен реагировать на важные общественные события и обсуждать вопросы совести, – столь же заметны блистательным отсутствием в боснийском конфликте, сколь очевидно было их присутствие в Испании в 1930-х годах. Конечно, нелепо думать, будто интеллектуалы образуют некий вечный класс общества, призвание которого состоит в защите благих дел и благородных целей, – так же как маловероятно, что каждые тридцать лет или около того вспыхивающая где-то в мире война должна побудить принять ту или иную сторону даже пацифистов. Тем не менее в исторической перспективе инакомыслие и общественно активная позиция в среде интеллектуалов – это реальность. Так почему трагедия Боснии не вызвала значимого отклика?

Причин, наверное, множество. Бессердечные исторические клише служат одним из возможных объяснений скудости общественной реакции. У Балкан традиционно скверная репутация как области вечного конфликта, очага непримиримой древней вражды. Разве не всегда эти люди убивали друг друга? (Сравнимо с тем, как если бы кто-то, столкнувшись с реальностью Освенцима, сказал: «Ну чего еще можно было ожидать? Знаете, антисемитизм в Европе – это давняя история».) Не следует недооценивать и вездесущность предрассудков против мусульман, некую условную реакцию при упоминании народа, большинство представителей которого настолько же нерелигиозны и проникнуты современной культурой потребительского общества, насколько их соседи в Южной Европе. Чтобы подкрепить выдумки о том, что в своей глубинной основе этот конфликт – религиозная война, для описания жертв, их армии и правительства неизменно используется ярлык «мусульмане», хотя захватчиков никто и не думает описывать как православных и католиков. Можно ли утверждать, что многие из «западных» интеллектуалов светского мировоззрения, которые могли бы возвысить голос в защиту Боснии, разделяют эти предрассудки? Конечно, разделяют.

И ведь это не 1930-е годы. И не 1960-е. В действительности мы живем уже в XXI веке, и в наше время такие непреложные истины века XX, как постулирование фашизма, или империализма, или диктатуры большевистского образца в качестве главного «врага», уже не питают (зачастую обманчивым образом) наши размышления и действия. Именно борьба с фашизмом делала естественной поддержку правительства Испанской республики, какими бы не были его недостатки. Противодействие американской агрессии во Вьетнаме (во время которой США переняли эстафету у французов, неудачно пытавшихся удержать Индокитай) имело смысл в рамках всемирной борьбы против евро-американского колониализма.

Если интеллектуалы в 1930-х и 1960-х годах проявляли, казалось, часто излишнюю доверчивость и с чрезмерным идеализмом воспринимали процессы, происходившие в недавно претерпевших политическую радикализацию обществах, которые они, скорее всего, не посещали вовсе или посетили лишь с кратким визитом, то угрюмо деполитизированные интеллектуалы современности, с их вечным цинизмом и пристрастием к развлечениям, нежеланием доставлять себе малейшие неудобства и озабоченностью личной безопасностью, выглядят просто жалкими. (Не могу и сосчитать, сколько раз меня спрашивали, каждый раз когда я возвращалась в Нью-Йорк из Сараево, как я могу ездить в такое опасное место.) По большому счету, горстка интеллектуалов, считающих себя людьми совести, сегодня могут быть мобилизованы разве что на ограниченные действия – скажем, в рамках кампаний против расизма или цензуры, – причем только в собственных странах. Существенными представляются лишь внутриполитические обязательства. Среди интеллектуалов вновь усиливается националистическая самоуспокоенность. (Должна сказать, что среди литераторов это заметно в большей степени, чем среди врачей, ученых и актеров.) Наблюдается неумолимое вырождение самого понятия международной солидарности.

Мы не просто стали свидетелями исчезновения глобального двухполюсного размежевания («они» и «мы»), характерного для политического мышления в «укороченном XX веке», с 1914 по 1989 год (фашизм против демократии; американская империя против советской). Вслед за 1989 годом и самоубийством советской империи последовала окончательная победа капитализма и идеологии потребительства, что повлекло за собой дискредитацию «политического» как такового. Смыслом обладает сегодня только частная жизнь. Индивидуализм и культивирование собственного и частного благополучия – прежде всего идеала «здоровья» – вот ценности, которые, скорее всего, готовы разделить интеллектуалы. («Как можно проводить столько времени в месте, где люди постоянно курят?» – кто-то здесь, в Нью-Йорке, спросил моего сына, писателя Дэвида Риффа, о его частых поездках в Боснию.) Неразумно было бы ожидать, что триумф потребительского капитализма обойдет интеллигенцию стороной. В эпоху повсеместной коммерции интеллектуалам, которые сегодня в целом не бедствуют, труднее отождествлять себя с несчастными и обездоленными. Джордж Оруэлл и Симона Вайль, когда они решили ехать в Испанию бороться за республику и чуть не лишились жизни, всё же не владели прекрасными буржуазными квартирами и загородными домами. Возможно, для интеллектуалов разница между «там» и «здесь» сегодня слишком велика.

В течение нескольких десятилетий принято было говорить, что интеллектуалы как класс отжили свое, – пример анализа, готового стать категорическим утверждением. Сейчас звучат голоса, провозглашающие, что Европа тоже мертва. Возможно, вернее было бы сказать, что Европа еще не родилась – Европа, которая брала бы на себя ответственность за беззащитные меньшинства и за отстаивание ценностей, которые ей только и остается претворять в жизнь, ведь у нее нет выбора. (Европа будет многокультурной или ее вообще не будет). А Босния – это самостоятельный аборт. По словам Эмиля Дюркгейма, «Общество – это прежде всего идея о самом себе». Идея, которую процветающее, мирное общество Европы и Северной Америки сформировало о себе – посредством действий и заявлений всех тех, кого можно было бы назвать интеллектуалами, – это идея растерянности, безответственности, эгоизма, трусости… и стремления к счастью.

К нашему, а не их счастью. Здесь, а не там.

