Крис Вуклисевич

Чаепитие с призраками

Original title:

Du thé pour les fantômes

(Tea for Ghosts)

by Chris Vuklisevic

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Éditions Denoël, 2023. Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Cover design and illustration: CÉCILIA LEROUX

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Тому, кто есть конец каждого предложения, сокровище, что можно отыскать в каждой трещине, и буря каждой бури в эти дни шириной с ладонь

Antes, todos os caminhos iam.

Agora todos os caminhos vêm.

A casa é acolhedora, os livros poucos.

E eu mesmo preparo o chá para os fantasmas.

Раньше все дороги вели прочь.

Теперь все дороги ведут назад.

Дом уютен, книг мало.

И я сам готовлю чай для призраков.

Марио КИНТАНА

Странночайная

Не верьте тому, что видите. Вы видите чушь.

Нет, верьте тому, на что смотрите.

И я не призываю посмотреть восьмичасовые новости или проверить, осталось ли молоко в холодильнике. Я прошу смотреть тем, что таится в глубине глаз, тем, из чего рождаются идеи, истории и любовь к скалам и ветру.

В самом деле, нельзя верить всему, что видишь.

Взять, например, хозяйку за кассой. Кто ее видит, думает: ведьма. Что ж, здесь я с вами соглашусь: трудно быть более похожей на ведьму. Еще бы красное яблоко сюда – и можно подумать, что угодил в сказку про Белоснежку. Но на самом деле, когда узнаёшь эту женщину ближе, оказывается, что она не так уж плоха… В сущности, это самый приятный человек в Ницце. Впрочем, я стараюсь не говорить об этом слишком громко: если она услышит, выгонит меня из чайной.

Так что да, стулья кажутся пустыми. Но присмотритесь повнимательнее.

Неужели вы думаете, что чайники поднимаются и опускаются сами? А чай исчезает из чашек сам собой, за счет испарения? Да ладно. Давайте серьезно.

Конечно же это призраки. Призраки Ниццы наливают себе чай и пьют.

Теперь вы понимаете, почему хозяйка посадила вас со мной: ее чайная никогда не пустует. Живые занимают места, покинутые мертвыми. Таково правило.

Но давайте начистоту. Что заставило вас приехать в Ниццу в это время года? Неудивительно, что вы промокли до нитки. Право слово, с вас течет, как с сэндвича пан-банья. Наверняка в вашем путеводителе не указано, что во время Каннского фестиваля всегда льет как из ведра. Тем, кто приезжает на курорт, это, конечно, не по вкусу. Если бы автор вашей книжицы спросил меня, ему пришлось бы написать, что небо здесь ревнует людей, которые смотрят на него реже, чем на ковровую дорожку. Именно поэтому каждый год оно устраивает нам выволочку.

Каждый имеет то небо, которого заслуживает, как же иначе.

Что ж, по крайней мере, вы пришли в правильное место. Дождливые дни в Ницце лучше проводить здесь, чем где-либо еще, – это я вам точно говорю. Во всяком случае, я чувствую себя как пирог, который подрумянивается в духовке. Кресло с мягкой спинкой, безмятежные призраки вокруг, капли стучат по стеклу, стопки чайников, водруженных друг на друга, а с той стороны, если протереть запотевшее окно, изволите видеть – улица Кур-Салея. Бьющееся сердце Старой Ниццы. Сейчас оно мокрое насквозь, но все равно прекрасное. А представьте его в хорошую погоду, когда под полосатыми зонтиками продают цветы. Надеюсь, вам выпадет хотя бы один солнечный день, чтобы вы смогли почувствовать горечь георгинов и зеленое благоухание прудов.

Не знаете, что выбрать? Лично я рекомендую странночай из долины Маски, но здесь все чаи превосходны – они ведь местные. Например, чай из долины Чудес, что в двух часах пути отсюда. Как так – никогда о ней не слышали? Дайте сюда свой путеводитель. Посмотрим. Что-что? «Неизбитые тропы: опытный проводник по потаенным уголкам»? Смешно. Никуда вас этот проводник не приведет, если хотите знать мое мнение. Таких проводников пучок за пятачок.

Жаль вас, правда. Стоило мне увидеть, как вы входите – на спине рюкзак, на рюкзаке фляга, – как стало ясно: вот человек, который любит секреты. Настоящие. Не те, которые печатают в рубрике «Знаете ли вы», чтобы отдыхающие просвещались, загорая. Нет, по вам видно, что вы предпочли бы отправиться на поиски настоящей тайны, а не гоняться за ребенком в нарукавниках по раскаленной гальке.

Если ищете необычное, могу вам кое-что предложить. Как насчет того, чтобы посетить подлинные останки проклятой деревни? Эта тайна автору вашего путеводителя и не снилась, настолько она таинственна.

Но учтите: лишь немногие из живых знают об этой экскурсии. Я, те, кто прочел мой отчет в архивах, и ведьма за стойкой. Не так уж много. И не болтайте об этом, ладно? Не хотелось бы через три месяца подняться туда и обнаружить магазинчик, где продаются брелоки с надписью: «Я люблю Бегума».

Хорошо.

Итак, чтобы туда попасть, придется забраться в глушь. Не волнуйтесь, вы сможете посмотреть Ниццу позже. Она стоит на этом месте уже две тысячи лет и никуда не денется. Успеете подняться на Замковую гору, пройтись по Английской набережной, съесть в кафе «Феноккио» мороженое с джандуйей[1], пирог с мангольдом[2] и любую другую ерунду, которую вам захочется. Но сначала отправляйтесь в глушь.

Если вам удастся преодолеть пробки и съехать с автострады, сохранив голову на плечах, сперва возблагодарите небеса, а затем проезжайте по мосту через Везюби. Не заметить мост невозможно – словно великанша сбросила корсаж с красными шнурками. После моста поднимайтесь в горы. Двигайтесь вдоль Везюби, петляющей по ущелью.

Сначала тропа будет красивой, широкой и спокойной.

Наслаждайтесь.

Вскоре уровень реки понижается, а ущелье сужается. Поток несется по дну пропасти, усыпанному ржавыми остовами и стволами деревьев, расщепленных бурей. Лишь тонкие сетки удерживают камни, которые грозят сорваться со стен ущелья.

Кастаньер. Ютель. Ле-Коломбье. Лантоск.

Дальше начинаются селения, названий которых на побережье не знают. Но разумеется, их помним мы в архивах – и мажордом-картограф, которому ведомы каждый тупик, каждое урочище, шаг ежей, бегущих по траве, и даже треск скорлупок, раскалываемых птенцами.

Ла-Боллен-Везюби. Гордолон.

Рокбийер.

Почти сто лет окна в зданиях Рокбийер-Вьё заложены камнями, а по стенам змеятся трещины шире моей ладони. Брошенные деревни встречаются по всей долине, потому что гора иногда встряхивается, словно пробудившись от дурного сна, и Везюби, чтобы ее утешить, поглощает местечко-другое.

Например, жители Рокка-Спарвьера веками страдали от чумы, саранчи и подземных толчков; в конце концов они ушли. Кажется, там бродит призрак королевы Джованны, графини Прованской, которая убила мужа и съела рагу из собственных детей.

Не могу это подтвердить, мне не доводилось там бывать.

Землетрясение не обошло стороной и Турнефор. Это было сто пятьдесят лет назад. Сегодня там остались лишь руины замка, поросшие смолевкой и дикой лавандой.

Рокбийер – другое дело. Люди там жили упрямые, цеплялись за свое место крепче клещей. Им, как и остальным, досталось от оползней и наводнений, но они не сдавались. Шесть раз перебирались на новое место и отстраивали деревню. Шесть раз поднимались и спускались по склонам долины, устраиваясь то на одной стороне ущелья, то на другой. Старое название Рокабьера превратилось в Рокбийер; одни умирали, другие рождались; река гнала их прочь – и люди отходили еще немного.

Может быть, они думают: со временем Везюби поймет, что от нас не избавиться, что мы еще упорнее, чем она, и перестанет на нас обрушиваться. Мы ее измотаем. Может быть. На самом деле на каком-то подсознательном уровне они всегда готовы собрать вещи. Краем уха рокбийерцы постоянно слушают, не раздастся ли грохот со дна ущелья.

Но я веду вас не туда. Поднимайтесь выше, в самую потаенную деревню-призрак той местности – Бегума.

На выходе из Рокбийер-Вьё заверните за скалу. Увидите засохший букет и тусклую фотографию ребенка – и то и другое выцвело на солнце. Такое напоминание заставляет лихачей снизить скорость вернее, чем радар.

По мере подъема дорога сужается еще больше. Теперь это всего лишь колея. Длинная, ухабистая, расхолаживающая даже любопытных, не говоря уж о тех, в ком любопытства недостаточно. В конце, в самом конце, когда колея исчезнет, нужно оставить машину и идти по тропинке для мулов. Вы окажетесь в долине Чудес.

Но подождите, не спешите радоваться.

Чудесами здесь называют вещи не столько очаровательные, сколько странные. Ощущение, что кто-то идет позади. Рябь на озере Дрожи, которая появляется, даже когда ветра нет. Грозу среди ясного неба, которая разражается, когда вы проходите долиной Маски. Спираль, вырезанную на перевале Коль-дю-Дьябль, которая старше этого мира и всех предшествующих миров и завораживает настолько, что немудрено забыть дорогу назад.

Поднимитесь на гору Мон-Бего. Пересеките засушливые склоны и дремучие леса. Если вас бросит в дрожь, это нормально. В тени горы растут лиственницы, а камни холодны.

После двух часов пути вы наконец увидите руины деревушки, которые отражаются в черном озере. Это Бегума. Заброшенная после странных событий, произошедших почти семьдесят лет назад, в ночь с 15 на 16 августа 1956 года.

Эпицентр тайны находится прямо над деревней, под каменными развалинами старой овчарни. Среди полуобрушившихся стен растет чабрец.

Когда-то здесь родились две сестры, которые охотились за призраками.

Чудовища

1940 год. Лето притворяется зимой.

Кармин, жена пастуха, должна была родить еще месяц назад. В тот день умер ее муж. Ни с того ни с сего. Сидел за ужином и вдруг упал лицом на стол. Должно быть, два существа, растущие внутри Кармин, почувствовали это, потому что с тех пор они отказываются выходить наружу, а живот матери не перестает увеличиваться. Она уже не может встать, чтобы не накрениться вперед под тяжестью двух паразитов.

Нерожденные дети постоянно дерутся друг с другом.

Она не хотела близнецов, не хотела двойню. Один ребенок, только один, неважно, девочка или мальчик. Этого достаточно. Незачем даже думать о том, кто выйдет из ее чрева вторым. Она вовсе не мечтает о втором ребенке, одна мысль о нем приводит ее в ярость.

Если повезет, один из близнецов убьет другого еще до рождения.

Толчки начались уже на третьей неделе; слишком рано, по мнению повитухи Мирей. Раз в месяц та карабкалась к овчарне, расположенной высоко над деревней, и каждый раз уходила оттуда все более бледной. Внутри Кармин точно дикие кошки сцепились.

Когда срок пришел, повитуха надавила будущей матери на живот и напоила настоем трав, облегчающих роды. Тщетно. Мирей пообещала себе, что ноги ее больше не будет в доме этого отребья. От такой войны в кишках добра не жди. Ой не жди.

Если бы она знала, что через два часа после ее ухода отец детей испустит дух – вдобавок ко всему, – попросила бы приходского священника из Бельведера изгнать дьявола из овчарни.

Итак, уже десять месяцев Кармин просыпается по ночам оттого, что дети внутри у нее царапаются и обмениваются пощечинами. А недавно к этому добавились кошмары, не иначе как навеянные трупом пастуха, что лежит за дверью, завернутый в простыню. С ее-то животом Кармин едва сил хватило его хотя бы за порог вытащить.

Теперь она то и дело видит, как муж разжигает огонь, сметает пепел и обтирает ей лоб. Кармин мечется в лихорадке и не может решить, пугают ее эти видения или успокаивают.

Деревеньку накрывает пелена. Дальше трех метров ни зги не видно. Повитуху мучит совесть. Уж она-то знает, что в такой день, когда туман окутал все вокруг, на свет появляются демоны. Но что ж теперь, бросать девицу рожать в одиночестве? Тем более что в тени Мон-Бего холодно даже в разгар лета.

Кармин уже воет, когда Мирей переступает через смердящую простыню. Что под ней, она и знать не хочет. Крики успокаивают повитуху. Она в своей стихии. Кипятится вода, настаиваются травы, Кармин стоит на четвереньках. Необъятный живот растекся по матрасу.

Повитуха не успевает сказать «Тужься!», как между бедер матери появляется головка ребенка – и оп! – в мгновение ока тельце выскальзывает наружу, словно кусок мыла, и падает в руки Мирей.

Та ошеломленно молчит четыре секунды. Две из них она удивляется такой быстроте, неслыханной для нерожавшей женщины, а еще две размышляет, нормально ли, что ребенок такой… нормальный. Ни рогов, ни козлиного хвоста, ни змеиного языка. Потом повитуха встряхивается, кладет малышку – да, это девочка – перед матерью, накрывает новорожденную мягкой овчиной и возвращается к своей работе.

Первый ребенок должен был проложить путь второму. Но Кармин тужится, тужится, а второй все не выходит. Она шепчет себе под нос всякую всячину: то подбадривает себя, то ругается, то вовсе бредит. Повитуха засовывает руку в ее лоно, разыскивая упрямца… и, вскрикнув, выдергивает. На указательном пальце виден глубокий след от укуса.

Мирей – добрая женщина, но всему есть предел. С нее довольно. Она уже собирается уходить, когда Кармин издает вопль, который разносится по окрестностям, точно раскат грома. На следующий день будут говорить, что его слышали по всей долине.

Повитуха вздыхает, уже держась за ручку двери.

Она силой вливает в рот роженице настой лавра. Вытирает ей пот со лба. Говорит с ней то мягко, то грубо, подстраиваясь под схватки, требует дышать. Кармин цепляется за ее руку так, будто висит над пропастью. Бедняжка.

За стеной истошно блеют овцы.

Через час Мирей не выдерживает. Она садится на стул, слушая слабые стоны Кармин. Не вспарывать же матери живот, чтобы спасти злосчастного ребенка? У них ведь даже отца теперь нет, упокой Господь его душу, некому будет растить. Впрочем… Она может приготовить другой настой, из чабреца и зимолюбки. «Да, – думает Мирей, – так лучше всего. Первая девочка выглядит здоровой, матери хватит с ней хлопот. Тем хуже для второй. Ей придется уйти».

Но как только повитуха отворачивается, чтобы найти травы, вызывающие выкидыш, между ног Кармин появляется вторая головка.

Малышка осматривается. И убедившись, что ее никто не видит, вылезает из кокона плоти, переползает к изголовью кровати, проскальзывает под овчину и выпихивает старшую сестру. Та с криком падает на пол.

Повитуха оборачивается. Некоторое время молчит, потом пожимает плечами. Ее уже ничем не удивить. Она берет на руки новорожденную, которая выбралась наружу не иначе как чудом. Снова девочка, в точности похожая на первую. До странности похожая.

Повитуха кладет их рядом, чтобы сравнить. На самом деле, не так уж они похожи. У той, которую она только что подняла с пола, серые глаза и бледная кожа; у второй, которая уже устроилась под овчиной, волосы темные. Она сосет грудь матери, сомлевшей от изнеможения. Но вдруг Кармин вскидывается и кричит:

– Ай! Она меня укусила!

Мирей узнаёт во рту паршивки резец, который впился ей в палец. Она хватает чудовище и держит его на вытянутых руках, а оно барахтается и воет, показывая зуб.

Но кроме этого внезапного резца и необъяснимой перемены мест, в младшей нет ничего необычного. Розовая, полная жизни, беззащитная.

Повитуха качает головой. Надо перерезать пуповину, поскорее спуститься в деревню и никогда больше сюда не возвращаться. Здесь творятся вещи, которые ей не по уму, а она любит все простое. Мирей скармливает плаценту овцам.

Затем омывает детей, пеленает и кладет к груди. Старшая уже умеет нежно сосать; младшая, которая пыталась занять ее место, яростно пробивается к соску.

– Кармин, как соберешься с силами, спускайся в деревню. Ты не справишься одна с двумя грудничками и стадом.

Собираясь перешагнуть через вонючую кучу за дверью, Мирей кое-что вспоминает и спрашивает:

– Как ты их назовешь? Это для муниципального реестра.

Кармин снова вскидывается: вторая дочь опять ее укусила. Мать отталкивает малышку и отвечает:

– Эту – Агония. – Потом гладит вторую по головке. – А мою красавицу – Фелисите.

Повитуха молча кивает. Но когда она придет к мэру, чтобы записать имена новорожденных в большую тетрадь с кремовой бумагой, то скажет себе, что жизнь этого ребенка и так началась незавидно, незачем взваливать на девочку дополнительное бремя. Именно поэтому она поиграет с буквами и напишет под именем Фелисите:

Эгония

Дети выросли, овцы умерли. Кармин едва это заметила. Ей хватало забот с двумя дочерьми-чудовищами.

Фелисите раскладывала игрушки по порядку, раскрашивала рисунки, не выходя за контуры, лепетала сама себе, указывая в пустоту, и гладила невидимых зверушек. Славная, решила мать, но не от мира сего – чуточку безумица, чуточку фея.

Что до Агонии… Кармин сберегла одну овцу, чтобы выкормить ребенка. Иначе зуб девочки рвал бы ее грудь. Младшая сосала жадно и росла вдвое быстрее сестры.

На лугу за домом, где Кармин сушила ее пеленки, по ночам прорастали несуществующие растения. Цветы, которые внушали страх горе Мон-Бего: гигантские, слишком буйные, чтобы быть приличными, они захватывали землю и опутывали корнями расколотую старую скамейку. Их пестики, синие с искрой, колыхались, как водоросли, между челюстями цвета синяка и нефти. Когда мимо пролетал воробей, челюсти клацали, смыкаясь, и воробей не успевал даже чирикнуть. Потом они раскрывались вновь – и свистели по-птичьи.

Вскоре чудовищные цветы заполонили луг за овчарней, а в окрестностях не осталось ни одной птицы.

Однако этот причудливый цветник не шел ни в какое сравнение с тем, что вырывалось изо рта девочки. Стоило Агонии залепетать или раскашляться, и остальным приходилось прятаться: она выплевывала бабочек. Казалось бы, ну что бабочки? Бабочки красивые, с цветными крылышками. Но насекомые, слетавшие с губ Агонии, были плотью от плоти Агонии. Ничем иным. Там, куда они садились, зеленый лес засыхал, волосы седели, а на лицах появлялись морщины.

Чтобы защитить себя, свой дом и старшую дочь, мать завязывала младшей рот.

Вскоре после родов Кармин купила овальное зеркальце в серебряной раме, подрамник с натянутым холстом, мольберт, две кисти и коробку с красками. Обиходив оставшихся овец и детей, она вставала посреди хижины, глядясь в зеркало. Позже Фелисите рассказывала, что мать как будто искала что-то, невидимое в реальности и доступное лишь в отражении. Внимательно рассматривая себя, она вырисовывала на холсте очертания собственного лица, пружины локонов, запятые ресниц. Портрет казался заглубленным в холст и будто освещенным изнутри. Через несколько месяцев он словно ожил. Нарисованные глаза провожали взглядом всех, кто проходил мимо. Когда у Кармин спрашивали, почему она продолжает работать над картиной, которая давно закончена, та всякий раз отвечала, что портрет еще не совсем на нее похож. Что она должна его приукрасить. Неизменными оставались только глаза в центре – золотые, подвижные, приметливые. Остальное обрастало все новыми нюансами, тенями и деталями рельефа.

Близняшки выросли. Дочери пастуха научились заботиться о себе раньше, чем другие дети. Уже в пять лет они доили овец и вместе ходили в деревню за яйцами для омлета. И хорошо, потому что четыре раза в год Кармин уезжала примерно на две недели. Потом возвращалась в мокрой одежде, но менее уставшая, чем до отъезда. И объясняла Фелисите, что ездила к морю за фруктами из далекого мира – грейпфрутами, гранатами – и за сокровищами.

После одной такой поездки Фелисите получила свой первый чайный сервиз. Там был жемчужно-белый заварочный чайничек, размером не больше детского кулачка, с синими узорами и золотой каемкой, три такие же чашки с блюдцами, молочник и сахарница. Сквозь тонкий фарфор в грозовые ночи можно было разглядеть вспышки молний.

Предупреждение

Я вам все это объясняю, но, в сущности, не так уж много об этом знаю.

Передаю все так, как сообщили мне. Или так, как помню, потому что Фелисите рассказывала мне об этом два десятилетия назад, когда после описанных событий прошло уже лет двадцать. Был 2003 год, и я искал беженцев с Мон-Бего, чтобы выслушать их историю.

Издавна ходили слухи, что в овчарне живут призраки. Что из-за этого опустела расположенная ниже деревня. Что местные жители забрали своих ослов и детей и ушли, чтобы не возвращаться. На самом деле никто не знал, что там произошло. Именно поэтому меня и отправили на поиски. Со временем до меня дошло, что я не первый сотрудник архива, которому дают это самоубийственное задание. Увидев, что мне досталось в наследство дело деревни Бегума, коллеги сочувственно хлопали меня по плечу.

Я искал бывших обитателей долины Чудес.

Нашлись несколько человек, разбросанных по окрестностям. Я спросил, что случилось на склонах Мон-Бего, и на лицах у всех троих появилось одно и то же выражение. Это выражение говорило: мы расскажем тебе о чем угодно – о волке, который съел трех наших ягнят, о сгоревшем урожае, о том убожестве, которое построили рядом и которое теперь закрывает вид на море, даже откроем рецепт супа писту, но об этом… нет, об этом мы не расскажем.

Потом я спросил, есть ли в овчарне привидения, – просто чтобы проверить слухи. В ответ каждый из троих – каждый! – грустно рассмеялся над самим собой и пробормотал, опустив голову:

– Конечно есть… Если бы не они, мы бы остались. Все знают: пастухи умеют колдовать и заклинать бурю. Если кто и должен был стать призраком, так это муж Кармин. Но нет, все пошло наперекосяк как раз после его смерти. Когда он ушел и овчарню заполонили маски.

Сперва я подумал, что речь о ведьмах, потому что там, наверху, масками называют именно их. Лишь много позже я понял, что бегумцы хотели сказать.

Я чувствовал, что лучше не лезть к ним с расспросами, но у меня было задание. И я стал интересоваться подробностями. Стал настаивать.

На это они отреагировали по-разному. Видите белый шрам у меня под бровью? Мельница для перца. Ее швырнул один из стариков, с которыми я говорил. Другой просто смотрел мне прямо в глаза, пока не вынудил уйти, неловко попрощавшись.

Третья все-таки ответила:

– Дочка Кармин. Младшая. У меня не хватило духу позволить ей умереть при рождении. Право слово, может, так было бы лучше.

Впрочем, как позже призналась мне Мирей, дело обстояло не совсем так. Как я вам уже говорил, если бы Агония не родилась добровольно, повитуха без колебаний исторгла бы ее из чрева матери.

– Эгония исчезла в ту ночь. Ночь, когда мы бежали из Бегума. Не знаю, где ее найти. Ее сестра, говорят, открыла в Ницце специализированное детективное агентство. Понятия не имею, что это значит, но вряд ли по эту сторону Вара таких штук много.

Вот так я узнал историю Фелисите.

Дождь льет не переставая. Даже чайки попрятались. Похоже, куковать нам здесь весь день.

Что ж, если хотите скоротать время, пока мы пьем чай, могу повторить рассказ Фелисите, чтобы вы знали, как была покинута Бегума.

Могу припомнить все, что мне удалось выяснить о ней и ее сестре, а более всего – о ее матери, об их деревне с привидениями и о том лете, когда из деревни сбежали все жители. Я не собираюсь обманывать, не собираюсь лгать. Я расскажу вам всю правду, которую узнал от тех, кто это пережил. А поскольку я буду говорить только правду, в ней, пожалуй, будет не так уж много реального.

Теперь вы предупреждены.

У проводницы призраков

Вы наверняка проходили мимо двери в контору Фелисите. Она за углом от чайной, на типичной улочке Ниццы, неотличимой от своих соседок. Если прислушаться, то во время сиесты можно услышать вдалеке шум порта и рокот прибоя.

В день, когда я нахожу эту дверь, идет такой сильный дождь, что весь город грохочет, как гигантский барабан. Как сегодня. На шпилях клочьями висят облака, не видно даже часов над черепичными крышами. Булыжные мостовые покрыты прозрачным сиропом. Из водосточных труб хлещут потоки; торговцы сбежали с рынка, оставив позади потемневшие мимозы и кусочки рыбы, к которым слетаются чайки. Вода струится по дверям часовен и магазинчиков, капает с ручек, молотков и звонков.

Но на двери, сокрытой в этой улочке, дождю не за что зацепиться. Ни ручки, ни молотка или кольца. Ни замка. Только знак на стене подрагивает под порывами ветра. Выцветший, искривленный, он похож на вывеску парикмахера. Или на буханку у входа в пекарню.

Это мертвая голова.

Череп в цилиндре, к пустой глазнице приложена лупа. А внизу написано так мелко, что приходится щуриться:

ДЕТЕКТИВ, СПЕЦИАЛИЗИРУЮЩИЙСЯ НА РОЗЫСКЕ ПРИЗРАКОВ, ПОТЕРЯННЫХ ДУШ И БЛУЖДАЮЩИХ ДУХОВ

Входите без стука

Этот вход – для привидений.

Для нас с вами есть другая дверь. Нужно пройти вдоль стены здания, мимо окна, у которого мы сидим, и направиться к главному входу во дворец Каис-де-Пьерла.

С порога открывается вид на всю Кур-Салея. Ржаво-песочные фасады, ставни цвета бурного моря, шафрановая часовня часовня Братства Черных Кающихся Грешников, пальмы, которым здесь не место, но которые нравятся туристам, а за спиной – окутанный тишиной старый дворец в отслаивающейся краске. Память об очень богатых людях, которые очень быстро вымерли, оставив после себя только этот огромный увядший лютик.

Жители Ниццы и художники покинули дворец, а Фелисите там поселилась. Или наоборот, поди разберись. Она искала место, которое было бы выше толпы.

Дверь со стороны Кур-Салея оснащена как полагается: молоток, замок, звонок. Однако, войдя, нужно подняться на четвертый этаж, а лифт работает через день. Порой его решетчатые металлические двери заклинивает или перестают работать кнопки, и приходится лезть по лестнице, которая чем выше, тем уже.

Честно говоря, если вы можете воспользоваться лифтом, не пренебрегайте им. Хотя бы не вспотеете, взбираясь наверх. Там больше нет Фелисите, которая объяснила бы, что от вас плохо пахнет, но сделайте это из уважения к ней. Она не любила, когда к ней входили потные люди. После их прихода она уже не могла наслаждаться чаем. В доме Фелисите всегда дымился чай, независимо от того, пила она его или готовила.

Заваривая напиток, она следовала ритуалу, делаясь похожей на балерину в музыкальной шкатулке.

Сперва наполняла чайник для кипячения. Затем, дождавшись, пока забурлит вода, выбирала один из десятков чайников, выстроившихся вдоль стен, по комодам и на подоконниках. Чайники были всевозможных форм: тыква с ручкой из овощей, дама в пышных юбках, рояль, крытая соломой хижина, лебедь. Круглые, овальные, грушевидные, медные, керамические, чугунные, фарфоровые, глиняные, вытянутые и куцые, белые, расписные, позолоченные… Словом, вы поняли: чайников у нее водилось великое множество. Следом Фелисите доставала чашки. Тут она была гораздо менее привередлива: брала первые подвернувшиеся и ставила на блюдца, которые с ними не сочетались.

Но конечно, не для призраков.

Сервиз для них умещался в чемоданчик размером со словарь. Когда Фелисите его открывала, было видно, что отделка внутри имеет цвет бьющегося сердца. Чашки, блюдца, ложки дремали в своих бархатных гнездах. Она вынимала один прибор за другим, как хрупкие яйца, и ворсистая ткань тихо шелестела. На фарфоре синими линиями были нарисованы драконы и водяные лилии.

Довольно старомодно даже для самой дряхлой из ваших двоюродных бабушек и достаточно возвышенно, чтобы заставить вас уважительно замолчать.

Фелисите бросала в заварочный чайник несколько бутонов странночая, и они звонко стукались о дно. Когда чайник с кипятком затягивал нужную ноту, она снимала его с огня. Наблюдала, как листья распускаются, расправляются в горячей воде, окутывая поднос полупрозрачным паром.

Затем уносила поднос в чайную и ставила так, чтобы посетитель мог сесть лицом к окнам. Летом, когда внизу было так жарко, что плавился асфальт, она больше всего любила сидеть в прохладе наверху своей башни, как чайка в гнезде, с видом на море, и пить чай. Тайком доставала из ящика пакет, в котором между флуоресцентными картинками, напечатанными на целлофане, угадывались очертания ожерелий из конфет. Откусывала розовые и белые бусины, похожие на маленькие кубики льда, и откладывала голубые.

А если на улице шел дождь, настоящий ниццкий дождь, ей дышалось еще легче.

Здешний дождь не накрапывает. Он не для вида. Дождь избавляет Ниццу от отдыхающих, от гудков, от машин, припаркованных в три ряда, от глубокой синевы моря в погожие дни, он очищает город, смывая аляповатые наслоения открыточных красок и возвращая серый цвет чистого холста.

Фелисите всегда носила угольно-черную шляпу, шейный платок, блестящий, как отточенное лезвие, блузку цвета града, брюки с оттенком гудрона, сапоги на стальных каблуках и плащ из аспидно-черной шерсти. Ее тень летела по тротуарам, как грозовая туча.

А если спросить, не хочет ли она надеть лиловый джемпер или подкрасить губы, она улыбалась так, что спрашивающему начинали сниться кошмары про морозилку.

Серый был очень к лицу Фелисите. Чтобы оценить его – и ее – оттенки, нужен незаурядный ум. Потому что Фелисите не была славной и не была не от мира сего, как решила ее мать. Она была грозной.

Второе предупреждение

Прежде чем продолжить, хочу сообщить вам две вещи о призраках.

Во-первых, вы, возможно, слышали в ночных передачах на странных телеканалах, что призраки бродят в определенных местах, к которым прикованы. Что после смерти они привязаны к месту, которое было значимо для них при жизни.

Не представляю, откуда репортеры этих каналов черпают информацию, но они абсолютно правы.

Призраки прячутся именно здесь, в этом слепом пятне памяти. В минутах своего стыда, своей вины, своего томительного сожаления. В своих правдах, скрытых под масками. Фелисите сделала это своей работой – улавливать раскаяние живых, чтобы дать призраку уйти на покой.

Во-вторых, призраком становится не каждый. Для этого нужно, чтобы смерть-грубиянка прервала вас на полуслове. Если хотите уйти с концами, а не блуждать в отчаянии вечно, оставьте кому-нибудь – желательно тому, кто любит вас настолько, чтобы выложить кругленькую сумму, – телефон одного из коллег Фелисите. Потому что проводник призраков должен договорить фразу, посреди которой вы замолкнете. Произнести ее вслух и так, чтобы она дошла до человека, которому предназначалась.

Предупреждаю по-дружески. По крайней мере, теперь вы знаете, что умирать надо молча.

Мраморный лес

Анжель-Виктуар, например, и не думала молчать. Графиня, которая некогда жила здесь, уже два века говорит не переставая. Фелисите слушает ее, не вникая, поскольку та целыми днями только болтает и жалуется. Жалуется на скуку, на чай, который на ее вкус заварен недостаточно крепко, на скучную педантичность Фелисите, на то, что Фелисите все еще занята уборкой, вместо того чтобы прийти поболтать, на то, что Фелисите в десятый раз наводит порядок в квартире, на то, что Фелисите сует руку ей в живот, поправляя подушку на канапе. Когда графиня спрашивает, зачем так усердно полировать мебель, которая и без того блестит, проводница отвечает:

– Не люблю, когда видят мой беспорядок. Вдобавок скоро придет клиент.

– Вот как! И кто же это, позвольте узнать?

– Председатель регионального совета.

– Регионального совета! Значит, он из Марселя… Бедные мы, бедные.

Идет лето 1986 года. Фелисите сорок шесть лет, у нее алые волосы. Карминное каре венчает удлиненный серый силуэт, напоминая погасшую спичку.

Она поправляет чайники, дремлющие на этажерках, складывает стопками раскиданные повсюду чашки и книги, еще раз протирает стол, собирается закрыть дверь спальни, берет с прикроватного столика овальное зеркало, чтобы проверить, ровно ли сидит шляпа и не помялся ли костюм.

– О да, моя дорогая, вы, как всегда, безупречны. Теперь послушайте меня: я бывала в Марселе. Там вонь на улицах и страшный ветер. Ваш клиент привезет сюда холеру. Я запрещаю вам открывать ему дверь.

– Поздно, он уже здесь. Замолчите.

Внизу, на Кур-Салея, народный избранник выходит из своего седана. Задирает голову, рассматривая дворец, о котором привык думать, что там никого нет. Никто не хочет иметь в соседях женщину, которая разговаривает с призраками. Впрочем, поймите меня правильно. Жители Ниццы не то чтобы боятся домов с привидениями – они вообще ничего не боятся, – просто у них хватает здравого смысла держаться от таких мест подальше, вот и все.

Мужчина замечает за шторами на четвертом этаже сыщицу, которая его поджидает, и входит в здание.

Когда лифт поднимается на площадку, Фелисите видит на журнальном столике нитки с голубыми бусинами – все, что осталось от разноцветных ожерелий, которые она перебирала десять минут назад. Сыщица забрасывает обкусанные резинки под канапе и с достоинством усаживается в свое кожаное кресло.

По-видимому, кто-то вручил председателю меморандум с нужной информацией: он появляется без шума, разувается, проходит по квартире и садится на деревянный стул. Перед ним стоят чашка и чайник для кипятка и лежат небольшие кучки коричневых листьев. Фелисите не встает, чтобы поприветствовать его.

В прошлом месяце у клиента умерла мать. В ее вещах он нашел свидетельства жизни, о которой не знал. Тайная жизнь с первой семьей, до него и его отца, целое прошлое, о котором сын и не подозревал, скрытое за маской покорной и заботливой матери. Он ищет ответов и объяснений. Как можно догадаться, детективы, которые занимаются розыском живых, не смогли ему помочь.

Фелисите наблюдает за этим человеком, которого газеты прозвали «акулой побережья», и не может понять, почему его все боятся. Здесь, в ее чайной, сидя под чайниками, которые смотрят на него пренебрежительно, в носках с дыркой на правом мизинце, он кажется ей похожим на ребенка, заблудившегося в супермаркете.

– Предоплата?

Председатель совета достает из кармана сложенный чек и кладет перед собой. Фелисите не проверяет сумму:

– У вас есть вопросы. Я слушаю.

Мужчина прочищает горло и ерзает на стуле.

– Вы… охотница за привидениями?

– Охотница! Вот еще! Я что, фазан?!

Анжель-Виктуар на канапе задыхается от возмущения.

– Людям, и живым и мертвым, редко нравится, когда их сравнивают с дичью, – подтверждает Фелисите. – Нет, я детектив, специализирующийся на призраках, и проводница призраков. Я нахожу их и, если они того пожелают, провожу к более… окончательной смерти.

Гость косится влево, машет руками, кашляет.

Фелисите обводит взглядом разложенные на столе чаи. Все они способны вытянуть у этого человека правду, которую он знает, не подозревая об этом, но каждый действует по-своему. Эти странночаи, пахнущие мхом и ветром, собирает чаеслов в долине странных вещей и поставляет Фелисите по коробке из каждого места: чай с берегов озера Мильфон, водоросли из озера Фенестр, чай с перевала Коль-дю-Дьябль, из долины Маски, с перевалов Коль-де-ла-Куйоль, Тет-де-ла-Лав… и, конечно, чай из долины Чудес. Тот, что растет в укромном уголке на Мон-Бего и заставляет мертвых говорить.

Фелисите точно знает, что подать «акуле». Озеро Дрожи. Она включает чайник – и вода начинает потрескивать. Фелисите поворачивается к стене, где ждут десятки ее чайников, и дважды хлопает в ладоши.

Ничего не происходит.

Фелисите улыбается клиенту и хлопает опять. Громче. Чайники не двигаются. Председатель оглядывается, но никого не видит. Задумывается, не ему ли она аплодирует.

Чайники Фелисите всегда были такими. Непослушные, как подростки. Она не знает, почему у нее нет власти над собственным стадом, но каждый раз огорчается. Сыщица встает, берет один из чайников, выполненный в виде средневековой крепости – винтовая башенка вместо носика, подъемный мост вместо ручки, – и ставит на стол. Выбирает блюдце, на котором лежат чайные листья с озера Дрожи, вдыхает их аромат и высыпает их в чайник.

Не глядя спрашивает у председателя, который пытается левой ногой прикрыть дыру в носке на правой:

– Вам объяснили, как я работаю?

– Мне сказали только, что мы поговорим.

– Вы выпьете, и мы поговорим. Вернее, говорить будете вы.

– Я уже передал вам все документы…

– Тихо. Замолчите.

Клиент поднимает брови, хочет ответить, что в Марселе с ним так не обращаются, что по ту сторону Вара наверняка найдутся свои проводники призраков, но сдерживается. Что-то в позе Фелисите, которая прислушивается к чайнику, не дает ему нарушить молчание. Можно подумать, от бульканья воды зависит будущее мира.

Вдруг она встает и наливает воду в заварочный чайник. Кипяток шипит, поднимается пар. Пока листья распускаются под действием жара, Фелисите закрывает глаза, мысленно считает до ста шестидесяти пяти и наконец наполняет чашку золотистой, лениво колышущейся жидкостью.

– Можно мне немного сахару?

Проводница делает вид, что не услышала.

Если напиток кажется председателю горьким или безвкусным, то он ничем этого не выдает. Фелисите складывает руки на груди и опускается в кресло. Теперь начинается настоящая работа.

– Расскажите мне всё.

– Всё?

– Начните с образа, который представляется вам в первую очередь, когда вы думаете о матери.

Чай с озера Дрожи уже успокаивает его. Он дышит ровнее и не сводит глаз с донышка чашки. Через несколько секунд сами собой приходят слова:

– Это была женщина сдержанная. Она казалась мне счастливой.

– Пейте, пока чай не остыл.

Он пьет. С каждым глотком мужчина все глубже погружается в себя, и мало-помалу незначительные воспоминания, которые на самом деле интересуют Фелисите, поднимаются, как пузырьки, на поверхность его памяти. Самые банальные моменты возвращаются к нему во всей своей остроте и точности. Вот какао-порошок падает с ложки в горячее молоко. Вот первого ноября он сидит перед телевизором вдвоем с отцом. Бежевая коробка, в которой он носил полдник. Ткань тапочек, которые приходилось надевать, чтобы подняться наверх. Запах полированных перил на лестнице. Шершавые обои в коридоре под его ладонями. Покрасневшие глаза матери 31 октября. Бахрома на потолочном светильнике в спальне родителей. Букет сухоцветов на прикроватном столике, букет сухоцветов, который становился все меньше и меньше, с каждым годом все более облезлый, букет, от которого, когда ему исполнилось тринадцать, остался всего один цветок. Пустая ваза 1 ноября, когда ему было пятнадцать. И его мать с ними, перед телевизором, смотрит сквозь экран.

– Куда она уходила каждый год на 1 ноября?

– Отец говорил, что она навещает мою бабушку. Я спрашиваю себя, знал ли он о первом муже.

Фелисите ищет тайну, нарушение равновесия. Дело проводницы призраков – выявить мелкие грешки мертвых, о которых живым говорить неудобно, потому что смерть-де следует уважать. Она ничего не может с этим поделать. Ничего другого Фелисите не умеет.

Но в глубине души что-то шепчет ей: неправда. Ты умеешь не только это. Ты смогла бы. Те прерванные исследования чайных кустов всего мира. Те сорта, что ты так и не привезла с голубоватых континентов, по которым путешествуют чаесловы. Та жизнь без привычек, которая ушла вместе с сестрой почти тридцать лет назад.

Тридцать лет.

Быть может, Агония умерла. Да, наверняка. Вероятно, в ту же ночь, когда ушла. Или вскоре затем, потому что она исчезла среди деревьев в лесу и не вернулась. Агония не узнала, что после той ночи их мать уже никогда не была прежней. Что она помутилась рассудком и начала расщепляться.

Фелисите качает головой. Эта горечь в глубине души – ребячество. Каприз, не более. Мать никогда не жаловалась, что приходится вытирать дочери рот и попу. И сейчас, после тридцати лет терпения и заботы, Фелисите не поддастся трусливому себялюбию и жажде свободы, как поддалась сестра. Но право слово, зачем снова думать об Агонии? Сестра уже отняла у нее мать. Незачем отдавать ей еще и выгодного клиента.

– Вы сказали, что ваша мать возвращалась в тот же день. Значит, уходила недалеко. Она ездила на машине?

– Нет, она не умела водить. Наверное, садилась на автобус в конце улицы. Остановка «Шанфлери»[3]. Странное название. В этом районе никогда не бывало ни цветов, ни полей. Только одинаковые серые дома, которые стояли бок о бок, и так до границы соседнего города.

– Куда ходил этот автобус?

Клиент сразу же начинает перечислять названия остановок, как будто у него перед глазами карта. «Шанфлери». «Роща». «Больница Святого Иосифа». «Бателье». «Бателье, левый берег». «Имени Руже де Лиля». «Кладбище».

Через час Фелисите и ее клиент выходят из автобуса на остановке «Кладбище». Она ведет его через мраморный лес к ничем не примечательной могиле, на которой только букет сухих цветов. Выцветший, но полный, без недостач, он лежит под табличкой, на которой читается:

Моему любимому сыну

На могильной плите сидит призрак пожилой женщины, которая не отвечает на вопросы Фелисите. Ее затуманенный взгляд устремлен на угасшие жизни. Проводница достает свой чемоданчик для мертвых и термос, в котором температура воды равна восьмидесяти трем градусам, и заваривает чай из долины Чудес. Мать клиента невольно тянется к фарфору, ожидая, когда ей дадут чашку.

Показать призраку предмет, которым он может пользоваться, – все равно что помахать перед кошкой веревочкой, к которой привязана бумажка. Такие предметы служат якорями для неупокоенных душ. Они возвращают призракам плотность – почти жизнь. Призраки чуют их издалека и приходят к ним, если могут. Вот почему чайная всегда полна невидимых клиентов.

Вскоре, когда чай подействует, покойница расскажет о своем первом браке, о первом ребенке, о маленьких легких, которые не могли дышать, о неделях в белой комнате, о букете, который она тогда, 1 ноября, не положила на гроб, потому что нельзя выложить все свое горе сразу, а если класть по цветку за раз, будет не так больно. Расскажет о браке, зашедшем в тупик, о втором муже и о боли, которую легче переносить в одиночестве.

Фелисите спросит, что и кому она говорила, умирая, какая прерванная фраза обрекла ее на участь призрака. Предложит, если та желает, договорить за нее последние слова, чтобы их услышал тот, кто должен. Но возможно, старушка предпочтет остаться рядом со своими поблекшими цветами.

Успокоенный этими ответами, человек-акула перестанет напоминать потерявшегося ребенка. Он вернется в Марсель, а Фелисите – в Ниццу. Там она обналичит чек.

В своем увядшем дворце в конце Кур-Салея она откусит от конфетного ожерелья, заварит себе чай – тот, с озера Пти, который помогает ей блуждать по тропинкам прошлого, – и выпьет целый чайник, чтобы вспомнить свою мать такой, какой Фелисите ее помнит, когда Агония еще не расщепила ее и она была просто матерью, не исчезла за множеством лиц и голосов, не делила свое тело с пятьюдесятью шестью незнакомцами и отзывалась только на свое настоящее имя – Кармин.

Перед сном, когда строки в книге начнут расплываться, Фелисите повернется к прикроватному столику, на котором нет семейных фотографий. Не глядя найдет рядом с будильником овальное зеркальце в серебряной оправе. И поскольку она уже слишком взрослая, чтобы обнимать по ночам мягкую игрушку, заснет вот так, положив ладонь на обратную сторону зеркала, где выгравировано:

Моей Фелисите от мамы

Последнее предупреждение

Фелисите умерла после того, как рассказала мне эту историю. И она постаралась в свой последний час удержать язык за зубами, так что даже не мечтайте. Ее больше нет, нигде и ни в каком облике.

Ее квартиру – вместе со всем особняком, который жители Ниццы обходили стороной, считая, что от него пахнет смертью, – выкупили, отремонтировали и населили живыми, громкоголосыми людьми. Нет, это не итальянцы. Кажется, русские или англичане. В квартале их любят не больше, чем любили Фелисите. Это немного утешает.

По крайней мере, пахло от нее хорошо. После кончины она пахла белым чаем и флердоранжем. Не смертью, нет.

Но то, что я хочу рассказать вам, пока идет дождь, – это не конец истории, а начало. Почему в августе 1956 года деревню Бегума внезапно покинули все жители, кроме одного человека? Из-за чего обрушились стены, если в округе не было ни бурь, ни подземных толчков? Как лиственницы проломили крыши домов, если граница леса на горе довольно далеко?

Конечно, началось все с рождения двух сестер. Это вы уже знаете. Но порой история существует не с начала. Ее корни обнаруживаются в прошлом, высоко на дереве, и тогда приходится спускаться по стволу, подниматься еще на несколько ветвей, возвращаться к узлам внизу, подбирать сухие листья и срывать свежие плоды, чтобы в полной мере постичь ее контуры и размах.

Эту историю мне рассказала Фелисите, поэтому она начинается с Фелисите. С того, что во вторник, 22 июля 1986 года, Фелисите отправилась в глушь к своей матери, как делала каждый вторник на протяжении почти тридцати лет, не подозревая, что увидит ее живой в последний раз.

Рубиновая корона

Цветочницы, обмахиваясь, сидят среди своих ведер под зонтиками на Кур-Салея, как вдруг в шуме рынка раздается громкое цоканье по мостовой. Приближается дама на стальных каблуках. Быстро. Они выпрямляются, берут наугад по цветку. Тянут руки из тени.

В проходе, залитом белым светом, появляется Фелисите. Хватает на ходу – не замечая, у кого, – подсолнух, страстоцвет, гвоздику и удаляется с букетом, который похож не пойми на что, но понравится ее матери.

Цветочницы, отдуваясь, рассаживаются по местам и в который раз недоумевают, откуда в них такая почтительность – до мурашек, – если у них на эмблеме орел и они никого не боятся. Объясняют друг другу, что все дело в мрачном дворце Каис-де-Пьерла с его облупившейся шафрановой краской и изуродованной лепниной. Чтобы жить там в одиночестве, нужно быть немного не в себе. Наверняка она наблюдает за ними с верхнего этажа, откуда виден весь двор… Вот они и преподносят ей цветы, будто ставят свечи святым, – мало ли что.

За рулем своей лунно-серой «Пантеры» Фелисите проносится по улицам Старой Ниццы, сигналит в пробках на Английской набережной, притворяется, что не замечает призрака нищего близ горящего красным светофора, который продолжает просить подаяние на еду, хотя живые его не замечают. Ее багажник забит консервами, которых хватит на целый месяц. И влажными салфетками. Ее мать забывает мыться, когда дочери нет рядом, чтобы напоминать об этом.

Еще зеркало. Фелисите едва не оставила его дома. Но в последний момент перед отъездом вернулась в спальню и сказала себе: «Почему бы и нет? Стоит попробовать».

В последние месяцы Фелисите реже поднимается в горы. Разочарование, которое ждет ее наверху, стало невыносимым. Фелисите не знает, сколько еще продержится. Она уже немолода, и тени, которые отвлекли ее во время беседы с последним клиентом, все чаще набиваются к ней в голову.

Она снова сигналит и злится на пешеходов. Это лучший способ подавить сильнейшее желание повернуть назад, которое одолевает ее на каждом перекрестке. Она не вправе. Не может оставить мать наверху, где та в одиночку сражается с наседающими чужаками. Именно мать объяснила ей, что представляет собой этот мир и как найти в нем свое место, подставляя плечо, когда Фелисите была нужна помощь. В своей простой деревенской жизни Кармин постигала мудрость прачек и пастухов, глубину звезд. Она знала все пустоты и впадины человеческой души, и в ней было что-то от феи.

А фею, даже бескрылую, даже старую и сошедшую с ума, нельзя оставить гнить в заброшенной деревне. Даже если она отказывается уйти оттуда.

Машина выехала из пробок. Сыщица направляется в глушь по той дороге, которую я вам описал. Фелисите уже не любуется пейзажем: она слишком много лазала по этим ущельям, чтобы замечать рыжеватые отблески солнца на вершинах или гулкое эхо, отражающееся от скал. «Пантера» одиноко проезжает тоннель и мчит над пересохшей рекой. На каждом повороте консервные банки подскакивают в багажнике. До въезда в долину Чудес почти два часа пути, и за это время лишь одно место привлекает внимание Фелисите и неизменно вызывает одни и те же воспоминания.

Оно находится на дороге, которая ответвляется в сторону гор вскоре после Рокбийер-Вьё. На обочине. Там на нее всякий раз смотрит призрак темноволосой девочки – юбочка развевается на ветру, руки уперты в бедра. Всякий раз в дрожащем зеркале заднего вида Фелисите замечает силуэт ребенка, который спускается с дороги к старому колодцу, скрытому за дикими оливами.

Маленькое привидение с дерзким взглядом напоминает ей о дне красных волос. Воспоминание разворачивается автоматически, словно память против воли хозяйки запускает короткометражный фильм.

В тот день у ее матери были глаза призрачной девочки.

Фелисите вернулась из школы еще более молчаливая, чем обычно. Если она заговорит, то расскажет правду, потому что не умеет иначе. А ее предупредили, чтобы держала язык за зубами. Именно поэтому она не торопится возвращаться в овчарню. Ждет, когда на кончиках ресниц высохнут слезы, а из голоса уйдет стесненная тяжесть, которая выдает, что она плакала.

Однако спрятать волосы ей не удастся. Если она придет поздно и света будет мало, возможно, мама не заметит разницы. А если та спросит, Фелисите просто ответит, что такими они отросли за день. И всё. В конце концов, это не ложь.

Навстречу по тропинке бежит сестра, вся в саже от кончиков пальцев до лба. Зажав рот руками, она выпучивает глаза. Фелисите качает головой, не сбавляя шага. Сестра встает перед ней:

– Как?

С ее губ слетает большая черная бабочка.

– Нани, я не скажу тебе как. Теперь, пожалуйста, дай мне пройти. И не забывай надевать намордник, если захочешь поговорить. Поняла?

Фелисите знает, что сестра ненавидит сделанный ею намордник, который удерживает бабочек во рту, из-за чего они постепенно разъедают зубы. Но это все равно лучше, чем мамин кляп. К тому же в этот вечер у нее нет сил проявлять мягкость и сострадание.

Она смотрит на сестру, и ей приходит в голову идея.

Через пять минут Нани приносит ей сажу и помогает выпачкать волосы. Все пройдет как по маслу.

Положившись на свой непогрешимый план, Фелисите подходит к овчарне, а ее сестра взбирается по стропилам к дымоходу. Фелисите продумала то, что скажет: она хочет лечь пораньше, не поев, она не голодна, она устала. Мама едва успеет заметить, как дочь пересекает комнату. И ни о чем не узнает.

Внутри мама, спиной к двери, пишет свой вечный портрет. Когда Фелисите входит, Кармин останавливается и оборачивается.

– Ну и почему у тебя голова в саже? Надеюсь, в деревне тебя такой не видели…

Фелисите чувствует, как вся ее уверенность испаряется. Мама садится рядом и спрашивает, что случилось.

– Ты выглядишь так, будто встретила ведьму из пряничного домика, – шепчет она.

Тогда Фелисите смеется, но ее смех слишком похож на всхлип. Маленькой она больше всего боялась ведьмы из сказки про Гензеля и Гретель, которую мама читала ей на ночь.

– Иди сюда, милая. Я вымою тебе голову, и ты мне все объяснишь.

Фелисите не двигается:

– Я не хочу с тобой разговаривать.

– Вот как? И почему же?

– Потому что. Мне нельзя.

– Нельзя? – усмехается мать. – Ты дочь Кармин. Никто не может указывать тебе, что можно, а что нельзя. Кто вбил тебе в голову эту чушь?

Фелисите прикусывает изнутри щеку, чтобы не плакать, но тщетно. Правда вырывается наружу вместе со слезами и всхлипами: девочки в школе увидели ее белые волосы. И повыдергали.

Ее мать больше не смеется. Она смотрит на дочь, и в зрачках горит пламя, которое Кармин обычно приберегает для Агонии.

С тех пор как Фелисите исполнилось десять лет, у нее на голове становилось все больше серебряных прядей. Когда она вернулась в школу после каникул, над ней начали издеваться. Другие дети только и ждали какого-нибудь осязаемого повода, чтобы выплеснуть свое отвращение к странной девочке, которая разговаривала сама с собой и утверждала, что болтает с призраком папочки. Постепенно насмешки перешли в угрозы, а после обеда ее подстерегли за фонтаном во дворе школы и стали пучками вырывать волосы.

Но на каждую выдернутую белую прядь сразу же отрастало десять новых.

Девочки занервничали. Они дергали Фелисите за волосы из стороны в сторону, словно перетягивали канат, пока у нее не пошла кровь и не прозвенел звонок на урок.

Теперь под копотью ее голова покрыта одними серебряными волосами, которые местами испачканы засохшей кровью.

Кармин целует ее в лоб и выходит из овчарни.

Она возвращается через час, когда уже стемнело. Местами ее одежда кажется обгоревшей. Она объявляет:

– Другие дети тебя больше не тронут, не заговорят с тобой, даже не посмотрят на тебя, даже не подумают о тебе, можешь быть совершенно спокойна.

«И совершенно одна», – думает Фелисите.

Мать бережно промывает и обрабатывает раны у нее на голове. Затем достает баночку с темно-зеленым порошком и, смочив его, наносит на голову дочери. Их лица отражаются в овальном зеркале.

– Я все равно хотела начать их красить, – говорит Кармин и покрывает свои волосы той же зеленоватой смесью, которая пахнет сеном.

Прополоскав и высушив волосы, мать и дочь снова подходят к зеркалу в серебряной оправе. Каштановые кудри Кармин окрасились в цвет красного дерева. Волосы Фелисите – гладкие, чуть ниже подбородка – стали пунцовыми, ярче углей в очаге, где огонь почти погас.

Отражение Кармин говорит отражению Фелисите:

– Слушай внимательно, что я тебе скажу, дочка. Больше никому не позволяй так себя обижать. Ты – мамина Фелисите. Если ты несчастна, мама тоже несчастна. И помни: душа всегда берет верх над лицом. Всегда. Деревенские девчонки – уродины. Почти у всех задницы шире триумфальной арки в Марселе. Но у тебя длинная шея, тонкая талия, а теперь еще и рубиновая корона. Это они должны перед тобой склоняться, Фелисите. Не ты перед ними. Теперь мама идет спать. Она очень, очень устала.

Девочки в школе больше никогда не смеялись над Фелисите. Один звук ее шагов пугал их до слез.

Пока ей не исполнилось пятнадцать, они с матерью проводили каждое субботнее утро вместе перед овальным зеркалом, подкрашивая друг другу волосы. Пока краска схватывалась, Кармин выискивала у себя морщинки, примеряла наряды и жалела, что не может поделиться ими с Фелисите, которая была слишком худа. Глядя на свое отражение, они рассказывали друг другу, как прошла неделя, делились секретами, придумывали истории о пряничных домиках-ловушках и страшных ведьмах с гнилыми зубами.

Как все началось

Фелисите минует обветшавшую деревню Рокбийер, трупы магазинов, выцветшее фото, призрак ребенка, разбросанные местечки с молчаливыми, пустыми, так и недостроенными домами. По мере подъема от пейзажа остаются только дорожное ограждение, смесь листьев фиг и диких олив и горы вокруг. Мало-помалу ее пробирает холод, проникающий сквозь вентиляционные отверстия автомобиля.

Она подпрыгивает на сиденье, катясь по ухабистой гравийной дороге. Фиговые деревья уступают место елям, новенькие виллы – заброшенным лачугам. Даже небо потемнело; горные вершины исчезли в тумане. Лето никогда сюда не заглядывает.

Близ Мон-Бего все становится более грубым и размытым: свет, гребни скал, разреженный воздух. Никаких шале. Никаких указателей. Только те, кто действительно знает долину Чудес, отваживаются подниматься так высоко, туда, где дорога постоянно идет в тени лиственниц, пересекая необозримый ковер, сотканный из камня и озер.

Дальше на машине не проехать: здесь начинается территория наскальных рисунков, белых зайцев и серн.

Сами увидите, когда заберетесь. Подниматься в горы близ Ниццы – значит погружаться в зазеркалье, в дикую изнанку побережья, отдаляясь от его блеска, сырости и шума.

Фелисите выключает зажигание. Переобувается из городских туфель в походные ботинки, берет букет, кладет в карман овальное зеркальце и захлопывает дверцу машины. Достает из багажника большой рюкзак – больше вашего, если вы сможете в это поверить, – набитый макаронами; крепит вокруг пояса веревку, к другому концу которой привязан ящик на колесиках, полный консервов.

По тропинке среди колючих зарослей она начинает подниматься к Бегума.

Через несколько минут ее затылок покрывается потом. Рюкзак давит на лопатки. Веревка больно врезается в кожу на животе. Металлический ящик, который она тащит за собой, опрокидывается, цепляясь за гравий.

Раньше она поднималась к Бегума меньше чем за час. Но сейчас приходится делать остановки, чтобы колени не отказали.

И все это ради того, чтобы, возможно, не увидеть мать.

Склон становится все круче, и ей не хватает дыхания. Борясь с растущим желанием повернуть назад, стараясь не обращать внимания на боль в боку, она неотрывно смотрит на вершину Мон-Бего, которая ближе с каждым шагом. Даже когда солнце на вершине сверкает так, что больно смотреть, Фелисите не сводит с нее глаз. Она все глубже погружается в тот иной мир, где шесть тысяч лет бродили пастухи – предшественники ее отца.

Иногда она проходит мимо призрака, который процарапывает изображение кинжала или быка на скале цвета ржавого якоря. Я говорил ей: «Фелисите, нужно предупредить музей в Танде… Они всем рассказывают, что эти наскальные рисунки священны и имеют оккультный смысл… Нужно объяснить им, что это реклама оружейников и скотоводов…» Но Фелисите не любила никого разочаровывать.

Наконец она видит вдали овчарню, где выросла. Каменное строение все так же господствует над деревней. Позади, где некогда росли пестрые цветы Агонии, теперь лишь поле черных стеблей. Обуглилась даже скамейка, которую они оплетали корнями.

Приближаясь к развалинам деревни, она зовет мать. В ответ лишь эхо и скрежет гравия под ногами.

Вдруг кто-то выходит из переулка. В одно мгновение Фелисите оказывается прижатой к какой-то двери, а ей в живот упирается наконечник арбалетной стрелы.

Это Кармин.

Если бы не энергия, которая делает ее бесшумной и быстрой, можно было бы подумать, что Кармин вдвое старше своих лет. Ей еще нет семидесяти, а кожа уже мягкая и просвечивает повсюду, как желатиновая, так что видны лавандовые вены. Глаза без ресниц, в руках нет силы удержать оружие. Маленькая и хрупкая, она дрожит под оранжевой жилеткой с флуоресцентными полосами.

Кармин опускает стрелу и кричит дребезжащим голосом:

– Вы меня напугали! Я вас приняла за лесничего. Ему не нравится, когда я охочусь. Мол, это запрещено. Как будто у меня есть выбор.

Фелисите одергивает на себе одежду, поправляет шляпу, вздыхает с облегчением оттого, что можно положить рюкзак и отвязать веревку. Нежно берет слабую руку Кармин:

– Это всего лишь я. Мама здесь?

Охотница наблюдает за ней. Фелисите почти надеется, что мать придет поговорить, но Кармин внезапно вырывает руку, словно освобождаясь из ловушки. Бормоча про себя, повязывает через плечо трехцветный шарф. Ее улыбка становится теплее, голос увереннее.

– Добро пожаловать, Фелисите. Давно вас здесь не видели. Ваша мать сейчас не может вас принять. Я уже говорила, что меня единогласно переизбрали? Пойдемте выпьем в «Гидре», и я вам все расскажу. Увидите, коктейли у хозяйки получаются всё менее плохими.

Мэр, занимающая тело Кармин, вежливо пожимает руку Фелисите. Придется довольствоваться этим.

Фелисите идет за ней среди сухих бугенвиллей, трепещущих на ветру. На дереве, проткнувшем одну из крыш, щебечет синица. В витрине пекарни за стеклом, покрытым сетью трещин, висит пожелтевшая от времени вывеска: «Открыто каждый второй четверг с 7:00 до 9:30».

Везде пахнет сыростью. Немногие уцелевшие стены покрыты зеленой плесенью, выползающей из разбитых окон. На паре балконов торчат в горшках сухие стебли.

Фелисите смотрит на идущую впереди Кармин, которая когда-то была так красива со своими темными кудрями и лицом-сердечком, а теперь превратилась в безумную старуху. С тех пор как она ушла в себя, осталось только маленькое тело, в котором слишком много обитателей. И еще тень. Ее деформированная, непропорциональная тень, у которой избыток голов и переплетенных рук.

Ее мать начала расщепляться в тот вечер, когда Фелисите вернулась домой после года обучения у чаеслова. Ей было шестнадцать. Агония решила уйти. Деревня опустела.

В последующие дни Кармин поселилась в брошенной деревне. Она заняла пекарню и стала печь хлеб, затем, поскольку нужно было зарабатывать на жизнь, стала продавать его самой себе, на деньги от продажи хлеба арендовала бар, приняла законы, регулирующие продажу алкоголя и табака, и избрала себя мэром.

Со временем Кармин сократилась до малой части себя. Одной пятьдесят седьмой, по последним подсчетам. Когда Фелисите поднимается в Бегума, шансов встретить мать у нее примерно один к шестидесяти. Кармин скрытна. Она держится за спинами людей, которые каждый раз предстают в ее обличье: приветливой мэрши, недоверчивой полицейской, внимательной пекарши и новых Кармин, которых не было в прошлый приезд Фелисите, будь то усталая мусорщица, вдохновенная парикмахерша или любознательная музыкантша. Фелисите кажется, что с каждым днем мать дробится на кусочки, множится и отдаляется от нее.

На главной площади – то есть на квадратном участке высокой травы размером не больше стола, за которым мы сидим, – есть телефонная будка, которой никогда не пользуются, но которая тем не менее исправна (Фелисите за этим следит), и «Гидра», бар для курящих, где никого не принимают. Скамьи пусты. Даже призраки ушли из этих мест.

Кармин заходит за стойку и выпаливает:

– А, дочка Кармин! Что же мне ей налить? Она уже пробовала мой новый коктейль?

Она произносит «кок-ке-тель». Перебросив через плечо полотенце, Кармин наполняет бокал желтой жидкостью, в которой шипят пузырьки, и садится напротив Фелисите.

– Я назвала его «Рабочий» – из-за цвета. Думала, не лучше ли будет «Подсолнух», но твоя мать сказала, что это не так забавно и ей не нравятся названия цветов. Угадай, что в составе.

Фелисите не прикасается к бокалу. Она кладет букет на стол и осторожно спрашивает:

– Раз уж ты заговорила о моей матери, как она поживает? Я принесла ей цветы с Кур-Салея. И еду. И салфетки.

Официантка вздыхает. Запах ее дыхания напоминает о хлеве, где выросла Фелисите. Глаза Кармин, когда-то золотые, подергиваются под дряблыми веками, словно она слышит, как повсюду раздаются призрачные хлопки.

– Ты же не расскажешь хозяйке, что я здесь рассиживаю с клиентами. Твоя мать… Я давно ее не видела. Но я слышу, о чем говорят посетители. Похоже, твоя мать устала.

– То есть?

– Подробностей не знаю. Говорю, что услышала случайно, я ведь не подслушиваю.

Спору нет, за полчаса после приезда перед Фелисите прошла большая часть жителей деревни. Только не ее мать. Она даже не вышла поздороваться.

Фелисите думает об обратном пути, где ее ждут два часа езды по серпантину. О поте, от которого одежда прилипла к телу. О том, как затем болят колени, с каждым разом все дольше. Когда лифт капризничает и приходится спускаться по лестнице, приходится останавливаться на каждой площадке, чтобы не свалиться. Однажды Фелисите съехала по лестнице задом. Ноги ее уже не держат. Она вспоминает приливы желчи к желудку всякий раз, когда – по двадцать раз на дню – представляет, как ее старая мать сидит совсем одна в этой заброшенной деревне, из которой отказывается уезжать несмотря ни на что, даже если Фелисите вынуждена карабкаться сюда, спускаться и возвращаться с разбитыми коленями и согнутой спиной, чтобы снабдить ее припасами, помыть, переодеть, а потом все сначала, без единого слова, ни словечка у матери нет для дочери.

Фелисите не ждет благодарности за то, что делает. Не ждет вознаграждения. На это ей плевать. Ей нужна только мать. А эта женщина, которая вежливо смотрит на нее с барной скамьи, больше не ее мать.

Именно там, наблюдая за этой болтливой незнакомкой с лицом Кармин, Фелисите понимает, что больше не может. У нее нет сил. Это жертвенное лазанье по горам, эти абсурдные разговоры – ее колени их не выдерживают. По крайней мере, если в конце пути больше нет Кармин.

– Мама, если ты хочешь мне что-то сказать, просто скажи. Но своим голосом, а не голосом официантки.

Неспокойный взгляд пожилой женщины застывает.

– Я думала о тебе, видишь. Я принесла тебе цветы.

Дыхание матери учащается. Она поглаживает желтый лепесток. В душе Фелисите вспыхивает жалость, которую она старается подавить.

Она достает из внутреннего кармана жакета овальное зеркальце и кладет на стол между ними.

– Вот, возьми. Помнишь его? Помнишь, как по утрам ты красила мне волосы в красный?

Кармин тянется дрожащими пальцами к серебряной рамке. Она почти касается зеркала, но вдруг отдергивает руку, как будто оно жжется, и, закрыв глаза, мотает головой.

Фелисите тоже на миг опускает веки. Она хочет вновь увидеть отражения их лиц, их волосы, одинаково покрытые зеленой кашицей, шутливые потасовки, цель которых – выпачкать противнице нос. Не это пустое зеркало, в котором отражается только плесень на потолке.

– Пойдем, мама. Я хочу тебе кое-что показать.

Она берет мать за руку, на сей раз крепче, чтобы та не сбежала.

– Потом я оставлю тебя в покое. Обещаю.

Свободной рукой она поднимает зеркало, затем встает и выводит мать из бара. Та колеблется, но позволяет себя увести. Фелисите сжимает ее вялую кисть.

Друг за другом – одна рука вытянута, другая безвольно висит, – сопровождаемые чудовищной тенью, они поднимаются к овчарне. Приближаются к ней, и тело Кармин начинает сопротивляться. Фелисите не оглядывается. Она шагает вперед, не поддаваясь ни на угрозы, ни на упреки, ни на стоны, ни на молчание.

Войти в овчарню, когда снаружи так ярко светит солнце, – все равно что нырнуть в пещеру. Ледяной холод, сырость, темнота. Фелисите ощупью открывает ржавую задвижку на окне – и внутрь проникает луч света, замутненный висящей в воздухе пылью.

Ничего не изменилось с тех пор, как она была здесь в последний раз, много лет назад. Разве что паутина стала гуще и появился затхлый запах. В остальном все то же. Просто обставленная кухня. Погасший очаг. Соломенный матрац на антресолях. Чертополох, прибитый к задней двери, которая выходит в хлев, где вот уже тридцать лет некому блеять. А посередине – большая серая простыня.

Забившись в угол, старуха прячет лицо. Пятьдесят семь женщин внутри нее знают, что скрывается под тканью. Они знают, что Фелисите собирается снять простыню, и боятся. Они столько лет не смотрели себе в лицо.

Фелисите сдергивает простыню и позволяет ей упасть наземь. Из облака пыли, почти не поврежденный, едва потрескавшийся, возникает портрет Кармин на мольберте.

Фелисите он запомнился не таким – непохожим ни на что или по крайней мере ни на что конкретное. Картина обезображена, распухла от тысяч наложенных друг на друга слоев краски, которых так много, что из них сложилась скульптура. Как будто чужая, более молодая и менее человечная версия Кармин просунула голову сквозь холст, да так и застряла, словно охотничий трофей, висящий на стене особняка.

Лицо на мольберте – если можно назвать лицом эту впалую разноцветную массу, на которой среди трещин угадывается щель рта и дыры ноздрей среди волдырей, – моргает, словно пытаясь проснуться. Только глазные яблоки посередине ясно сверкают. Они живые.

Они поворачиваются вправо, потом влево, потом находят женщину, которая их нарисовала.

Фелисите хочется предложить ей подойти ближе, прикоснуться к картине, даже снова взять в руки кисти, почему бы и нет. Это всегда успокаивало Кармин в припадках гнева. Но Фелисите не смеет подать голос. Кажется, между Кармин из плоти и Кармин из краски что-то происходит.

Мать опустила руки и приближается к портрету, который не сводит с нее глаз. На ее лице одно выражение сменяется другим. Кончиком указательного пальца она обводит пузыри на носу портрета и искривленную челюсть. Когда ее взгляд встречается со взглядом скульптуры, она сама кажется почти пробудившейся. Затем Кармин медленно поворачивает лицо к Фелисите.

На этом лице написано: прости.

Прости, но у меня тоже больше нет сил.

Она отступает, рука падает, лицо закрывается. Ее взгляд устремляется куда-то вдаль, вглубь себя.

Фелисите бросается к матери, но та смотрит сквозь нее. «Как будто сквозь призрак», – думает Фелисите, держа ее за плечи.

– Мама, это я. Это Фелисите. Ты здесь?

На последних словах ее голос дрожит. Поскольку, судя по всему, Кармин здесь нет. Фелисите ругает себя за то, что надеялась.

– Послушай меня. А если ты не одна, пусть и она послушает. Я больше не вернусь в Бегума. Поняли? Ни за что, если вы будете мешать мне говорить с матерью или она откажется выходить. Я приезжаю только ради нее, но ее здесь никогда нет.

Губы Кармин начинают дрожать.

– Это для твоего же блага, мама. Ты – единственная семья, которая у меня есть.

Старуха тут же начинает выть, зажимая уши:

– Кармин запирает двери!

Вот и всё. Фелисите заставила мать окончательно отгородиться. Она ведь знает, что не должна вмешиваться в действия разных лиц Кармин или пытаться обращаться к одному из них, когда Кармин предпочитает показать другое. Ее мать живет в состоянии лунатички, которая переходит из одного сна в другой и которую нужно поймать не разбудив, в миг, когда сон хороший.

Фелисите знает, что не должна упоминать о своей сестре, даже вскользь, даже для того, чтобы подчеркнуть ее отсутствие. Но если Кармин навсегда исчезла в глубинах своего тела, осаждаемого со всех сторон, если у Фелисите действительно больше нет матери, то у нее остается только сестра – если та не умерла. Неожиданно на Фелисите накатывают воспоминания об Агонии и ощущение ее потери.

Слишком поздно. Кризис выходит из-под контроля. Кармин кричит, плачет, стонет, ее глаза прикованы к невидимой точке, словно зацепились и не могут оторваться, все ее тело содрогается и раскачивается, она выкрикивает бессвязные слова:

никто никто со мной не говорит никто меня не слушает я хочу нет ты не можешь сказать что нам стоит нас не послушают замолчи не следует говорить не следует замолчи тебе сказали держи это при себе при нас этой сестре нечего делать там вообще нечего это не должно выйти наружу это принадлежит тебе нам никому другому никому другому это мы другие замолчи замолчи –

и Фелисите не знает, как реагировать, она чувствует себя грустной и беззащитной, по крайней мере ей так кажется, она не привыкла к таким чувствам, поэтому тихо встает, кладет руку на плечо женщине и обещает среди воплей, что вернется, если ее позовет мать, что достаточно оставить сообщение на автоответчике, что она придет в тот день и в то время, когда мать сможет ее принять. Никто другой.

Фелисите оставляет позади себя крики и овальное зеркальце в серебряной оправе на деревянном столе. В нем отражаются только почерневшие от дыма балки под крышей.

Фелисите спешно покидает овчарню. В ногах путаются сорняки, которые Кармин посадила почти полвека назад, пытаясь остановить нашествие цветов Агонии. Гнезда из сухих стеблей обвиваются вокруг лодыжек. Она барахтается, вырываясь, и ругается, распугивая птиц.

Спускаясь с горы без единого взгляда назад, преследуемая холодной удлиняющейся тенью Мон-Бего, Фелисите подсчитывает, что прошло уже больше десяти лет с тех пор, как мать говорила с ней.

Как по мне, даже больше, потому что под конец Фелисите потеряла счет времени. И добавлю, что, когда она показала потертую фотографию своей матери в молодости, мне почудилось, будто глаза Кармин под черными кудрями уже тогда горели лихорадочным огнем, словно воспламененные неким возбуждением.

Но как знать?

Быть может, я увидел в них безумие потому, что хотел его там найти после всего, что рассказала мне Фелисите.

Плакальщица

Вечером она едва находит в себе силы приготовить странночай с перевала Коль-де-ла-Куйоль. Изящно развалившись, Фелисите сидит на канапе, пока Анжель-Виктуар, которая не пила с утра ничего, что позволило бы зацепиться за реальность, рассказывает о ненастоящих событиях дня – всегда одних и тех же, оставшихся от жизни: о своих племянниках, которые расписывают церкви и сажают пальмы, о днях в лесу Вальдеблор, откуда возвращаешься с румяными щеками и полными сумками каштанов, о страшной даме из Рокабьеры, которая крестила ее племянницу, о своих религиозных сестрах, которым она почти завидует, когда ее старый муж раздевается.

Фелисите даже не притворяется, что ей интересно. Она уже давно не слушает бесконечный галдеж призраков, запертых в несуществующей жизни. Только по работе, конечно. Она прислушивается, только если ей платят. «Я прислушиваюсь, если мне платят» – этот девиз ей следовало бы написать на вывеске своей конторы. Быть может, если бы ей платили за то, что она поднимается в горы к матери, Фелисите бы переносила это легче. В самом деле, возможно, с чеком в кармане она находила бы силы вести себя хотя бы прилично. Вот кем ты стала, Фелисите, мысленно повторяет она. Женщиной, которая бросает престарелую мать, потому что от походов к ней немного болит спина, в то время как ради клиентов ты бегаешь туда и сюда без вопросов. Тебе хорошо здесь сидеть, в твоей квартирке, на твоем диванчике, с твоими красивыми чайничками, пока высоко в горах пожилая женщина одиноко сражается сама с собой – а теперь еще и с болью вспоминает, как дочь пообещала, что больше не вернется? Конечно, ты вернешься. Завтра утром. Попросишь прощения. Заставишь забыть ужасные слова, которые у тебя вырвались.

это не должно выйти наружу это принадлежит тебе никому другому

Эта литания кружит над ее памятью, как чайка. Эти крики звучали у нее в ушах всю дорогу домой: в пробках на Английской набережной, на узких улочках Старой Ниццы, до самого канапе.

Было что-то необычное в этом голосе, который не принадлежал ни матери, ни официантке, ни кому-либо из прочих обитательниц деревни, знакомых Фелисите. Он чужой. Тиранический голос женщины за пятьдесят, приказывающей Кармин замолчать.

об этом не следует говорить это не должно выйти наружу нас не послушают

– Вот почему я так удивилась, когда приехал Жозеф. О, моя дорогая, ваш аппарат только что замигал. Итак, Жозеф приехал повидаться со мной…

– Прошу прощения?

Посреди словесного потопа Фелисите слышит, как стучит град. Она прерывает графиню. Анжель-Виктуар настаивает, хочет рассказать о своих ненастоящих воспоминаниях; ее жизнь, которой больше нет, кажется ей гораздо более интересной и яркой, пока чай еще не подействовал, но все же она объясняет:

– Ваша поющая машина в передней. Она мигает красным.

Фелисите бросается к телефону.

У вас – одно – новое сообщение

Сегодня в 15:57

В это время она ехала на машине домой.