1995

Иосиф Бродский

Пока мы существуем, мы всегда где-то находимся. Ноги – всегда где-то, упираются в землю или бегут. Разум, это хорошо известно, обладает склонностью странствовать. Разум, испытывает он недостаток витальности или полнится сокровенной силой, может быть в прошлом и настоящем или в настоящем и будущем. Или же – там и здесь. По причинам вполне объяснимым создание величайших произведений искусства в течение последнего с небольшим столетия было часто сопряжено в исключительно высокой степени с талантом мысленного пребывания в двух местах одновременно. Вдохновляясь пейзажами, которые он запечатлевал на юге Франции, Ван Гог писал своему брату Тео, что «в действительности» находится в Японии. Молодой поэт из Ленинграда, ничего пока не опубликовавший, отбывающий ссылку с принудительными работами в деревне на Крайнем Севере, близ Белого моря, – на дворе январь 1965 года, – узнав о смерти Т.С. Элиота в Лондоне, садится за стол в своей заледеневшей избушке и в течение суток сочиняет длинную элегию Элиоту, которая воспринимается и как дань живому и здравствовавшему в ту пору У.Х. Одену (пишущий по-русски поэт перенимает интонацию и ритм оденовской элегии Йейтсу).

С замечательной элегантностью он говорил, что не слишком страдал в те полтора года северной ссылки, что ему нравился сельский труд, особенно разгребать навоз (это он считал одной из самых честных и достойных работ из всего, что ему выпало, – вся Россия погрязла в дерьме), и что он написал в ссылке немало стихов.

Затем, спустя несколько лет, вернувшись в родной Ленинград, Иосиф Бродский, по собственному меткому определению, «переменил империю». Это произошло внезапно, в один день, и совершенно против его воли – помимо всех прочих утрат, отъезд за границу разлучил единственного любимого сына с пожилыми родителями, которым, усугубляя наказание изгнанника-поэта, советские власти многократно отказывали в выездной визе, делая невозможным даже краткую встречу, скажем, в Хельсинки; они умерли, так и не повидавшись. Горе, которое он переносил с великим негодованием, великой стойкостью.

Даже предписанное ему «комитетом» изгнание он обратил в независимый импульс:

А что насчет того, где выйдет приземлиться, —

Земля везде тверда; рекомендую США.

Он приземлился среди нас, как ракета, пущенная из другой империи, благодатная ракета, заряженная не только его гением, но и возвышенным, строгим понятием о предназначении поэта в его родной литературе. (Осознание своего предназначения обнаруживается и среди прозаиков – вспомним, как воспринимали нравственный и духовный долг писателя Гоголь и Достоевский). Замечательные способности помогли Бродскому освоиться в Америке – его огромная энергия и самоуверенность, ум, ирония и безмятежность. Однако при всей искрометности связей со ставшей ему родной Америкой, достаточно было наблюдать Бродского в обществе других русских изгнанников и эмигрантов, чтобы понять, насколько же глубоко, однозначно русским он оставался. И насколько же щедрой была его готовность говорить и дружить с нами, делиться с нами своим талантом.

Такую гибкость и обходительность уместно было бы назвать космополитизмом. Однако настоящий космополитизм – это в меньшей степени отношение к пространству, чем отношение ко времени, особенно к прошлому (которое, конечно же, несравнимо больше настоящего). Последнее никак не связано с сентиментальным чувством, именуемым ностальгией. Напротив, это отношение безжалостное к себе, вследствие которого прошлое признается источником норм более строгих, чем предлагаемые в настоящем. Сочинять следует так, чтобы написанное нравилось не современникам, а предшественникам, не раз говорил Бродский. Можно не сомневаться, что Бродскому это удалось – соотечественники называли его единственным поэтическим наследником Мандельштама, Цветаевой и Ахматовой. Поднимать планку (как он это называл) – значило, не щадя себя, стремиться к высотам, достигнутым любимыми поэтами. Я думаю об Иосифе Бродском как о всемирном поэте, отчасти потому что не могу читать его по-русски, в основном же из-за удивительной широты, необычайной скорости и насыщенности его стихов – богатства аллюзий, культурных слоев. Он утверждал, что «труд» поэта (он охотно использовал эту фразу) состоял в том, чтобы исследовать способности языка идти вперед, лететь быстрее. Поэзия, говорил он, – ускоритель мышления. В этом состоял наиболее сильный из множества аргументов, которые он приводил в пользу превосходства поэзии над прозой, так как исключительно высоко ставил значение рифмы. Идеал мыслительного ускорения – ключ к его великим достижениям (и пределам) в прозе и в поэзии, признак его неизгладимого присутствия. Всякая беседа с ним, радостно вспоминал друг Бродского Шеймас Хини, «немедленно становилась вертикальным взлетом, и замедление уже не представлялось возможным».

В значительной степени его творчество можно объединить под рубрикой одного из стихотворений – Назидание. Настоящие путешествия питали умственные странствия – с характерным для них головокружительным накоплением знаний и чувств, решимостью противостоять обману, саркастическим признанием в собственной уязвимости. Конечно, некоторые страны – всего четыре, – а также сочиненные в них стихи пребывали среди фаворитов: Россия, Англия, Соединенные Штаты, Италия. То есть империи никогда не прекращали служить для него источником вдохновения – способности к стремительным ассоциациям и обобщениям; отсюда любовь к латинским поэтам и развалинам Древнего Рима, запечатленная в нескольких эссе, пьесе Мрамор и стихах. Первейшая и в конце концов единственно сносная форма космополитизма – быть гражданином империи. Темперамент Бродского был во многом имперским.

Домом был русский язык. Уже не Россия. Пожалуй, ни одно решение из всех, что он принял в последние годы жизни, не показалось многим столь неожиданным и в то же время для него характерным, как отказ после крушения советской империи и перед лицом бесчисленных восторженных просьб и приглашений хотя бы ненадолго приехать в Россию.

Так он прожил значительную часть своей взрослой жизни в другом месте – здесь. А Россия, источник всего самого проникновенного, отважного, богатого и принципиального в его сознании и даре, стала великим иным местом, куда он не мог, не хотел – из гордости, из гнева, из тревоги – возвращаться.

Теперь он унесся от нас, поселившись, такое у меня чувство, в самой могущественной империи, в пределах вечности: переезд, предчувствие которого (долгие годы он страдал от тяжелой сердечной недостаточности) он исследовал в дерзких, мучительно прекрасных стихах.

Его творения, его пример, его принципы – и наша печаль – остались.

1998

В переводе

Начну с истории.