БИП

Из трубки доносится невнятный шум. Тяжелое дыхание, удары по микрофону. Приглушенный крик. Звон разбитого стекла, слова, произносимые с бешеной скоростью:

«Это я, мне удалось сбежать… Я снова взялась за кисти. Стражам не понравилось, они отняли у меня краски… Мне удалось выбраться. Это я, слышишь? Ты должна меня выслушать. У меня так мало времени, чтобы все рассказать. Это я…»

Фразу прерывает крик.

Стон. Хриплое дыхание.

Тишина.

Тишина тянется и тянется, только потрескивает магнитная лента.

БИП

Конец нового сообщения

Чтобы удалить – нажмите 1 – Чтобы архивировать – нажмите 2 – Чтобы прослушать повторно – нажмите 3

При повторном прослушивании сообщение не меняется. Как и при третьем, двадцатом и тридцать восьмом. Но Фелисите переслушивает его снова и снова. Сперва неистово, изо всех сил напрягая слух. Затем вытягивает провод и ставит телефон на паркет. Садится рядом и продолжает машинально нажимать кнопку 3.

Чтобы прослушать повторно – нажмите 3

Чтобы прослушать повторно – нажмите 3

Чтобы прослушать повторно – нажмите 3

Фелисите делает все быстрее и лучше других.

Все чувства, слишком хорошо знакомые нам с вами, – шок и отрицание, ужас, скорбь – должны были обрушиться на нее. Но вот в чем дело: она уже знает. Ей не нужно проходить пять или двенадцать стадий, чтобы сразу, без всяких околичностей осознать правду.

Ее мать только что умерла. Смерть-грубиянка прервала ее.

Фелисите может попытаться поверить, что Кармин еще можно спасти, но она не верит в ложь. Она чувствует правду. Знает ее, как собственное отражение. Ее мать умерла.

Телефонное сообщение, повторяемое снова и снова, запечатлевает правду на барабанных перепонках. Правду, от которой Фелисите не может, не хочет отвернуться.

Кармин умерла. Она умерла, потому что ее дочь ушла.

На столе в чайной давно остыл чай Фелисите. В конце концов его выпила Анжель-Виктуар.

Луна стоит высоко над морем, когда графиня медленно подходит к проводнице призраков, которая сидит на полу в прихожей.

– В день, когда умерла моя мать, мир праху ее, я не плакала. Мне было одиннадцать.

Фелисите прижимает к животу телефон. Автоответчик в сотый раз воспроизводит звук, похожий на стук града, который следует за сообщением.

– И в последующие дни. Я узнала, что моим братьям запрещено плакать, а я обязана это делать. Мой отец очень рассердился. Я больше не плакала.

Чтобы прослушать повторно – нажмите 3

Графиня дожидается, пока смолкнут крики Кармин, и продолжает:

– Для похорон отец нанял плакальщиц. Я спрятала лицо под черной вуалью. Боялась, люди заметят, что мои щеки сухи… Женщины, которые вопили о смерти, шли в погребальной процессии следом за мной. Их странные причитания долго отдавались эхом среди могил и еще дольше – в моем сознании, когда я вспоминала мать.

Руками в перчатках она расправляет платье и добавляет вполголоса:

– Если хотите, моя дорогая, я могу быть вашей плакальщицей.

Фелисите не отвечает. Она не отрывает глаз от пустоты. Но когда долгий треск сообщения заканчивается новым гудком, она не нажимает кнопку.

Тогда Анжель-Виктуар, пряча руки в складках тафты, чуть склоняет голову. Ее плечи никнут.

Призрачная слеза беззвучно падает на юбку и растекается по подолу. Затем вторая. На ткани распускается букет пурпурных пятен.

Снаружи, внизу, люди, не знающие ни о том, что Кармин умерла, ни о том, что она вообще жила, заказывают на террасе бутылку розового вина. Официант говорит что-то, что вызывает у них смех.

Графиня всхлипывает и прикусывает кулак, чтобы заглушить этот звук. Из носа у нее капает на шелковую перчатку, и она не вытирает сопли. С ее губ срывается протяжный, задыхающийся стон, заполняя весь коридор.

«Завтра, – повторяет про себя Фелисите. – Завтра утром я снова поднимусь к развалинам, пройду между камнями, без усталости, без упреков, не слушая свои кости. Снова будет вторник, и я буду подниматься в горы по дороге, которую помню, не взяв с собой этот коридор, эту ночь, разбавленную слезами призрака. Их я оставлю там, в сточных канавах на рынке. Чайкам должно понравиться. Я куплю ей букет, настоящий, из черноты и огня, как она сама, и подарю его маме. Мне нечего будет сказать. Она поговорит со мной, и этого будет достаточно.

Завтра.

Завтра я снова приду к маме».

Много позже, в тишине, Анжель-Виктуар наконец выпрямляется. Она проводит рукой сквозь плечо Фелисите и уходит с красными глазами.

Чтобы прослушать повторно – нажмите 3

Область лжи

Фелисите всегда говорила мне: «Люди бегут от меня, потому что чувствуют запах смерти, приставший к моим ботинкам».

Может быть. Возможно. Но я думаю, что прежде всего они боялись ее правды. Фелисите не могла произнести неправду или поверить в ложь. Не умела. Все, что она делала, было правдиво. Даже странночаи лучше раскрывали истину, когда их готовила она.

Но да, можно сказать, что единственный человек, которому Фелисите очень умело врала, – это она сама. Под конец она настолько поверила в свой обман, что уже даже не лгала, когда повторяла его про себя.

Но за пределами этой маленькой области, отведенной для лжи, Фелисите знала и хотела знать правду. Как вы думаете, почему она так упорно искала призрак своей матери в последующие месяцы? Я хочу сказать, помимо того, что винила себя в том, что так или иначе убила ее. Ибо Кармин оказалась бездной обмана, а Фелисите позволила себя одурачить. Почти полвека она, ничего не подозревая, прожила рядом с величайшей мистификаторшей во всем Провансе.

И как вы думаете, почему я слушал, как Фелисите рассказывала мне эту историю три дня в неделю в течение двух лет? Потому что она обещала объяснить, почему жители ушли из Бегума. И я никогда не сомневался, что она это сделает.

А еще потому, что мне нравилась ее царственная манера. И ее странночаи.

К слову, что вы выбрали? Озеро Фенестр? Превосходно. Заказать вам еще один чайник? Нет-нет, мне совсем не трудно.

Все равно дождь такой, что зонт не выдержит. Еще немного – и придется возвращаться домой на гондоле.

И посмотрите, для нас зажигают камин. Огонь за спиной, новый чайник на столе – и пусть князья Монако нам позавидуют. Надеюсь, вы меня услышите, несмотря на треск огня и стук дождя. Если нет, скажите, буду говорить громче.

Итак, Фелисите и ее правда – это было что-то. Иначе зачем бы ей обращаться к сестре в ту ночь, когда умерла их мать, хотя отношения между ними в течение тридцати лет были холоднее, чем зима в Ла-Тюрби?

Послание в чашке

Среди ночи Фелисите встает. Ставит телефон обратно на тумбочку в прихожей, смахивает пыль с брюк и идет на кухню.

Ей предстоит выследить нового призрака.

Засунув обе руки в чайный шкафчик, она роется среди множества банок, обернутых в японскую бумагу васи с серебряными узорами. Раздвигает их, ставит друг на друга и наконец находит в дальнем углу то, что не искала с тех пор, когда ей исполнилось семнадцать: позеленевшую медную банку без этикетки. В нос ударяет резкий запах чая, который заваривали слишком часто.

Спустя две щепотки листьев и литр горячей воды Фелисите стоит у кухонной стойки, ожидая, пока старый чай заварится снова. Ей придется его выпить, и на вкус он будет отвратителен. Неважно. Бывало и похуже.

Она залпом осушает чашку, подавляя рвотный рефлекс. Содрогается от отвращения.

На дне чашки остаются черные влажные листья. Она передвигает их кончиком ложечки так, чтобы на белом фарфоре читалось:

МАМА УМЕРЛА

Фелисите принимает душ. Чистит зубы три минуты. Складывает каждый предмет одежды, прежде чем убрать в корзину для белья. Ложится на отглаженные простыни.

Перед сном ее рука сама тянется к ночному столику. Там нет зеркала в серебряной оправе.

Наутро она просыпается в семь. Принимает душ, чистит зубы три минуты, надевает серый костюм и идет заваривать утренний чай.

Заметив то, что осталось со вчерашнего вечера, – патинированную банку, чашку, старый чай, – она на мгновение замирает на пороге кухни, а затем сразу же принимается наводить порядок. Но когда собирается убрать еще влажные листья в коробку, что-то привлекает ее внимание. На дне чашки больше не написано, что мама умерла.

Положение чайных листьев изменилось. Фелисите вынуждена ухватиться за столешницу.

ЯПРЕДУ

У ведьмы

Чтобы попасть к ведьме, придется снова покинуть Ниццу. На сей раз двигайтесь в сторону Италии. Поезжайте по направлению к Ментоне, а когда пересечете границу, сверните с шоссе. Поднимайтесь по тропинкам в гору.

Вы минуете пригороды, которые следуют один за другим, промзоны, железные дороги, места, которые нельзя назвать ни обитаемыми, ни пустынными, где свалки соседствуют с белоснежными виллами, кемпинги, виадуки, фонтаны и надгробия, выставленные на продажу у обочины. Сосны сменятся елями, дороги – тропами, холмы – горами.

По пути здоровайтесь – этого требует вежливость – с беззубыми пастухами, которые смотрят на вас так, будто никогда не видели машины (возможно, и впрямь не видели).

Отрешитесь от шума окружающего мира. Доберитесь до тишины. Вот и всё. Вы на месте.

Альпийские луга резко обрываются у стены очень черных и очень высоких деревьев. Под их колючими ветвями, между плотно переплетенными стволами, в темноте лежит ваш путь. Именно туда вам и нужно.

Если гора Мон-Бего была мрачной, то от этой веет ужасом. Никто не захотел дать название этой части массива, по крайней мере на картах. Местные жители называют ее Ведьминой горой.

Если вас бросило в дрожь, это нормально. Всех, кто идет этой тропой, потряхивает. Возможно, из-за сырости. Или из-за тумана, который клочьями ползет по земле. Или из-за того, что вас внезапно окружила непроглядная тьма, а опушка леса за спиной уже исчезла.

Дышите спокойно: вскоре тропинка выходит на поляну.

Луч солнца освещает ручей, водяную мельницу и хижину. На балках крыши и балконов вырезаны фрукты и кролики. В ставнях прорезаны сердечки. На стенах застыли в странных позах фигуры в шапках и штанах на подтяжках.

Прелестная картина, не правда ли?

Несомненно, она была бы прелестной, если бы ее не тронуло разложение. Трава вокруг дома мертва. На фахверковых стенах трещины. Если присмотреться к облупившимся рисункам, застывшие улыбки кажутся гримасами. И ни звука. Ни ветерка, ни щебетания птиц – никакого шума, кроме плеска капель во мху.

Мы вступили на землю ведьмы.

Ее зовут Эгония. Она живет там так долго, что забыла о существовании других мест. Для нее весь мир – бесконечный лес, чьи лишайники и папоротники отпечатались на ее лохмотьях. А может быть, она сама их там нарисовала. Эгония уже не знает. Как бы то ни было, так удобнее охотиться на мышей. Достаточно присесть где-нибудь в потемках. Не проходит и трех минут, как прибегает зверек – и хвать! Она стискивает его шейку. Обжаренные на костре мыши пахнут приятно. А вкуса Эгония не знала никогда. Все, что касается ее языка, сгнивает и попадает в пищевод уже разложившимся. Ей остаются лишь запахи. Больше ничего.

Последние лучи полуденного солнца пробиваются сквозь сломанные решетчатые ставни. Они освещают пыль на столе. Засохшую кровь в тарелках. Повсюду грязь.

Посреди беспорядка, нетронутая, бросается в глаза лишь одна вещь, похожая на спящую голубку. Это фарфоровая чашка.

Когда наступает вечер, Эгония бросает в нее щепотку черных листьев и заливает кипятком. Потом отхлебывает. Вода немного обжигает. Ведьме хочется пить. Отвар согревает ее, проникая в горло и стекая по подбородку.

Поставив чашку назад, она замечает, что кучка сырой травы выглядит необычно. Эгония подносит чашку к огню. При свете пламени она слог за слогом расшифровывает послание, выложенное чаинками:

МАМА УМЕРЛА

Мама.

Она забыла все прочее – и почти смогла забыть это слово. Но теперь перед ней встает страшное лицо матери. Даже закрыв глаза, Эгония видит мать так ясно, как если бы та только что заглянула в окно.

Мама. Никаких уточнений. Только ее сестра может произнести это слово так, будто очевидно, к кому оно относится. Ну, если можно назвать сестрой ту, что заткнула тебе рот, бросила тебя и предала, а потом тридцать лет о тебе не вспоминала.

Умерла.

Ведьма делает вдох, и внезапно запахи кажутся более яркими. Свет, проникающий снаружи, – менее холодным. Воздух прогрелся. Если бы она умела называть вещи своими именами, сказала бы, что испытывает облегчение. Но Эгония не умеет называть вещи своими именами. Она забыла многие слова. Или же так их и не выучила. Ей дышится легче, вот и все. И это уже кое-что.

Но в следующую минуту ее руки начинают дрожать, и приходится поставить чашку, чтобы не уронить. На этот раз нет необходимости называть имена вещей. Она знает, что на нее нашло. Потому что эти слова, эти вопросы, от которых у Эгонии трясутся руки, сидят у нее во рту уже тридцать лет.

Почему она дала мне это смертоносное имя?

Почему она так любила Фелисите и испытывала такое отвращение ко мне?

Почему?

Мать казалась ей вечной. Она думала, что у нее еще есть время, чтобы спросить мать о том, что всегда было с ней, несмотря на расстояние, деревья, которые ее скрывают; лес, который ее окружает; дом, в котором она прячется.

Эгония кричит. Голос у нее хриплый, как у ворона. Она тридцать лет им не пользовалась.

Эгония передвигает листья на дне чашки, составляя ответ, и уходит. На мгновение ей кажется, что она что-то забыла, но потом ведьма вспоминает, что ей нечего взять с собой.

Снаружи, на обветшалом фасаде, молочница, играющие дети и мужчины в рабочей одежде с кружками пива, неподвижные в сером лунном свете, впервые начинают двигаться. Выпивохи моргают. Мяч, висевший в воздухе, падает и подскакивает. Кто-то тянется за бутылкой и опрокидывает ее. Все тупо переглядываются и смотрят, как Эгония выходит из дверей.

У ведьмы затекли пальцы. Она сгибает и разгибает их. Хрустят суставы. Все равно что проснуться после очень долгого сна.

Нарисованная молочница подхватывает на руки детей, мужчины поправляют подтяжки, и весь этот мир образов сбегается к углу дома, чтобы посмотреть, как ведьма уходит. На голом фасаде позади них остаются лишь недопитое пиво, пролитое молоко и брошенный мяч. Они пробудились, чтобы проститься с Эгонией, своей бессловесной ведьмой, которая сегодня вечером вернется в деревню, где провела детство, по ту сторону гор, чтобы получить ответы на вопросы, которые так и не задала.

Фарфор и намордник

Я не могу передать словами, каково это – воссоединиться с человеком, которого ты любил и потерял. Пожалуй, ближе всего к этому я подошел после того, как с моим сыном произошел несчастный случай. Когда я потерял подаренный им браслет для часов. Двадцать пять раз я приходил в бюро находок. Двадцать пять раз мне говорили: нет, месье, клянусь, месье, у нас ничего нет, должно быть, браслет смыло в канализацию.

Каждый день, когда я видел дурацкое пятно бронзовой краски на запястье, у меня сжималось горло.

И вот однажды утром, два года спустя, почти по привычке, я позвонил им. И вдруг браслет нашелся. Все это время он был там, за стойкой. Просто сотрудники положили его не в тот ящик и не догадались там поискать.

Бывают такие люди, что и не знаешь, то ли ноги им целовать, то ли душу из них вытрясти.

Фелисите снова садится в «Пантеру» и, не отпуская педаль газа, поднимается по течению Везюби.

Сестра придет. Сперва Фелисите засомневалась, действительно ли это она, – но да, конечно, никто другой не может пользоваться чаем из Гравьер. В голове бешено суетятся мысли. Все ли еще сестра красива, со своими кудрями и золотыми глазами, унаследованными от Кармин? Постарела ли она? Все ли еще они похожи после стольких лет? Сестра жива, она придет, а раз Агония не умерла, то, в конце концов, надо будет спросить, почему среди всех дел, на которые та нашла время в течение жизни, она не сочла нужным сообщить, например, о том, что жива.

Фелисите снова давит на педаль.

На этот раз, когда она проезжает мимо призрака девочки на обочине, всплывает совсем другое воспоминание. В эту среду на дороге, ведущей к долине Чудес, ей представляется Агония.

Фелисите до сих пор называет сестру тем ласковым именем, от которого постепенно отказалась мать.

Им по двенадцать лет.

Беззубо ухмыляясь под намордником, Нани забирается в окно булочной, словно насекомое. Когда Кармин уходит, ее улыбка становится еще шире.

Фелисите входит через дверь, звякнув колокольчиком, и здоровается с месье Пьетро, который явно не очень-то рад ее видеть. Никто из деревенских жителей не хочет иметь ничего общего с двумя маленькими дочками пастуха. С одной – потому что она ползает и громыхает в тени, покрытая копотью, а с другой – потому что она разговаривает с мертвыми и говорит правду, которую не хотят слышать. Но булочник скрывает неприязнь еще хуже, чем остальные. Так что с ним сестры церемонятся еще меньше.

Фелисите довольно вежливо спрашивает, помнит ли он, как ее сестра закатила истерику в булочной, которую потом пришлось закрыть для ремонта на целый месяц. Булочник становится бледнее, чем непросохшая краска на стенах. Ответ на вопрос написан у него на лице.

Фелисите вываливает на него вереницу жестоких истин, которые ощущаются на языке как спелые фрукты: про лысину, которую почти не скрывают зачесанные набок волосы; про хлеб, который деревенские покупают только потому, что другого нет; про дочь, удивительно схожую с племянницей; про жену, которую все считают слишком красивой для него…

Эту литанию прерывает звон опрокинутой посуды.

За спиной у булочника, повиснув под потолочной лепниной, как большой паук, Нани по локоть запустила руку в коробку с конфетами. Шея у нее обмотана леденцовыми бусами.

Когда булочник кидается к ней, она уже сбежала через окно. Фелисите, как всегда вежливо, желает ему доброго дня, затем неторопливо выходит, оставляя позади яростно дребезжащий колокольчик, и направляется туда, где за деревней начинается лес.

Пробирается между деревьями, обходит поваленный ствол, поднимается к расщепленному пню и огибает скалу. Там ждет сестра с добычей.

В лесу она может смело снять намордник. В этом уголке леса близнецы устроили штаб. Когда мать уходит, они проводят время на этой опушке, принадлежащей только им. Со временем бабочки Агонии уничтожили тут все, что можно было уничтожить. Убежище сестер похоже на логово дракона – огромное гнездо из костей, валежника и выцветшего мха, украшенное лишь гигантскими цветами, которые выросли там, куда попали капли слюны Агонии. Да кое-какими книгами, которые Фелисите тайком приносит из школы, чтобы научить сестру читать. Для защиты они развесили по кругу на сухих стволах лиственниц раскрашенные черепа птиц и прикололи больших бабочек.

Увидев сестру, Нани жестом показывает на груду сладостей, словно хвастается своими сокровищами. Она сидит на перевернутой коробке от конфет, зажав деснами шоколадную сигарету, как маленький пират.

Мясо, фрукты, хлеб – все зеленеет и портится от ее слюны. Все, кроме сладостей. Фелисите думает, что дело в красителях, которые туда добавляют.

– Смотри, я взяла много бус…

Нани показывает ожерелье из леденцов пастельной расцветки. Они предпочитают ожерелья из конфет, потому что это и лакомство, и украшение. Два сокровища в одном. Чтобы не ссориться при дележе, они разыгрывают добычу в карты.

Фелисите раздает, а Нани притворяется, что курит свою шоколадную сигарету. Затем, сидя лицом к лицу в гнезде, они смотрят друг на друга поверх карт в руках. Нани вдруг произносит что-то вроде «Кто выиграет, станет настоящей королевой Мон-Бего навсегда» и без предупреждения кладет первую карту на пень между ними.

Фелисите опускает карты и протестует: в прошлый раз она выиграла партию, победитель которой выигрывал все партии до и после, вплоть до конца света. Она – настоящая королева Мон-Бего.

– Да, но на этот раз та, которая победит, правда выиграет все игры во всем мире, и она правда будет настоящей королевой всей долины Чудес на веки вечные.

Фелисите возвращается к игре, подражая позе сестры: глаза прищурены, в уголках губ сквозит хищная улыбка. Карты падают. Девочки вскрикивают. После каждой сдачи победитель получает бусы.

Фелисите выигрывает все.

Через час, развалившись на широких, как подушки, листьях, они разворачивают блестящие фантики. Эгония, как обычно, обвиняет Фелисите в жульничестве, просто из принципа. И просит оставить ей хотя бы голубые бусины.

Фелисите выхватывает у нее фальшивую сигарету и тоже притворяется, что курит.

– Ты же знаешь, что они все одинаковые на вкус, правда?

– Неправда. Голубые самые вкусные. Они с малиной.

– Глупости. Да и откуда тебе это знать, если ты их откладываешь, но не ешь?

– Неважно. Когда-нибудь у меня будет много-много-много голубых бусин, так много, что я смогу сделать бусы, которые покроют меня целиком.

– Ах вот как? И что ты будешь с ними делать?

Нани отбирает сигарету и ложится на спину. Фелисите ложится рядом. Глядя, как колышутся на ветру сухие вершины деревьев, Нани отвечает:

– Я поднимусь на самую вершину Мон-Бего и стану невидимкой. Меня будут путать с небом. Будут удивляться, почему кусочек неба шевелится, но ничего мне не скажут. Ничего мне не сделают. Потому что к небу никто никогда не пристает. И это оно решает, на кого обрушить бурю.

Фелисите берет ее за руку и после долгой паузы добавляет:

– Для этого тебе надо сначала выиграть в карты.

Так они жили, когда Кармин покидала их, ничем не обремененные, свободные приходить и уходить. Фелисите не очень любила эти недели. Без материнского тепла овчарня казалась мрачной. Хотелось, чтобы Кармин читала ей сказки и гладила по лбу. Но она видела, как сестра улыбается шире, чем обычно, и ничего не говорила.

Нани дышалось легче, это верно. Она могла спать на матрасе вместе с сестрой, а не на земле перед очагом и входить через дверь, а не через дымоход. Несколько дней она не была выпачкана сажей. А Фелисите читала ей сказки на ночь и гладила по лбу.

По мере того как приближалось возвращение Кармин, молчание между ними становилось все глубже. Вскоре мать приходила с чемоданами, полными невозможно вкусных и обильных яств. На горе не росли гранаты и грейпфруты, но Кармин приносила их десятками, и они не портились.

По крайней мере, если младшая держалась от них подальше.

Мать называла Агонию именно так – младшей, – потому лишь, что она родилась второй. Сначала она пыталась найти причины любить эту лишнюю девочку, девочку-опухоль, но одно присутствие малышки приводило ее в ярость, которая выплескивалась наружу и становилась все более неконтролируемой. Нани стала Агонией, потом младшей. Бури, бушевавшие над ее головой, стирали ее имена, и в конце концов не осталось ни одного. Когда ей было пять или шесть, Кармин вообще перестала как-либо ее называть. Она больше не замечала дочь; ее взгляд проходил сквозь тело девочки, как будто та была призраком, невидимым для собственной матери.

Именно поэтому Нани просто собирала кожуру грейпфрута и грызла своим единственным зубом. Если ей давали свежий фрукт, в нем заводились личинки еще раньше, чем она успевала его попробовать. Не тратить же понапрасну редкие лакомства, привезенные издалека.

Последняя овца из стада, прежде чем умереть, кормила ее молоком до семи лет.

Семь лет.

В начале зимы Кармин привозит из очередной поездки миниатюрный чайный сервиз, запрятанный среди личи и манго. Фарфор сияет на фоне бархата, которым выстлана коробка.

Как только мать снова уезжает, сестры заваривают смесь сорных трав и играют, угощаясь ею, словно это чай, достойный королей. Фелисите выходит из овчарни, собирает одуванчики, спускается к воде, чтобы наполнить чайничек, и поднимается обратно, крепко держа его, чтобы не выронить. Вернувшись на кухню, где за ней наблюдает призрак отца, она измельчает стебли пестиком и заливает водой.

Агония всюду следует за ней. Руки за спиной, рот закрыт. Кармин ничего не сказала, но в этом и не было нужды. Обе знают, что восхитительный сервиз принадлежит старшей.

– Осторожно, – повторяет Фелисите тоном матери. – Не подходи близко. Отойди подальше. Вот так. Ты же знаешь, я не смогу солгать, если ты что-то разобьешь. А если мама узнает, что ты трогала мои вещи, она тебя отругает. Я не хочу, чтобы она тебя ругала, хорошо? И не хочу ее расстраивать. Для всех будет лучше, если ты будешь только смотреть.

Они еще не построили себе убежище в лесу, поэтому играют в овчарне. Агония жадно смотрит на сестру, распахнув глаза на пол-лица.

– Вот так. Одна чашка для Нани, другая для папы, третья для меня. Папа говорит, что больше не может пить чай, но это неважно. Я выпью за вас обоих. Это почти как если бы ты пила сама, понимаешь?

И она выпивает зеленоватую жидкость за всех троих, притворяясь, что ей нравится.

Но Агония не умеет только смотреть. Иногда ей так хочется самой поиграть с миниатюрным сервизом, что она закусывает кулак, на глаза наворачиваются слезы, а из горла вырываются яростные всхлипы. В такие минуты Фелисите обнимает ее и что-то бормочет, пока сестра задыхается от неудержимой икоты.

– Успокойся, – говорит и призрак отца дочери, которая его не слышит, – это всего лишь забава. Фелисите, убери все. Нани вот-вот взорвется.

Но Фелисите всего семь лет, и она не понимает, почему должна прекратить игру, которая ей так нравится. И без того приходится избегать вспышек гнева матери, когда та дома, помогая Нани жить невидимкой, а когда мама уходит, еще и подстраиваться под истерики сестры.

Иногда Фелисите хочется быть обычной семилетней девочкой и делать вид, что она пьет чай.

Поэтому она встает, упирает кулачки в бедра и приказывает, надеясь, что выходит внушительно:

– Нани, вынь руки изо рта. Дыши. Вот так. Тебе лучше? Ты не взорвешься? Удержишь себя в руках, правда?

Обычно сестра ограничивается тем, что плачет и дрожит.

Но иногда она тайком возвращается к коробке и представляет, как ласкает кончиками пальцев гладкий фарфор, изящные ручки, позолоту на блюдцах. Фелисите об этом знает, потому что после Агонии чашки всегда стоят не так, как надо. Она могла бы сердиться на сестру за это, но с какой стати? Фелисите слишком умна для своего возраста и уже видит, что Кармин обращается с младшей дочерью гневно и нетерпеливо. И пытается – с теми скромными возможностями, которые есть у нее в семь лет, – дать сестре что-то иное.

Однажды, когда Фелисите играет со своим миниатюрным сервизом, Агонии не удается сдержать бушующее внутри нее огорчение. Когда возвращается мать, повсюду видны следы взрыва.

Фелисите старается не вспоминать тот день – еще усерднее, чем другие дни, когда Кармин кричала на Агонию.

Вскоре она соорудила для сестры намордник, чтобы та могла дышать и говорить, не выпуская бабочек и не навлекая на себя гнев Кармин. И украсила его красивыми голубыми бусинами. За считаные месяцы Нани потеряла все зубы, кроме того, с которым родилась.

Иногда сквозь сон до Фелисите доносились с вершины горы истошные крики; заслышав их, волки умолкали, а деревенские жители принимались молиться. Она не боялась. Она видела намордник, висевший на потолочных балках, и узнавала в этих криках лихорадочный и свободный голос сестры. К счастью, вопли не будили Кармин.

Фелисите не слышала этого голоса с шестнадцати лет, с той ночи, когда Агония исчезла в тени Мон-Бего среди лиственниц. С тех пор ее никто не видел. Ни жители деревни, ни мать, ни сестра, которая тридцать лет считала близняшку мертвой и теперь начинает подозревать, что в глубине души предпочла бы продолжать так думать.

Четыре вестницы несчастья

Фелисите добирается до Бегума рано утром, когда воздух еще не прогрелся.

Должен предупредить: то, что она там найдет, скорее всего, вызовет у вас тошноту. Когда Фелисите описала эту картину, мне пришлось выйти на улицу и подышать свежим воздухом. Выпейте чая, закажите пирожное, сделайте глубокий вдох. Или просто закройте уши. Но если потом вы ничего не поймете, это не моя вина.

Итак.

В опустевшей деревне все по-прежнему. Она еще пустыннее, чем обычно. Фелисите не испытывает привычного ощущения, что за тишиной кто-то скрывается. Там лишь другая тишина, более глубокая.

По земле пробегает тень – хищная птица парит над крышами. С неба падает кость и разбивается об утесы Мон-Бего.

Фелисите идет среди домов с провалившимися крышами к телефонной будке. Взлетает пара воронов, завидев гостью.

Кармин лежит там, а над ней болтается на проводе трубка. Вокруг осколки стекла в луже свернувшейся крови. Ладони прижаты к ушам, кисточка воткнута в горло, шея и руки покрыты черными рваными ранами. Глаза навыкате, губы синие. На них застыл последний крик.

Почувствовав запах разлагающейся плоти, Фелисите делает шаг назад. У нее кружится голова. Она пытается исторгнуть этот запах чумы, который наполняет носовые пазухи и пристает к нёбу и деснам, и ее рвет на главной площади.

Фелисите привыкла иметь дело с призраками, а не с изуродованными телами. Призраки не пахнут. Не привлекают воронов. И они – не ее мать.

Она обращается на все лады – раздраженно, умоляюще, властно – к каждой из пятидесяти шести личностей, обитавших в теле матери, машет чашкой, к которой призраки могут прикоснуться, словно подманивает собаку косточкой.

Призрак Кармин не появляется.

С чемоданчиком в руках она направляется в единственный уголок деревни, который еще не обследовала, – в овчарню. Торопливо взбираясь к дому, Фелисите поднимает голову – и замирает. Рядом с входом на белом небе вырисовывается тень.

– Фелисите.

Между сестрами взмахивает тяжелыми крыльями мохнатая бабочка.

Оттенки правды

На самом деле эту историю рассказала мне не только Фелисите. Я также получил сведения от Эгонии.

Фелисите всегда говорила мне правду, но на свой манер. Она видела мир в сером и коричневом цветах. Взгляд Эгонии добавил красок. Подсветил нюансы, подчеркнул глубину, придал повествованию рельефность.

Надеюсь, там, где она теперь, Фелисите меня не слышит.

Агония

Ее мать умерла. Деревня опустела. Больше ее ничто не удерживает.

Всю ночь Эгония шла по своим следам, словно возвращаясь в прошлое. Вернуться в старые места – все равно что вновь стать молодой.

Ей это совсем не нравится. Она чувствует, что опять становится той жестокой и запуганной девочкой, которая, как ей казалось, исчезла навсегда.

К счастью, ее лицо остается тем самым, которое она выбрала для себя. Лицо ведьмы – взамен того, что она получила от Кармин. Но от детских воспоминаний никуда не деться. Сколько их ни хорони, боль всегда воскресает, хуже, чем фантомная ломота в отрезанных конечностях.

Ей шесть лет, и мама уже не называет ее даже Агонией.

Забравшись на стропила, она смотрит, как в трех метрах под ней Кармин и Фелисите играют с фарфоровой посудой, которая бросает на стены радужные блики. С жадностью людоеда Агония следит за чайничком и двумя фигурами внизу.

Фелисите такая тусклая. Серые глаза, бледная кожа. Надо придать ей красок. Именно поэтому мама подарила ей кремово-золотой сервиз. Агония в красках не нуждается. Ореховые глаза, алые щеки. «Ты и так очень красивая, нельзя иметь все сразу», – твердит ей Фелисите. И правда, ей повезло. Та же посадка головы, что у Кармин, такой же носик. Черные кудри, веснушки.

Однако на автопортрете, который мать постоянно перерисовывает, Агония себя не узнаёт, хотя все черты отображены верно. Это не она.

Но мама красивая, и Агония тоже. Придется довольствоваться этим. Глупо видеть по ночам сны, в которых мама обнимает ее наравне с Фелисите, как обнимала тогда, когда еще звала ее Нани. Когда еще держала младшую дочь за руку. Недолго. Достаточно было малышке залепетать и изрыгнуть бабочку, чтобы мать подпрыгнула, отскочила и попыталась ее затоптать.

Насекомые Агонии уродовали все, и Кармин приходила в ужас от их уродства. При одной только мысли о том, что бабочки могут сесть ей на лицо и оставить преждевременные морщины, у нее по коже пробегали электрические разряды.

Я понимаю, о чем вы думаете.

Признаться, сначала и я считал, что нет ничего глупее, чем выходить из себя из-за страха перед уродством. Но представьте, однажды утром я проснулся с огромными прыщами по всему лицу и шее. Они даже не чесались. Никак о себе не напоминали. Просто торчали, как грязные мухоморы. Что ж, я взял больничный на два дня. Просто чтобы меня никто не видел. До этого я никогда бы не назвал себя неженкой. На третий день пришлось вернуться к работе. Шляпа, солнцезащитные очки, поднятый воротник, все дела. Коллеги посмеялись над моей шпионской маскировкой. Потом шутки стали менее добродушными, и я снял очки. Маленькая Брижитт бросилась в туалет. Остальные поспешили разойтись по местам, на ходу подыскивая повод. Даже Сильветт из секретариата с ее седеющей головой и волосатой бородавкой на губе, которая при разговоре шевелилась, как мохнатая букашка, приковывая взгляд, отчего слушать владелицу было невозможно. Другой секретарше, Брижитт, с пучком светлых волос и гладким ртом, внимать было гораздо проще. До того дня я и не замечал, что люди предпочитают иметь дело с Брижитт, а не с Сильветт.

Можно думать, что ты выше этого. Можно, несмотря ни на что, считать Кармин пустышкой, помешанной на внешности, если угодно. Но если вы когда-нибудь сострадали щекастому сироте сильнее, чем бродяге с плохими зубами, то вы меня поймете. Посмотрите на себя в зеркало. Если вы когда-нибудь мечтали хоть на минуту ощутить невероятное спокойствие людей, которых считают красивыми, то вы поймете Кармин.

Если Кармин приносит красивые вещи, то они для Фелисите. Агония их не заслуживает. Все, к чему она прикасается, быстро стареет и умирает. Она знает, что чайник недолго проживет у нее в руках. Больше никаких бликов, танцующих на стенах, ни для нее, ни для Фелисите.

Ну и пусть. Позолоченные каемки на блюдцах манят ее.

Фелисите дает ей поиграть с сервизом, когда мамы нет. Но это не то. Агония хочет поиграть в чаепитие самостоятельно. Она пригласила бы маму, и мама вспомнила бы о существовании младшей дочки и назвала бы ее «моя Нани», как произносит «моя Фелисите».

Старшая никогда ничего не ломает, всегда говорит правду, ей разрешено болтать в овчарне, смеяться, читать книжки с мамой. Она знает, как порадовать Кармин и получить то, чего хочешь. Даже когда Фелисите балуется – редко, – ее не ругают. Мамины приступы ярости – для младшей.

В тот день, как часто бывало, Кармин целует Фелисите в лоб и выходит в сад с мольбертом под мышкой. Мать во власти ее вечной картины.

Передышка на несколько минут. Ею надо воспользоваться. Агония будет вести себя хорошо. Фелисите может хоть раз подпустить ее к фарфору.

Она наклоняется вперед и чуть не падает. Испуганный крик выдает ее. Сестра поднимает свои стальные глаза и, конечно, сразу понимает, какая зависть гложет Агонию. Фелисите прижимает чайник к груди.

«Нет, не бойся, – думает Агония. – Я не буду трогать. Просто посмотрю поближе».

Она сползает по балке, как большое насекомое, головой вниз, впиваясь ногтями в дерево. Ее тень удлиняется, поглощает маленькую гостиную и тянет пальцы к чашкам.

Фелисите не отступает:

– Нани, что ты делаешь?! Залезь обратно! Если мама увидит, она будет тебя ругать…

Когда мама ругается, это ужасно. Агония не хочет, чтобы ее ругали. Она хочет рассмотреть вблизи – совсем близко – синие завитушки на фарфоре.

– Папа тоже говорит, чтобы ты перестала. Это мой сервиз. У тебя есть своя овечка, настоящая. Даже с молоком! Живая овечка намного лучше, разве нет? Уходи, пока мама тебя не увидела. Поиграем в чаепитие вместе, когда она уедет надолго. Сейчас слишком опасно, понимаешь?

В ее голосе нет и тени злости. Фелисите изрекает слова с уверенностью человека, который знает, что не лжет. Когда она говорит, что призрак папы велит Агонии успокоиться, это правда. Когда она говорит, что Агония нетерпелива и завистлива, это правда. Когда она говорит, что мать наверняка отругает Агонию, это правда. Когда в отсутствие матери они вместе придумывают игры, войны и королевства в лиственничном лесу и она утверждает, что Агония всегда будет ее любимой сестрой, это правда.

Сегодня Агонию тошнит от сестриной правдивости. Она хочет, чтобы та замолчала. Хочет поиграть в чаепитие. И если навлечет на себя мамин гнев – пусть. По крайней мере, мать ее заметит. Вспомнит, что у нее есть вторая дочь и что она называла ту Нани.

Ее тень внезапно укорачивается. Агония набрасывается на Фелисите и выхватывает чайничек. Крошечный фарфоровый предмет у нее между ногтями, хрупкий, легкий, гладкий, она так его хотела и так рада наконец-то держать в руках, поэтому сжимает посуду сильно, очень сильно – и, не совладав с собой, раздавливает.

– Я же тебе говорила, – произносит Фелисите. И это тоже правда. – Теперь мама будет тебя ругать.

Агония стонет. Погасшие перламутровые осколки сыплются на плитки пола. Их острые края порезали пальцы. Ей больно. Ей страшно.

– Пойдем в ванную, – шепчет сестра. – Быстрее. Смоем кровь с твоих рук.

Нет. Агония бьет Фелисите по протянутой руке. Никакой ванной. Кармин уже закрывала ее там в наказание. Больше никогда. Она больше не станет колотить в дверь часами напролет, до синяков на костяшках, пока снаружи мать и сестра слизывают с рук сок манго и апельсинов.

Агония дышит все быстрее. Взрыв все ближе.

– Держи себя в руках, Нани, пожалуйста…

Но жар уже нарастает, его не удержать. Она сжимает кулаки, вонзая ногти в ладони, сотни игл прошивают кожу, ноги отнимаются, вокруг все становится красным, в животе и голове жжет, раздувается, набухает, в горле встает свинцовый шар – ударная волна. Низкий рев отбрасывает волосы Фелисите назад, швыряет фарфоровые чашечки о стены, выбивает стекла в окнах, пригибает траву на улице и отдается эхом ото всех дверей в деревне.

В наступившей тишине Агония начинает дрожать. Сестра тянется к ее плечу, она в панике пятится.

– Я все уберу. Спрячься, пока мама не пришла.

Спрятаться. Снова. Фелисите права, и Агония хотела бы ненавидеть ее за это.

Прибегает Кармин с руками, перепачканными в краске. Осколок стекла оцарапал ей щеку.

– Милая, с тобой все хорошо?

Она опускается на колени рядом с дочерью, судорожно осматривает ее в поисках малейших повреждений.

– Очень хорошо, – улыбается Фелисите. – Я хочу погулять; покажешь, что ты нарисовала?

Но Кармин заглядывает в овальное зеркальце, которое держит при себе, и зажимает рот грязными руками, подавляя крик ужаса. Она только теперь заметила царапину на скуле.

У нее вырывается стон. Можно подумать, осколок ее обезобразил.

– Мама, это просто царапина. Даже крови нет. Сейчас принесу полотенце…

Мать уже не слышит. В зеркале на полу позади себя она заметила разбитый чайник. Ее плечи опускаются. Дыхание замедляется. Она поднимает глаза к потолку.

– Мама…

Но когда Кармин собирается отругать младшую дочь, та не отзывается даже на свое имя. Фелисите забивается в темный угол.

«Вот и все, – думает Агония. – Конец».

– Спускайся, – тихо приказывает Кармин. – Спускайся, или я тебя скину.

Агония не хочет падать с такой высоты и подчиняется.

– Ты опять всё испортила, – говорит Кармин. Ее голос шипит и завывает, как порывы ветра. – Надо было скормить тебя волкам.

С громким хлопком гаснет огонь – и теперь в овчарне полная темнота. Агония все равно закрывает глаза. Она знает, что дальше.

Из тела Кармин вырывается молния, раскалывая тьму с таким треском, словно расступается земля, обвивается вокруг младшей дочери и сбивает с ног. Привыкшая молчать, Агония не может сдержать крик, когда волосы на голове встают дыбом, и извивается, содрогаясь в конвульсиях.

– Закрой рот, – гремит мать, – а то завалишь нас бабочками.

Тогда Агония сжимает губы, закрывает глаза, стискивает кулаки, захлопывает разум. Она ждет, когда над ней стихнет гром и пройдет буря.

Позже за стеной старая овца зализывает ей порезы – единственное напоминание о том, что ее руки держали фарфоровый чайник. Слюна щиплется, но язык ласкает кожу.

Прежде, успокоившись после бури, мама тихо заходила в хлев. Спрашивала шепотом, не очень ли больно Нани. Ложилась рядом с дочерью на солому и клала руку ей на лоб. Говорила: «Мне очень грустно, я не хотела сердиться; не делай глупостей, не расстраивай маму».

Бури стали сильнее. Мать перестала приходить. Агония уже почти научилась любить ее припадки. По крайней мере, в эти минуты мама вспоминает о ней.

Она слышит, как в доме Кармин сюсюкает с Фелисите, поддразнивает ее, смешит.

Агония приникает губами к овечьему вымени. Как обычно, молоко сворачивается и прокисает у нее во рту. В глазах животного она видит разные вещи. Вещи, которых никто другой не замечает. Тысячелетнюю мудрость, которая настолько превосходит человеческую, что люди принимают ее за пустой взгляд. Агония умеет находить в глазах овцы совет и утешение.

«Завидовать нехорошо», – говорят ей в этот вечер прямоугольные зрачки.

«Знаю», – без слов отвечает Агония.

«Фелисите делает что может. Она делится с тобой всем. Сладостями, игрушками, даже книгами, которые тайком приносит из школы. Она поделилась бы и любовью Кармин, если бы могла».

«Я знаю, – думает Агония. – Знаю, что моя сестра ничего не может с этим поделать. Завидовать нехорошо».

Но руки у нее дрожат от гнева.

В последующие недели она иногда позволяет себе больше чем обычно, просто чтобы мать к ней повернулась. Вспышки гнева Кармин с каждым разом становятся все более жестокими. «Однажды, – думает Агония, – она слишком сильно меня ранит, почти убьет, и ей придется обо мне заботиться».

Фелисите тоже об этом думает и предупреждает сестру, что скоро мать ее убьет – невольно, в припадке слишком сильной ярости.

Неважно. Умереть? Почему бы и нет. В шесть лет умереть не страшнее, чем пройти ночью по коридору.

Агония продолжает провоцировать Кармин. Разбивает тарелку. Выпускает в овчарню бабочку. Плюет на землю, где вырастает цепочка ее плотоядных цветов. Добавляет на портрет мазок краски.

Всего один. Едва заметное белое пятнышко в углу холста.

Кармин не раздражается. Она прижимает картину к себе и стонет. В ужасе Агония ищет глазами сестру. В миг, когда через овчарню проносится молния, Фелисите встает у нее на пути.

Остальное Агония помнит смутно. Тело Фелисите на полу. Буря уже стихла. Кармин в панике кричит и пытается привести дочь в сознание. Агония видит себя: она стоит на месте, окаменев, не в силах думать ни о чем, кроме того, что ей тоже случалось так лежать. Как сейчас лежит Фелисите. Мама не опускалась на колени рядом с ней. Она продолжала метать в Агонию молнии.

Вечером в хлеву глаза овцы смотрят на нее осуждающе. Сестра приняла на себя заслуженный ею удар. Фелисите не привыкла к молниям. Она могла погибнуть.

Именно поэтому на следующий день Агония говорит сестре, что впредь лучше отвлекать от нее внимание матери, чем защищать от гнева Кармин. Всем будет проще, если Кармин на время о ней забудет.

«Бойтесь своих желаний» – вот что произнесла Эгония, когда рассказывала мне эту историю. Потому что Кармин и в самом деле о ней забыла. Причем надолго.

Фелисите накрывала стол на двоих. Припрятывала остатки еды, которые потом приносила в хлев. Уводила мать из дома, чтобы Агония могла помыться, не обнаруживая себя. Попыталась записать ее в школу на следующий год, но для этого требовалась подпись взрослого.

Агония так и не пошла в школу.

В овчарне воцарился мир. Бури почти прекратились. Стропила, на которых Агония обычно пряталась, стали ее владением.

В книгах, которые Кармин читала Фелисите внизу, говорилось о сиротах. Их родители умирали, или прогоняли бедняжек из дома, или подбрасывали на пороги монастырей. Но о детях, которых бросили в собственном доме, речи не шло.

Как и о сестре, которая делает для младшей намордник, чтобы та молчала. Нарядно украшенный намордник, за который она должна быть благодарна.

Эгония помнит, но знает, что ничего не расскажет. Фелисите ее не услышит.

Ведь мать дарила ей ласку и фарфоровые чайники.

Две сестры

Фелисите не так-то просто застать врасплох. Она живет в мире искалеченных призраков. Выбирая в супермаркете йогурт, сыщица порой протягивает руку сквозь призрака, задремавшего в витрине с молочной продукцией. А на шоссе однажды видела автостопщика, который брел по обочине, волоча за собой кишки. В ответ она едва приподняла бровь.

Но когда Фелисите видит перед собой этот черный силуэт, раздавленный полуденным солнцем, ее стальные каблуки словно прирастают к земле.

Она разглядывает свою сестру-близняшку. Женщина, стоящая у овчарни, непохожа на саму Фелисите, и все же это она. Фелисите это знает, как знает, когда нужно моргнуть и проглотить слюну. Ее плоть и плоть сестры питались от одного тела более десяти месяцев.

Агонии на вид не меньше двухсот лет. Сгорбленная спина, дряблая кожа. На голове редкие пряди волос.

Душа всегда берет верх над лицом.

– Здравствуй, Агония.

– Эгония.

– Прошу прощения?

– Меня зовут Эгония.

«Красивое имя, – думает Фелисите, – напоминает название цветка. Совсем ей не подходит».

Когда Агония заговорила, изо рта у нее вылетели четыре бабочки, по одной на каждое слово. Они сели на траву – и четыре травинки тут же увяли.

– Ты больше не носишь намордник?

– Нет.

Еще одно насекомое, крупнее предыдущих, вспархивает перед лицом ведьмы и улетает к ближайшей лиственнице. В одно мгновение зеленые иголки коричневеют, от макушки до нижних ветвей, словно с новогодней елки убирают мишуру.

– А должна.

Младшая хрипло хихикает, как ворона. Она не говорит, что сожгла намордник тридцать лет назад, в ночь, когда они разговаривали в последний раз.

– Зачем ты пришла?

Если бы вы увидели их вместе, даже в том возрасте, когда они уже не были похожи друг на друга, вы бы быстро поняли, что это близнецы. В манерах, лицах, именах у них не было ничего общего, но, несмотря ни на что, в словах одной звучало эхо другой, движения делались в такт, и тогда нельзя было не вспомнить, что они одной крови. Наверное, даже их самих это забавляло. Все равно что повернуть за угол и внезапно увидеть свое отражение в витрине магазина, когда думаешь, что на улице никого нет.

– Ты меня позвала.

– Я тебя предупредила, это другое.

– Кармин умерла.

Эгония удерживается от того, чтобы добавить: «Наконец-то». Ей плевать на душевное состояние Фелисите, но, похоже, некоторые детские рефлексы прочнее, чем она думала.

– А тебе какое дело? – спрашивает Фелисите.

Агония сжимает кулаки и прикусывает язык своим единственным зубом. Когда она переступает с одной ноги на другую, раздается звон металла. Как будто под слоями обносков у нее связка кастрюль или жестянок.

– Это была моя мать, знаешь ли.

Фелисите стоит напротив нее, ниже, настолько же элегантная и спокойная, насколько она грязна и взбудоражена. Ярко-красные волосы, как в юности. Каре сияет в ослепительных лучах солнца. Капля крови на кончике уколотого пальца. Угловатое лицо, кошачьи глаза, манеры герцогини. Серая кошка, которая трется у ног, и ее гладят.

А она, Эгония, – заразная старая ворона, которую отгоняют от мусорных баков, которая прячется в тени ветвей, дожидаясь ночи; черная птица, летающая выше отвратительных запахов и туч, которые вот-вот прольются дождем.

– Твоя мать мертва, твоя сестра жива. Бедняжка. Ты бы предпочла, чтобы было наоборот, да?

Бабочки разлетаются, хлопая крыльями; одна подлетает к Фелисите – та пятится. Эгония смеется.

– Нани, успокойся. Может быть, поговорим как взрослые люди?

Даже на расстоянии Эгония чувствует ее жалость и отвращение. Она ненавидит эти резкие запахи, которыми дышала несколько жизней назад. В то время от Фелисите так не пахло. Должно быть, ей передался запах матери. Три десятилетия совместной жизни не проходят даром.

– Не называй меня Нани, – говорит Эгония. Она уже не смеется. – Скотовод тоже дает животным клички, а потом забивает их на мясо. Оставь себе свои прозвища. И не упирайся кулаками в бедра. Ты уже никого этим не впечатлишь.

Проводница призраков медленно опускает руки.

– Ты совсем не изменилась… Такая же, как тридцать лет назад. Может, получила пару пощечин, с тех пор как… Нет, непохоже. Чтобы поколебать святую Фелисите, нужно нечто большее.

Фелисите не двигается. Она точно знает, чего ищет Агония, и не хочет ей этого давать. Ни одного оскорбления, ни одной жалобы. Ничто не выдаст ее смятения перед этой сестрой, вновь найденной и уже потерянной.

Тогда ведьма без предупреждения врывается в овчарню.

Девочка под крышей

Эгония оглядывает комнату. Портрет матери по-прежнему там, обезображенный еще сильнее, чем ей помнится. Кажется, кто-то пытался проткнуть холст насквозь.

Возле водяного насоса она видит знакомую миску, куда Кармин выбрасывала очистки от фруктов. Фелисите собирала кожуру для сестры.

Даже трещины вдоль балок, по которым она карабкалась, остались прежними. Там, наверху, только там Эгония чувствовала себя в безопасности. В тени под крышей – паутина и эхо голосов, доносящихся снизу.

Возможно, тетрадь до сих пор там, где была спрятана.

Неуклюже шевелясь, под звук, похожий на грохот посуды, она поднимается по ступенькам лестницы, ведущей в мезонин. Эгония редко спала там, на кровати. Это было привилегией старшей. Но она знает, где Кармин прятала свои записки: вот здесь, под отошедшей доской, прикрытой соломенным матрасом.

Вот она. Не такая большая, как ей помнится. Более потрепанная. На обложке чья-то рука тысячу раз вывела одно и то же слово: «Кармин». Буква «м», прорисованная жирнее остальных, увенчана короной.

Мать иногда доставала эту тетрадь, пока Фелисите была в школе. И что-то писала, пока Агония наблюдала со своего насеста.

Потом Кармин прятала тетрадь, Фелисите возвращалась после уроков, мать сажала ее на колени и читала с ней большие красивые книги, ведя пальцем по строке. Сверху младшая дочь плохо видела очертания букв. Плохо слышала слоги, которые они проговаривали. Но она привыкла довольствоваться объедками.

Когда обе уходили из дома, Агония спускалась по балкам и пыталась расшифровать открытую страницу книги. Не для того, чтобы понять, нет. Просто в подражание сестре. Она придумывала себе учительницу, которая била бы ее по рукам, если бы она отвлекалась. Строгую наставницу, которая учила бы ее читать, заставляла бы переписывать предложения в наказание, разрешала бы выходить во время перемены не больше чем на пять минут, позволяла бы протирать доску мокрой губкой, садиться ближе к печке, если она заболела, дышать без намордника и плакать, но тихо, если ободрала коленки.

Ужас. Одиночество. Стропила пропитались этими запахами, которые принадлежали ей. Эгонии хочется схватить маленькую девочку, прячущуюся в темноте, прижать к груди и шептать ей, все равно что, лишь бы от нее перестала исходить эта гнилая вонь.

Наверное, матери нравилось чуять ее страх. Запах страха бодрит, придает сил, он почти приятен для тех, кто его вызвал. Эгония знает это по тем месяцам, когда была ведьмой, которую боялась вся деревня.

Она не пыталась читать уже более тридцати лет. Ее взгляд блуждает по строчкам, и то немногое, что она улавливает, приводит ее в недоумение.

Это не жизнь ее матери. Это писал кто-то другой, возможно мать Кармин. Или, что еще хуже, это глупая сказка. Это не может быть правдой. Этих мест и людей не существует. Названия и имена выдуманы.

Эгония понимает не всё, потому что чернила выцвели. Потому что она не знает некоторых слов. Потому что история, рассказанная отрывками, не имеет смысла. Потому что куски текста на тетрадных листах нацарапаны кое-как, перечеркнуты, перепутаны и написаны разными почерками. И прежде всего потому, что, когда она оказалась здесь, в этом месте, и увидела эти буквы, которым ее никогда не учили и которые она должна вырывать из страниц одну за другой с помощью изношенных инструментов, изготовленных ею самой, ее разум и глаза затуманиваются. Однако она понимает, что целые страницы повествуют о ней, о втором близнеце, который никому не нужен, которого не должно было быть, которого нужно забыть и задвинуть в тень. Пальцы начинает покалывать, но она не выпускает тетрадь. Когда по горлу проходит теплая волна, она не выпускает тетрадь. Даже когда жжение электрическими колебаниями пробегает по коже рук и ладоней и взрывается между кистями, она не выпускает тетрадь.

Мгновением позже, когда в комнату, запыхавшись, входит Фелисите, от записок о жизни Кармин остается лишь небольшая кучка пыли на полу овчарни.

Сотня отражений в осколках

Фелисите сидит.

– Я даже не знала, что мама вела дневник, – она произносит эти слова более обиженным голосом, чем намеревалась. Чтобы взять себя в руки, она продолжает: – Ну вот, ты уничтожила то, что оставалось от маминой жизни, и своими глазами увидела, что она мертва. Можешь вернуться туда, откуда пришла, она не воскреснет.

– Я здесь не за этим.

– Это то, чего ты ждала, разве нет? Порадуйся и уходи.

– У меня к ней вопрос.

– Надо было задать его раньше.

Вблизи сестра еще уродливее, отмечает Фелисите.

– Я должна его задать. Ты должна его задать.

– Она тебе не ответит.

– Плевать.

Она должна хоть раз поговорить с Кармин лицом к лицу. Чтобы утешить ребенка, который продолжает таиться в тени между балками, пригласить его спуститься и дать ему наконец уснуть у огня.

Фелисите встает. Обходит комнату, проводя рукой по мебели и стенам, медленно, без нужды, просто чтобы не смотреть на сестру, пока говорит:

– Я не нашла ее призрака.

Эгония сплевывает. Огромный стебель пробивается сквозь пол, разворачивается и начинает расти. Лепестки цветка раскрываются в полутьме, как бы подливая в нее еще немного ночи.

– Это правда. Ты знаешь, что я говорю правду. Ее нет в деревне. Можно поискать на горе, везде, где она пасла стадо. Но я не верю в успех. Она провела всю жизнь здесь. Кроме этой деревни, есть лишь одно место, где можно было бы вызвать ее призрак…

– То, куда она ездила. Где фрукты и дождь.

– Дождь? Мама ездила на побережье. Когда она возвращалась, ее одежда всегда была влажной от морских брызг.

Лохмотья ведьмы звенят, ударяясь друг о друга, когда она пожимает плечами.

– Я помню запах дождя. Это точно. И не надо на меня так смотреть, я не скажу, что прочитала.

Эгония хочет найти призрак матери. Хочет понять. Хочет узнать. Хочет спросить, почему именно ее принесли в жертву. Но то, что она запомнила из тетради, сейчас не имеет смысла. Чтобы докопаться до истины, понадобятся другие подсказки. Она сообщит Фелисите что знает, когда последний кусочек встанет на место. Последний фрагмент карты, которая укажет им путь. Не раньше.

Фелисите не помешает разок не получить желаемое только потому, что она Фелисите.

По овчарне разносится кислый запах отчаяния. Старшая произносит по слогам, как будто обращаясь к очень глупому ребенку:

– Если ты не скажешь мне, где ее искать, я не смогу передать ей твой вопрос.

– А если я расскажу тебе то, что знаю, – отвечает младшая тем же тоном, – ты отправишься на поиски одна.

Фелисите старается не расстраиваться. Очень старается. Она не забыла приступы сестры. Но теперь, наткнувшись на стену недоверия, Фелисите испытывает желание попинать что-нибудь своими стальными каблуками. Она отвыкла встречать сопротивление. Агония это знает и забавляется.

Глубоко вздохнув, Фелисите достает из чемоданчика ложку, к которой могут прикоснуться призраки, и подает сестре. Она хочет быть полезной? Отлично.

– Отнеси эту вещь на гору. Походи по пастбищам, где она часто бывала. Если мама там, возможно, она придет за тобой сюда. Встретимся через час.

В этот момент Фелисите все еще надеется найти Кармин без особых препятствий. Конечно, она ошибается, иначе мой рассказ не задержал бы вас здесь на целый дождливый день.

Она спешит обратно к центру деревни. Возможно, тень ее матери – огромная, многоликая тень – не исчезла и приведет Фелисите к ответам, которые она ищет. Но на потрескавшихся стенах домов выделяются только ржавые ставни.

Когда она приближается к главной площади, горло стискивает зловоние. В полуденной жаре испарения мертвого тела стали более густыми и вязкими. Слетелись первые мухи. Прикрыв нос шарфом, она подходит к трупу. И, присмотревшись, замечает рядом с изуродованной головой Кармин разбитые бутылки. Кровь смешалась с пастисом[4], лимончелло и женепи[5]. Она видит осколок в правой руке Кармин. На левой руке глубокие рваные раны.

Никто не дал себе труда проделать весь этот путь до заброшенной деревни, чтобы разбить бутылкой череп старушке. Никто не вскрывал ей вены, чтобы она умерла быстрее. На автоответчике не было другого голоса.

никто меня не слушает я хочу нет ты не можешь сказать что нам стоит

Если засадить больше полусотни личностей под одну тесную кожу, то в конце концов им захочется поубивать друг друга. Но было и нечто иное. Фелисите это чувствует.

Мне удалось сбежать. Мне удалось вырваться.

Она приближается, замечает под блузкой Кармин золотую цепочку с двумя ключами и направляется к бару «Гидра». Его полки, покрытые пылью и старыми рекламными объявлениями, перевернуты вверх дном. На полу и скамейках валяются осколки бутылок из-под спиртного. Сильный запах хотя бы частично смывает с Фелисите вонь смерти.

За прилавком, под раковиной, она находит перчатку для мытья посуды, которая на ощупь напоминает сухой шершавый язык, и надевает ее. Затем делает глубокий вдох и, задержав дыхание, выходит. Если она снова вдохнет трупное зловоние, оно останется в горле навсегда, и Фелисите больше никогда не почувствует других запахов: ни цветов на Кур-Салея, ни горячих лепешек сокка из гороховой муки, ни морской соли на галечном берегу. Фелисите выбегает на главную площадь и не глядя тянется розовой рукой к сердцу Кармин.

Мухи, едва встрепенувшись, пересаживаются на перчатку, которую принимают за новый кусок мяса. Она знает, что под одеждой уже копошатся черви. Пока еще только личинки без глаз и ножек. Они остаются там, куда их положат.

Окруженная летающими и ползающими насекомыми, Фелисите хватает ключи и пытается стянуть цепочку через голову. Она не хочет всматриваться, и у нее свободна только одна рука – другая закрывает ноздри. Легкие разрываются от недостатка воздуха, скоро они сдадутся – и прощайте, цветы, сокка и галька. Она тянет и тянет, но цепочка выскальзывает из ее толстых, мягких пальцев, похожих на сырые сосиски. Наконец, задыхаясь от спазмов в груди, требующей воздуха, она обрывает цепочку и пятится.

Только вернувшись в бар, Фелисите позволяет себе вдохнуть.

Два ключа на цепочке непохожи друг на друга. Один маленький, позолоченный. На кольце выгравировано сердце. У другого, коричневого и тяжелого, на конце торчат два зубца, похожих на резцы. Здесь лишь в одном строении двери достаточно велики для таких замков.

Раньше здание мэрии Бегума казалось Фелисите слишком внушительным для маленькой деревушки. Теперь фасад лимонного цвета едва виден под черными подтеками. С фронтона свисают два изъеденных молью флага.

Петли заржавели, и, чтобы попасть внутрь, ей приходится трижды стукнуть по двери каблуком. Дверь поддается внезапно. Эхо последнего удара откликается под центральным куполом, птицы разлетаются, хлопая крыльями. От росписей свода остались лишь клочья облаков и босая ступня Свободы. На стенах, покрытые пылью и пометом, дремлют портреты мэров.

С ключом или без ключа, но Фелисите должна была сюда прийти. Она по опыту знает, что поиск нужно начинать либо с банков – но ее мать не оставила никаких финансовых зацепок, – либо с архивов.

Документы Бегума должны были бы храниться в Ницце, как и все архивы муниципалитетов с населением менее двух тысяч человек. Но как ни странно, никому из сотрудников архивов департамента так и не удалось их забрать. Мэры Бегума не любили отдавать то, что считали своей собственностью. То же самое они сказали бы, если бы вы захотели отвезти их больную овцу к ветеринару. Даже письма почтальон забирал с трудом.

Иногда для расследований Фелисите хватает архивов. Достаточно найти выписку из больницы, где родился ребенок, справку о зачислении в старшую школу или квитанцию об оплате съемного жилья. Словом, бумажки из официальных мест, где самые сокровенные воспоминания переплетаются с сопутствующими сожалениями и тайнами. Вам тоже наверняка приходилось переживать самые страшные минуты в коридоре квартиры или терпеть самые изощренные унижения в школьной столовой. Именно это и выслеживает детектив, специализирующийся на призраках: двери в сокровенное, которые открывает бюрократия. В свидетельствах и нотариальных актах она отыскивает места, способные стать последним пристанищем призрака.

Фелисите обходит сосновый стол регистратора, стоящий посреди зала, как последняя статуя забытого музея. В ящиках стола нет замка, к которому подошел бы хоть один из ключей.

За ним лестница в виде двойной спирали на второй этаж. Каблуки проводницы громко цокают по мраморным ступеням, эхо разносится по всему зданию. Наверху ей даже не приходится искать нужную дверь – закрыта только одна. Проворачивается большой коричневый ключ, скрежещут шестеренки. Замок открывается.

Пол архивной комнаты усыпан крупинками краски и мертвыми листьями. Две стены закрыты парой шкафов с квадратными ящичками, к которым сбоку прислонены гигантские шахматные доски, уставшие от игры. На этикетках указаны странные обозначения: АБ – АЛ, АМ – БЕ, БИ – БО, БР – ВЕ, ВИ – ДА. Фелисите наугад дергает за ручку – выдвигается узкий, глубокий ящик. Между направляющими стоят сотни карточек, дожидаясь, когда у кого-нибудь возникнет к ним вопрос. Самые старые пожелтели, края покоробились. Прочие белее и соединены в связки. Похоже, они не выстроены ни по годам, ни по фамилиям. Да здесь ни у кого и не было фамилии. Чтобы различать людей, хватало имен и прозвищ.

В разделе КА идут друг за другом Камилла, Карин, Карла, Кармен, Кармин. Некоторые из этих имен – пустой звук для Фелисите. Странно. В этих краях новые имена редки, обычно обходятся теми, что носили тетушки и бабушки с незапамятных времен. Впрочем, она не может сказать, что действительно знает здешних жителей.

Фелисите раскладывает на полу листки с именем Кармин. Здесь есть протоколы заседаний муниципального совета, подписанные ее матерью, списки избирателей, составленные Кармин, и акт о заключении брака.

В среду, 8 февраля, в год большой жары, в 16 часов, месье Жермен, пастух, и мадемуазель Кармин, его невеста, предстали перед мэром Бегума-су-Мон для заключения брачного союза. С их согласия и при отсутствии каких-либо возражений мэр объявил месье Жермена и мадемуазель Кармин мужем и женой.

В ту среду – Фелисите знает, потому что ей рассказывала мама, а архив это подтверждает, – было жарко, как в середине мая, на кустиках чабреца распускались лиловые почки, которыми украшали салаты, а дети купались в озере, где таял снег.

В другом ящике она находит собственный акт о рождении. Он подписан повитухой Мирей. Под именем Фелисите стоит слово, которое она сначала не понимает, но потом вспоминает, что пробормотала ее сестра. Эгония. Так, значит, она получила свое несуществующее имя, похожее на название цветка, от повитухи.

Шаря по дну ящика, чтобы проверить, не завалялись ли там еще бумаги, Фелисите обнаруживает шкатулку с драгоценностями.

Она спрятана под карточками с именем Кармен, рядом с Кармин. И похожа на жемчужину, исторгнутую огромной устрицей, перламутр которой перечеркнут дужками из почерневшего золота. Второй ключ идеально подходит к замку в середине шкатулки.

В ее стенках, выложенных изнутри осколками зеркала, стократно отражается лицо Фелисите. Все эти отражения смотрят на содержимое шкатулки – одни с тревогой, другие с любопытством.

Среди монет, которые уже не в ходу, лежит обручальное кольцо с выгравированными инициалами Г. и К. А между купюрами с незнакомым профилем Фелисите находит листок коричневой бумаги, который складывали, разворачивали и снова складывали до тех пор, пока он не протерся на сгибах. Текст написан затейливым почерком на смеси итальянского с провансальским, «м» и «н» похожи друг на друга, хвостики «б» и «д» закручены петлей. В этом переплетении выцветших чернил Фелисите удается расшифровать следующее:

В год сильных морозов и обрушения перевала перед нами предстали месье Габриэль, солдат, и мадемуазель Кармин

принимая во внимание, что не было высказано никаких возражений, а обе договаривающиеся стороны выразили согласие и находятся в здравом уме и твердой памяти

мы скрепили их узами брака в эту субботу, 9 августа, в 11 часов утра в мэрии Бегума-су-Мон

Фелисите не так-то просто застать врасплох.

В тот день она села прямо на потрескавшийся пол архива.

В деревне была только одна Кармин. И эти два листа бумаги гласили, как она выходит замуж.

В окно шумно влетает голубь и садится на шкаф.

Поначалу Фелисите отказывается верить прочитанному. Она сравнивает два акта о браке, на которых стоят одно и то же имя и одна и та же подпись, будто скопированная. Пытается убедить себя, что более старый акт – подделка. Что здесь жила другая Кармин и подписывалась так же, как ее мать. Что это просто копия того самого акта, с ошибками и на более хрупкой бумаге. Что можно перепутать Жермена и Габриэля, что в феврале было слишком жарко, и мэр на миг подумал, будто наступил август.

Но разум всегда напоминает ей о правде. В жизни ее матери зияла пропасть, прикрытая ложью. И теперь Фелисите угодила в эту ловушку.

Она вспоминает своего последнего клиента и задается нелепым вопросом, нет ли у нее на лице такого же выражения потерявшегося ребенка.

Шкатулка таит и другие секреты. Фелисите достает книгу размером с ладонь. На кожаном переплете вытиснено: ФОТОГРАФИЧЕСКИЙ АЛЬБОМ. Книга открывается с хрустом и скрипом.

Листая картонные страницы, Фелисите видит некую странную вселенную, мир, который кажется ей знакомым – дома и герани, улицы и ставни, – но не совсем своим. На небольших, четких черно-белых фотографиях люди, позирующие с достоинством, почти без улыбок, в лучших воскресных нарядах. Фелисите не узнаёт лиц, хотя некоторые ей что-то смутно напоминают, и все же она знает, что эти избранные моменты, отсеянные из реальности, – у них была жизнь до и после съемки, у этой матери, которая просит детей прекратить игру; у этого старшего брата, который незаметно щиплет сестру; у этого отца, который приглаживает усы; у этого кричащего ребенка и фотографа, который собирает и успокаивает людей, как пастух овец, но на снимке от нее не остается ничего, только серьезная семья и приглаженные усы, – были запечатлены здесь, в деревне. Фасады целые, мостовая ровная. Деревья не торчат сквозь провалившиеся крыши. Но это здесь. Рядом с каждой фотографией на картоне, украшенном растительными мотивами, написано пером:

Семья Вердье, воскресенье в Бегума, год засохших олив

Муниципальный совет, еженедельное выездное совещание, год великой охоты на волка

Месье Мариус, врач, в рабочей одежде и его жена.

Второй день нового года, пока без происшествий, после года трех утопленников

Внимание Фелисите привлекает одна из карточек. В заводи, где стирают белье, полно воды, женщин и ткани. Одна из прачек стоит над тазиком с корзиной тряпья под мышкой. Она невысокая, миниатюрная, черные кудри обрамляют личико сердечком с круглыми щеками и острым подбородком. Но ее взгляд – вовсе не взгляд куклы. Она смотрит свирепо и весело, ее глаза золотятся среди оттенков серого, она словно бы насмехается над фотографом. Фелисите понимает, что это ее мать.

Прачки после работы, год плотоядных цветов

На последней странице Кармин появляется снова. На этот раз она запечатлена в полный рост, в простом платье с лентой вокруг талии, на голове венок из маргариток, в руках букет гвоздик. Ее держит под руку жених в черном костюме, смотрит на нее так, как не смотрит никто другой, и улыбается так, как не улыбается ни один человек на фотографиях: он восхищен, околдован, порабощен и счастлив. Под беретом смуглое и нежное лицо.

Габриэль и Кармин

Благословенный день нашей свадьбы

Год сильных морозов и обрушения ущелий

Фелисите цепляется за предположения, которые проносятся у нее в голове. Это невозможно. Ни она, ни ее сестра никогда не были похожи на этого коренастого черноглазого мужчину. Фелисите такая же стройная, как и ее отец. Жермен. Она знает, она выросла с его призраком.

Кроме того, это бессмысленно. Она была слишком молода. Если бы у Кармин был муж до Жермена, она рассказала бы о нем Фелисите, потому что они делились друг с другом всем, вплоть до самых непристойных снов.

По крайней мере, Фелисите делилась всем. Если так подумать, мать часто заявляла, что не помнит, что ей снилось.

Фелисите видит себя сверху, как бы глазами голубя, и жалеет, что уже сидит. Ей бы хотелось сползти на пол. Голова отказывается работать, идет кругом, и она не может удержать ее.

Отражения в шкатулке оживают, каждое в своем осколке зеркала, словно на сцене крошечного театра. Фелисите наклоняется, чтобы разобрать их жесты. Они разыгрывают сцены из ее детства. Она узнаёт каждый момент, помнит их очень хорошо. Но вдруг они вспыхивают ярким светом.

Вечер. Фелисите восемь лет. Придя из школы, она играет с сестрой в их лесном убежище, когда начинается дождь. Уже почти стемнело. Она и не заметила. Под ударами струй Фелисите бежит по раскисшей земле к овчарне. Спотыкается о камень, налетает на скалу. Кожа на коленке лопается. Когда она приходит домой, замерзшая, мокрая до нитки, с ногой в крови, мать не встает с кресла. Она продолжает сидеть перед огнем. Глаза красные, щеки мокрые. «Ты должна была быть дома в шесть часов, – негромко говорит Кармин. – Я беспокоилась». После долгого молчания, которое нарушают только стук дождя по крыше и шлепанье капель, падающих с волос Фелисите, Кармин поворачивается и кладет руку ей на сердце. «Большинство людей чувствуют и живут вот этим местом. Оно у них бьется, им они плачут и поют. Я, – ее горячие ладони сжимают ледяные руки Фелисите, – живу здесь, в этом маленьком теле, которое вышло из моей утробы». Ее голос срывается. Фелисите, дрожа от холода, гладит плачущую мать по щеке. Потом Кармин подскакивает: «Бедняжка, ты ведь замерзла! А уж колено!» Весь вечер Кармин ухаживает за Фелисите: согревает ее, готовит ей яблоки с медом, обкладывает полотенцами, окружает нежностью, осыпает историями, над которыми она смеется. Фелисите в восторге оттого, что поцарапала коленку и бежала под дождем. Никогда еще с ней так не носились. Настоящая кукла, с которой сюсюкает очарованная хозяйка.

День красных волос. Ей десять лет. Заметив, что голова у Фелисите совершенно белая, Кармин на самом деле не целует ее в лоб. Сначала она широко открывает рот в беззвучном крике. Падает на землю, опираясь на локти. Фелисите прикрывает голову руками, но детские ладошки не могут спрятать ее целиком. Она не хочет доводить маму до такого состояния. Сейчас та закрыла глаза и тяжело дышит, будто дочь у нее на глазах превратилась в живой труп. «Извини», – говорит Фелисите. Кармин не слышит. Она бросается к зеркалу, подкрашивает губы розовым, зачесывает локоны, поправляет платье и уходит, не взглянув на дочь.

Субботнее утро. Фелисите тринадцать. Мать рассматривает себя в овальном зеркальце, пока на их волосы ложится краска. Чтобы не испачкать одежду, Кармин разделась до белья. Она внимательно изучает свою фигуру, поворачиваясь то туда, то сюда, то спиной, то лицом, то боком. Фелисите считает ее очень красивой, впечатляюще красивой, и сама не решается снять платье, потому что слишком худая и неловкая, по словам мамы. «Ты, наверное, думаешь, что я ужасна, – с отвращением бормочет Кармин, не отрывая взгляда от своего отражения. – Морщины, растяжки на животе. Наверное, говоришь себе, что когда-нибудь станешь такой же. Старой и некрасивой. Я говорила себе это, когда видела, как мама переодевается в ванной». Фелисите не понимает. Все считают маму красивой, именно поэтому ей удается за меньшие деньги получать в два раза больше хлеба, чем всем остальным. Позже, когда Кармин уходит, Фелисите смотрит на себя в зеркало. И обнаруживает уродливые черты, которых раньше не замечала.

Полдень в разгар лета. Ей почти пятнадцать. Она ждала результатов экзаменов, и вот они: ее приняли. Почтальон только что вручил ей письмо с подтверждением. У нее получилось. Она поступила в лицей Ниццы. На глаза наворачиваются слезы. Сначала она думает, что это от радости, но потом понимает: нет. Дело в том, что со страниц письма на нее словно смотрит мать. Мать, которая будет слишком широко улыбаться ей на прощание, глядя, как дочь уходит в новую жизнь, и еще долго будет улыбаться, долго будет махать рукой после ее ухода, пока не уверится, что Фелисите не обернется, чтобы еще раз попрощаться, а потом, когда дочь наконец безвозвратно исчезнет за поворотом, закроет дверь и лишь тогда позволит себе стереть улыбку с лица. Фелисите вытирает слезы. Она не скажет маме, что отправляется в Ниццу. Пока нет. Это может подождать.

Зимняя ночь. Фелисите девятнадцать. Она во Вьетнаме, с Марин, преподавательницей чаесловия. Вскоре они найдут посреди джунглей волшебный чайный куст, который ищут уже десять дней. Может быть, завтра. Но в эту ночь Фелисите просыпается вся в поту. «Опять твоя мать? – сонно спрашивает Марин. – Ты должна вернуться?» Это не первый раз, когда Фелисите прерывает свои путешествия с чаесловом. Она нужна матери, она это чувствует. За три года, прошедшие после исчезновения Нани, маме стало хуже. Бывают дни, когда она не в себе. Мать не хочет покидать брошенную деревню Бегума. Однажды, вернувшись из Китая, Фелисите нашла Кармин распростертой на земле и истощенной. Перед отъездом она привезла матери припасы, но путешествие затянулось. Образ бледной, исхудавшей матери, которая едва не умерла оттого, что дочери не было рядом, стоит у нее перед глазами. С тех пор она стала уезжать реже. И с беспокойным сердцем. Потом Фелисите перестанет уезжать вообще. И вместо того чтобы стать чаесловом, вместо того чтобы странствовать по неведомым континентам в поисках драгоценных чаев, превратится в проводницу призраков. Она создаст себе упорядоченную жизнь из привычек и рутин. Чтобы оставаться в Ницце. Чтобы присматривать за мамой.