Летом 1993 года я вернулась в Сараево (впервые я была там тремя месяцами ранее), на этот раз по приглашению местного театрального продюсера поставить пьесу в одном из полуразрушенных театров осажденного города. Мы познакомились с ним в апреле, и он спросил, не хотела ли бы я вернуться, чтобы выступить режиссером. Я с радостью согласилась, и мое предложение – поставить В ожидании Годо Беккета – было с энтузиазмом принято и самим продюсером, и другими театральными людьми, с которыми я познакомилась в Сараеве. Само собой разумеется, что пьесу предполагалось играть на сербскохорватском: мне и в голову не могло прийти, что в театре предпочтут другие варианты. Правда, большинство актеров немного знали английский, так же как часть образованных сараевцев, которые и составляли нашу публику. Однако талант актера неразрывно связан с ритмом и звуками языка, на котором он выпестовал свой талант; сербскохорватский был единственным языком, которым, как следовало надеяться, будет владеть каждый человек в театре. На слова о том, что нагло и безответственно режиссировать постановку на неизвестном языке, могу лишь возразить, что сегодня репертуарный театр почти в той же мере включен в сферу международного общения, как это исторически было с оперным репертуаром. Артур Миллер, несколько лет назад приняв предложение поставить Смерть коммивояжера в Шанхае, знал китайский не лучше, чем я – сербскохорватский. Так или иначе (поверьте мне), это не такая сложная задача, как кажется. Помимо театральных способностей, режиссеру нужен лишь музыкальный слух и хороший переводчик.

В осажденном Сараеве режиссеру необходима к тому же известная стойкость.

В июле я прилетела в Сараево на борту военно-транспортного самолета ООН; рюкзак был набит фонариками и пальчиковыми батарейками; в кармане бронежилета лежали экземпляры пьесы Беккета на английском и французском. Наутро после приезда я начала прослушивать большую группу талантливых полуголодных актеров (с большинством из них я успела познакомиться, когда приезжала весной) и делать наброски к декорациям, одновременно пытаясь понять, как работают в Сараеве театры – в условиях лишений, осады и ужасов непрекращающихся бомбежек. Составив труппу, мы с актерами спустились в подвал театра – в течение первой недели не было никакой необходимости начинать репетировать наверху, на уязвимой во время авианалетов сцене; мы импровизировали, пытались составить график репетиций (у каждого были сложные семейные обязанности, в том числе многочасовые походы за водой) и учились доверять друг другу. Грохот за стенами не прекращался. Война есть шум. Беккет казался мне даже более актуальным, чем раньше.

Мне не было необходимости объяснять сараевцам Беккета. Некоторые из актеров уже были знакомы с пьесой. Но у нас не было единого текста. Перед отъездом из Сараева в апреле я попросила продюсера, чтобы к моему возвращению в июле у каждого актера и каждого, кто связан с постановкой, был на руках экземпляр перевода пьесы. Не волнуйтесь, будет исполнено, сказал он. Но когда в день приезда я попросила раздать экземпляры пьесы перед прослушиваниями, он заявил, что, исходя из важности моего театрального дебюта в Сараеве, пьесу Беккета переводят вновь. То есть он сказал, что над переводом пока еще работают.

Ух ты!

– Перевод… не завершен?

– Ну, может и завершен.

Хм!

Вот еще незадача – в дополнение к сербским ракетам и гранатам, к стрельбе снайперов с крыш зданий в центре города, отсутствию электричества и водопроводной воды, полуразрушенному театру, нервозности недоедающих актеров, к моему собственному страху и тревоге…

Задача, объяснил продюсер, заключалась в пишущей машинке: в распоряжении переводчика была только одна старая машинка, да и то с безнадежно побледневшей лентой (машинку беспрестанно использовали на протяжении года; с начала осады прошло уже шестнадцать месяцев). Однако, уверял меня продюсер, этот перевод необычайно важен для постановки – нужно только проявить терпение. Я сказала, что постараюсь быть терпеливой.

Мне было известно, что в бывшей Югославии много ставили Беккета – причем чаще всего, конечно, В ожидании Годо. (Надо сказать, я предпочла Годо другой пьесе, которую хотела поставить, Королю Убу, отчасти по причине славы беккетовской пьесы). В 1950-х годах пьесу уже должны были переводить. Может быть, и не раз. Возможно, мы могли обойтись без этого нового перевода.

– Существующий перевод не слишком хорош? – спросила я продюсера, который, сам будучи театральным режиссером, за несколько лет до того поставил эту же пьесу в Белграде.

– Перевод вовсе не плох, – ответил он. – Но теперь мы в Боснии. Нам нужно перевести пьесу на боснийский.

– Но разве вы говорите не по-сербскохорватски?

– Вообще-то говоря, нет.

– Так почему же, – спросила я, – вы в первый же день одолжили мне свой сербскохорватско-английский словарь?

– Что ж, вам достаточно познакомиться с сербскохорватским.

– Но означает ли это, – не унималась я, – что, если бы я выучила сербскохорватский, некоторые слова или фразы, употребляемые здесь, были бы мне непонятны?

– Нет, вы бы всё поняли. В Сараеве образованные люди говорят так же, как в Белграде или Загребе.

– Тогда в чем разница?

– Не могу объяснить, – сказал он. – Вам сложно это понять. Но разница есть.

– Разница с точки зрения текста Беккета?

– Да, это новый перевод.

– Если бы кто-то сделал перевод в Белграде, то и тогда была бы разница?

– Может быть, – сказал он.

– И тот новый перевод чем-то отличался бы от этого нового перевода?

– Может быть, и нет.

Только спокойствие, – сказала я себе.

– Так что же исключительно боснийского будет в этом переводе?

– Перевод будет выполнен здесь, в Сараеве, пока город находится в осаде.

– Некоторые слова будут другими?

– Это зависит от переводчика.

– А вы ознакомились с фрагментами перевода?

– Нет, я не могу разобрать ее почерк.

– Так она еще не начала печатать?

– Начала, но с такой лентой в машинке ничего невозможно прочесть.

– Так как же актеры будут штудировать текст и учить роли?

– Может быть, придется найти кого-нибудь c хорошим почерком для текстов ролей.