Вторник. Фелисите двадцать четыре. Тридцать. Тридцать семь. Сорок пять. Единственное путешествие, которое у нее осталось, – к развалинам Бегума. Там, наверху, ждет мать – или то, что от нее осталось. Осталось не так уж много. Силуэт, голос. Случаются стычки, когда Кармин не узнаёт Фелисите. Когда прогоняет ее из деревни, швыряясь консервными банками. Когда оскорбляет дочь, которая пытается предложить чай. Время от времени – редко – Фелисите на несколько теплых минут вновь обретает мать, такую, какой та осталась в ее воспоминаниях.

Или в части воспоминаний. В блестящем и приглаженном варианте.

Эти воспоминания только что были перевернуты с ног на голову.

«Твоя мать забирает у тебя все и не дает ничего, – прошипела Агония в ту ночь, когда мир раскололся. – Или дает ровно столько, чтобы удерживать тебя при себе. Как наркоманку, которой подсовывают немного дури, совсем чуть-чуть, чтобы не сдохла и продолжала работать. А та еще и благодарит».

Раскладывая по карманам обручальное кольцо, альбом и два акта о браке, Фелисите в последний раз смотрит на сотню отражений в шкатулке, большеглазых, с бледными щеками. Они уже не разыгрывают свои сценки.

Она захлопывает крышку и больше не открывает ее.

Пастух – заклинатель погоды

Это удобно, не так ли, вопросы и гнев. Они заставляют забыть о горе.

Неся их на шее, как боксерские перчатки, Фелисите возвращается в овчарню. Гнев и вопросы подавляют в ней все остальное, и она рада, она даже не ждет ответа, потому что так проще, чем спрашивать себя, как высоко нагромождены секреты и ложь, куда ведет эта история, как далеко простираются ее корни и загадки, в каком месте и времени она берет начало.

Не так далеко, Фелисите.

Не так далеко, но очень глубоко.

Конечно, сестра не привела с горы никакого призрака. Только умудрилась испортить ложку, к которой могут прикоснуться призраки. Она всё способна испортить. Фелисите, не говоря ни слова, вытирает верхней стороной рукава пыль со стола и ставит на него чемоданчик.

В конце комнаты из двери, украшенной чертополохом, выглядывает голова. Это ее отец.

– Иди помоги. Горолазка скоро начнет ягниться, надо подложить соломы в загон для окота.

– Здравствуй, папа.

– Угу. Давай, времени мало.

Она по очереди достает чашки, ложки и блюдца. Призрак тут же замолкает. Целиком проходит через дверь.

– Хочешь выпить чаю со мной?

Он кивает, не отрывая взгляда от сервиза. Фелисите устанавливает переносную плитку, достает из шкафа старую кастрюлю и наполняет ее из насоса. Приходится нажать на рычаг раз десять, чтобы вода пошла, и еще столько же, чтобы она стала прозрачной.

– Папа, – начинает Фелисите, пока вода медленно нагревается, – у меня к тебе несколько вопросов о маме.

– А.

– Ты мне ответишь?

– Придется держать ухо востро, понимаешь? Я должен защищать своих животных от волков и воров. И от мальчишек из деревни, которые любят бросать в них камни.

Вскоре вода издает именно ту ноту, которой ждет Фелисите. Она опускает в заварочный чайник, выполненный в виде рыцаря на коне, немного чая из долины Чудес, к которому примешан чай с озера Вейо. Снимает с плитки кипящую кастрюлю и выливает воду на листья. Овчарню наполняет пряный пар. Обхватив руками заварочный чайник, Фелисите закрывает глаза.

«Хотя бы это у меня осталось, – думает она. – Хотя бы тепло между ладонями, завитки пара, запах. Хотя бы чай».

Когда время заваривания истекает, она наливает исходящую паром жидкость в чашку отца:

– Давай, можешь пить.

– Спасибо. Хороший чай.

Она дает отцу насладиться горячим напитком – в руках, на губах, между зубами, на языке и в горле, вплоть до дна желудка, который уже почти полвека ничего не пробовал.

Отец никогда не говорил, что хотел бы уйти. В конце концов, вечность в овчарне не хуже, чем в любом другом месте.

– Вчера мама кричала. Ты слышал?

– Да, слышал.

– Потом она внезапно замолчала. В телефонной будке на главной площади. Так?

– Я думал, она присоединится ко мне здесь, после стольких-то лет. Но она не вернулась. Теперь я совсем один. Даже овцы ушли.

Чай делает свое дело. Ее отец на несколько мгновений понимает, в каком времени находится. Мальчишек в деревне больше нет. Овцы мертвы.

– Ты знаешь, что она пыталась сказать?

– Нет. Я просто слышал, что она кричит, но не разобрал слов. Можно мне еще чаю?

– Может быть, позже.

Прежде чем задать следующий вопрос, она делает паузу, чтобы отдышаться.

– Когда я была маленькой, мама часто исчезала. Уезжала примерно на две недели, несколько раз в год. А до нашего рождения она так делала? Уходила из деревни?

– Да. Но я тоже каждую весну уходил наверх, на горные пастбища.

– Ты знаешь, куда она ездила?

– Я никогда не пытался узнать. Кармин возвращалась в мокрой одежде, и я думал, что она, наверное, ездит туда, где часто идут дожди. Может, в Бретань или на берег океана. Или поднимается выше в горы, где постоянно лежит снег. Но что она там делала…

Проводница должна быть терпеливой. Расспрашивать как обычно. Привычки – полезная вещь, что бы ни говорила графиня. Фелисите верна им, потому что они доказали свою состоятельность.

– Подумай о маме. О Кармин. Назови первое, что приходит на ум, когда ты думаешь о ней. Ваша совместная жизнь, первая встреча с ней, ее рассказы о своем прошлом, запомнившийся момент… Что угодно. Все, что придет в голову.

Она еще не показывала ему фотографии. Если ее бедный отец не знает о первом браке Кармин, Фелисите предпочтет его пощадить. По крайней мере, до тех пор, пока чай делает для него все более ощутимым и реальным.

Он держит чашку в руках, как воробышка.

– Ты знаешь, что здесь говорят о пастухах. Меня не ненавидели, но и не любили. Я мог быть полезен или опасен, поэтому со мной здоровались издали и не подходили близко. Время от времени пекарь заглядывал за молоком, прядильщица – за шерстью и так далее. Учти, я не жалуюсь. Кто идет в пастухи, знает, что его будут считать колдуном, заклинателем погоды, укротителем бурь. И не зря. Я этого не отрицаю. Я мог отвести бурю от своих стад и направить дождь на свои пастбища, чтобы они зазеленели.

На самом деле это очень просто, каждый может этому научиться. Люди думают, что добьются чего-то, если будут кричать на ветер и умолять небо. Ничего подобного. Тебе бы понравилось, если бы на тебя кричали, прогоняли и умоляли исчезнуть? Ну вот. С облаками то же самое. Как и с любым другим существом. Нужно изучить их повадки. Проводить с ними много времени, не навязываясь. Стать их другом. С детства дни и ночи жить под противным дождем и никогда не жаловаться, потому что ругань ничего не меняет. Слушать неистовый свист бури – и не отвечать ей, не упрекать и не проклинать ее. Позволить, чтобы слепящее солнце обжигало твою кожу и делало руки коричневыми, а волосы – светлыми. Почти что пустить корни, притвориться деревом – и принять удар молнии, если до этого дойдет, чтобы защитить животных. Тогда мало-помалу небо познакомится с тобой. Оно будет знать, где тебя найти, будет знать ритм твоих шагов, текстуру твоей кожи, тембр твоего голоса. И поскольку все эти годы ты ни о чем не просил, поскольку позволял ему течь, дуть, обжигать и кричать на тебя, то если однажды ты тихо, не настаивая, скажешь: «Мне бы хотелось, чтобы ветер был поменьше. Пожалуйста», оно тебе не откажет. Вот как становятся заклинателем бури. Терпение и тишина. Время, проведенное не под крышей, когда между тобой и небом нет ни черепицы, ни шифера. И всё.

Но люди не слушают, сколько им ни объясняй. Когда я пришел сюда, мне было двадцать лет, и я никогда не говорил ни с кем дольше четверти часа. Разве что с овцами. Я поселился в овчарне, потому что она пустовала и никто не хотел в ней жить из-за плотоядных цветов. Деревенские обрадовались, что теперь у них снова будут сыры и шерстяные шарфы. Да, они не так уж часто со мной говорили, но, по крайней мере, я был одним из них, пусть и держался на расстоянии. Так я прожил еще двадцать лет.

И вот однажды вечером, в разгар окота, в дверь постучали. Сперва я подумал, что это мартовская гроза грянула без предупреждения. Я открыл. Никакой грозы не было, а за порогом в ночи стояла девушка. Она была одета в цвета неба и лугов. «Вы здесь живете?» – спросила она. Я кивнул. Я и так был неразговорчив, а тут мне вдруг стало сложно произносить даже «да» и «нет». «Я все равно войду», – сказала она.

Мне как раз требовалась помощь с овцами, и лишние руки были кстати.

Девушка тут же поставила в доме две свои большие сумки, наполнила тазик с помощью насоса и сполоснула руки. Как будто она здесь жила, а я был гостем. Той весной мы вместе приняли восемь ягнят. Потом пошли другие.

Она не задавала мне вопросов, поэтому и я ни о чем не спрашивал. Я не слишком часто смотрел на нее – только когда она меня не видела. Она была похожа на фею; и каждое утро я просыпался с мыслью, что ее, наверное, уже нет и я никогда не узнаю, приснилась она мне или я сошел с ума и стал спать на соломе в конюшне, отдав свой матрас видению.

Но она осталась. Придумывала имена для ягнят. Ела вместе со мной салат из одуванчиков и бульон с розмарином. Стригла и доила животных. Сказала, что ее зовут Кармин, и поведала многое другое. Танцевала перед камином, а я играл на флейте и бил в бубен. Наконец она пригласила меня присоединиться к ней на моем собственном матрасе.

Иногда у Кармин случались припадки. Когда ей доводилось ушибить бедро или услышать насмешку в свою сторону на рынке, она приходила домой и, не закрыв дверь, ложилась на пол, свернувшись клубком и скрежеща зубами. Она не плакала и не кричала. За нее это делало небо. Грозы и дожди, которые под силу только Мон-Бего. Треск гигантского кнута, который щелкает по верхушкам деревьев; вой лиственниц, словно их вырывают с корнем и их ноги уже оторвались от земли; блеяние скота, который мечется и кричит за стеной. И молнии, способные расколоть гору. Тогда я думал, что, возможно, Кармин осталась потому, что я умел заклинать бурю и мог отгонять от нее грозы. Но сколько я ни просил небеса успокоить ее ярость, лучше всего помогало прижать малышку к себе и шептать: «Милая Кармин, моя прекрасная Кармин, моя дорогая». Она повторяла за мной: «Милая Кармин. Прекрасная Кармин. Кармин, дорогая». Лоб остывал. Челюсти разжимались. Ей становилось легче дышать, и ураган стихал.

Однажды, когда я пришел домой, она сидела у камина вместе с мужчиной в черном одеянии с белым воротником. «Этот господин нас поженит», – сказала она. «Хорошо», – ответил я. И действительно думал, что это хорошо.

В день празднества на ней были венок из еловых ветвей и тканое шерстяное платье, а на носу и скулах красовались веснушки. Мне казалось, я женюсь на лесном духе.

Я не понимал, почему Кармин, маленькая, миниатюрная Кармин, которая в сто раз красивее меня и на двадцать лет моложе, такая нежная от ступней до век, смуглая и розовая, такая красивая, – я уже говорил, какая она была красивая? – остается с серым, молчаливым, морщинистым пастухом. Я так и не решился задать этот вопрос. Боялся, что она задаст его себе.

Я становился все более старым и морщинистым, а ей по-прежнему было двадцать. Сначала люди думали, что это моя дочь, но вскоре стали спрашивать, не внучка ли. Я не обращал внимания. Пока она оставалась со мной и пока ей было все равно, плевать я хотел, что думают другие.

У нее начал расти живот – тоже очень красиво – незадолго до моей смерти. Мне доводилось видеть роды, но такой хаос – никогда.

Кармин ненавидела, когда рождались близнецы. Брюхатые, слабые овцы с бесформенным выменем и ногами, подкашивающимися под тяжестью молодняка, заставляли ее содрогаться от отвращения. Она отворачивалась. Но стоило ей хоть краем глаза увидеть, как из одного чрева высовываются две головки, – и нас ждала грозовая ночь. Можешь понять, почему ей было невыносимо ощущать, как ее собственное тело сотрясалось от укусов и ударов, когда вы дрались внутри нее. Буря за бурей, ветер с северо-востока, из Ломбардии, ночи, освещенные зарницами. Даже Мирей больше не хотела приходить.

Чтобы успокоить Кармин, я произносил тайные слова, которым научил меня отец и которые знают только пастухи. Рисовал кресты пером дрофы. Прибивал чертополох к дверям, чтобы отгонять ведьм и тени. Но после девяти месяцев ничего не произошло. Она не родила. Живот продолжал расти.

А потом этот несчастный случай. Я искал заблудившуюся овцу, немного поскользнулся и ударился виском о край камня. Даже больно не было. Но вечером, когда я сидел за столом и ел суп, все вдруг стало белым, потом голубым, меня сильно затошнило, а потом я уже ничего не чувствовал.

Остальное ты знаешь, ведь ты была здесь.

Мне больше нечего сказать. Кроме того, что в бреду она часто говорила о пустыне, песке, забытой войне, красных скалах и статуях. Бессмыслица какая-то, сама видишь. Еще помню, что в лихорадке она иногда звала какую-то Габриэль, но, насколько я знаю, у нее не было в живых ни сестры, ни матери, ни тети. Она осиротела и не имела друзей. Кроме меня, полагаю. По крайней мере, надеюсь.

Там еще остался чай?

Услышав имя Габриэля, Фелисите хочет обнять отца. Она протягивает руку, которая проходит сквозь плечо призрака, не в силах его коснуться.

– Получается, ты не знаешь, чем она занималась до той ночи, когда появилась здесь? Куда уходила, откуда приходила, почему выбрала эту глухую деревню, кто ее родители?

– Они давно умерли, – рассеянно отвечает отец. – Похоронены вместе в Ницце, на холме. Аделаида и Закарио. Она никогда не называла имен, я слышал их только в день свадьбы. Фамилию не запомнил. Что касается остального – нет, я ничего не знаю. И вот что я скажу тебе, Фелисите. Случись мне прожить жизнь заново, я и тогда ничего не хотел бы знать. Когда тебе сорок лет, у тебя восемь десятков овец и ни единой родной души, то, если однажды ночью к тебе в дверь постучится лесная фея и захочет выйти за тебя замуж, ты не станешь задавать вопросов. Правда – это пузырь из черного мыла. Ты пытаешься ее ухватить, но она может лопнуть.

Тело и вороны

– Фелисите, – произнес я, когда она дошла до этого места, – я нахожу историю, которую вы рассказываете, увлекательной, но вот в чем дело: это произошло через тридцать лет после описываемых событий. И у меня как у архивиста возникают вопросы.

Фелисите поставила чашку на место, очень тихо, не звякнув о блюдце. Положила подбородок на скрещенные руки, заглянула мне прямо в душу своими металлическими глазами и ответила:

– Вот как?

Я залпом проглотил остаток чая. Она продолжала:

– Если сегодня ты поднимешься в Бегума, то увидишь посреди главной площади – или того, что от нее осталось, – прямоугольную клумбу с чудовищными цветами выше человеческого роста.

В тот вечер, перед тем как уйти, Эгония топнула ногой – и на мгновение мне показалось, что солнце уже зашло. На деревню обрушилась стая ворон. Они принялись клевать булыжники, и через пару минут между баром и парикмахерской выросла трехметровая яма. Потом они полетели туда, где под грудой битого стекла лежало тело моей матери. Подцепили его клювами, перенесли в яму и засыпали, взмахивая крыльями. Все произошло так быстро, что я даже не успела снова ощутить запах тления, когда они несли маму, и попрощаться с ней. Эгония плюнула на насыпь. Из ее слюны выросли эти огромные цветы – с острыми клыками, фиолетово-черные, переливающиеся пурпуром и золотом.

Наверное, маме они показались бы отвратительными.

Но все лучше, чем оставить ее гнить под обломками телефонной будки.

Пролитый чай

На обратном пути Агония сидит сзади. У нее изо рта на весь салон несет грибами, и она отказывается пристегиваться. На каждом повороте Фелисите предлагает открыть окно – наполовину успокаивающим, наполовину встревоженным тоном, которым в детстве удерживала младшую сестру от взрыва. Она даже представить не может, во что сестрина желчь превратит кожаные подушки.

Когда дорога становится немного прямее, Фелисите смотрит в зеркало заднего вида и говорит:

– Ты же знаешь, что не имеешь права держать это при себе. Это была моя мать. И в любом случае, если ты хочешь найти ее, тебе рано или поздно придется рассказать мне, что было в той тетради.

Агония сидит, вцепившись в передние сиденья крючковатыми пальцами, и судорожно всматривается в проплывающие мимо пейзажи, не в силах перевести взгляд на горизонт. Она никогда ни на чем не ездила, даже на осле. Из жалости, а может быть, из отвращения Фелисите наконец опускает окно сама. Холодный вечерний воздух, запертый в ущельях, по которым течет Везюби, врывается в машину.

– Позже. Быть может, – выдыхает Агония.

Ветер подхватывает трех черных насекомых, слетевших с ее губ.

Вернувшись на верхний этаж своего дворца, Фелисите включает свет, разувается, кладет ключи у телефона. Сестра так и стоит в коридоре. Фелисите вздыхает и подталкивает ее к ванной, словно полную тележку.

Эгония медлит, прежде чем туда войти. При виде раковины в ноздри ударяет запах манго и апельсинов. Но она старается мыслить здраво. Здесь, по крайней мере, на двери нет замка. И матери больше нет рядом, чтобы повернуть ключ.

Показав, как открывать и закрывать краны, регулировать температуру и пользоваться шампунем, Фелисите возвращается на кухню.

Протирает щеки и губы жидкостью для мытья посуды. Долго держит язык под холодной водой. Затем берет жесткое полотенце, висящее на ручке духовки, и проводит им по лицу, шее и рукам – по всем местам, куда капала вода. Трупный запах почти исчез. Но не воспоминания и ложь.

– Фелисите? – доносится из гостиной голос Анжель-Виктуар. – Я почти допила то, что вы приготовили для меня сегодня утром. Вы дома уже четверть часа, а я все еще не услышу, как свистит чайник…

Опираясь обеими руками о кухонную раковину, проводница призраков поднимает голову к полкам справа. Ее взгляд падает на ряды коробок.

– Я налила нам по чашке хорошего чая, он успокаивает.

Фелисите произносит это, когда ведьма выходит из ванной и решается зайти в гостиную, распаренная, красная и мокрая. Она снова надела свои грязные лохмотья, которые при каждом движении гремят так, словно по мусоропроводу летит консервная банка, но пахнет от нее уже слабее. Фелисите выдвигает стул и предлагает ей сесть.

Эгония цепенеет. Фелисите никогда не делилась с ней чаем. Кроме одного раза. И сервиз на столе совсем непохож на тот, фарфоровый, из которого она сегодня днем угощала отца. Чайник чугунный, а чашки сделаны из толстого дерева. Твердые. Дешевые.

– Давай, Нани, садись.

Этот мягкий приказ напоминает ей другие. Как Фелисите запрещала трогать вещи. Как приглашала залезть в узкую щель, из которой она потом не могла вылезти.

– Давай, бери чашку.

Когти Эгонии впиваются в ладони.

– Пей, пока не остыло.

Эгония вскидывается и бьет кулаком по столу. Чугунный чайник подскакивает.

– Успокойся, Нани…

Тыльной стороной ладони она отшвыривает деревянную чашку к стене. Горячий чай расплескивается по паркету, буфету, коврам и обрызгивает графиню.

Фелисите не обращает внимания на возмущенные вопли призрака. Спокойным, почти нежным тоном, гораздо нежнее, чем ее взгляд, она говорит:

– Ты только что погубила редкий и драгоценный чай.

– Чай, который развязывает язык тем, кто его пьет.

Фелисите преследует восьмерку бабочек, пока не выгоняет их в окно, а затем, затаив дыхание, оборачивается к сестре.

Обе ничего не говорят. В этом нет необходимости.

Не нужно говорить вслух, чтобы слово в слово услышать внутреннюю речь друг друга.

Да и по правде, что тут скажешь после того, как они прожили всю жизнь друг без друга, одна – единственная, другая – ничья?

Что еще сказать друг другу через тридцать лет расставания?

Под лохмотьями моей сестры

думает Фелисите

под ее лохмотьями которые я вижу

есть куча в которой копится

очень точно

список отбросов которые я оставила после себя

на ступенях моего дворца

ничего ослепительного только уродство

ничего сильного только тошнота

отвращение которое она вызывает нарочно

чтобы разозлить мир и заслужить его ненависть

наслаждаться этим

потому что если она должна быть ранена

можно выбрать кинжал

можно его сделать

предлагать его каждому прохожему чтобы сохранить иллюзию

что после ударов

рана не кровоточит

потому что на самом деле эта рана

подстроена только ею самой

Под серебристой тканью и прямыми волосами

думает Эгония

я узнаю тень

той другой которой я могла бы стать

женщины из бетона с железной уверенностью

в броне привычек

вертикальной

без трещин

укрывшейся так далеко за своими стенами

на этой территории где она копит

стальные каблуки крашеные волосы красивый позолоченный фарфор

что она не находит места ни для чего

кроме себя самой

в этой крепости

нет места для беспорядка

для отбросов и гнева

затем

женщина из бетона их поглощает

и прячет все что выходит за стены

за масками и зеркальным стеклом

Одна – за стенами, другая – под старыми тряпками, каждая уверена в своей правоте.

Одна – потому что всегда живет с правдой, а другая – потому что знает: люди, которые сомневаются меньше всех, неизменно ошибаются больше всех.

Ницца – увядший город

Когда Фелисите выгоняет в окно восемь черных насекомых, порожденных сестрой, ей нет дела до соседских растений.

Но на следующее утро жители квартала удивились, почему за ночь завяло все, что росло у них на балконах – от базилика до бугенвиллей. В то время эта история наделала много шуму. Муниципальные власти обвиняли в злоупотреблении средством от комаров. Ассоциация «Ницца – цветущий город» устроила демонстрацию на Кур-Салея. Мэру пришлось публично извиняться.

Один журналист-любитель написал в бульварной газетенке, что все это очень похоже на колдовство. Днем в кафе жители Ниццы смеялись над этим заявлением, а в сумерках крались вдоль стен.

Кладбище при замке

Погуляв немного по Ницце, вы вскоре поймете, что на Замковой горе нет никакого замка. Уже больше трех веков. Я считаю, что это название холму дали мошенники. Как будто оно было необходимо, чтобы привлечь толпы туристов. Но от него одно разочарование для отдыхающих, которые уезжают, ворча, что в Ницце то, в Ницце се, на Замковой горе даже замка нет и вообще люди там живут нехорошие, а вот у нас на севере нет солнца в небе, зато оно есть в наших сердцах, и прочую чушь.

Ну ладно, пусть так. И холм даже без замка очень красив. По воскресеньям там можно прогуливаться среди детских колясок и собак, любуясь видом на залив – голубое море и пыльно-серые крыши. Можно сфотографироваться всей семьей против света у большого водопада, причем кто-нибудь обязательно закроет глаза, а затем отправиться на кладбище. Тем, кто там похоронен, открывается такой вид на город, что невольно думаешь: кое-кто из мертвых устроился лучше, чем многие живые.

Снаружи кладбища природа блистает всеми красками. За его стенами – кипарисы, пахнущие янтарем, и колокольни со штукатуркой цвета песка и меда. А внутри только белое, серое и черное. Ослепленные солнцем ангелы с глазами без зрачков сидят на своих мраморных дворцах. Тишину нарушает только хруст гравия под ногами.

В это субботнее утро Фелисите уже третий день подряд поднимается на холм, пытаясь найти своих бабушку и дедушку. Аделаиду и Закарио. Всего лишь два имени, без фамилии, которые ей предстоит разыскать среди двух тысяч восьмисот могил, выстроившихся безупречным лабиринтом на четырнадцати тысячах квадратных метров. Если нет ни фамилии, ни года рождения, смерти или брака, в архивы не стоит даже обращаться – там ничем не помогут. Именно поэтому нужна могила, и ее Фелисите ищет уже три дня.

Если бы только она могла рассчитывать на помощь сестры.

Фелисите уже забыла то липкое ощущение, которым всегда сопровождается присутствие Агонии. В детстве она чувствовала, как большие глаза сестры следят за ней с потолка овчарни, куда бы Фелисите ни пошла, и с завистью пожирают ее. Тогда она на это не сердилась. Ей бы не понравилось прятаться на стропилах, спасаясь от материнского гнева. Маленькая Фелисите принимала ощущение, что в животе что-то сжимается, за сострадание и грусть от того, что ее сестра там, наверху, совсем одна. Она не любила отдаляться от Нани, потому что та нуждалась в ней.

Взрослая Фелисите понимает больше. Она понимает, что на самом деле ее тяготило навязчивое желание сестры украсть ее кожу и надеть на себя. Каждая ласка Кармин вызывала у нее стеснение и стыд. Ей слышался скрежет ногтей Агонии по деревянным балкам.

Спустя тридцать лет осталось только стеснение. И хоть Фелисите уже не ребенок, она все еще не решается стряхнуть пиявку, приставшую к руке. Когда она ложится, слышно, как Агония копошится в гостиной. Когда просыпается, Агония уже встала и кончиком пальца наносит на мебель капли слюны, чтобы вырастить там своих многолепестковых чудовищ. Во время чаепития Агония склоняется над коробками. Сухие листья притягивают ее, как призрака. Фелисите держит свои запасы странночаев подальше от ее рта. Особенно чай из долины Маски, самый сильный, который дозревает сто четырнадцать лет. Его она засунула в самый дальний угол шкафа.

Шкафу, да и вообще всей мебели, не помешало бы второе дно. Фелисите уже не знает, куда спрятать то, что ей дорого и что ее сестра с наслаждением уничтожает. Сначала она повесила на дверцы стенных шкафов замки, но на них сели насекомые и сидели, пока дужки не заржавели и замки не отвалились. Ее лучшего шелкового шейного платка, который Марин привезла из Сучжоу, больше не существует. Через щели в платяном шкафу пробрались пяденицы.

В итоге она накрыла чехлами всю квартиру – паркет, мебель, стены и потолок. И все равно ей по двадцать раз на дню приходится выдергивать корни ползучих растений, которые вырастают повсюду из капелек слюны Агонии.

Ну хоть Анжель-Виктуар счастлива. Ей в радость, что хозяйке пришлось изменить привычный образ жизни. Она никогда не хихикала так неудержимо, как тогда, когда увидела, что Фелисите входит в гостиную в наряде пасечника, чтобы защититься от бабочек, которых выпускает сестра. Потом она замолчала, поняв, что в таких перчатках проводница не сможет приготовить ей чашку чая.

Но Агония продолжала смеяться.

У Фелисите в голове крутятся вопросы: за что ты пытаешься меня наказать, я тридцать лет ждала от тебя вестей, я считала тебя мертвой, я предпочла так считать, а потом появляешься ты, с таким лицом, совсем непохожим на мою сестру, и все разрушаешь, – но она молчит. С тех пор как Агония разлила чай, они почти не разговаривают.

Вместо этого Фелисите концентрируется на корнях цветов, сачках и щитке для лица.

Она идет быстрым шагом по узким улочкам старой Ниццы, по дороге, ведущей на кладбище. Агония не отстает.

В предыдущие два дня Эгонии не разрешалось следовать за ней. Старшая сестра принимает младшую в своем доме. Позволяет мыться. Есть горячую еду. Даже спать в кровати. Именно поэтому Фелисите верит, что Эгония будет вести себя разумно. Будет вежливой. Прежде всего будет молчать.

Но этого недостаточно. Эгония это знает. Даже на ходу она чувствует едкий запах раздражения Фелисите.

Ведьма плюется, брызжет слюной, говорит что попало, смешит призрак графини, лишь бы досадить старшей. Лишь бы сестра, уходя утром, перестала запирать ее на засовы из нержавеющей стали.

Фелисите продержалась два дня.

А на третий наконец согласилась ее выпустить. При условии – Фелисите повторила его раз двадцать, чтобы Эгония запомнила, – что она будет молчать или обзаведется намордником. Если нет, к черту подсказки из дневника. Фелисите будет искать мать сама, а Агония может возвращаться туда, откуда пришла.

Насколько она поняла, они ищут родителей Кармин, то есть своих бабушку и дедушку. Странно. Ей вполне достаточно и той семьи, которая у нее есть. Что бы она делала с бабушкой и дедушкой, похожими на мать?

Запыхавшись, Фелисите добирается до вершины. Прежде чем зайти на кладбище, она переводит дух у балюстрады, глядя, как паромы оставляют шрамы на глади залива.

В первый день она попросила у смотрителя план, возможно путеводитель. Но мужчина, который восседает за своим столом под коронованным орлом, выбрал эту работу потому, что с мертвыми он может спокойно разгадывать судоку. Не затем, чтобы к нему приставали туристы, уверенные, что он знает наизусть все имена, выгравированные на двух тысячах восьмистах могилах.

Фелисите с улыбкой сообщила, где она живет. Дворец Каис-де-Пьерла. Верхний этаж. Смотритель не сразу понял, зачем она дает ему свой адрес. Через три секунды его глаза расширились, и он схватился за телефон.

– Прошу прощения, мадам, – сконфуженно сказал он, положив трубку. – Даже в мэрии ничего не знают. Без даты, без фамилии…

Она продолжает идти по дорожке мимо мраморных плит. Площадка Пороховой Бочки, аллеи Жаровни и Доброго Доктора, еврейский и протестантский участки, колумбарий – она осматривает все таблички, включая слишком старые и слишком новые, и помечает каждое прочитанное надгробие крестиком в блокноте. Статуи на крышах мавзолеев следят своими белыми глазами, как она ходит по дорожкам. Они знают все ответы, но не в силах дать ни одного.

Агония, конечно, пытается помочь, но на расшифровку одной строчки у нее уходит целая минута. И за ней пришлось бы перепроверять. Если она пропустит хотя бы одно имя, придется все перечитывать.

Пока ни на одной из двух тысяч могил, просмотренных Фелисите, нет нужных имен. Есть три Аделаиды, семь Адель, восемнадцать Захариев, по большей части на еврейском кладбище, но ни разу эти имена не встречаются вместе. Вскоре остается обследовать всего две дорожки. Фелисите старается не терять надежды и сосредоточиться на задаче. Прочитать надгробие. Записать имя в блокнот. Поставить крест.

Но у вас есть перед ней преимущество: вы уже знаете, что в этот день она наконец что-то найдет, потому что именно об этом дне я рассказываю.

Вдалеке стреляет пушка. Полдень. Из-за солнца Фелисите приходится снять пиджак, а она все еще ничего не нашла. Проводница до сих пор удивляется, что родители ее матери смогли позволить себе участок здесь, на этом кладбище, где покойникам полагаются царские надгробия и нелепые склепы.

Они должны быть здесь. Отец сказал ей это под воздействием странночая. Сотрудники муниципальных архивов подтвердили смотрителю, что за последнее столетие участки, записанные на эти имена, не переходили из рук в руки. «Они где-то здесь, – повторяет себе Фелисите. – Нужно искать».

Она доходит до конца аллеи Альпини, которая упирается в границу кладбища, обозначенную полуразрушенной оградой. Вносит в блокнот надгробие номер две тысячи восемьсот и ставит крест.

Садится на ближайшую плиту. Могилка ребенка, очень старая, имя почти стерлось.

Агония неподвижно стоит на аллее, разглядывая ограду. Фелисите вытирает пот со лба. Если сестра проводила время, любуясь стенами, неудивительно, что она далеко не продвинулась.

Сестра подзывает ее жестом. Иди посмотри.

Даже не думай. Слишком жарко, чтобы шевелиться. Тем более пялиться на старую ограду.

Тогда Агония поднимает руку и кончиком желтого ногтя ведет по следам прорезей и отверстий, которыми усеяна поверхность камня. Издалека Фелисите различает неясные очертания буквы. Затем еще одной. И еще. Она встает и подходит к сестре. На стене десятки и сотни букв переплетаются, образуя тысячи имен, выгравированных за десятилетия и трудно различимых из-за времени и зеленоватых наслоений.

Фелисите хмурится:

– Это ничего не значит.

Даже если им удастся расшифровать всю стену, нужных имен там может не оказаться. Они могут быть полностью перекрыты более поздними. И даже если сестры найдут имена, без фамилии и даты они не продвинутся.

Эгония поднимает брови. Не то чтобы у них был выбор.

Ассоциация чтецов надгробий

Если вам предложат представить жителя Ниццы, какой образ вы себе нарисуете? Ну же, говорите, не бойтесь. Я не обижусь. В конце концов, достаточно посмотреть на меня, чтобы получить первоначальное представление – ну, если забыть о чае и кружевных скатертях.

Что ж, вы немного стеснительны, или слишком вежливы, или лицемерны, поэтому я вам помогу. У настоящего ниццара густые усы, круглый живот, в одной руке стакан Ricard[6], в другой – шар-буль для игры в петанк[7], а с уст слетает: «Ах ты, чурбан безмозглый, не видишь разве кошонет[8], да он размером с ментонский лимон, тебе что, нужно выстрелить над ухом из полуденной пушки, чтобы ты его заметил?»

Так вот, это точный портрет Мориса, президента ассоциации чтецов надгробий Ниццы. Только в это воскресное утро он обходится без пастиса и буля.

На часах семь, в раскаленном воздухе уже поют цикады. И все же Фелисите дошла до кладбища, почти не запыхавшись. Она спешит к дальней стороне, к аллее Альпини.

Морис ждет там с чемоданом:

– Фелисите, то, что ты мне здесь предлагаешь, просто невероятно.

Три подмастерья за его спиной кивают в знак согласия. Один из них, в грязной белой майке и с загорелыми бицепсами, похож на грузчика, другая, с фальшивым жемчугом и укладкой, – на королеву Елизавету. Последний, неряшливый тридцатилетний парень, улыбается Фелисите, как фанат, который надеется, что кумир его узнает. На груди у всех четверых значки с аббревиатурой НАЧН.

– Я попросил прийти пару опытных бойцов. Ну и этот малыш настоял на том, чтобы помочь. Поверхность для чтения большая, работы всем хватит. Да и стоит поторопиться, а то в университете, в отделе градостроительной политики или еще где-нибудь узнают о находке и перекроют к ней доступ.

В этот момент к ним под металлический грохот присоединяется ведьма.

– Надо же, сестра Фелисите, – радуется Морис. – Вы похожи как два шара для петанка, это забавно.

Не могу сказать, какое сравнение больше обидело Фелисите: с шаром или с сестрой. Знаю только, что мне поведала об этом Эгония, а Фелисите утверждала, что ничего подобного не помнит.

– В любом случае, мадам, ваша находка вызовет ажиотаж среди чтецов надгробий. Как вас зовут?

– Эгония.

Она ловит на лету насекомое, сорвавшееся с губ. У этих незнакомцев странный запах.

– Мне нравится, звучит как название цветка. Оригинальное. Во всяком случае, на надгробиях не встречается. А ну за работу, банда лентяев, пока солнце еще не в зените!

Четверо чтецов надгробий берут из чемодана Мориса бутылки и начинают опрыскивать стену. Под каплями жидкости зеленый мох чернеет, и они снимают его пальцами.

– Можете присоединиться, если хотите, – говорит дама с жемчугом.

– Я помогу, – встревает Фелисите. – Моя сестра останется в конце аллеи… следить за приближением смотрителя.

Эгония сдерживает гнев. Не ради того, чтобы подольстится к Фелисите, а ради этих людей. Ради этих странных людей, чей запах не похож ни на какой из известных ей.

Хуже всего, что сестра права. Как всегда. Эгония рискует уничтожить стену так же, как уничтожила тетрадь. Она об этом не жалеет: то, что она увидела в дневнике, – все, что ей принадлежит. Наконец у нее есть хоть что-то, чего нет у Фелисите.

Вскоре у Мориса вырывается восклицание – он только что нашел могильную нишу. В камень вставлена мраморная плита. Он спрашивает у Фелисите, были ли ее дедушка и бабушка богатыми людьми, возможно знатными. Та не имеет ни малейшего представления. Она ищет их как раз для того, чтобы это понять.

Вооружившись карманными фонариками, хотя солнце уже печет, чтецы дружно поворачиваются к стене. Начинается чтение.

Вот чем эти пожилые ниццары занимаются на пенсии, а этот молодой человек – по воскресеньям. Разбирают полустертые слова на могилах, которые уже никто не читает, имена умерших, которым уже не приносят цветов. Стоя перед своими участками стены, они преображаются. У них вид людей, чья работа – медленно, но верно колоть ноги великанов. Тот, кто бросает вызов смерти и векам забвения, всегда выглядит завоевателем или безумцем.

Чтецы шепотом произносят обнаруженные буквы, придавая им форму. Когда они закрывают глаза, чтобы читать пальцами, можно подумать, что эти люди молятся. Они наклоняют фонарики, чтобы лучше различать очертания букв. Иногда достают лупу, негромко переговариваются, чтобы подтвердить свои догадки. Их почти не слышно за непрерывным стрекотом цикад.

Агония сидит на скамейке в конце аллеи, карауля смотрителя, который не приходит. Дама с Кур-Салея преподнесла ему сборник судоку. Служащему есть чем заняться.

Фелисите присоединяется к ней, потому что это единственная скамейка, где пока еще тень, и все же лучше так, чем сидеть на могиле ребенка. Она издали наблюдает за Морисом и гадает, удастся ли ему и его ученикам что-нибудь обнаружить. Если он считает, что они с Агонией похожи, то она беспокоится за его зрение.

Эгония тоже думает о том, что сказал этот человек. В детстве она мечтала услышать эту фразу: «Ты похожа на сестру». Теперь она предпочитает не быть похожей ни на кого, тем более на сестру.

Чтецы на аллее продолжают заклинать камни.

– Я никогда не задумывалась о наших бабушках и дедушках.

Фелисите ни к кому не обращается. Слова вырываются сами собой, их выдавливают усталость и жидкое тепло, которые просачиваются внутрь и занимают их место.

– Дело даже не в том, что я думала, будто они умерли. Я вообще об этом не думала. Как будто мама не была ничьим ребенком или существовала всегда. «Лесной дух», – сказал папа. Трудно представить себе лесного духа, которому меняют пеленки и вытирают нос.

Еще труднее представить, что у ее матери, которая в двадцать лет стала вдовой пастуха Жермена, был первый брак, о котором никто ничего не знает.

В последние несколько вечеров Фелисите жалела, что овальное зеркальце осталось наверху, в овчарне. Ей бы хотелось иметь его при себе. Не затем, чтобы перед сном прикасаться к нему, как к реликвии. А затем, чтобы топтать его каблуком, пока стекло не превратится в блестящий песок.

– Значит, Кармин лгала. Какая неожиданность.

Пять бабочек улетают, и никто их не ловит. Жаль, на кладбище оставалась пара настоящих букетов, которые еще не увяли.

– Зачем ты пришла? – Фелисите поворачивается к Агонии. – Я скажу тебе, что я об этом думаю. Я думаю, что без мамы тебе больше некого винить за то, какая ты. За эти уродство и вонь, которые ты таскаешь с собой, как доспехи, не очень-то тебя успокаивающие и никого не пугающие. Я думаю, ты ищешь кого-нибудь, кто заменит тебе мать, и при этом продолжаешь считать, что ты ни в чем не виновата. Теперь обвиняемой стала я. Видишь, я уже сижу на скамье. Но я на ней не одна. И знаешь что, Агония, я не доставлю тебе такого удовольствия. Я не предложу себя на роль козла отпущения за твои несчастья. Можешь уйти. Я тебя не удерживаю. Напомни, чего ты хочешь от мамы. Напомни о ее лжи, о том, чем я пожертвовала ради нее, отказавшись тебя выслушать. Пытайся вызвать мою ненависть сколько угодно. Ты ее не получишь. Если бы я ненавидела тебя так сильно, как ты надеешься, тебя бы уже давно здесь не было. Я лишена твоей силы, но у меня есть средства заставить тебя подчиниться. Нет, я скажу тебе правду. Ты знаешь, что я всегда ее говорю. Правда, сестренка, в том, что я не испытываю к тебе ничего, кроме огромной жалости.

С верхушек мавзолеев мягко кивают ангелы. На их склоненных лицах читаются боль и сострадание. О жалости они знают всё. Поскольку целыми днями смотрят, как живые теряют время среди мертвых.

Фелисите разглаживает блузку.

– Я продолжу искать призрак своей матери. Потому что ты права – она мне лгала, и я хочу понять почему. Хочу узнать, я ли ее убила тем, что сказала незадолго до этого, и что она пыталась мне сообщить перед смертью. Что до тебя, я до сих пор не знаю, зачем ты ее ищешь и хочешь ли найти. Прошу только об одном: если останешься, то хотя бы помоги мне.

Эгония хотела бы плюнуть ей в лицо.

Интересно было бы посмотреть, как голодный цветок пускает корни в черепе сестры и из глазниц вырываются черные листья. Вместо этого она плюет на скорбящего херувима, украшающего могилу напротив. Цветок вырастает у него на голове, как нелепая шляпа. Шея скрипит, стиснутая корнями.

Она уже помогла Фелисите. И немало. Стену нашла она. Без стены у них ничего бы не было. Ни единой зацепки. Если бы Эгония умела читать хорошо, как умеет всякий, кто ходил в школу с портфелем, она бы искала слова. Предложения со смыслом. Но она может только замечать линии, похожие на буквы. Иногда очертания какой-нибудь ветки в лесу напоминают ей букву Е, а контуры пруда – изгибы буквы В. И только. Требуется время, чтобы их соотнести. Сложить и получить результат. Возможно, некоторые дети пяти-шести лет, которые бродили там, пока хоронили дедушку, уже видели все, что увидела Эгония, – дети, которые едва научились отличать Г от Т, которым еще нужно как следует подумать над маленькой черточкой, чтобы заметить разницу, – но их никто не послушал. Возможно. Но она останется.

У Фелисите была вся жизнь, чтобы говорить с матерью. Чтобы сказать все слова, которые она хотела. Теперь настала очередь Агонии поговорить с Кармин. Наконец-то ответить испуганной девочке, прячущейся в тени под крышей овчарни.

Когда звучит полуденный выстрел, чтецы делают небольшой перерыв, чтобы съесть пан-банья и нахлобучить шляпы, и возвращаются к расшифровке. Смотритель заглядывает в аллею и наблюдает за ними издалека, но не подходит ближе. Там какое-то пугало, которое действует на него даже лучше, чем на птиц. А задняя стена, которую он давно не мыл, вдруг кажется на удивление чистой. Так что жаловаться смотритель не собирается. Если вздумают вымыть все кладбище – пусть. Особенно когда у него есть новый сборник судоку.

Капельки пота сбегают по спине Фелисите от лопаток к пояснице. На скамейке уже солнце, Морис может обойтись без нее, а вонь от сестры не менее невыносима, чем жара. Фелисите встает и направляется к часовне у входа на кладбище.

Своими охристыми изгибами и зелеными черепичными куполами часовня напоминает огромную старую тыкву. На колоннах и вокруг ставней потрескалась краска. На двери висит табличка с надписью:

Поминальные молитвы о близких

Освящение могил Религиозные церемонии над телом

Погребение Каждение Службы на сороковой день и в годовщину смерти

Сокращение срока пребывания в чистилище

Горячие молитвы Священник прихода Сен-Мартен – Сент-Огюстен

тел. 93-55-34-29

Табличка напомнила бы ей листовки марабутов[9], если бы она их получала, но марабуты Ниццы знают, что проводница призраков в них не нуждается.

Дверь часовни закрыта. Фелисите уже собирается попросить у смотрителя ключ, но вдруг слышит, как кто-то бежит по гравию. Это молодой чтец. Вспотев и задыхаясь, он выпаливает:

– Мадам Фелисите… Мы нашли что-то… на стене…

Она сразу же следует за ним к аллее Альпини.

– Смотри, – говорит Морис, когда она подходит. – Вот буква З в слове «Закарио», видишь? Она читается лучше всего. А теперь, когда знаешь, где она, посмотри вокруг. Вот амперсанд, а вот «аи» в имени Аделаиды. Здесь похоронены они. Кроме этих двух имен, на камне есть сотни других, выгравированных вручную всевозможными способами. В беспорядке, неглубоко, некоторые даже не целиком. Но понятно, что на оригинальной табличке были только Аделаида и Закарио. Остальные появились позже.

Спустя полчаса под фамилиями находятся дата, крест, четыре слова и стишок.

АДЕЛАИДА & ЗАКАРИО

13.01.1875 †

Кормилица-пророчица – Мажордом-картограф

Я вам давала имена

которые вы не примеряли

а я вам открывал края

которые вы не посещали

Сегодня пушки не палят

сегодня мы вдвоем уснули

немного пепла над Пайон

и зеркала закрыты тюлем

Секретные архивы

Фелисите просила Мориса перепроверить дату на камне. Несколько раз. Вдруг он принял 8 за 9. Но нет, он уверен в своем прочтении, как и три других чтеца. Эти двое умерли в один и тот же день в январе 1875 года.

Именно поэтому в понедельник она снова отправилась в Бегума за подтверждением. Отец настаивал на том, что имеет в виду родителей Кармин. Не дедушку и бабушку, не прадедушку и прабабушку. Он выпил еще чаю и повторил. Аделаида и Закарио. Похоронены вместе в Ницце, на Замковой горе. Отец и мать Кармин. Он мало в чем уверен, но в этом точно.

Ее сестра, похоже, ничуть не удивлена.

Сколько Фелисите ни объясняет, что их матери было не двадцать, а почти сто лет, когда они родились, и почти полтора века, когда она умерла, Агония продолжает сморкаться в пол и наводнять дом своими гигантскими цветами. «Она не понимает», – думает Фелисите. Столько цифр сразу. Бедняжка так и не научилась считать как следует. «Да, конечно, – говорит она себе, – Агония, должно быть, не понимает, что вскрылась зияющая дыра. Немыслимая, абсурдная ложь, больше, чем памятник павшим на Рауба-Капеу, но без сопутствующей славы».

В этом есть своя ирония. Мать уезжала четыре раза в год, не оставляя ни адреса, ни объяснений, прожила вдвое дольше, чем предполагали окружающие, и при этом имела наглость внушить Фелисите, что у нее ничего нет, кроме дочери.

Она вспоминает, как Кармин возвращалась в Бегума из своих первых отлучек: «Соскучилась по тебе», «Как я счастлива снова слышать звук твоего голоса», «Смотри, дорогая, я приготовила твое любимое блюдо». Постепенно ласковые слова превратились в веревки, не дававшие Фелисите снова уехать: «Я буду скучать по тебе, когда ты вернешься?», «Почему бы тебе не остаться до Рождества? Я была бы так счастлива, ведь три недели – это очень долго; в конце концов, ты мне скоро понадобишься, когда начнется окот, я уже не справляюсь одна, я начинаю уставать», «Иногда я готовлю блюда, которые тебе нравятся, а потом вспоминаю, что ты далеко, и ем их без тебя; а что ты там готовишь? Ах вот почему ты всегда приезжаешь домой немного растолстевшей», «Нет, Фелисите, Кармин сейчас здесь нет, пожалуйста, мадам, покиньте деревню», «Фелисите, где ты была? Я голодала, а ты не пришла».

Никто не вернет ей эти тридцать лет самоотречения. Вот что случается, когда отдаешь свою жизнь человеку, который несовершенен. Получаешь ее назад – жизнь, которая казалась такой драгоценной, – похожей на скомканный лист бумаги.

Фелисите хватает сумку и ключи и говорит Агонии, загипнотизированной телевизором:

– Схожу к подруге. Можешь остаться здесь или выйти подышать свежим воздухом, как хочешь, но ничего не трогай.

Захлопывая за собой дверь, сыщица предпочитает не задумываться о том, в каком состоянии будет квартира, когда она вернется.

Чтобы преодолеть четыре километра, отделяющие ее от цели, Фелисите проводит час за рулем своей «Пантеры» – сигналит, тормозит и ругается на машины, забившие Английскую набережную, а затем двадцать минут топает ногами, потому что грузовик службы доставки припарковался третьим рядом. Она выезжает из полосы, огибает справа какого-то разиню, который готов пропустить весь департамент, хотя имеет преимущество, наполовину заезжает на тротуар и, выбравшись из пробки, выруливает на авеню Фаброн. Через несколько минут она ставит машину на парковке рядом с уродливым серым зданием.

О существовании муниципальных архивов Ниццы знают всего три рода людей. Те, кто там работает, те, кто там живет, и Фелисите.

Здания возвышаются вокруг, как стены. Десятиэтажные коробки оснащены полосатыми козырьками, чтобы беднякам казалось, будто они дышат тем же воздухом, что и люди на набережной. По крайней мере, они наслаждаются видом с высоты птичьего полета на виллу, где расположены архивы. Это крошечный дворец из мрамора, люстр и лепнины, спрятанный в центре высотной крепости. Парк, усеянный статуями и фонтанами, похож на жемчужину в бетонном ларце.

Сюда-то и пришла Фелисите. И не солгала: она действительно пришла к подруге. Просто так получилось, что эта подруга работает архивистом, и все свои знания о странночаях Фелисите получила от нее.

Чаеслов-архивист

– Я нашла Марин, – рассказывала мне Фелисите, – как находят первый седой волос у себя на голове. Нечаянно и явно слишком рано.

В год, когда мне исполнилось пятнадцать, в школе Бегума сказали, что я должна спуститься в Танд, чтобы сдать выпускной экзамен по программе средней школы, – если повезет, меня примут в городской лицей. Представь, я ничего не сказала маме. Наверное, ей и в голову не приходило, что я могу уехать и жить не как дочь пастуха, да еще и мертвого. Мне тоже, если уж на то пошло. Если бы эту идею не подали в школе, я бы до сих пор оставалась наверху.

Что бы я делала? Право слово, не знаю. Наверное, подавала бы чай в «Гидре». Как видишь, в конечном счете вышло почти то же самое. В общем, я отправилась в Танд и сдала экзамен на аттестат об окончании школы. Комиссия меня поздравляла.

Когда пришли результаты – на неделю позже, чем всем остальным, потому что почтальон заходил в Бегума не так уж часто, – я была потрясена. Вскрыла конверт, который почтальон мне вручил, прямо на пороге. Мне даже не нужно было читать весь текст. Честно говоря, я бы и не смогла. От «Мы рады сообщить» у меня уже потемнело в глазах.

Вернулась мама. Я спрятала письмо и крепко закрыла глаза. Весь вечер она спрашивала, что со мной происходит; ей казалось, что я какая-то странная. Я отвечала: «Нет, ничего, просто весь день солнце светило мне в лицо, и я от этого устала». Это была правда: с девяти утра я ждала почтальона у двери. Но прежде всего я хотела лечь пораньше, чтобы перечитать свое письмо тайком, одна в нашей общей постели.

У меня никогда раньше не было секрета, о котором я не рассказывала маме. Я не поделилась этим даже с Нани.

В полумраке мезонина, пока мама сидела внизу у огня, а сестра – за стеной, где раньше спали овцы, я снова достала письмо. И перечитала его столько раз, что по сей день могу рассказать наизусть. В нем говорилось лишь о том, что где-то среди миллиардов, миллионов возможных вариантов будущего, мелькавших перед моими глазами, был один более яркий, чем остальные, в котором я больше не была маленькой Фелисите, дочерью Кармин и призрака пастуха, запертой на холодной горе со скукой и сестрой. Читая это письмо, я видела себя будто на экране в кинотеатре, – видела, как подаю напитки в чайной, заставленной книгами и чайниками. Сижу в большом кресле, а напротив призрак поднимает свою чашку и пьет со мной.

Как я узнала, что это был призрак?

Потому что он был похож на моего отца. Не лицом, а повадками. На самом деле призраки имеют точно такие же форму и цвет, как мы с тобой. Они не прозрачные, не летают по воздуху, никакой такой ерунды. Они просто… Не знаю, как сказать. Выглядят так, словно им ни до чего нет дела. Они больше заняты созерцанием воспоминаний, которые снова и снова прокручиваются у них в головах, чем всем остальным, что движется и проходит перед их глазами. Некоторые живые люди тоже так выглядят. Иногда я принимаю их за призраков. И весь мир, если уж на то пошло.

Мысль об этом видении, об этом варианте будущего уже не покидала меня. Я постоянно к ней возвращалась. Ночью рядом с мамой, днем у озера, где купались дети. Так часто, что сама чуть не стала призраком.

Наконец моя сестра это заметила. Она заставила меня рассказать, что происходит. И тоже была потрясена, узнав, что я уезжаю. «Как я останусь одна с мамой?» – спросила она. Я не знала, что ответить. Пообещала, что буду наведываться по выходным, если получится, и как только начнутся каникулы. Я бы поклялась, что буду ей писать, но она не смогла бы прочитать письма. В конце концов Нани смирилась: «Если ты будешь часто приходить, будешь приносить мне сладости из Ниццы и хорошие оценки и позволишь иногда выигрывать в карты, может быть, я тебя прощу. Может быть».

До конца лета я проводила время с ней. Мы переделывали свое убежище в лесу, и я нарочно проигрывала в карты.

Сообщить маме было сложнее.

Сначала она ничего не сказала. Улыбнулась и погладила по голове. Вечером, когда я пришла домой, она повернулась ко мне спиной и хрипло спросила, как прошел день. В ту ночь, как и в последующие, я слышала, как мать шмыгает носом. Она просыпалась с красными глазами и говорила, что у нее, наверное, аллергия. Когда она обнимала меня, ее объятия были дольше обычного. И крепче.

В конце августа я начала собирать свои вещи в два небольших чемодана. Чем больше я их наполняла, тем больше они пустели. Вещи исчезали. Книги, одолженные мне учителем, панталоны и расписной череп птицы, подаренный сестрой. В итоге я навесила на чемоданы замки.

Тогда мама заговорила со мной о Ницце. Утром в субботу, когда как ни в чем не бывало красила мне волосы. Она обрисовала примерно такую картинку…

«На тротуарах везде собачье дерьмо, оно прилипнет к подошвам, – повторяла мама. – Машины вечно несутся, гудят, скрежещут металлом прямо у тебя под носом – а то и на носу, и тебе конец, – не говоря уже о людях, тысячах людей, толпах, которые спешат куда-то в этом грохоте; и если ты оступишься, то никто тебя не поднимет, они пройдут по тебе, и призраки тоже; ах, бедняжка, ты уже видела, что и в Танде их много. Что ж, поверь, ты не готова к Ницце, потому что там перед тобой окажутся сразу две толпы – живых и мертвых, – они наложатся друг на друга, и ты не сможешь пройти по улице, чтобы призраки не уцепились за твою одежду».

Я спросила, откуда она все это знает, ведь никогда не бывала дальше Бельведера. Или это в Ницце она видела море?

«Ничего подобного, – ответила мама. – Просто знаю. Вот и всё. Разве вас не учат этому в школе? Ах да, конечно, знание таких вещей не проверяют при сдаче экзаменов на аттестат. Чтобы увидеть мир, реальный мир, нужно немного выйти за пределы школы, моя дорогая».

Я понимала, что она преувеличивает, но все равно беспокоилась.

За три дня до моего ухода мама обожгла руку, облившись кипятком. Несмотря на это, она попыталась приготовить ужин, но все роняла: деревянные ложки, кастрюли, овощи, которые резала. Я почти передумала уходить. «Что ж, пропущу первый месяц занятий, – подумала я. – А то и год, если за неявку меня отчислят. Я не брошу маму, когда она не может даже сварить себе суп».

На следующий день меня отругала Нани. Она поклялась: «Если ты не уедешь, я поеду в Ниццу вместо тебя. И уж я-то не вернусь. С мамой все будет хорошо, не волнуйся. Она навертела толстую повязку, но там ничего серьезного. И знаешь что? Она нарочно сунула руку в кастрюлю. Я видела. Я сидела наверху, на балках».

Я не хотела ей верить, но все равно решила уйти.

В день отъезда из Бегума я пришла попрощаться с Нани в наше убежище. Она сидела на обоих стульях, поставив их друг на друга, и, увидев меня, провозгласила, обращаясь к деревьям: «Смотрите, я настоящая королева Мон-Бего! Узурпаторша выходит из игры! Но я великодушна, поэтому предложу ей место у подножия моего трона, если она осмелится вернуться сюда на каникулы. И если она принесет подарки из Ниццы».

В овчарне, напротив, мать молча писала свой портрет и не ответила, когда я попрощалась. От этого у меня свело желудок – так, что затошнило. Я взяла чемоданы и стала медленно спускаться по тропинке. Вдруг я услышала крик: «Стой! Фелисите!» Мать бежала за мной с небольшим свертком в руках.

«Держи, – сказала она, задыхаясь. – Это краска для волос. Не знаю, есть ли в Ницце краска такого оттенка. Я буду красить волосы одновременно с тобой, утром в субботу, хорошо? Как будто мы вместе. Еще там мое овальное зеркало. Не знаю, есть ли зеркала в комнатах интерната. И немного сыра из овечьего молока с тимьяном. У них в столовой наверняка нет такого свежего сыра».

Она крепко обняла меня, а затем поспешила обратно в овчарню.

Первого сентября того года я подошла к входу в лицей. Тогда спуститься в Ниццу было делом нелегким, сложнее, чем сейчас. Для надежности следовало отвести на спуск не менее двух дней. Сначала пешком до Бельведера, затем на ослике до Танда, потом на двуколке вдоль Везюби и, наконец, на нескольких зеленых и кремовых автобусах.

И вот я очутилась в центре Ниццы, о которой я не знала ничего, кроме того, что рассказывала мама.

Начинался новый учебный год, мимо лицея проходило множество людей. Но мне было чем дышать. Никто на меня не наступал. Никакие призраки за меня не цеплялись. И я внимательно осматривала землю, чтобы убедиться, что не испачкаю подошвы.

Да, действительно, лицей вгонял в трепет. Прямолинейные белые камни, квадратная башня, увенчанная красивой черепичной пирамидой, а под ней – четверо часов со стрелками длиннее моего роста. До этого момента мне казались весьма впечатляющими золотые часы моего школьного учителя. Вокруг окон с голубыми ставнями, тоже гигантских, была лепнина и мозаика в форме лепестков и фигур, названий которых я не знала.

Я вспомнила овчарню, ее стены из необработанного камня с дверями-дырами. Принюхиваясь, я вдруг поняла, что не хватает одного запаха – запаха соломы и коз. Тогда мне стало стыдно. Я незаметно понюхала свой рукав, чтобы проверить, не пахнет ли от меня скотиной. Достала из сумки мамин сыр и выбросила в ближайшую урну.

Потом мне стало стыдно за свой стыд. За то, что я еще не успела войти в лицей, а уже нахожу жалкими соломенный матрас, на котором спала, деревянные столовые приборы, которыми ела, и нелепое пространство, на котором едва умещались скамейка и пара уличных фонарей и которое называлось главной площадью. Таких моментов потом было много. Блузки учительниц, рядом с которыми платья моей матери были бы похожи на тряпки для мытья полов. Слова, которые я говорила и над которыми другие смеялись, хотя в них не было ничего забавного.

Вот так, неся в каждой руке по чемоданчику и по порции стыда, я впервые вошла в лицей имени Массена.

И почувствовала, будто попала в пухлые руки монахини. Лицей напоминал итальянский монастырь с арками и галереями. Он принял меня в свой мир, не такой холодный. Лицей был огромен и похож на лабиринт, но вокруг колонн, шелестя листьями, вились лиловые глицинии. Эти коридоры, полные солнечного света. Эти балконы, разбросанные по фасадам, как в деревне. Когда я впервые вдохнула лицейский воздух, во мне зародилось что-то новое. Не могу сказать, что именно. Я была засохшей ракушкой, которая давно пылилась на буфете – и наконец вернулась в море.

Мне дали ключ и указали номер моей комнаты в интернате, и я понесла туда свои вещи. Конечно, сначала я заблудилась. Слишком много одинаковых коридоров. Через полуоткрытые двери было слышно, как ученики устраиваются с помощью родственников. Я не решалась спросить дорогу. Так и бродила по коридорам мимо десятков синих дверей, пока не нашла свою. В самом конце, далеко от общих уборных. «В самый раз, – подумала я, – меньше будут ходить под дверью». Я повернула ключ в замке и поставила свои чемоданы на пол.

Сетчатая кровать с матрасом. Стол, стул, таз и шкаф. И замок. С ключом.

У меня никогда не было собственной комнаты.

Через окно были видны часовая башня и глицинии, а дальше, за крышами и колокольнями, – большой водопад, образующий мерцающую завесу над Замковой горой. Я просидела там весь день, слушая, как внизу суетятся ученики и чайки ссорятся на черепице. Я любовалась этим видом до самого вечера, пока не взошла луна, сделав небо черным, колокольни – серыми, а водопад – белым.

Только тогда я почувствовала, что готова по-настоящему открыть для себя лицей. В этот час он должен был пустовать. По крайней мере, я не столкнусь с кем-нибудь, кто посмеется над моим внешним видом или запахом: я все еще задавалась вопросом, воняет ли моя одежда козлом.

Луна светила достаточно ярко, чтобы обойтись без лампы. Я накинула на плечи шерстяной шарф и на цыпочках пошла по коридору.

Я тенью скользила по проходам, спускалась по большой деревянной лестнице, которая скрипела под ногами, заглядывала через окна в кабинеты. Следы стертого мела на черных досках напоминали волны на японских гравюрах. Десятки столов, выстроившись на паркете, мудро ждали утра, как лодки, пришвартованные на ночь.

Я пересекла внутренний двор, огражденный арками, увитыми глицинией, – и подскочила от неожиданности. Заложив руки под голову, на газоне лежал и смотрел в небо молодой человек. Увидев, как он одет, я расслабилась. Юноша словно сошел с фотографии начала века. Призрак рассеянно махнул мне рукой и вернулся к созерцанию звезд.

Напротив, у подножия башни, была дверь, которая вела на черную лестницу. Я поднималась молча, касаясь ладонями прохладных стен. Наверху я оказалась в комнате, при взгляде на которую мое сердце забилось быстрее. Я никогда не видела раньше, но сразу узнала ее. В школе Бегума мне рассказывали о ее необыкновенных тайнах.

Библиотека.

Не буду тебе объяснять, что такое библиотека. Для тебя это очевидно. Но надо помнить, откуда я пришла. Надо представлять, что можно нафантазировать, от чего содрогнуться, впервые оказавшись между полками шитых и клееных книг в обтянутых тканью и кожей переплетах и мягких обложках, которые в этот час серы от лунного света, переполнены неизвестными призраками и насыщают воздух ароматом ванильного табака.

Я перешагнула через шнур, висевший между двумя полками. С той стороны библиотеки книги выглядели еще мудрее, еще старше. Каждый том в кожаном переплете имел позолоченный корешок с изображением заварочного чайника.

– Тебе никто не объяснял, что ночь для сна?

Я шарахнулась так, что ударилась об угол чего-то. Потом на боку несколько недель был вот такой синяк.

Передо мной стояла женщина, уперев руки в бедра. Первое, что меня поразило, – сами бедра. Они едва проходили между стеллажами. Я удивилась, как могла не услышать ее приближения. Второе – волосы. Точнее, их отсутствие. Ее гладкий череп покрывала татуировка в виде локонов – позже я поняла, что это завитки дыма, который поднимался из чайника, изображенного на затылке. Я, каждую субботу подкрашивающая свои стремительно отраставшие белые волосы, была почти шокирована тем, что кто-то может с таким апломбом избавиться от шевелюры.

И сказала себе: «Эта женщина неопрятна». Впрочем, нет, я не выразила ощущение словами. Помнишь, как бывает, когда узнаёшь чье-то лицо. Что-то внутри тебя реагирует быстрее, чем ты сам, словно разогнавшийся расклейщик этикеток, который шлепает ярлыки на лбы людям раньше, чем успеет их хорошенько рассмотреть. Я с самого детства подстраивала свои жесты, голос и прическу так, чтобы получать от каждого встречного бумажку с надписью «Одобряю». А этой женщине, очевидно, было все равно, какие имена наклеят ей на лоб.

И мне это показалось отвратительным.

Она куталась в шаль, как все библиотекари. В мочках ушей красовались большие золотые серьги. Она носила круглые очки, которые поднимались на лоб и спускались до середины щек.

– И даже этот толстый-претолстый шнур не намекнул тебе, что лучше остаться по другую сторону?

Она спрашивала не сердито, а скорее с любопытством, как будто действительно хотела услышать ответ. Именно поэтому я ответила:

– Нет.

Ведь мне никогда никто не запрещал выходить или входить в любое время. Какое дело было моей матери до того, находилось ли мое тело по одну сторону стены овчарни или по другую? А моему учителю – буду ли я, читая, сидеть на своей скамейке или на траве в горах? Я даже представить не могла, что меня могут заставить где-то находиться или откуда-то уйти. Если бы мне запретили иметь ногти, которые отрастают, это произвело бы на меня схожее впечатление. Видишь, какой наивной я была.

Она посмотрела сквозь свои огромные очки. Я боялась, что библиотекарша меня накажет или отпустит замечание насчет моего вида – взъерошенная, в ночной одежде, – но она смотрела только мне в глаза. А на пижаму даже не взглянула. Видимо, пришла к выводу, что я не понимаю, в чем суть моего преступления, потому что медленно кивнула и пошла в конец комнаты. Толкнула один из книжных шкафов, который открылся, как дверь. За ним были каменные ступени. Затем снова повернулась ко мне:

– Не стой там, как статуэтка святого, пойдем.

Я поспешила за ней по винтовой лестнице, настолько узкой, что приходилось подниматься боком.

Наверху она предложила мне сесть. Я пристроилась на краю подушки и огляделась. Квадратная комната была крошечной, но казалась очень высокой. В ней едва помещалось кресло, на котором я сидела, и еще одно – огромное, обтянутое мятой кожей, – а между ними стоял круглый столик. Далеко над нами, заменяя потолок, вращались и лязгали в тени сотни шестеренок.

Библиотекарь на мгновение скрылась за какой-то дверцей, а затем вернулась с чайником и серебряным подносом. На нем стоял чайный сервиз, такой же, какой был у меня в детстве, но в натуральную величину. Она расставила посуду на столике. Потом вдруг свистнула, подобно экзотической птице, и хлопнула в ладоши, глядя вверх. «Просто сумасшедшая, – подумала я. – Повезло же мне посреди ночи напороться на старуху, у которой не все дома». Она была совсем нестарой – ей едва ли исполнилось тридцать пять, – но, когда тебе всего пятнадцать, тот, кто старше на двадцать лет, кажется развалиной.

Спустя три секунды ей в руки упал заварочный чайник. Да, упал сверху, как голубиный помет, раз – и прямо в руки. Я подняла глаза. И только тогда заметила, что вдоль всех стен, вплоть до самого часового механизма, который терялся в темноте, спали десятки чайников всех форм и цветов, каждый на своей маленькой полочке. Можно было подумать, что это музей чайников, посетители которого летают или ходят по перегородкам.

– Этим маленьким дикарям нужно угодить, – произнесла она улыбаясь. – Когда знаешь, как их приручить, становится проще.

Легко сказать. В последующие месяцы я пыталась. Я провела много ночей, щелкая пальцами и языком, свистя, гудя и щебеча, протянув руки, как блаженный из рождественского вертепа, на случай, если какой-нибудь чайник все же снизойдет до меня. Ничего. Ни один из предметов не послушался. Чайники Марин меня так и не полюбили. Да и мои, если уж на то пошло, не любили меня много лет.

Тот, который только что откликнулся на ее зов, напоминал шею лебедя. Ручка позолочена, остальная поверхность белая. Мадам налила туда немного кипящей воды, высыпала содержимое блюдца, вылила остальной кипяток и положила обе руки на фарфор. Она дышала с закрытыми глазами в течение времени, которое показалось мне бесконечным – стук шестеренок наверху, пар из носика, ее медленные вздохи, – но которое, как я вскоре узнала, точно соответствовало времени заваривания чая тамарекуча, что она готовила для меня. Затем библиотекарша приоткрыла веки и сказала, разливая напиток, который пах мандаринами:

– Ты оттуда. Из долины странных вещей.

Я опустила глаза. Наверное, она почуяла, что от меня все еще пахнет пастушкой.

– Я не говорю, что ты просто родилась там, – продолжала библиотекарша, ставя чайник на место. – Я хочу сказать, что ты оттуда, как и камни с вырезанными рисунками, спирали в скалах и бури, которые они порождают. Ты несешь с собой это место, которое открывает двери между живыми и мертвыми. Твои предки это знали – те, кто проходил через эту долину в самом начале мира, – и они остались там и прижились так хорошо, что некоторые сами стали дверями. Ты тоже, без сомнения. Как тебя зовут?

– Клементина.

Не спрашивай, почему у меня вырвалось именно это имя. Возможно, потому, что чай, которым она меня угостила, пах цитрусовыми. И потом, для нового места мне требовалось новое имя. Имя, от которого не веет ни обязательным счастьем, ни соломой в хлеву, более кислое и сочное, которое лопается, попав на зуб. Именно поэтому мне пришла в голову Клементина.

Но лгать я никогда не умела.

– Это ложь – правда? – спросила она, усмехаясь краем губ, и я покачала головой. – Впрочем, не имеет значения, если тебе нравится это имя. Клементина очень мило. Вдобавок оно начинается с clé, ключа. Подходит девочке, которая не умеет сидеть в своей комнате в интернате.

Я улыбнулась в ответ. Мне оно тоже казалось милым.

– Меня зовут Марин. Пей чай, он только что достиг нужной температуры.

Я схватила чашку. Прикоснувшись к ней, я почувствовала, как она пытается увернуться.

– О, прости, Кле, я забыла тебя предупредить, что к фарфору этого сервиза примешан костный пепел. Он может делать странные вещи в присутствии тех, кто, подобно тебе, чувствителен к вещам, жизнь которых закончилась.

И не зная, в чем дело – в кипящем чае с запахом моего нового имени, в чашке с костями или в несоответствии места и времени, – в тот момент я поняла. Поняла, что могу произносить последние слова призраков и помогать им умереть окончательно, а не только видеть их и говорить с ними. Это было, как бы сказать… абсолютное открытие без всяких неожиданностей. Все равно что найти завалявшийся в шкафу забытый предмет одежды, который ты часто носил когда-то и который опять становится новым, хотя далеко не нов.

Только спустя тридцать лет, благодаря многим призракам и нескольким живым людям, я поняла, почему та ночь первого сентября прошла именно так. Ключ к этому давнему знанию внезапно всплыл в моей памяти. Но именно там, в квадратной башне с часами, я поняла, кто я. Проводница призраков.

Террариум

– В ту субботу я, как обычно, приготовила себе миску с краской. В это же время на горе маме приходилось выполнять те же успокаивающие действия в одиночку. Я накинула на плечи полотенце и подвязала волосы. Поставила овальное зеркало на подоконник и окунула кисточку в массу. Но когда собралась нанести краску на отросшие белые корни, мое отражение посмотрело на меня в недоумении. Я почувствовала огромную лень, желание сделать что угодно, даже написать эссе, которое мне задали к понедельнику, только не тратить целых тридцать минут на покраску волос.

Бросив в раковине все принадлежности, я сняла полотенце и направилась к квадратной башне. Чтобы наказать себя, я думала о маме, которая сейчас старательно красит свои локоны, убежденная, что у моря, в маленькой комнатке посреди большого города, ее дочь совершает тот же ритуал, хотя по ту сторону зеркала отражалась лишь пустота.

Я оглядела библиотеку в поисках Марин, с ее большими ногами, большими очками, большими серьгами и большим рисунком на голове, но нигде не нашла свою новую знакомую. Тогда я подошла к молодому человеку за стойкой регистрации, ненамного старше меня, и очень вежливо спросила:

– Здравствуйте, мсье, извините, что беспокою вас, но я ищу Марин.

Он оглядел меня с ног до головы, сморщив нос. Шарф на плечах парня был похож на шаль Марин; должно быть, она связала ему подарок. Не могу даже объяснить почему, но парень мне сразу не понравился. Мгновенный ярлык: заносчивый гад.

– По выходным Марин никогда здесь не бывает.

Меня придавило огромное разочарование, такое же тяжелое, как гримуары[10], спрятанные по ту сторону шнура, и тем более сокрушительное, что я совсем не ожидала его почувствовать.

– А вы… – начал он своим гнусавым голосом.

Я заколебалась, но потом все-таки представилась:

– Кле.

– А. Точно. Значит, это насчет вас Марин дала указания. Вам разрешено взять одну книгу из ее личного тайника. Одну. Почему именно вам, понятия не имею; наверное, она неравнодушна к деревенщине.

Последнюю фразу он не сказал, но подумал так отчетливо, что я практически ее услышала. Парень со вздохом поднялся со своего места и отцепил шнур.

– Ну же, не мешкайте. У вас две минуты на выбор, а потом уходите.

Подгоняемая столь малым сроком, изумленная, что мне позволили войти в запретное место – мне, которая вообще только недавно узнала, что бывают запретные места, – я схватила с полки первую попавшуюся книгу. И еле вышла с ней, такая она оказалась тяжелая.

– Верните ее завтра вечером Марин, – велел парень, – как только она придет. Ни минутой позже. Иначе будете наказаны. Ясно?

Наказана за что, по отношению к чему – я не знала. Но, произнесенная этим парнем, угроза показалась убедительной.

Вернувшись в комнату, я уронила книгу на кровать. На улице сияло солнце. Все студенты либо разъехались по домам, либо ушли погулять по Английской набережной и насладиться последними деньками лета.

Я же распахнула настежь окно, чтобы слышать крики чаек, заперлась на ключ и провела рукой по книге. Почувствовав под ладонью шершавую ткань, я обвела кончиками пальцев крупные буквы, выдавленные на обложке:

Лин Сун, Трактат по чаесловию, том XVII

СПОСОБЫ И ВРЕМЯ ЗАВАРИВАНИЯ СИНИХ ЧАЕВ,

КЛАССИФИКАЦИЯ ИХ ВЛИЯНИЯ НА ВКУС, АРОМАТ И ЦВЕТ НАПИТКА И ИХ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА УМЫ ТЕХ, КТО ИХ ПЬЕТ

Переведено на французский язык Жозефиной Риботти в год MDCCLXXXVII от Рождества Христова

К вечеру воскресенья до захода солнца я уже знала все, что нужно знать о том, как готовить каждый сорт синего чая, какой заливать один раз, какой три, а какой двадцать, до какой именно температуры нужно нагревать воду в зависимости от вида листьев, о времени настаивания, необходимом для развития четырех ароматов чая, и о сотне способов определить происхождение урожая с точностью до семи метров.

И это притом что я пролистала лишь десятую часть этой книги, которая была лишь одной из сотен, хранившихся в закрытой секции.

Увидев из своей комнаты, что ставни башни светятся в опускающихся на город сиреневых сумерках, я вновь отправилась в квадратную гостиную под часами.

Там я вернула томик Марин. От нее пахло свежим воздухом, ветром и чем-то, что напоминало о доме. Вдруг я вспомнила, что обещала маме написать ей и совсем забыла.

– Ты выбрала ее, среди стольких прочих? – удивилась Марин.

– Мне не дали времени подумать, я взяла первую, что попалась на глаза.

– И что ты думаешь о главе, где описывается эффект от третьей заварки Да Хун Пао?

– Я до нее не добралась…

– Жаль, там самое интересное.

Она открыла книгу на одной из последних страниц. Поля аж почернели, настолько были исписаны плотным почерком. В ужасе я зажала рот обеими руками.

– Это не я, клянусь…

Марин рассмеялась.