Вот уж действительно темные времена, – подумалось мне.

После нескольких умопомрачительных встреч такого рода и на фоне моего растущего беспокойства относительно реальных сроков начала репетиций, была найдена другая пишущая машинка, и в результате с помощью древней морщинистой копирки текст перевода напечатали с двумя интервалами в пятнадцати экземплярах (для актеров, сценографа, костюмера, двух моих помощников, переводчика и для меня самой). В интервалах между строчками моего экземпляра я чернилами вписала английский и французский тексты пьесы, так чтобы я могла наизусть выучить строки на боснийском, различать звучание и всегда знать, что говорят актеры.

(Дополнительный элемент симметрии в этой истории состоит в том, что Беккет написал свою пьесу на двух языках – английский текст В ожидании Годо не просто перевод с французского, – у пьесы два оригинальных языка, причем я владею обоими; теперь было еще два перевода, на языке совершенно мне недоступном.)

Что произошло потом? После того как мы приступили к репетициям и проработали около недели, справившись с большей частью первого акта, мой помощник и двое актеров – те двое, которые лучше других говорили по-английски, – отвели меня в сторонку.

Проблема? Да. Они сочли своим долгом сообщить мне, что новый перевод не слишком хорош, и спросили, можем ли мы вернуться к переводу, опубликованному в Белграде в 1950-е годы.

– А есть разница?

– Да, старый перевод лучше.

– В каком смысле лучше?

– Он звучит лучше. Более естественно. Проще произносить.

– А языковые различия присутствуют? В переводе есть нечто сугубо сербское? Или нечто небоснийское.

– Пожалуй, нет.

– То есть нет никаких слов, которые следует поменять, чтобы сделать перевод более боснийским?

– Вообще-то говоря, нет. Но если вы хотите, мы можем это сделать.

– Дело не в том, чего хочу я, – сказала я, скрежеща зубами. – Я здесь только для того, чтобы служить. Беккету. Вам. Сараеву. Чему бы то ни было.

– Что ж, – задумчиво произнес мой Владимир. – Можно поступить следующим образом. Вернемся к старому переводу, а если во время репетиций мы обнаружим слово, которому стоит подобрать соответствие на боснийском, то так и поступим.

– Не забудьте мне об этом сообщить, – сказала я.

– Нема проблема, – сказал мой Эстрагон.

А это, конечно, означает… ну, вы отлично знаете, что это означает. Эту фразу, похоже, можно перевести на все языки мира.

В конце концов – вас вряд ли это удивит – актеры не стали ничего менять. Более того, после состоявшейся в августе премьеры В ожидании Годо, никто из театральной публики не пожаловался на то, что перевод звучал не по-боснийски или недостаточно по-боснийски. (Может быть, зрители думали о других, более насущных, вещах – в ожидании Клинтона.)

Из этой истории можно многое почерпнуть, в том числе мысли о могущественных мифах, которыми часто руководствуются люди в отношении языка как носителя национальной идентичности, – а ведь мифы в конце концов могут превратить перевод, как и отказ его выполнить, в акт измены. Вышеописанный случай, имевший место в бывшей Югославии, представляется весьма жалким еще и потому, что соотносится с новыми, сложившимися в ходе смертоносных войн государствами, у которых к тому же один и тот же разговорный язык, и, следовательно, они лишены, если можно так сказать, «права на перевод».

Неудивительно, что описанный выше случай произошел в месте – я думаю об этом всякий раз, когда пытаюсь объяснить собеседнику свои чувства относительно всего времени, что провела в Сараеве за последние два с половиной года (две недели назад я вернулась из своей девятой поездки), – которое большинству моих собеседников представляется обратной стороной Луны. Дело не только в том, что люди не могут вообразить себе войну или осаду, или опасности, страх, унижение. Тут больше: они просто не в силах осознать всю разницу, всё отличие той жизни от собственной жизни и комфорта, не могут отвлечься от своего вполне понятного умозаключения, понятного, так как оно основывается на собственном опыте, что мир в сущности не такое уж ужасное место.

Они не могут себе этого представить. Для них приходится переводить.

Перевод порожден различием, несходством. Это способ справиться с различиями, иногда внести улучшения или даже отвергнуть различия – даже если, как показал мой рассказ, перевод может различие констатировать.

Изначально (по крайней мере, в английском языке) перевод соотносился с величайшим из возможных различий – между живым и мертвым. Этимологически трансляция – это перенос, перемещение. С какой целью? Для того чтобы быть спасенным – от смерти или вымирания.

Послушайте строки из английского перевода Книги Еноха Уиклифа:

Bi feith Ennok was translatid, that he schulde not se deth; and he was not foundun, for the Lord translatide him[29].

В конце концов трансляция стала обозначать смерть. В смерти – трансляции – силы переносят человека с земли на небо; так и воскрешение (опять же на английском Уиклифа) подразумевает «трансляцию от смерти к жизни».

В английском самое раннее значение этого глагола никак не связано с языком – с мысленным актом и его транскрипцией. Транслировать – это главным образом непереходный глагол и физический акт. Он обозначает перемену состояния или места – обычно в той мере, в какой два этих понятия, состояние и место, взаимосвязаны. «Транс» подразумевает физическое пересечение, переход и указывает на географию действия, действия в пространстве. Примерная формула такова: там, где был X, его больше нет; вместо этого он есть (или находится в) Y.

Рассмотрим два вышедших из употребления значения.

В медицине трансляция некогда означала перенос заболевания от одного человека к другому или из одной части тела в другую (нечто подобное современной концепции метастаза). В юриспруденции она означала перенос собственности (как наследство). По словам Томаса Гоббса: «Всякий договор есть взаимная трансляция, или перенос, права». Пожалуй, самый поздний случай употребления этого понятия в значении физического переноса относится к XIX столетию: в телеграфии трансляция означает передачу сообщения посредством реле.