– Эти книги восхитительны. И очень содержательны. Но их недостаточно, если собираешь чай в долине странных вещей… Уж поверь, чай, который растет в долине Чудес, нарушает все описанные тут правила. Поэтому я сделала несколько пометок, чтобы дополнить картину.

Я разглядела за ее креслом джутовые мешки, наполненные листьями.

– Вы были там со вчерашнего дня?

– О да. Когда бросаешь щепотку листьев в чашку, даже не представляешь, какой это труд – ухаживать за кустами и собирать листики. Впрочем, так со всем остальным в мире, что стоит пить, или на что стоит смотреть, или из-за чего нужно переживать.

Она стала снимать куртку и обувь, а я пока присела напротив.

– Когда кто-то другой делает работу за тебя, она кажется сущим пустяком. К примеру, наша обувь, – предложила Марин, помахав мне своей грязной туфлей. – Ты никогда не задумываешься обо всех этих людях, которые выбирали семена и землю для выпаса коров, подходящего быка, ждали рождения теленка, чтобы зарезать его, затем снимали с него кожу; о мужчинах, которые учились у своих отцов, как кроить шкуры, подгоняя их по форме наших ног; не говоря уже о тех, кто делал деревянные подошвы или шнурки или сидел за рулем грузовика, чтобы доставить сюда готовое изделие? Тысячи людей трудились, только чтобы нам не пришлось ходить босиком. То же самое с чаем – правда, в этом случае работаю только я. В следующую субботу я возьму тебя с собой. Сама увидишь, какие мысли к тебе придут, пока будешь наблюдать, как красный чай расходится в воде. А пока следуй за мной в чайную комнату. Я покажу, как обрабатывать собранный чай.

Я уловила из всей речи главное: она возьмет меня с собой. Даже скажи Марин, что у нее есть два билета в Диснейленд и завтра мы вылетаем в Калифорнию, я бы меньше взволновалась.

Следом за Марин я спустилась по лестнице, уходившей вниз под люк. Мои глаза постепенно привыкли к темноте.

Лампы с бахромчатыми абажурами освещали металлические чайники, чашки, тарелки, покрытые зелеными и черными листьями, а вдоль стен выстроились десятки деревянных кубов, доверху наполненных чаем.

В центре этого беспорядка гордо возвышался стол. Столешница, целиком вырезанная из грубого камня, была такой огромной, что оставалось только удивляться, как ее сюда притащили. «Это твой дом», – заявила Марин. Подойдя ближе, я поняла, что она имела в виду. Долина Чудес – вот что было высечено на поверхности стола. Рельефная карта со всеми горами, реками и озерами, пастухами и спиралями. Я видела их только сбоку, с высоты своего роста, но сразу узнала контуры – так они выглядели бы с неба. Одна из ламп мерцала, и мне показалось, что я вижу тень движущегося через пастбища стада, как след каравана на песке.

Я подняла голову и обвела террариум взглядом. Здесь пахло травой, водорослями и очагом.

– Да, это мой дом.

С того вечера и началось мое ученичество.

В последующие месяцы я осилила все тридцать томов «Трактата о чаесловии», вызубрила наизусть «Классику чая», прочитала «Тысячу чаесловских путешествий» леди Гарвей и, самое главное, изучила горы заметок, которые Марин набросала на полях всех этих книг. Одни ее примечания удваивали пользу всего остального. Я проводила там вечера – а иногда и дни, когда специально кашляла и терла глаза до красноты, лишь бы не идти на занятия. Марин заставляла меня посещать хотя бы уроки химии и естествознания. Она считала, что естественные науки важны, если хочешь понять, как ветер приносит семена на склоны долины; как они выбирают себе почву в зависимости от дождей, ветров и людей, которые ходили по ней и проливали на нее кровь; как земля принимает эти семена и питает, превращая в корни, побеги, стволы и ветви; как появляются листья и почки и когда их собирать, чтобы они выпустили в воду все силы, наполняющие долину Чудес.

А химия, как вы понимаете, необходима для приготовления правильной настойки, ведь можно собрать лучший лист во всей долине, но если утопить его в известковой воде, заварить в крутом кипятке, забыть в чайнике на двадцать минут, короче говоря, если от души нахимичить, то чай будет хорош разве что для глицинии.

Именно этим я частенько и занималась вечерами на затемненном школьном дворе. Поила глицинию чаем.

Марин внимательно разглядывала каждый листик, придирчивее, чем сверхзаботливая мать, которая думает, будто всегда знает, когда ее детям холодно. И лучше мне было не рвать их при сворачивании, не передерживать воду на лишний градус и не хватать не тот чайник. Сначала я боялась, что наставница будет ругать меня за промахи, как делала моя мать. Но Марин никогда и ни в чем меня не упрекала. Она просто искренне грустила над листьями, которые посадили, растили, поливали, собирали, окисляли, скручивали и сушили, – а в итоге попросту сварили, как шпинат, не дав раскрыться во всей красе. Каждый раз я чувствовала себя так, будто ощипала крылья бабочки, только что вылупившейся из кокона.

Марин за километр чуяла горелый чай, сверху чувствовала, что этажом ниже я наливаю слишком тяжелую воду. Она с мрачным видом зачерпывала ладонями испорченный напиток и звала его чаевыкидышем. Я выходила за ней на улицу, в черно-синюю ночь, и мы пересекали двор в поисках глициний. Там, под антрацитовыми гроздьями, мы собственными ногтями рыли в траве ямку и хоронили чаевыкидыш. Призраки школы меланхолично смотрели на нас, а Марин сопела и негромко молилась. Напоследок она хлопала меня по плечу, а по дороге обратно говорила уже совершенно о другом.

Уж поверьте, я стала задумываться, прежде чем залить листья водой.

В террариуме наставница обращалась к каждой шкатулке так, словно внутри была заперта душа ее бабушки, с почтением и нежностью, – в этой комнате запрещалось пользоваться духами и говорить громче шепота. Я слышала только шорох листьев под нашими пальцами, когда мы раскладывали их для просушки. И рокот над головой, когда Марин рассказывала мне легенды о долине Чудес.

На протяжении всех этих ночей и месяцев она передавала мне знания, которые невозможно записать, которые не поведает ни одна книга. Я научилась определять температуру воды, прислушиваясь к бурлению пузырьков. Я запомнила старинные напевы, которые исполняют во время сбора урожая, чтобы успокоить сок и почтить память погибших соцветий. Я наблюдала за паром, танцующим на поверхности чая, чтобы разобраться, какие вопросы нужно задать. Я приручила целые стада диких чайников. Марин показала мне, как связать двух людей через их чашки, чтобы они могли обмениваться доступными только им одним посланиями. Каждые четырнадцать дней я помешивала чай из долины Маски, который медленно ферментировался в своей сырой жестянке. Над ним трудились уже три поколения чаесловов, и потребуется еще два десятилетия, прежде чем он наберет полную силу.

– Этот чай, – говорила мне Марин, – нужно мешать четырнадцать раз в одну сторону, четырнадцать раз в другую каждые четырнадцать дней. Не забывай, это очень важно, такой чай можно сделать лишь раз в жизни, да и то не всегда. Когда этот закончится, я начну новый и передам его тебе.

Я помешивала, считая вслух, чтобы не ошибиться.

Прежде всего, я выгравировала в своей памяти точный рельеф долины странных вещей. Дикие чайные кусты, растущие там, уходят корнями в мощную почву долины Чудес. Даже в их почках есть сила, которая потом переходит в воду.

У Марин было всего три абсолютных запрета: приходить в башню надушенной, заставлять пить странночай того, кто этого не хочет, и отмечать расположение чайных кустов и влияние каждого терруара[11]. Больше всего она боялась, что ее заставят использовать листья в полицейских участках и судах во время допросов обвиняемых.

Что касается третьего правила, должна сказать, его я нарушила. Когда много знаешь о памяти, то не полагаешься только на свою.

Именно в этом и заключается сила странночаев: возрождать воспоминания и развязывать язык. Заполнять пробелы и молчание, за которыми прячутся додумывание, страхи и обиды. Короче говоря, открывать правду.

В лицее я тайком записывала в тетрадь список чаев и их действие.

Озеро Мильфон – раскрытие забытых секретов.

Па-де-Ладр – признание в преступлениях и мелких кражах.

Озеро Отье – воспоминание о чистых фактах без каких-либо своих суждений.

Гравьер – вечная связь между двумя людьми. (Выпейте по полчашки спина к спине – обменяйтесь чашками – допейте оставшееся. Разойдитесь, не глядя друг на друга. Оставьте себе листья и чашки для обмена посланиями.)

Графский мост поставит каждое воспоминание на свое место.

Тет-де-ла-Лав размыкает безмолвные уста.

Озеро Фенестр – открыть свой разум для других мнений, помимо собственного.

Перевал Коль-дю-Дьябль – воспоминания в мельчайших деталях.

Озеро Дрожи – ослабление страха, препятствующего речи.

Перевал Коль-де-ла-Куйоль – дополнительное мужество, чтобы признать правду.

Гора Пин-Пурри – преодоление обид и старых ссор.

Озеро Пти – пробуждение воспоминаний с момента рождения до шестилетнего возраста.

Коль-де-Вейос – для различения снов и реальных воспоминаний.

Долина Маски собирает и умножает силу всех странночаев. Требуется ферментация: сто четырнадцать лет.

Мон-Бего, долина Чудес – эффект неизвестен. Единственный чай без влияния?

Я была слишком занята, чтобы писать маме или красить волосы. Белые корни отросли до самого подбородка, а ниже него, до плеч, оставались красными. Двухцветная шевелюра в отражении круглого зеркала нравилась мне все меньше. В конце концов я ее обрезала. Моя голова снова стала белой.

Прямо как в сказках, когда заколдованный человек проходит под водопадом, потоки смывают с него злые чары и возвращают ему прежний вид.

Тем временем внизу, в башне, ученики смеялись, грелись в лучах солнца, безобразничали и влюблялись. Я же предпочитала полумрак террариума, зеленый аромат листвы и гримуары Марин.

Семена для птиц

– До сих пор помню, как однажды вечером в пятницу Марин заварила нам Тет-де-ла-Лав и мы проболтали до утра. Она рассказала мне историю каждого из своих чайников; о шерстяных накидках, что покрывали некоторые из них, точно жилеты; о своих поездках в Китай и Вьетнам; о восьми предложениях выйти замуж, которые она отклонила, а я смеялась и удивлялась. В свою очередь, я выложила ей как на духу о сладостях, которые крала у пекаря, о призраке моего отца, – а сама все подливала нам еще чая. Вернее, пыталась: ее чайники всегда отказывались мне отвечать. Когда я звала их, они лишь презрительно смотрели на меня сверху вниз. Если я пользовалась ими, они сопротивлялись, разбрызгивая воду по все стороны.

В тот вечер Марин спустила нам Баронессу. Заварочный чайник с носиком в виде женской руки, емкостью в виде юбки и крышкой, увенчанной грудью и головой. Когда я попыталась наполнить свою чашку, Баронесса решила почесать нос. Горячая жидкость капнула мне на колени. Я бросила на чайник грозный взгляд, пока тот изображал святую невинность, и заявила Марин:

– Так, завтра утром, перед уроком итальянского, я пойду на блошиный рынок в здании суда и куплю себе чайник. Собственный чайник. Такой, который будет меня слушаться и которым я смогу пользоваться без риска ошпариться.

Мне давно хотелось иметь свой чайник, и, в сущности, Баронесса только что дала мне превосходный повод. Но Марин выпрямилась, поставила локти на колени, направила на меня указательный палец и веско сказала:

– Послушай меня, Кле. Я отпущу тебя, но сперва послушай. Будь очень осторожна. Не смей хватать просто самый красивый чайник на блошином рынке. Если ты это сделаешь, знаешь, что будет? Ты принесешь домой неуправляемое существо, которое станет охлаждать твой чай, просто чтобы досадить, а потом каждый раз выплескивать его рядом с чашкой. И если не побережешься, то вскоре у тебя соберется стадо диких чайников.

Первый – самый важный. Это твоя ов-чай-ка. Именно ей потом предстоит вести за собой остальных и подчинять их твоей воле. Как пастуший пес при стаде, понимаешь?

Именно поэтому выбирать нужно такой, к которому можно обратиться. Распознать их очень просто. Крепко возьмись за ручку и наклони вперед, как будто наливаешь чай. Если заварник сопротивляется, положи его обратно и думать о нем забудь. Даже если он пытается привлечь тебя своим ярким рисунком и пухлыми формами. Не обманывайся. В мире полно красивых чайников. Хорошие, надежные встречаются гораздо реже.

Те, которые хранят больше всего воспоминаний, труднее всего приручить – чугун без эмали, глина, все, что бережет память о чае, прошедшем через его стенки. Для начала воспользуйся дружеским советом и держись тех, у которых нет истории: металл, фарфор или стекло.

А когда найдешь подходящий, возьми его домой.

Остальное я расскажу тебе позже, когда у тебя появится собственное стадо. Каждый новый чайник ставь не слишком далеко от своих, чтобы они могли познакомиться друг с другом, но не слишком близко, чтобы никого не нервировать. И жди. Смотри, ладят они или ссорятся. Постепенно подводи новичка все ближе, каждый день понемногу, пока он не освоится с остальными. И наконец, последнее испытание: завари в нем чай на глазах у всего стада. Но будь осторожна. Действуй очень медленно, наблюдай за ним, убедись, что он не взбунтуется, когда поймет свою судьбу. Иногда некоторые из них не понимают, что стали домашними чайниками, и начинают брыкаться, лягаться и прыгать. Прямо как те дети, которые такие милые 1 сентября, а на следующий день узнают, что им придется снова идти в школу.

И конечно, нужно следить за прочими чайниками. Они могут почувствовать себя обманутыми и попытаться покончить с собой, сбросившись с полок. Однажды я потеряла все свое стадо из-за приступа коллективной ревности. Это было ужасно. С тех пор я всегда кладу на пол матрас, прежде чем проверить новобранца.

Впрочем, разбить чайник – это не самое страшное. Просто нужно следить за тем, чтобы не потерять ни одного осколка. Чем их больше, тем дело хуже. Но если ты сберегла все кусочки, его можно починить. Ты даже можешь сделать такой чайник своим самым дорогим, даже более важным, чем овчайка. Смотри.

Она просто протянула руки, не свистя и не постукивая. И тут же с высоты башни прямо в ладони Марин упал маленький чайник. Я никогда не видела его раньше. Он был элегантным, матово-черным, испещренным золотыми шрамами.

– Кинцуги. Это искусство возвращать жизнь тому, что мертво, рисовать вены, по которым течет кровь из золота. Этот чайник делает для меня больше, чем любой другой: вода, которую он подает, восстанавливает силы. Потому что я починила его первым, с заботой и нежностью, и потому что я превратила его трещины в украшения.

Она поставила чайник между нами и погладила, как кошку.

– Когда-нибудь я покажу тебе неспешные, требующие большого терпения этапы кинцуги. Как золотую пудру смешивают с лаком, постепенно собирают воедино кусочки, долго ждут, пока паста заполнит трещины. Но это потом, я не те советы хотела тебе дать. Если вкратце: будь осторожна, Кле. Не приноси домой дикие чайники. Тщательно выбирай овчайку.

На следующее утро, когда солнце начало пригревать Ниццу, среди букинистов и торговцев искусством я наткнулась на мсье, продававшего птичий корм.

Он рассыпал свои семена во всевозможные емкости: в корзины, лейки, бочонки, клетки, кастрюли и чайники. Там я и купила свой первый, который даже не продавался. Он был милым, веселым, пузатым – и медным, так что в нем еще можно было кипятить воду. Солидная вещь. Я много лет брала его с собой на задания. А тогда, в пансионате, глядя из окна на крыши и шпили, я держала его на коленях и гладила по примеру Марин.

Вот только овчайка из него вышла совершенно ужасная. Он оттеснял новичков к краю полки и обижался, если я заваривала чай не в нем. Из-за него остальное стадо меня никогда не слушалось. Вам это может показаться смешным, но я долгое время от этого страдала. Чаеслов, который не в силах справиться даже с собственными чайниками, похож на пастуха, которого изводят его же овцы. Полная нелепица. Мне потребовалось более тридцати лет, чтобы понять, в чем дело.

Этого дядечку с семенами я знала как Люсьена; только на его похоронах выяснилось, что на самом деле он Жюльен. Мужчина недолюбливал собственное имя. Типичное кокетство старых ниццаров. На похоронах узнаёшь много нового. Особенно о живых и о том, как они болтают во время церемонии, стараясь забыть, что вскоре им тоже предстоит лежать со сложенными руками и закрытыми глазами, а вокруг будут звучать незаслуженные похвалы, только покойные их уже не услышат. Как бы то ни было, именно там, на блошином рынке, я встретила Люсьена, и он стал моим поставщиком предметов, к которым могут прикоснуться призраки.

Благодаря ему я наконец-то поняла, почему порой вечерами призраки учеников собирались вместе с нами за столом. Конечно, Марин даже не подозревала об их присутствии, но я видела, как они проходят сквозь стены башни, садятся на пол рядом с тумбой и часами смотрят на чайник расширенными глазами. Если бы эти ребята могли учиться, то сейчас знали бы о странночаях не меньше моего.

Однажды вечером, просто для проверки, я достала чашу, которую купила у Люсьена. Он заверял, что умершим эта посуда понравится. И не соврал: шесть призраков из школы следовали за мной повсюду, как только я доставала ее из сумки.

Я попросила Марин налить в нее чай. Наставница подняла брови, потом плечи, но все же подчинилась. Стоявший рядом призрак в старой школьной форме положил руки на чашку и взял ее. Марин вскрикнула, бросилась под люк, а затем вернулась из террариума с жестянкой, которую я хорошо знала: чай с озера Чудес. Единственный, который растет на Мон-Бего, и главное – единственный, чье действие Марин так и не смогла разгадать.

Она свистнула. У нее в руках оказался новый питомец – чайник Чудес. Худшего существа я в жизни не встречала. Более того, он совершенно не соответствовал своему названию: вроде и походил на пряничный домик, но уродливый, грубый и выкрашенный в крикливые зеленый и красный цвета. Этот чайник понимал свою важность, ведь его держали только для самого загадочного из странночаев, вот он и пользовался своим положением. То открывал миниатюрную дверцу, пока его наполняли, то отказывался спускаться со своей полки, то бросался на пол при малейшей возможности… Настоящая дива. Но в тот вечер, когда Марин решила заварить в нем чай из долины Чудес, он не шелохнулся. Лишь чуть раздвинул занавески, украшавшие его маленькие окна, чтобы получше рассмотреть происходящее. Марин закрыла глаза, прислушиваясь к стуку шестеренок над нами. Наконец она наполнила чашку.

Призрак улыбнулся. Часы замерли.

Вцепившись в подлокотники, Марин смотрела, как чашка поднялась в воздух. Склонилась к невидимому рту. А затем, уже пустая, вернулась на стол.

– Он говорит, очень вкусно.

Можете представить, какую гордость я испытывала, передавая сообщение.

В последующие недели все наши ночи мы проводили в экспериментах. Марин верила, что сочетание чая Чудес и других сортов в нужной пропорции может оказывать на призраков то же воздействие, что и на живых, и тогда мы сумеем оживить их воспоминания и заставить говорить о времени, недоступном смертным.

Именно так и произошло. С тех пор я использую чай Чудес в сочетании с другими странночаями для каждой из своих миссий, а еще закончила свой список:

Мон-Бего, долина Чудес – эффект неизвестен. Единственный чай без влияния? единственный чай, который могут пить призраки.

Каждую субботу мы с Марин покидали школу и отправлялись в глубинку, чтобы выращивать кусты странночая. У нее была своя машина, и наставница сама ее водила. Я находила это весьма необычным. Я вставала еще затемно, раньше чаек, и она клала свои испачканные танином руки на руль. Мы ехали по дороге Везюби, которую я теперь знаю лучше, чем собственный балкон, но в то время она дарила мне острые ощущения захватывающего приключения. Машина была оснащена радио, чем могли похвастаться немногие автомобили. Моя задача заключалась в том, чтобы включать его и крутить ручку, подбирая станцию. Марин пела во всю мощь своих легких, удивительно точно попадая в ноты, так же точно, как заваривала чай. Постепенно я стала ей подпевать. По крайней мере, так мы развлекались до входа в ущелье Везюби, потому что горы не пропускали сигнал. На земле рек и хвойных деревьев не было места техническим новинкам. В этой машине, субботним утром, среди холодных гор, мы вели разговоры, о которых я вам не расскажу.

Разговоры в машине помогают даже лучше, чем чай. Если бы можно было выгуливать призраков на пассажирском сиденье, мне бы не пришлось становиться чаесловом. Сидишь, смотришь прямо перед собой через лобовое стекло, твой спутник тоже, и, чтобы не глядеть друг на друга, оставаясь в тишине, приходится что-то рассказывать. Все, что нужно, – это кто-то, кто задаст правильные вопросы и позволит выговориться.

Если так подумать, Марин была единственной, кто слушал, не переводя беседу на себя. Я нечасто встречала таких людей, как она. Людей, у которых нет потребности постоянно говорить о себе.

Фелисите посмотрела вдаль, в окно, и сказала:

– Знаете, я редко кого к себе подпускаю, но вам повезло. Мы уже какое-то время встречаемся с вами три раза в неделю после обеда, но знаю о вас или ровным счетом ничего, или очень мало. Я не задала вам ни одного вопроса. Раньше это была моя работа, но, думаю, через некоторое время и такое приедается. Как кормить кошку. Тебе приятно заботиться о ней, но время от времени ты чувствуешь себя как тот козел из сказки, который постоянно гладил ее и баловал, однако ничего не получал взамен. Марин первая позволила мне поиграть в эту кошку.

Мне было очень приятно услышать из уст Фелисите, что я умею ее слушать. Такой комплимент. Впрочем, не думаю, что она еще хоть за что-нибудь меня хвалила.

Раскрашенные черепа и сон

Кармин все ждала, когда же дочь приедет ее проведать.

Сначала она засиживалась допоздна по пятницам, думая, вдруг та нагрянет домой на выходные.

Не получив ни весточки, Кармин стала ждать праздника Всех Святых. Фелисите так и не вернулась.

Рождество Фелисите тоже пропустила. Она лишь отправила открытку, но сама не приехала.

Кармин ей не писала. Может, не хотела мешать дочери, может, надеялась, что та будет скучать. А может, потому, что молчание казалось лучшим оружием. Я не знаю. Пойдите и узнайте, что на самом деле происходило в переполненной голове Кармин.

Мон-Бего укрыл белый полог. Впервые перед овчарней не было ни снежных домиков, ни шутливых баталий.

Снег и надежды Кармин растаяли.

Вода в озерах поднялась вместе с гневом Агонии.

Сначала она волновалась. Не понимала, почему сестра не пришла на День мертвых. С Фелисите могло что-то случиться, что угодно. А мать даже не пыталась выяснить… Агония не умела писать, не могла путешествовать, поэтому ждала. Целые дни она проводила среди разрисованных черепов птиц и сухих деревьев, раскладывая бесконечные пасьянсы.

И вот однажды утром, на Рождество, Агония увидела в руках матери открытку. И все поняла. Фелисите не собиралась выполнять свое обещание.

Агония успела добраться до убежища, прежде чем взорвалась. Больше не стало ни раскрашенных черепов, ни тронов, ни игр. Все сгорело.

Агония покинула овчарню, а Кармин даже не заметила. Младшая дочь поселилась в заброшенной лачуге на краю деревни: источенные червями ступени, поросшая мхом черепица, нечему больше портиться – удобно. Примерно в это время она узнала свое настоящее имя – то, которое было записано в ратуше и которым к ней обращались жители деревни. Эгония.

Она стала Эгонией. Так было проще. Эгония не жила в саже, возвращаясь домой через дымоход. Ей не грозили вспышки материнского гнева. И она ничего не ждала от своей сестры. Эгония знала, что Фелисите в итоге оказалась такой же лгуньей, как и остальные.

– В том году я много раз проезжала мимо Бегума, – призналась мне Фелисите. – Практически каждую субботу. Когда мы с Марин собирали странночаи в долине Чудес, она видела, как я с раздражением озираюсь по сторонам. Чтобы поддразнить меня, наставница спрашивала, не боюсь ли я, что на меня прыгнет волк.

Во время наших поездок тем летом мне удалось расслабиться. В конце учебного года я уехала с ней, чтобы поохотиться за драгоценными чаями на далеких континентах, и вернулась в Бегума только в середине августа. У Марин оставались дела и на более отдаленных территориях, но туда она меня взять не могла.

А вот на Мон-Бего расслабиться было невозможно. Я не могла избавиться от ощущения, что уменьшаюсь с каждым шагом вверх по горе.

«Да, – в шутку отвечала я Марин, – я боюсь большого злого волка».

На самом деле боялась я матери и сестры. Сестры – потому что та опозорила бы меня перед Марин. Матери – потому что я не знала, как объяснить свое отсутствие так, чтобы она поняла.

Я целиком посвятила себя чаесловию, ночам, проведенным за сбором и настаиванием листьев, ароматным книгам в библиотеке, дружбе с Марин, пока она знакомила меня с секретами своей науки. Я стала подмастерьем чаеслова и проводницей призраков; дочь пастуха погрузилась в глубокий сон. И эту Фелисите – с ее плечами, согбенными под тяжестью чужого горя, с ее одеждой, пропахшей козлятиной, и глазами, в которых плескался стыд, – я боялась разбудить.

В мраморном дворце

Когда три десятилетия спустя Фелисите пересекает парковку и входит в мраморный дворец, она похожа на стрелу с алым наконечником, только что вынутую из звериного брюха.

– Вашу читательскую карточку.

Здравствуй, Патрик. Как поживаешь, Патрик? Рада снова видеть тебя, Патрик.

Другие место и прическа, но не голос. Помощник Марин, сменивший усы по моде 1950-х на стрижку маллет, носит свое презрение так же, как другие носят на пальцах фамильные кольца.

Он с подозрением рассматривает кусок картона, переданный ему Фелисите, настолько внимательно, насколько позволяет огромный шерстяной шарф, накинутый на плечи. В конце концов Патрик соизволяет вернуть ей билет, а затем, держа в одной руке кружку с остывающим водянистым кофе, свободной кладет на стойку ключ.

– Шкафчик номер двенадцать.

Он прав: она могла бы спрятать в сумочке свидетельство о рождении. Или раскрасить фломастером карту XII века. Просто так. Потому что Фелисите обожает уничтожать архивы. Это хорошо известно. Тем не менее она оставляет свои вещи в шкафчике и говорит:

– Вам, должно быть, нужен перерыв после такой тяжелой работы, но не могли бы вы сообщить Марин, что я здесь, если это не слишком выходит за рамки ваших полномочий?

Патрик вздыхает так, словно она просит его спустить со стеллажей двенадцать коробок с архивами. Под дождем. Без рук.

Он поднимает трубку – и кажется, будто та весит тонну.

– Да, Маринуш, это Пат. К тебе пришли. Не знаю. В холле. Хорошо. Отлично, так и сделаем, спасибо, Маринуш. Люблю тебя. Она сейчас придет, прошу вас подождать в читальном зале, здесь не хватит места для двоих.

Патрик и Агония входят в число тех немногих, кто умудряется вывести Фелисите из себя менее чем за пять секунд.

Комнаты, через которые она проходит, облицованы панелями, заглушающими шум города. Все вокруг безмолвно. В одном помещении Фелисите проходит мимо старого итальянского лифта из темного дерева и кованого железа, превращенного в шкаф. Далее ступает в грандиозный холл с колоннами и мраморной лестницей, которая ведет в читальный зал. Пестрые зеркала и выцветшие картины покрывают золотистые стены до самого потолка. Фонтаны в парке искрятся за облупившимися решетками окон. Как будто находишься в будуаре некогда богатой, но разорившейся вдовы.

Двое стариков роются в бумагах на длинных столах. Еще дальше женщина фотографирует документы.

Из двери в дальнем конце появляется так и не изменившийся за три десятилетия силуэт Марин. Широкие бедра, крупные серьги, большая татуировка на черепе. Разве что добавилось несколько морщинок за стеклами очков. Звучно чмокнув Фелисите в каждую щеку, она произносит:

– Ты как раз вовремя, мне нужно поговорить с Теодором.

Марин покинула лицей через несколько лет после того, как Фелисите закончила учебу. Новый директор счел сотрудницу, по его собственным словам, «слишком опытной для этой работы». Все знают правду: из Марин получился ужасный библиотекарь. Поверьте, во всей Европе не было ни лучшего чаеслова, ни худшего библиотекаря. Наверное, невозможно быть хорошей во всем. Тем более если проводишь ночи за приготовлением чая, а не за сном, а дни за чтением эссе по чаесловию, а не за обновлением фондов.

Так что, поскольку Марин все равно любили и она работала на город, ее повысили до главы исторического архива, где она не доставит особых хлопот, и позволили прихватить с собой Патрика.

В то утро, когда Марин приехала, ее предшественник аж подпрыгивал от волнения – тем же вечером ему предстояло уйти на пенсию, и он боялся, что не подготовил достойную замену. Теодор так сильно распереживался, что у него не выдержало сердце. В 16:30, как раз перед прощальной вечеринкой, которую ему собирались устроить.

Несмотря на это несчастье, Марин сразу же покорила своих новых коллег. С любым другим пришлым они бы кричали о проклятии! Она просто не могла не понравиться. Как щенок, который писает на ковер, но вы все равно ему умиляетесь, вместо того чтобы отчитать.

Они даже не пытались заставить ее уйти на пенсию. На самом деле в тот июльский понедельник 1986 года, когда Фелисите приехала навестить наставницу, Марин уже несколько лет как должна была покинуть пост. Никто не хотел напоминать ей об этом. Или никто не осмеливался.

Теодора тоже все любили. Его худощавое тело занимало в пять раз меньше места, чем тело Марин, а круглые очки были едва ли шире зрачков. Но в остальном он походил на нее. Такой же остроумный, отзывчивый и улыбчивый. Его коллеги написали очень искренние, очень трогательные пожелания счастья на большой открытке, которую должны были вручить ему, когда он откроет домашнее лимонное вино, приготовленное женой по такому случаю.

Но настоящим украшением этой истории стало то, что Теодор как раз объяснял Марин, как проводить экскурсии раз в две недели, когда вдруг упал замертво. Прямо посреди фразы.

Вы меня поняли.

Он мог выбрать любое место в своей жизни, чтобы провести там вечность, но решил остаться в архиве. Что сказать, есть люди, которые любят свою работу сверх здравого смысла. И хорошо, что Теодор здесь, потому что если вы зададите Марин вопрос, не касающийся реестра торговцев чаем, то она не сумеет вам помочь. «Я свяжусь с вами, как только смогу» – вот что она говорит. В переводе это означает: я сообщу вам, когда Фелисите задаст Теодору ваш вопрос, он ей ответит и она мне это перескажет.

– Идем, Кле. Мне подарили изысканнейший пуэр – и не говори, что у него землистый вкус, а то я расстроюсь.

Наверху, над большой мраморной лестницей, за колоннами и украшенными лепниной дверями, скрытые от посторонних глаз, лежат тысячи документов из исторического архива. Все бумаги, отслеживающие жизнь Ниццы на протяжении почти тысячи лет или то, что от нее осталось, покоятся в этом лабиринте выстроенных в ряд коробок.

Фелисите следует по нему за шарфом Марин. Среди серых стеллажей полоса разноцветной шерсти, словно воздушный, гибкий китайский дракон, указывает ей путь через ниши, отсеки, одинаковые полки и груды картонных коробок до самого потолка.

Внезапно этот раздробленный мир обрывается.

ХИЖИНА ВО ДВОРЦЕ

Панель расписана вручную и увита плющом. Она опирается на расположенные по кругу столбы из книг. На каждой колонне этого миниатюрного, шаткого Колизея восседает чайник или лампа с выцветшим абажуром. Два кресла стоят друг напротив друга в центре круга. Чайный стол с очертаниями долины Чудес находится между ними во всем своем необработанном великолепии. С высоты это окутанное разноцветными тканями строение похоже на маленький цирковой шатер.

Марин очень гордится своей чайной хижиной посреди архивов. Теодору это, конечно, не нравится: пар может испортить документы. У Фелисите есть графиня, у ее наставницы – Теодор. Благодаря странночаю, который им постоянно подают, эти двое – самые бодрые призраки во всей Франции.

Бывший управляющий заведения проходит через ряд ящиков. У Марин есть к нему вопрос, который она передает Фелисите, а та, в свою очередь, задает его призраку.

– Она определенно считает меня своим помощником. По правде говоря, я не против. По крайней мере, чувствую себя полезным. А что насчет вас? Могу я чем-нибудь помочь вам, пока просматриваю газеты?

Фелисите достает записную книжку и объясняет: два имени, место могилы, дата смерти.

– А что вам нужно?

– Все, что вы можете о них узнать.

Призрак поднимает свои крошечные очки, кивает и исчезает за стеллажом.

Пуэр, который заваривает Марин, не имеет какого-то особого эффекта. Он просто творит то же чудо, что и все чаи, поданные и выпитые с момента первого чаепития императора Шэнь Нуна: пока Фелисите слушает, как шипит чайник, смотрит, как Марин промывает листья и вода капает на рельеф стола, пока она вдыхает пары из своей чашки и чувствует, как керамика греет ей руки, буря последних нескольких дней стихает, отступает и уходит прочь, за пределы хижины.

Она пробует напиток и бормочет:

– Ладно. Ничего землистого.

Марин торжествующе улыбается, затем снова опускается в кресло, становясь более серьезной.

– Ты морщишься, будто чаем обожглась. Не пытайся увиливать, через пять минут тебе все равно придется признать, что я права. Валяй, выкладывай. Я слушаю.

И поскольку Фелисите знает, как внимательно Марин ее слушает, она позволяет себе открыться. Рассказать о жестокой и глупой смерти матери во время телефонного разговора; о воссоединении со своей близняшкой, потому что да, она никогда не говорила об этом, но это правда: у нее есть сестра, которую Фелисите считала сгинувшей тридцать лет назад, особенная девочка, которая, мягко говоря, не ладила с матерью и на которую страшно смотреть, хотя в детстве она была такой хорошенькой; и Фелисите не понимает, как кто-то может превратиться из куколки в сказочную ведьму, но не решается спросить, потому что Агония очень, очень обидчива, у нее бывают такие приступы, которые могут разрушить весь дом, так что лучше ее не задевать.

– Но и это не самое худшее, потому что я узнала, что у моей матери, которая, как я думала, родилась где-то между войнами, ну, ее родители умерли, слушайте меня, в 1875 году – да, вы верно услышали, в 1875 году – и я не понимаю, как можно хранить такой огромный секрет в своей жизни и ни слова не сказать об этом собственной дочери.

Марин ставит чашку на чайный столик и берет подругу за руку.

– Сожалею, Кле.

Фелисите хмурится, и наставница уточняет:

– По поводу твоей мамы.

– А.

Фелисите ожидала удивления. Возможно, гнева из-за лжи. Вопросов о каждой из этих тайн – но не сострадания. От этого ей даже хочется рассердиться.

Марин снова берет чашку и делает глоток.

– Я никогда не рассказывала тебе о том дне, когда побрила голову.

Такое начало неожиданно успокаивает Фелисите. Вот уже тридцать лет она втайне изводится предположениями об этой загадочной татуировке, не решаясь спросить напрямую.

– Ты знаешь, что я отклонила восемь предложений о замужестве. Но было девятое, и его я приняла. Парень, которого я встретила на Шри-Ланке, был на редкость добрый, веселый, но не навязчивый, забавный и не такой глупый, как большинство мужчин. Он был вдовцом с шестилетней дочерью. Чтобы порадовать их, я мазала жасминовым и кокосовым маслами волосы, которые в то время носила длиной до бедер. Его дочь заплетала мне их перед сном. Мне так хотелось завоевать ее расположение. Я предпочитала не думать о том, что сладкие масла делают обоняние менее чувствительным, а листья – менее узнаваемыми. Однако я знала, что нельзя называть себя чаесловом и при этом пользоваться ароматами. Они угнетают обоняние и искажают чувства – и ты ничего не можешь различить.

«Пустяки, – думала я, – зато она называет меня мамой».

А потом девочка заболела.

Я отправилась на поиски нужных растений, чтобы сделать ей настойку. Избавлю тебя от подробностей: это я убила малышку. Не специально, но все же. Из-за масел в волосах я не смогла отличить белладонну от черемухи. Тот же цвет, тот же размер ягод, те же листья – все одинаковое, за исключением двух вещей: запаха и эффекта.

Когда я взяла в руки внезапно отяжелевшую детскую головку и увидела слюну, капающую с ее губ, я убежала. На следующий день на корабле, отплывающем на Мадагаскар, я побрила голову.

Прежняя Марин, самонадеянная, длинноволосая Марин, умерла в тот день. Навсегда.

Я говорю тебе это, чтобы ты поняла. Мы меняемся на протяжении жизни, Кле. Некоторые люди назовут это лицемерием, попыткой нацепить другую маску. Я же говорю, что мы меняем кожу, плоть, скелет и кровь. И не ради лжи, а во имя преображения. Мы забываем женщин, которые раньше населяли наши тела, предпочитая им новых. Более мудрых. Или более сильных, или более осторожных, в зависимости от участи тех, кто был раньше.

До встречи с тобой я успела побывать многими женщинами и, возможно, стану еще многими. Взгляни на себя со стороны и скажи честно, что не сводила счеты с дочерью пастуха, которую я встретила тридцать лет назад.

Чашка в руках Фелисите остыла. Чайник больше не дымится.

Но Марин не знает, что бывшие обитатели тела Кармин все еще там. Все они.

Между двумя коробками с архивами появляется лицо Теодора.

– Я нашел ваше досье, мадемуазель. Весьма удивительно. Откуда вы знаете этих людей?

– Какой раздел, какой стеллаж? – спрашивает Фелисите, вскакивая на ноги.

– Минуточку, ведь я сказал: ваше досье, а надо было сказать: ваши досье. Они разбросаны по нескольким проходам. Вы не поверите, это очень смешно. Ничего страннее в жизни не видел…

– Ради бога, Теодор, ближе к делу!

Немного обидевшись, призрак скрещивает руки:

– Эта Аделаида, которую вы попросили меня найти… Между ее рождением и смертью прошло более трех столетий.