В английском мы сохранили значение трансляции только как переложения с одного языка на другой. Однако общая лингвистическая основа присутствует и в других семантических единицах с транс- трансдукция, транспозиция. Плодотворная этимология устанавливает неоспоримую, хотя и подсознательную связь. Перевести – то есть перенести через пропасть, поместить нечто в новое место. Подобно традиции (изначально вещной природы), которую передают в поколениях, перевод есть передача, или перенос, от одного человека другому, из одного места или состояния в другое. При всём «одухотворении» этого понятия – как перехода, перенесения из одного языка в другой – значение физической или географической отдельности всё еще прослеживается, и оно весьма значимо. Языки подобны отдельным (нередко антагонистичным) сообществам, каждое со своими обычаями. Переводчик находит (обнаруживает, формулирует) сопоставимые обычаи в другом языке.

Упомянем три варианта современной идеи перевода.

Во-первых, перевод как объяснение. Мотивирование усилий переводчика здесь состоит в замене незнания, неясности («Я не понимаю. Пожалуйста, переведите!») знанием, прозрачностью. Миссия переводчика заключается в разъяснении, просвещении.

Во-вторых, перевод как адаптация. Не просто как более свободное применение языка, которое ставит целью выразить на другом языке дух, если не букву оригинального текста (лукавое различение), а сознательное создание другой «версии» (от латинского глагола vertere – поворачивать, менять направление); «версионист» – староанглийское обозначение переводчика. Действительно, некоторые переводчики (обычно поэты), которые не желают, чтобы их судили только по критериям точности или соответствия, – совершенно забывают о «переводе» в пользу «адаптации» или «версии», переложения. Правильнее было бы употребить слово «переписывание»: впрочем, если этот поэт, скажем, Роберт Лоуэлл, то его переводческая версия может стать ценным новым (пусть и не вполне оригинальным) стихотворением[30].

В-третьих, перевод как улучшение. Высокомерное расширение идеи перевода-адаптации. Среди переводов, которые, возможно небезосновательно, рассматривались как улучшенная версия оригинала, – переводы Бодлера стихотворений Эдгара По. (Еще одно, выразимся мягко, более противоречивое суждение высказывалось представителями нескольких поколений высокообразованных немцев – американцы, достаточно взрослые для того чтобы встречать в академических кругах немецко-еврейских эмигрантов из гитлеровской Германии, возможно, вспомнят это яростно отстаиваемое утверждение, будто Шекспир в переводах Шлегеля и Тика лучше Шекспира на английском.) У перевода как улучшения есть подвариант: перевод как искажение («В переводе звучит лучше»), то есть украшательство или упрощение исходного текста, умышленное или неумышленное.

Точность перевода – не только вопрос техники. Это также идеологический вопрос. В этом вопросе есть и нравственная составляющая, которая проявляется, если понятие точности заменить на понятие верности.

Этическое восприятие перевода порождает образ идеального слуги – того, кто готов всегда трудиться, задерживаясь после окончания рабочего дня, пересматривая, редактируя написанное. Хороший, лучший, наилучший, идеальный… сколь бы ни был перевод хорош, его всегда можно улучшить, усовершенствовать. Может ли перевод быть наилучшим? Конечно. Однако совершенный (или идеальный) перевод – недостижимая химера. И вообще, по каким канонам определять идеал?

(Возможно, читатель успел заметить: я исхожу из предпосылки, что оригинальный текст существует. Пожалуй, только теперь, когда в академических кругах стали всё шире распространяться идеи, полностью лишенные здравого смысла или уважения к писательскому ремеслу, об этом вообще следует упоминать. Я не только исхожу из этой предпосылки, но еще и выступаю против чрезмерного расширения или привнесения метафорических ноток в понятие перевода, так как последнее, в частности, позволяет утверждать, среди прочих глупостей, будто оригинал нужно и сам рассматривать как некий перевод – так сказать, «оригинальный перевод» на бумагу содержимого головы автора.)

Понятие идеального перевода, вероятнее всего, соотносится с двумя извечно противоположными нормами. Одна подразумевает минимум адаптации текста. Это означает, что перевод должен читаться именно как перевод: он сохраняет, даже бравирует ритмом, синтаксисом, интонацией, лексической идиосинкразией оригинала. (Самым ревностным поборником буквалистского подхода был Владимир Набоков.) Другая норма – полная «натурализация». Последнее означает, что переводчик стремится полностью перенести оригинальный текст «на» другой язык, так чтобы в идеале читатель даже не осознавал, что читает перевод. Неизбежным образом труды по изгнанию всех следов оригинала из перевода ведут к значительным вольностям с текстом: переводческая адаптация и выдумки становятся не просто оправданными, но необходимыми.

Прогулка след в след по сравнению с галопирующим переписыванием – это, конечно, крайности, между которыми лежит практика наиболее добросовестных переводчиков. Тем не менее различия между двумя распространенными подходами к переводу скрывают более глубокие разногласия относительно ответственности перед «оригинальным» текстом. Все сходятся в том, что переводчик должен служить – это сильный образ – тексту. Но в каких целях? Переводчик может счесть, что тексту (или «оригиналу») честнее служить, совершая некоторые вольности, может быть, для повышения доступности или читательского интереса.

Произведению ли должен хранить верность переводчик? Автору? Литературе? Языку? Читателям? Можно предположить (может быть, мне хотелось сказать – смею предположить), что со всей очевидностью верность нужно хранить произведению, словам книги. Однако это не простая задача, будь то с исторической или нормативной точки зрения. Возьмем Святого Иеронима, отца латинской Библии, почитаемого как святой покровитель переводчиков. Иероним заслужил этот почетный титул не потому, что разработал теорию перевода, эта честь, как и следовало ожидать, приписывается Платону. Святой первым посетовал на современные ему переводы, на их низкое качество: разбранив невежественных, небрежных переписчиков, бесстыдных компиляторов и авторов отсебятины, он призвал к большей точности при переводе. Однако тот же Иероним в послании Принципы добросовестного перевода утверждал, что, за исключением переводов Писания, переводчик не должен считать себя обязанным перелагать текст дословно – достаточно передать смысл.

Требование относительной достоверности (что бы это понятие ни означало) перевода на иностранный язык – сегодня общее место. Нормы верности оригиналу в наши дни определенно строже, чем были поколение, а тем более столетие назад. Уже некоторое время переводы, по меньшей мере на английский (хотя и, скажем, не на французский), оцениваются по более буквалистским – более скрупулезным – правилам, каковы бы ни были фактические недостатки переводов. Отчасти так происходит потому, что перевод сам стал предметом научных изысканий, и переводы (по меньшей мере, важных книг) с высокой вероятностью станут объектом исследования. Академические стандарты также становятся частью переводческого труда, и нередко издание значимого литературного произведения (особенно если оно не относится к современной эпохе) сопровождается подстрочными или концевыми «примечаниями» переводчика, разъясняющего аллюзии в тексте, которые представляются малопонятными. Поистине, авторы переводов и издатели всё реже склонны считать, будто читатель обладает элементарными познаниями в области истории или литературы или же языковыми навыками. В недавно опубликованном и широко разрекламированном новом переводе Волшебной горы лихорадочная беседа Ганса Касторпа и Клавдии Шоша в главе «Вальпургиева ночь», которая ведется на французском, что значимо с точки зрения повествования (в старом переводе Хелен Лоу-Портер 1927 года сохранен французский текст), дана на английском. Спешу отметить – на английском и курсивом, так чтобы англо-американский читатель (его невежество во французском принимается как должное) мог «ощутить», что беседа идет на иностранном языке.

Переводы подобны зданиям. Если они хороши, то патина времени им только на пользу: Монтень Флорио, Плутарх Норта, Рабле Мотто… (Кто-то сказал: «Констанс Гарнетт – величайшая из русских авторов XIX века».) Вызывающие наибольшее восхищение и самые долговечные – не обязательно самые точные.

Подобно современным течениям в строительстве зданий, перевод всё чаще приводит к эфемерным результатам. Немногие сегодня верят в возможность канонического перевода – того, что неподвластен времени. Вспомним и о прелести новизны: «новый» перевод как новая машина. Повинуясь законам индустриального общества, переводы словно изнашиваются, быстрее выходят из моды. В отношении нескольких (сказать по правде, всего нескольких) книг издатели и переводчики испытывают подлинную страсть. Так, между 1947 и 1972 годом вышло одиннадцать немецких переводов Портрета Дориана Грея, а с 1950-х годов – по меньшей мере десять новых английских переводов Госпожи Бовари. Перевод – это одна из немногих сфер культурной деятельности, которая всё еще управляется идеей прогресса (в противоположность, скажем, акустике). То есть недавнее, в принципе, здесь равнозначно лучшему.

Новый культурный популизм, согласно нормам которого всё должно быть доступно каждому, содержит и то предположение, что всё должно быть переведено или, по меньшей мере, переводимо. В качестве противоположного примера вспомним, что старый New Yorker – называйте журнал спесивым или антинародным, как угодно, – не публиковал художественную литературу в переводах.

Рассмотрим многозначительное понятие языкового барьера – барьера, который язык воздвигает между одной личностью (или сообществом) и другой, барьера, преодолеть который призван перевод. Ибо язык одновременно вводит различие между сообществами («Вы не говорите на моем языке») и порождает сообщества («Кто-нибудь говорит здесь на моем языке?»).

Однако мы живем в обществе, которое провозгласило девизом вечное обновление традиций, что подразумевает отказ от местного, локального прошлого и уничтожение знаний о нем. Всё подлежит переделке, пересозданию – в идеальном случае в портативной, удобной для передачи форме.

Важной чертой современной идеологии всемирной унитарной культуры транснационального капитализма выступает практика перевода. Я цитирую: «Сегодня перевод – это одна из коммуникационных артерий глобальной деревни». С этой точки зрения перевод становится не только полезной, желательной, но и категорически необходимой практикой: языковые барьеры – это препятствия для свободного перемещения товаров («коммуникация» – эвфемизм, обозначающий торговлю), и, следовательно, их необходимо преодолевать. В основе идеологии универсализма лежит идеология неограниченной коммерции. Изделия и продукты должны охватывать как можно больший слой потребителей. Помимо универсалистских претензий, присущих целям безграничного перевода, существует и еще одно имплицитное положение: перевести можно всё, если только знать – как. Роман Улисс, Джерарда Мэнли Хопкинса, что угодно. В пользу этого тезиса выдвигаются весомые аргументы. (Пожалуй, единственная важная книга, которую невозможно перевести, – это Поминки по Финнегану, потому что она не написана на каком-либо одном языке.)

Неизбежная «инструментализация» идеи необходимости перевода, «машинный перевод», свидетельствует о том, что древняя мечта о всеобщем языке жива и здравствует. Святой Иероним, как и большинство христиан первых веков, принимал за данность, что все языки происходят от некоего протоязыка, языка Ур (варианта древнеиудейского, первого человеческого языка, бытовавшего до наглой попытки возведения Вавилонской башни). Современная идея состоит в том, что посредством компьютера все языки могут быть преобразованы в один. Мы не нуждаемся в подлинном универсальном языке, если имеем или по меньшей мере считаем осуществимой идею машины, которая может «автоматически» снабдить нас переводом на любой иностранный язык. Разумеется, поэты и авторы прихотливой прозы немедленно вступят в спор, привычно стеная о неизбежных «потерях при переводе» (ритм, краски, игра слов, соль диалектизмов) даже в трудах опытных, «живых» переводчиков. Что уж говорить о масштабах потерь, если переводчик не человек, а компьютерная программа! Инструкцию на склянке «Тиленола» можно без потерь перевести на любой язык. То же вряд ли можно сказать о стихотворении Марины Цветаевой или романе Карло Эмилио Гадда. Однако в проекте машинного перевода предлагается совершенно иная идея языка, в соответствии с которой язык отождествляется с сообщением информации – с чередой утверждений. Согласно практике нового платонизма, поэтов не нужно изгонять из республики. Достаточно того, что поэтов невозможно будет читать, так как артефакты, творимые из слов, не могут быть обработаны машиной.

Подобная универсалистская модель соседствует с языковым сепаратизмом, сторонники которого провозглашают несоизмеримость культур и идентичностей (политических, расовых, анатомических). Обе модели существуют одновременно и, возможно, взаимозависимы. Языковой патриотизм нередко расцветает даже в том случае, когда страна проводит экономическую политику, истощающую национальный суверенитет, так же как самые смертоносные мифы о национальной неповторимости способны держать в тисках население страны, если оно всё больше тяготеет к культурным атрибутам потребительского капитализма, который, сам по себе, однозначно наднационален («сделано в Японии», «сделано в США»), или к компьютерным технологиям, которые неумолимо способствуют дальнейшему распространению одного языка, английского.

Я начала с анекдотичного рассказа, чтобы проиллюстрировать идеологические парадоксы, присущие практике перевода. А закончу другим фрагментом личного опыта, моего участия в переводе собственных книг на иностранные языки. Особенно мучительной оказалась задача перевода Любителя вулканов, с множественностью голосов и уровней языка в этой книге. Роман, опубликованный в 1992 году, уже существует или находится на пороге существования на двадцати иностранных языках; я проверила, фразу за фразой, переводы на четыре ведущих романских языка, а также сделала всё, чтобы ответить на бесчисленные вопросы от нескольких переводчиков на языки, которых не знаю. Вы скажете, что я одержима переводами. Мне кажется, я одержима лишь языком.

Мне не хватает времени рассказать что-нибудь конкретное о моем общении с переводчиками. В заключение скажу – я бы предпочла, чтобы переводчикам не приходилось обращаться ко мне за помощью. Мне хотелось бы оставить попытки выискивать в переводах собственные английские фразы, проглядывающие сквозь иностранные слова. Это занятие меланхоличное и одновременно завораживающее. Я не перевожу. Меня переводят – в современном смысле и в том смысле, который в древности вкладывал в это слово Уиклиф. Курируя переводы своих вещей, я курирую смерть и перемещение собственных слов.

1995

Библиографическая справка

Проза поэта. Введение к сборнику поэзии Марины Цветаевой: Tsvetaeva M. Captive Spirit: Selected Prose. Virago Press, 1983.

Под ударением. New Yorker. 8 June 2001.

Жизнь после жизни: казус Машаду де Ассиза. Предисловие к Машаду де Ассиз. Ж. М. Эпитафия маленького триумфатора. Noonday Press, 1990.

Скорбящий ум. Times Literary Supplement. 25 February 2000.

Плод мудрости. The New Republic. 16 March 2001.

Письмо как оно есть: о Ролане Барте. Введение в A Barthes Reader / ed. S. Sontag. Hill and Wang, 1982.

Голос Вальзера. Предисловие к Walser R. Selected Stories / ed. S. Sontag. Farrar, Straus and Giroux, 1982.

Данило Киш. Введение в Kis D. Homo Poeticus: Essays and Interviews / ed. S. Sontag. Farrar, Straus and Giroux, 1995.

«Фердидурка» Гомбровича. Предисловие к новому переводу Gombrowicz W. Ferdydurke. Yale University Press, 2000.

Педро Парамо. Предисловие к новому переводу: Rulfo J. Pedro Paramo. Grove Press, 1994.

Дон Кихот. Опубликовано в переводе на испанский язык в Каталоге Национального совета по туризму Испании: Esparia: Todo bajo el sol. 1981.

Письмо Борхесу. Написано на десятую годовщину смерти Борхеса, опубликовано в переводе на испанский язык в ежедневной газете Буэнос-Айреса: Clarin. 14 June 1996.

Столетие кино. Опубликовано в немецком переводе в Frankfurter Rundschau. 30 December 1995.

Из романа в кинофильм: «Берлин, Александерплац» Фасбиндера. Vanity Fair. September 1983.

Заметки о бунраку. Программка к выступлениям Кукольного театра бунраку в Японском обществе в Нью-Йорке 12–19 марта 1983 года.

Пространство фантазии. House and Garden. February 1983.

Наслаждение образом. Art in America, November 1987.

О Ходжкине. Написано для каталога выставки Картины Ховарда Ходжкина в Музее современного искусства в Форт-Уэрте, Техас, в 1993 году, впоследствии показанной в Музее Метрополитен, Нью-Йорк. Howard Hodgkin Paintings. Thames & Hudson, 1995.

Словарь «Доступного света». Art in America. December 1983.

В память об их чувствах. Написано для каталога выставки, проходившей в Галерее Энтони д’Оффе в Лондоне, 31 октября – 2 декабря 1989 года. Dancers on a Plane: Cage, Cunningham, Johns.

Танцовщик и танец. French Vogue. December 1986.

Линкольн Кирстайн. Отредактированная версия 1997 года. Первая публикация: Vanity Fair. May 1987.

Флюиды Вагнера. Программное эссе для Тристана и Изольды в постановке Джонатана Миллера в Лос-Анджелес Опера, декабрь 1987 года.

В экстазе плача. Программное эссе для Пеллеаса и Мелизанды в постановке Роберта Уилсона на Зальцбургском фестивале, июль 1997 года.

Сто лет итальянской фотографии. Предисловие к Italy: One Hundred Years of Photography. Alinari, 1988.

О Беллоке. Предисловие к Bellocq E.J. Storyville Portraits. Jonathan Cape and Random House, 1996.

Детки Борланд. Предисловие к Polly Borland’s The Babies. powerHouse Books, 2001.

Определенные Мэпплторпы. Предисловие к Robert Mapplethorpe’s Certain People: A Book of Portraits. Twelvetrees Press, 1985.

Фотография – это не мнение? Или всё же мнение? Написано по случаю выхода книги Leibovitz A. Women. Random House, 1999.

Оммаж Халибёртону. Oxford American. March/April 2001.

Единственность. Who’s Writing This? / ed. Daniel Halpern. Ecco Press, 1995.

Письмо как чтение. Написано в рамках серии «Писатели о писательстве» в журнале The New York Times. 18 December 2000.

Тридцать лет спустя… Первая публикация на английском: Threepenny Review. Summer 1996.

Вопросы о путешествиях. Times Literary Supplement. 22 June 1984.

Идея Европы (Еще одна элегия). Толчком к написанию послужил доклад на конференции по Европе, состоявшейся в Берлине в конце мая 1988 года.

Прекомичный плач Пирама и Фисбы. Написано для каталога художественной выставки в Берлине. Die Endlichkeit der Freiheit Berlin, 1990 / ed. W. Herzogenrath, J. Sartorius, C. Tannert. Edition Hentrich, 1990.

Ответы в анкете. Enquete: Que peuvent les intellectuels? 36 écrivains répondent // La Règle du Jeu. № 21. 1998.

Ожидание Годо в Сараеве. The New York Review of Books. 21 October 1993.

«Там» и «здесь». The Nation. 25 December 1995.

Иосиф Бродский. Послесловие к Lemkhin M. Joseph Brodsky, Fragments. Farrar, Straus and Giroux, 1998.

В переводе. Доклад на конференции по переводу в Колумбийском университете, организованной Франческо Пелличи, редактором Res в ноябре 1995 года, опубликован в Res 32. Autumn 1997.

Примечания

1

См.: О.Э. Мандельштам О собеседнике (1913). – Здесь и далее астерисками обозначены примечания переводчика и редактора, а цифрами – примечания автора.

2

Пер. Н. Любимова.

3

Здесь и далее цитаты из романа в переводе А. Зелинского.

4

Пер. И. Маршака.

5

Другие времена, другие нравы (франц.).

6

Одинокий путник (франц.).

7

Фраза Ж.-П. Сартра: «Ад – это другие» (франц.).

8

Версию эстетического восприятия, которую я некогда пыталась отнести к рубрике «кэмп», можно определить как технику снижения порога исключительности в эстетских оценках (способ испытывать приязнь к большему числу вещей, чем хочется) и отчасти демократизации дендистских установок. Однако вкус в ключе «кэмп» предполагает более традиционные, высокие нормы разборчивости – в противоположность вкусу, воплощенному в творчестве, скажем, Энди Уорхола, держателя франшизы в области дендизма выравнивания.

9

Модернистский постулат о том, что письмо – это в идеале форма безличности или отсутствия, лежит в основе стремления Барта устранить «автора» при изучении книги. (Таков метод в его S/Z: образцовое прочтение бальзаковской новеллы как фактически «безавторского» текста.) В качестве критика Барт формулирует мандат на одну разновидность писательского модернизма (Флобер, Валери, Элиот) как на общую программу для читателей. И он тут же нарушает этот мандат – ибо большинство вещей Барта посвящены как раз личностной единичности, «сингулярности».

10

Пер. Б. Скуратова.

11

Здесь и далее цитаты из романа в переводе А. Ермонского.

12

Пер. П. Глазовой.

13

Пер. Н. Любимова.

14

Речь идет о рассказе Х.Л. Борхеса Пьер Менар, автор «Дон Кихота».

15

Эссе написано для каталога выставки Танцовщики на плоскости. Кейдж, Каннингем, Джонс в Галерее Энтони д’Оффи (Лондон, 1989). Выставка вращалась вокруг серии произведений Джаспера Джонса Танцовщики на плоскости. Картины обрамляет череда ножей, вилок и ложек.

16

Мариинский театр.

17

«Слезы для (чужих) бед», слезы сочувствия (лат.) – фраза из Энеиды Вергилия. I, 461–462.

18

Свифт Д. Путешествия Гулливера. Пер. под ред. А. Франковского.

19

Эссе написано для издания альбома фотографий Женщины Энни Лейбовиц (Random House, 1999).

20

Здесь и далее цитаты из романа в переводе Т. Лещенко-Сухомлиной.

21

Petite pomme – маленькое яблочко (франц.). Макин А. Французское завещание. Пер. с франц. Ю. Яхниной, Н. Шаховской.

22

Фраза из кинофильма Рождение звезды (1954).

23

Одно из группы эссе, вдохновленных текстом Борхеса Борхес и я.

24

Написано летом 1995 года в качестве предисловия к мадридскому переизданию Против интерпретации на испанском языке.

25

Отелло. Акт I, сцена 3. Пер. М. Лозинского.

26

Неточность: Линкольн Стеффенс написал эту фразу в частном письме М. Хоуи от 3 апреля 1919 года, после путешествия в Россию в том же году, и повторил ее в своей Автобиографии, вышедшей в 1931 году.

27

Пер. М. Лозинского.

28

Б. Брехт. Азы о войне – немцам. Пер. И. Фрадкина.

29

Неточность: источник цитаты – Послание к евреям, 11:5. «Верою Енох переселен был так, что не видел смерти; и не стало его, потому что Бог переселил его».

30

Метафорическое употребление понятия «перевод как адаптация» вызывает к памяти историческое толкование слова – трансляцию, физический перенос из одной среды в другую. Здесь отсутствуют «руководящие принципы» относительно желательности и степени следования оригиналу; иногда даже звучат советы автору выбрать заведомо слабую вещь, чтобы показать себя в выгодном свете. Роман Берлин, Александерплац, «переведенный на экран» Райнером Вернером Фасбиндером, во многом сохранил дух шедевра Дёблина, но и стал киношедевром. Можно привести и противоположный, столь же показательный пример: Мелодрама Анри Бернштейна – далеко не блестящая пьеса, однако Мелодрама Алена Рене, дотошно следующая за текстом бульварной мелодрамы Бернштейна 1928 года, – это замечательный фильм. Рене не нужно было улучшать пьесу Бернштейна. Он всего лишь ввел в нее собственный гений.

Content

Сьюзен Сонтаг
Под ударением

Чтение

Проза поэта

Под ударением

Жизнь после жизни: казус Машаду де Ассиза

Скорбящий ум

Плод мудрости

Письмо как оно есть: о Ролане Барте

Голос Вальзера

Данило Киш

Фердидурка Гомбровича

Педро Парамо

Дон Кихот

Письмо Борхесу

Взгляд

Столетие кино

Из романа в кинофильм: Берлин, Александерплац Фасбиндера

Заметки о бунраку

Пространство фантазии

Наслаждение образом

О Ходжкине

Словарь Доступного света

В память об их чувствах

Танцовщик и танец

Линкольн Кирстайн

Флюиды Вагнера

В экстазе плача

Сто лет итальянской фотографии

О Беллоке

Детки Борланд

Определенные Мэпплторпы

Фотография – это не мнение? Или всё же мнение?

Там и здесь

Оммаж Халибёртону

Единственность

Письмо как чтение

Тридцать лет спустя…

Вопросы о путешествиях

Идея Европы (Еще одна элегия)

Прекомичный плач Пирама и Фисбы (Интерлюдия)

Ответы в анкете

Ожидание Годо в Сараеве

«Там» и «здесь»

Иосиф Бродский

В переводе

Библиографическая справка

Примечания