Память под замком

И вот они лежат здесь, под светом зеленых ламп в читальном зале. По странице на каждое радостное событие и по дюжине на каждое трагическое. Свидетельства о рождении и смерти, акты о браке, сведения о смене адресов. Вот и все, что останется после вас. Можно всю жизнь чураться бумажной волокиты, но это единственный след, который сохраняется от нашей земной жизни.

Самые ранние документы насчитывают уже четыре столетия. Тысяча пятьсот какие-то годы. Начиная с рассыпающихся в руках страниц, испещренных витиеватым почерком и содержащих непривычные сокращения, и вплоть до книжечек конца XIX века повторяется одно и то же имя: Аделаида, кормилица-пророчица Прованса.

Написание разнится, но остальное сходится. Ее рождение в деревушке Рокабьера, которая станет потом Рокбийер. Пятый брак, в Ницце, в возрасте двухсот семидесяти лет с Закарио Саморой – испанским мажордомом двадцати девяти лет от роду. Их совместная смерть в их доме в Ницце тридцать пять лет спустя – причина не указана. Два десятка отметок о детях в записной книжке Аделаиды вплоть до последнего в 1850 году: рождения Кармин в Ницце.

Предыдущая страница отсутствует. Осталась только бахрома, как от ярлыка на одежде, который попытались выдрать из шва. Этот листок не пропал. Известно, где он прячется: под замком, в коробке с комбинацией цифр и букв, похожих на математическое уравнение, в закрытом отделе. Чтобы туда попасть, нужно разрешение кого-то очень высокопоставленного, очень важного, кто не стал бы беспокоиться из-за подобной ерунды, тем более ради архивариусов, которым торопиться точно некуда, поскольку их бумаги касаются мертвых людей и исчезнувших городов.

С другой стороны, кроме последней страницы дневника, где указан день ее рождения, ни в одном архиве нет больше никаких упоминаний о Кармин. Теодор настроен категорично. Если она и родилась в Ницце в 1850 году, то не совершила тут ничего такого, что заслуживало бы упоминания.

Поскорее уехать

– Понимаешь, что это значит?

Шпили Ниццы начинают розоветь, небо превращается из платинового в золотое; автомобилисты, щурясь, опускают солнцезащитные козырьки. В этот момент фасад дворца Каис-де-Пьерла на несколько мгновений словно вновь обретает свой первоначальный вид.

Наверху, за окнами последнего этажа, на кухне ведьма сидит на обернутом в пластик стуле.

Фелисите не показала ей добытые документы – а то вдруг их постигнет участь дневника. Но содержание пересказала. Дважды.

– То есть маме на день нашего рождения…

– Ей было девяносто два, да, да, я поняла уже. И что?

Фелисите откладывает нож для овощей, спокойно берет пылесос, прислоненный к столешнице, и направляет трубку в воздух, пока та не проглотит всех бабочек сестры.

Затем выключает его и ставит на место. Прежде чем ответить, Фелисите заправляет за уши свои гранатовые волосы с отросшими серебряными корнями – она не красила их с тех пор, как приехала Агония.

– А то, что за эти девять десятилетий мама могла жить и ездить по всему миру. Где угодно. Ее призрак может быть где угодно.

Фелисите снова принимается резать помидоры, тук-тук-тук, орудуя ножом резче, чем нужно. Рубит базилик. Тук-тук-тук. Рубит стручковую фасоль. Тук-тук.

Эгония, сидя за ее спиной, наблюдает, как старшая готовит суп писту. Фелисите постоянно кормит ее всевозможными вкусностями. Ну наверное. К тому времени, как суп попадает Эгонии в рот, он успевает прогоркнуть. А вот мать бросала младшей только кожуру и черствые гренки. Впрочем, Эгония ее понимала. Глупо переводить еду впустую. Да и разницы никакой.

А вот Фелисите разницу видела. Она не покупала сестре отвратительное варево в банках, чтобы приберечь домашний суп для себя. Упрямо продолжала готовить на двоих блюда, которые Эгония никогда не оценит. Той хотелось сказать: «Не утруждайся, ты же не играешь концерты для глухих, я все равно ничего не пойму».

Но даже будь Эгония глухой, ей бы все равно хотелось, чтобы кто-то играл для нее концерты. Или чтобы ей рассказали о море, если бы она была слепой.

Видя спину сестры, которая готовит для нее несмотря ни на что, Эгония вдруг вспоминает свой лес. Тут на сотню миль вокруг ни одной ели. Только бетон, галька, вода. А еще пластик. Повсюду. Толстый, полупрозрачный материал, покрывающий каждый квадратный сантиметр поверхности. Конечно, это из-за нее. Негоже жаловаться.

И все-таки Эгония предпочитает деревья.

А потом она понимает, что ей надоело подначивать Фелисите. Поначалу было очень весело плевать по углам, донимать сестру цветами и разбрасывать повсюду бабочек. Но это так утомительно – постоянно притворяться сердитой. Иногда хочется просто лечь спать или сказать: «Я скучаю по своему лесу» или «Почему ты бросила меня одну с нашей мамой?».

Может, пора найти это привидение и вернуться домой?

Эгония шевелится в кресле, гремит своей одеждой. Наконец делает глубокий вдох и шепчет:

– Включи пылесос. Мне нужно кое-что рассказать тебе о Кармин. Не для того чтобы помочь, я просто хочу поскорее уехать.

Нож замирает на полпути над фасолью. Фелисите оборачивается, берет пылесос.

– Говори. Только громче, чтобы я слышала тебя за шумом.

Жужжание наполняет квартиру. Из гостиной доносится стон призрака графини, но близняшки не обращают на нее внимания.

– Так вот. В той книге… Ну, то есть в дневнике…

Фелисите хочется встряхнуть Агонию, чтобы та быстрее выталкивала из себя слова, но приходится сдерживаться. Она подносит трубку ко рту сестры и наклоняется к ней, чтобы лучше слышать. Кто знает, когда упрямица снова решит заговорить.

– В дневнике было написано… Испания, кажется. Или испанский. Несколько раз. И про пустыню тоже. Пустыня точно. Но может быть, это ничего не значит… Я не уверена.

Фелисите уже где-то слышала это… От своего отца. Да. Отец вспомнил, что Кармин в бреду упоминала пустыню. Она выключает пылесос.

– Вот видишь, когда ты стараешься, все становится проще.

Повисает тишина. Фелисите добавляет:

– Спасибо. – Затем продолжает: – Испания и пустыня – этого маловато для поисков. Но уже хоть что-то. Да, уже неплохо. По крайней мере, я знаю, какой вопрос задам Аделаиде и Закарио, если их найду…

Агония поднимает глаза. Фелисите поправляется:

– Мы знаем, какой вопрос зададим им, если найдем. Спросим, бывала ли их дочь в Испании или пустыне. Ты не против?

Агония едва заметно кивает:

– Да, я согласна.

Она ловит пустыми деснами трех пытающихся улететь насекомых и бормочет сжатыми губами:

– Дурацкие бабочки. Дай пылесос.

Фелисите прячет улыбку и возвращается к своему занятию.

Стоило признать: сестра невыносима, однако доказала свою полезность. Прежде всего, именно она нашла могилу. Что до дневника… Судя по всему, как бы Агония ни притворялась, всего она не поняла, ведь так и не выучилась читать. Ей приходилось буквально расшифровывать слова, а те норовили от нее разбежаться. Младшей не помешала бы помощь в их запоминании, если бы только ей хватило скромности и здравого смысла об этом попросить.

Сгребая нарезанные овощи в суп – плюх-плюх-плюх, – Фелисите заверила самым непринужденным тоном:

– Мы наверняка скоро найдем маму. Нутром чую. Мы в шаге от разгадки. И раз уж ты все равно здесь… я хочу сказать, что не против, если ты еще немного у меня погостишь. Только прекрати рассеивать повсюду цветы, которые пытаются меня съесть.

– Боже, дорогая, вы в своем уме? – доносится до них возмущенный вопль графини. – Уж на что я одной ногой на том свете, мне и то смотреть на нее тошно.

Фелисите рада, что Агония не слышит призраков.

Младшая сестра, как она теперь уверена, не намеренно умалчивает о том, что ей известно, а просто не смеет признаться, мол, чего-то не поняла. Фелисите это понимает, потому что сама тоже не решается все рассказать. В конце концов, они по-прежнему близнецы.

Из шкафа справа старшая достает одну из коробок, обернутых в бумагу васи – ту, где хранится чай из долины Маски. Самый сильный из странночаев, тот, который вызревал сто четырнадцать лет и чьи остатки доверила ей Марин.

– Суп готов, Нани.

Четыре. На дне жестяной банки осталось всего четыре листа драгоценного чая.

– На самом деле, я хотела тебе сказать…

Фелисите наливает по половнику дымящегося супа в каждую тарелку и бросает взгляд на Анжель-Виктуар. Призрак скользит в одиноком вальсе по паркету гостиной.

– Ты правильно сделала, что сняла намордник. Пылесос практичнее.

Бархатная ведьма

Да, конечно, попросите новый чайник. Смелее. Не такая уж хозяйка и угрюмая.

На самом деле ту Эгонию, которую я вам описал, нельзя назвать ужасной… Просто помните, что сегодня, по сравнению с тем временем, о котором я говорю, она считалась бы такой же мягкой, как бархат кресла под вашей спиной. А почти пятьдесят лет назад, когда умерла ее мать, Эгония была ведьмой. Не только внешне, но и по характеру, который к этой самой внешности прилагался.

Пойдемте, я закажу для вас чай. Не волнуйтесь, я привык.

Вам нужны доказательства насчет Эгонии? Постойте-ка. Они должны быть где-то у меня… Вот. Просто прочитайте. И сразу все поймете.

УТРЕННЯЯ НИЦЦА

Вторник, 29 июля 1986 года

ПЕРВОЕ ЕЖЕДНЕВНОЕ НОВОСТНОЕ ИЗДАНИЕ ЮГО-ВОСТОКА И КОРСИКИ

Старая Ницца: загадочное появление огромного цветка посреди ночи

Вандализм или реклама?

С сегодняшнего утра у цветочников Старой Ниццы появился еще один конкурент. Крышу давно заброшенного дворца Каис-де-Пьерла пробил гигантский цветок ужасающих оттенков. Владельцы магазина утверждают, что не обладают сведениями ни о виде, ни о происхождении цветка, и отказываются отвечать на вопросы наших репортеров. Похоже, здесь имеет место странный сговор. Может быть, гигантское растение – подделка, а его установка – незаконный рекламный трюк, направленный на привлечение туристов на цветочный рынок? Среди местных жителей ходят разные слухи.

Наши новости с. 11

Лошадиные скачки: итоги с. 15

Некрологи: с. 18

Плевок в суп

Вот уже неделя, как их мать мертва.

Фелисите проводит кончиками пальцев по гребням Мон-Бего на чайном столике Марин. По крыше архива хлещет дождь.

Прикрыв рот одной рукой, а другой – сердце, Марин едва сдерживает слезы. А может, и крик. Фелисите ее понимает. Она тоже разрывается между этими двумя чувствами.

– Весь твой запас? Весь?

– Не осталось ни листочка. Только пыль, которую даже в пакетик не положишь.

Марин медленно качает головой.

– Мне очень жаль, Кле. Вот, выпей еще чашечку. Расскажи мне, как это случилось.

Фелисите скрещивает ноги и глубже устраивается в кресле.

– Ну же, – настаивает Марин. – Хочешь немного Куйоля? У меня целая коробка припасена. Могу поставить воду.

– Нет, прошу вас, там ничего интересного. Просто моя сестра… решила поселить своих насекомых в моем чайном шкафчике.

– Но… зачем?

– Если думаете, что ей нужен повод, то плохо поняли, какой она человек.

Марин подается вперед, ее взгляд полнится тревогой и участием.

Фелисите скребет ладони ногтями. Теперь она знает, каково это – пожалеть кого-то, проникнуться его горем, а спустя тридцать лет обнаружить, что тебя обманули. Если и есть человек, которого она не желает так разочаровывать, то это Марин.

Но в присутствии безоглядно доверяющей ей наставницы Фелисите вдруг испытывает незнакомое чувство. Тот чудовищный страх, который вы ощущаете перед лицом правды, когда боитесь, что она сорвет с вас привычные маски.

Верная ученица. Одаренный чаеслов. Честная женщина. Фелисите не хочется, чтобы Марин воспринимала ее иначе.

Однако в глубине души проводница знает: ничто из этого не соответствует истине. Вдобавок она не умеет лгать.

Марин наблюдает за ней с другого конца чайного столика: горячая чашка в руках, шарф на плечах, большие очки на круглой голове. Книги и коробки с архивами образуют вокруг них стену, которая заглушает голоса и звуки.

И вот Фелисите делает глубокий вдох, закрывает глаза и рассказывает свою историю.

– Вчера вечером я раскрошила все оставшиеся у меня листы Маски в суп писту. И подала его сестре, не предупредив.

Агония тут же поняла. Я забыла, что она все чувствует. Особенно запах предательства и недоверия, витающий в воздухе. Естественно, это ее разозлило. Она обвинила меня во лжи, а также в том, что я ее бросила. «Бросила? – переспросила я. – Ты сама ушла!» Она ушла и предоставила мне жертвовать всем, в одиночку заботиться о матери, которая больше не узнавала меня и исчезла под своими бесчисленными масками, в то время как сестра жила припеваючи, не заботясь о том, что со мной происходит. И ни разу не воспользовалась чашкой, чтобы выйти на связь. Я думала, что она умерла. Так я ей и сказала: «Я думала, ты умерла».

«Так ведь ты тоже ни разу не притронулась к своей чашке», – ответила она.

«Нет, но я смотрела в нее каждый день. Месяцами, годами ждала, вдруг на дне что-то появится. Ты ушла – тебе было и возвращаться. Ты могла прийти ко мне – но предпочла держаться подальше. Ладно подальше от мамы, но от меня? Когда перерезаешь пуповину, отсекаешь и все остальное вокруг нее. Поэтому я убрала чашку в дальний угол шкафа».

Сперва мне показалось, сестра меня поняла, потому что она замолчала. Но затем Агония рассвирепела. «Что отсекаешь? Нечего было отсекать, Фелисите. Все уже испортилось. Ой, спасибо за объедки, спасибо за крошки. Спасибо за твою великую щедрость, святая Фелисите… Жертва? Ничем ты не жертвовала. Если и помогала мне когда, то лишь тайком. Вечно пыталась усидеть на двух стульях. Так что да, я ушла. Сбежала из того осиного гнезда. И теперь, видя, каким шершнем ты стала, понимаю: я была права».

А потом она плюнула в суп, трижды. И ушла.

Все задрожало. Прямо на столешнице вырос гигантский цветок, его корни протянулись вдоль ножек, через пол на нижний этаж, а стебель тянулся и тянулся вверх, пока не пробил потолок и не устремился в ночь. Его огромные челюсти дрожали в лунном свете. Графиня так завопила, что у меня чуть голова не раскололась.

На следующее утро на улочках Салеи только и разговоров было, что об огромном цветке в форме зонтика, который пробился сквозь крышу дворца призраков. Стоит заметить, недовольных не нашлось. Цветочный рынок получил бесплатную рекламу. Пришлось вызвать пару дровосеков и извлечь изнутри эту пародию на волшебный бобовый стебель. В потолке осталась большущая дыра – и это в сезон дождей! Я попыталась привлечь свои чайники, но те, как обычно, недовольны. Больно смотреть, как бедняжки захлебываются под струями ливня.

Марин снимает очки. Без стекол ее глаза кажутся непривычно маленькими. Дождь барабанит по крыше еще сильнее.

– Ты заставила человека выпить чай, не спрашивая разрешения.

И это все, что наставница поняла из рассказа?

– Чай, который вызревает более века, который достался мне от трех поколений чаесловов, – ты бросила в суп. В писту. В суп, Фелисите!

За все тридцать лет Марин не называла ученицу иначе как Кле.

Ее голос дрожит, без сомнения, от гнева. Или от разочарования.

– Теперь ты спросишь, почему я ругаю тебя, ведь это твоя сестра уничтожила мою работу. А еще спросишь, не могу ли я вновь наполнить твой чайный шкаф. Во-первых, я зла на тебя, потому что ты знаешь про чай, знаешь о долине странных вещей – и все равно решила заварить его в супе. Не по ошибке, не перепутав чай с лавром, нет: из чистой прихоти. Да еще преднамеренно…

– Она хотела мне сказать! – перебивает Фелисите. – Правда, Марин, клянусь! Она просто не могла, не смела, ей только нужно было…

– Остановись. Я думала, ты понимаешь… Мне стоило догадаться. Ты больше не ключ; с тех пор как умерла твоя мать, ты стала ломом. Стоит лишь двери между мирами мертвых и живых чуть-чуть воспротивиться – и ты не выдерживаешь, пытаешься вскрыть ее силой. Чтобы выбивать двери и крушить замки, не нужны металлические каблуки. Нужна лишь стальная душа, душа без терпения и нежности, без сострадания к тем, кто медленнее, к сестрам, которые не умеют читать, к тем, у кого плохая память, к тем, кому не хочется говорить или пить чай, к призракам, которые не появляются по первому зову, без милости и снисхождения к кому-либо, кроме тебя самой и твоих личных бед. И тогда я отвечу тебе – нет, не думай, будто я настолько увлеклась, что потеряла ход мыслей, вовсе нет, я прекрасно знаю, к чему веду и что должна тебе сказать, – тогда я отвечу: твой шкаф останется пустым, пока ты не смягчишь душу. Исправься. Только в этом случае ты сможешь вернуться ко мне. А заодно прихвати сестру; я хочу поговорить с ней.

Наставница наливает себе чашку и с силой ставит чайник на место. Не отрывая взгляда от клубящегося пара, она заключает:

– До тех пор поступай со своими призраками как пожелаешь, но больше не приходи.

Если бы чайный столик не был таким тяжелым, Фелисите его опрокинула бы. Жаль только, что камень плотнее, чем ее гнев.

Она не встает до тех пор, пока ноги вновь не начинают ей повиноваться. Фелисите пытается встретиться взглядом с Марин, но та не поднимает глаз от чая.

Проводница покидает пеструю хижину, оставляя чашку остывать на чайном столике.

И тут же теряется среди полок. Она ничего не узнаёт. Фелисите и не подозревала, что в этом бумажном лабиринте так холодно. Она зябко обнимает себя за плечи: шерстяной шарф остался где-то позади.

– Здравствуйте, Теодор. Не могли бы вы подсказать, где выход…

Но призрак, слышавший ссору между наставницей и ученицей, удаляется, не удостоив Фелисите и словом.

Она еще долго блуждает по бумажному лабиринту. «Может быть, – думает Фелисите, – я заблужусь навсегда, останусь тут, серая женщина среди серых коробок, пока сама не превращусь в коробку. Они найдут меня на полу и поставят на полку. Я бы хотела этого – стать коробкой. Простой серой коробкой, которая ни о чем не тревожится, среди тысяч прочих серых коробок, которые тоже ни о чем не тревожатся.

Какой это, должно быть, отдых – просто сидеть там. На металлической доске. Спать. Просто спать. Быть серой и неподвижной, ни о чем не думая и забыв о призраках».

Разбитые зеркала

Фелисите возвращается в дом – в дом, где больше ничего не осталось. Ни сестры. Ни чая. Лишь огромная дыра в крыше, дождь, который в нее льется, да призрак графини, дремлющий на диване и пришпиленный к нему каплями.

Фелисите вдруг обнаруживает, что растеряла весь свой апломб.

Ее кресло превратилось в большую намокшую губку. С чавкающим звуком она садится на холодную ткань – и та мгновенно обволакивает спину и ноги. Моросящий дождь окрасил жемчужно-серую одежду в угольный цвет. Краем глаза Фелисите замечает у двери груду влажных конвертов. Еще несколько часов – и они превратятся в мокрую кучу. Тем лучше.

Она смотрит на хаос, но он ее не пугает. Хотя бы хаос остался.

Кому нужны порядок и чистота, когда внутри все идет прахом.

Анжель-Виктуар будет счастлива, когда проснется. Она хотела, чтобы Фелисите немного изменила свои взгляды. Может быть, графиня поймет, что они не так уж и плохи, в конце концов, было за что держаться, когда все остальное перекошено, искажено и дробится, как отражение в разбитом зеркале.

Хижина во дворце: бац.

Шкафчик, полный странночаев, чтобы вызывать призраков: бац.

Человек, с которым можно сесть за чашкой чая и который назовет тебя Кле: бац.

Сестра-близняшка, что ждет, с картами и конфетами в руке, посреди раскрашенных черепов птиц.

Бац.

Самое приятное в дожде то, что он приглаживает волосы, заставляет нос течь, а щеки бледнеть, и тогда ты выглядишь такой жалкой, такой потрепанной, что люди даже не замечают, что ты плачешь.

Стадо диких чайников

Чайники тоже пропали.

Фелисите не может их винить. Оскорбительно, когда избранную, изнеженную паству используют как тазы для дождя. Особенно когда у них нет овчайки, которая бы подбадривала их, как генерал убеждает своих солдат, что благородно умирать за чужие заблуждения, поливая пески своей кровью.

Чайники, должно быть, посмотрели друг на друга, подняли носики и сказали себе, что жертвоприношения не для них. Я представляю, как они спустились по лестнице и вышли на улицы Ниццы. Целое стадо чайников запрыгало и пошлепало по булыжникам. Ни овчайки, ни пастушки. В общем, свобода.

Мажордом-картограф

Лишь несколько дней спустя Фелисите находит в себе силы подняться из кресла.

За это время успевает прийти август с его зонтиками, холодильниками и туристами еще более шумными, чем июльские. Теперь, когда в крыше появилась дыра, их слышно и отсюда. По крайней мере, проникающая в дом жара высушивает промокшие от дождя кружки, разбухшие книги и пустые полки.

На восьмое утро Фелисите выходит на улицу. Графиня, которая слишком долго не пила чай, принимает ее за служанку.

Фелисите отправляется туда, куда ей еще неделю назад следовало пойти: к бабушке и дедушке.

По крайней мере, именно так она мне говорила.

Это не ложь, конечно, но, скажем так, и не совсем правда. Вы уже и сами понимаете. Она не собиралась в подробностях описывать мне все свои разочарования, которые пережила, прежде чем достигла цели. Сколько летних дней кружила в поисках ответов, но заходила в тупик; как бегала за уликами, которые оказывались пустышками, за мертвецами без призраков или призраками, которые не знали Кармин; как обыскивала руины Рокбийер-Вьё вдоль и поперек, чтобы редкие привидения поведали ей об Аделаиде – только об Аделаиде, – но никогда о Кармин.

И вот она рассказывает мне о том восьмом дне. Тогда Фелисите решила навестить свою бабушку-ниццарку.

По дороге она невольно представляет, что бы сказала, если бы Агония сидела рядом с ней в машине. Как думаешь, какие они, наши бабушка и дедушка? Как, по-твоему, они стали призраками? Да, нельзя прожить триста лет только для того, чтобы вот так глупо умереть… Если уж взял на себя труд продержаться на ногах целых три века, значит, ты крепко уцепился за существование. Но как думаешь, знают ли они об Испании?

В этой фантазии Агония высовывает голову из окна, чтобы лучше дышалось, гремит одеждой и отвечает что-то вроде: «Они, должно быть, милейшие люди, учитывая, какую мать нам оставили».

В полном одиночестве, без чая, без сестры, Фелисите прибывает туда, где, согласно архивам, Аделаида де Рокабьера провела вторую половину своей долгой жизни.

Заброшенный дом возвышается на углу двух улиц за «Негреско»[12]. Дворец отбрасывает на него свою тень; он стоял тут задолго до знаменитого отеля и переживет его. Охристый фасад с фальшивыми колоннами почернел, лепнина осыпалась. Стеклянная крыша потускнела от помета. Его территорию опоясывает ржавый забор, сквозь который торчат сухие пальмовые ветви.

Несмотря на всю свою ветхость, это место выглядит так дорого и претенциозно, так вычурно даже после ста пятидесяти лет старания пауков и дождей, что Фелисите удивляется: как могла ее мать родиться здесь, а потом вести жизнь пастушки на терзаемой бурями горе?

У ворот стоит и курит призрак, смотря куда-то вдаль. Смерть и морщинки в уголках глаз не испортили его юношескую красоту. Глаза мужчины черны, как нефть, а профиль точно сошел с гравюры. Призрак затягивается сигаретой с такой восхитительной небрежностью, что даже вгоняет в краску листья пальмы, взирающие на него сверху.

Фелисите понимает, почему ее бабка выбрала этого мужчину в последние мужья.

– Видите вон ту большую ель? – певуче спрашивает он, заметив гостью, и указывает подбородком на горы вдалеке, которые в мареве летней жары похожи на больших серых призраков. – Та, со мхом у подножия, три воробья вьются вокруг ствола. Красивая, да? Я посадил ее в честь рождения дочери. Скоро дереву исполнится сто тридцать шесть лет. Оно прекрасно, не правда ли?

Фелисите уже собирается спросить, не испанский ли у него акцент, как вдруг мужчина вздрагивает и предупреждающе вскрикивает. Ответом ему служит лишь тишина. Призрак вздыхает.

– Я слышу, как день за днем рушится камень на холме. Кусок скалы вот-вот упадет. Я все время говорю людям, чтобы не ходили в ту сторону, но они не слушают. Мне снова придется отложить свою карту. Она устарела. Всегда устаревает. Никогда ее не закончу.

Фелисите достаточно знает призраков, чтобы понять: этот хочет услышать очевидный вопрос.

– Какую карту?

Не глядя на нее, все еще в напряжении, он поясняет:

– Ту, где отмечены все тропинки, растения, камни и животные, которые живут, жили, могут быть найдены или были найдены на этой территории, от итальянской границы на востоке, входа в долину Чудес на севере и Альпийских гор на западе. Все, кроме людей. Мы должны назвать их, мы должны одеть их, мы должны высечь их в нашей памяти, должны записать эти вещи, нарисовать их и сфотографировать, чтобы они хоть немного принадлежали нам, иначе их чрезмерная красота раздавит и разрушит нас. Это слишком много. Слишком много для меня. Поэтому я наношу все это на карту, иначе красота перельется через край, расплывется и…

Он проводит указательным пальцем по губам. Фелисите боится шевельнуться. Спустя долгое время мужчина расслабляется и продолжает:

– Люди просто не умеют молчать. Вот лань с одиннадцатью пятнами, что появилась на свет два лета назад, самая красивая в помете… Она родила под раздвоенной елью, которая свистит в соль-бемоле, когда поднимается ветер трамонтана[13]. Шел дождь, земля размокла, превратилась буквально в реку грязи. Лань давила копытами дождевых червей и слизней; всего тридцать семь, кажется. Нет, тридцать восемь. Последний червяк, толстый и очень длинный, целых шестнадцать сантиметров, он мог бы вспахать землю, мог бы удобрить акры леса… Наконец-то. Лань мучилась. Она слишком сильно мучилась. У нее в животе сидело два малыша. Такое почти никогда не встречается, чтобы у лани было два детеныша. Потому что кто-то один всегда берет верх, понимаете? И вот выходит первый, весь в липкой красно-белой слизи, и делает первые шаги, дрожа так сильно, будто вот-вот упадет. Под его тонкими ножками хрустят колючки, он различает шум елей, запах земли, ему нет дела до боли матери, которой еще предстоит вытолкнуть на свет его брата и которая не успела облизать первенца. Лань пыхтит и отдувается, пот стекает по ее губам и лбу. Над ней, склонив голову, сидит голубоглазый воробей. Ему тоже все равно, что она страдает. Он просто наблюдает, потому что ему больше нечего делать. Дерево, на котором сидит воробей, пахнет соком, и этот резкий аромат отчасти придает лани сил.

Закарио – а перед ней именно он, теперь Фелисите узнаёт черные кудри и малиновые губы своей матери, – качает головой, морща лоб от праведного гнева.

– Мне стоило вычеркнуть эту лань из своей карты. Будь вокруг тишина и запах сока, она бы выкарабкалась. Но машины мотались туда-сюда всю ночь, не сбавляя оборотов. Рев моторов и визг тормозов эхом разносились по всему городу и по горам. И лань без тишины умерла. Вместе со вторым малышом, наполовину вышедшим из утробы. Первый, не имея матери, которая могла бы его выкормить, погиб следующим вечером. Вот почему я говорю: молчи. Где-то всегда есть рожающая лань.

Его взгляд опять устремляется вдаль. Закарио стряхивает пепел со своей сигареты и вновь затягивается. Фелисите наконец признаётся:

– Я пришла повидать Аделаиду де Рокабьера, если она дома.

Закарио ее разглядывает:

– Вы знакомы?

– Еще нет.

Он снова втягивает табачный дым:

– А где ребенок?

– Какой ребенок?

– Вы же пришли, чтобы получить имя для малыша, верно? Если она его не увидит, то не сможет работать.

Фелисите извлекает из портфеля подходящую для призраков ложку из витого серебра, украшенную чеканкой в виде лилий. Закарио тут же хмурится. Но глаза его не расширяются. И не задерживаются на предмете, как у других призраков.

Он бросает окурок на землю, давит его каблуком и проходит сквозь решетку ворот, не отпирая их.

– Пойдемте. Аделаида внутри. Но не тревожьте ее слишком сильно: она ждет возвращения нашей дочери.

Занавешенные зеркала

Фелисите распахивает ржавые ворота и поднимается по трем ступенькам на крыльцо. Дверь заперта, на ней висит табличка:

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

ВХОД ВОСПРЕЩЕН

ПОД СТРАХОМ СУДЕБНОГО ПРЕСЛЕДОВАНИЯ

Фелисите оглядывается через плечо: на тротуаре никого. В три удара каблука она выбивает дверь – и та с грохотом распахивается. За ней обнаруживается комната, погруженная во тьму.

Между досками, которыми забиты окна, просачивается несколько лучей. Пейзаж, который они создают, состоит из теней, старых картин и больших простыней. Можно принять их за сборище призраков, если вы никогда не видели привидений.

Пол скрипит под ее ногами, когда она подходит к раме, обтянутой белой тканью, приподнимает угол…

И резко отдергивает руку. Там что-то шевелится.

Собравшись с духом, она снова, уже более осторожно, поднимает ткань – и глаза к облупившемуся потолку. Это не картина, а зеркало. Стоило пугаться собственного отражения. Отражения, чья голова, как и тридцать лет назад в Массена, снова стала двухцветной. Красные волосы на концах, белые – у корней. Пятьдесят на пятьдесят. За последние несколько дней ее непокорная шевелюра сильно отросла. Фелисите забыла о краске.

– Все пахнет затхлостью, – она произносит это вслух, чтобы немного разрядить гнетущую атмосферу, как будто звук может вернуть в комнату немного жизни.

Почти за всеми простынями Фелисите обнаруживает зеркала, усеянные черными и серебряными пятнами.

– Все заплесневело.

Вот здесь бы Нани могла болтать сколько душе угодно. Не потребовалось бы ни намордника, ни пылесоса. В таких местах уже просто нечего портить.

Так вот где родилась их мать. На этой вилле, среди картин и зеркал, вдали от овец, вдали от гор. В центре города, чьи запахи, толчею и шум она ненавидела.

Фелисите замечает лестницу и поднимается по ней – становится все темнее, по мере того как окна первого этажа остаются позади. Здесь ничего не слышно, хотя дорога пролегает прямо перед домом. Темнота поглощает все звуки.

Будь здесь Нани, сказала бы: «Темно, как в козьей заднице». И не ошиблась бы.

Вслепую порывшись в сумке, Фелисите наконец находит коробок спичек. Сжимает картонку, достает деревянную палочку, чиркает ею о бок.

И в свете пламени прямо перед ней возникает лицо.

Кормилица-пророчица

Как я уже вам говорил, Фелисите не боялась ничего. Однако в тот день, столкнувшись со своей бабушкой, она едва не подожгла дом. Впрочем, следует отметить, что именно этот призрак был самым пугающим из всех, с которыми проводнице когда-либо доводилось сталкиваться.

Нет, Аделаида не была уродливой в прямом смысле слова. Ни следов насильственной смерти, ни обезображенных конечностей. К такому Фелисите привыкла. Просто Аделаида приближалась к вам в тишине, от которой по позвоночнику пробегали мурашки. И смотрела на вас не шевелясь, лишь глаза двигались на лице, густо замазанном пудрой.

Фелисите приветствует ее и представляется как можно спокойнее.

Глаза кормилицы выглядывают из сетки морщин, всматриваются под копну красно-белых волос. Аделаида медленно обнюхивает шею внучки, проводит вдоль нее пальцами – и Фелисите, которая повидала на своем веку немало призраков, впервые ощущает леденящий трепет под ребрами. Однако позволяет себя осмотреть не моргнув глазом. Мгновение страха осталось позади. Это живых стоит бояться, а не мертвых.

Наконец плечи старухи начинают дергаться, будто в спазме: она смеется. Ее лицо расслабляется. Властным, но удивительно теплым голосом Аделаида заявляет:

– Ваше именование вошло бы в учебники, если бы мою профессию можно было преподавать. Пойдемте со мной, мне нужно вернуться наверх, продолжить дежурство. Я жду, когда вернется моя дочь.

При свете новой спички Фелисите поднимается вслед за призраком по лестнице. За полуоткрытой дверью обнаруживается остекленная терраса.

Сквозь треснувшие окна проникает свет. Мох и сорняки на стенах превращают это место в заброшенную оранжерею, крошечные джунгли над городом. Закарио ждет их там, с неизменной сигаретой в губах.

Аделаида усаживается на ржавом стуле, словно на троне. В разрезах шелкового платья проглядывают бедра, обтянутые белыми чулками. Фиолетовые перчатки спускаются по дряблым рукам ниже плеч. За рекой аметистов, украшающих ее декольте, можно разглядеть пятнистую, увядшую кожу. Лицо замазано пастой и пудрой. Она похожа на скульптуру, которую слишком часто реставрировали.

Но алый оттенок ее волос не выглядит неестественным.

Раньше Аделаида не была похожа на заплатанную куклу. По крайней мере, так Закарио уверял Фелисите, но та очень в этом сомневалась. Говорила, что люди после смерти обычно выглядят более живыми, чем при жизни.

Она кладет на стол заветную ложку, но оба призрака смотрят на предмет совершенно равнодушно. Аделаида складывает руки на коленях.

– Обычно к таким столовым приборам прилагаются чашка, чайник и чай. Не так ли? – она улыбается, заметив удивление на лице Фелисите. Торжествующей, почти жестокой улыбкой, вроде той, с которой Кармин наблюдала, как Нани содрогается под ударами молний.

Фелисите проделывала это тысячи раз: расспрашивала призраков, чтобы добыть имя, адрес, воспоминания. Но никогда не работала без странночая. В архиве так много коробок, непонятно, что с ними делать; и вот она, без единого листочка, достает свою бедную ложку, надеясь привлечь внимание предков и хоть немного очаровать их, чтобы получить ответы.

Очевидно, Фелисите себя переоценила.

– Эта леди пришла не за именованием, Каро. А чтобы выудить наши секреты. Вы здесь именно за этим, не так ли? Вас интересуют наши маленькие грязные воспоминания, которые, вообще-то, принадлежат только нам?

Словно что-то для себя поняв, Аделаида теряет всю свою загадочность и впивается в гостью жестким взглядом.

– Постойте-ка, а вы, случайно, не родня мне?

«Вот оно, – думает Фелисите. – Старуха попала в самую точку».

– Простите, но мое потомство разбросано по всей Европе. Вы так знакомо держитесь, вот я и спрашиваю, не доводитесь ли вы мне в какой-то степени родственницей.

– Не просто в какой-то степени. Я дочь Кармин.

При имени Кармин оба старика хватаются друг за дружку, невзирая на бесплотность тел, цепляются так, словно весь дом только что содрогнулся.

– Ты дочь Кармин? – заикаясь, переспрашивает Закарио. – Ты родилась там, в Испании?

Фелисите решает не уточнять. Хотят старики думать, что она прибыла из Испании, – да будет так. Чая, чтобы развязать им языки, нет, придется воспользоваться чем-то иным.

– Присаживайся, боже мой, присаживайся. Каро, освободи ей место, пусть твоя внучка сядет, а сам сходи за печеньем, которое я вчера испекла, и положи его на белую тарелку, знаешь, такую красивую, с падубом по краю, да, вот эту, иди и возвращайся скорее.

Призрак Закарио исчезает на лестнице, а Аделаида от волнения мечется под стеклянной крышей.

Закарио не находит никакого печенья – за сто лет оно успело окаменеть. Но он поднимается наверх с тарелкой, на которой лежат желтоватые, потрескавшиеся цветы, и ставит ее так, словно она полна угощений.

– Спасибо, Каро. Он хороший мажордом, мой Закарио, правда? Так я с ним и познакомилась. Мне нужен был человек, который помогал бы принимать людей, вносить их в листы ожидания, составлять расписание, записывать имена и именования… Потому что я не могу делать это сама, часто хвораю или устаю и предпочитаю, чтобы мне помогали. А Каро приехал из Андалусии, не зная поначалу ни слова на нашем языке, – но вскоре научился говорить по-французски почти идеально, такой он умный.

В любом случае с таким красавцем-мажордомом под одной крышей невозможно долго сопротивляться. За мной ухаживали несколько симпатичных парней. Конечно, этого было недостаточно, чтобы я вышла за них замуж, но не буду врать, красота – это преимущество.

У Закарио было кое-что еще: собственное имя, которого я ему не давала, и именование, которое мне только предстояло выяснить. Налет таинственности – необходимая специя к красоте, чтобы любовь не стала мимолетной. С предыдущими мужьями было проще. Я слышала их первый плач, давала им имена и именования, поэтому знала о них все. Можно сказать, я резервировала их для себя с самого рождения. Делала все, чтобы они безумно влюблялись в меня, чтобы у них сформировалось представление о красоте, в точности повторяющее черты моего лица.

А вот Закарио счел меня красивой и полюбил без всякого моего участия. Такая любовь омолаживает душу, когда тебе двести шестьдесят. По правде говоря, для меня это стало такой неожиданностью, что я сначала даже не могла поверить в происходящее. И когда после двадцати лет брака у нас родилась Кармин, наша милая, драгоценная, восхитительная Кармин, с черными кудряшками и идеальным носом моего Закарио, представь себе мою радость! Кстати, ты совсем непохожа на свою мать. Разве что повадки, как я уже говорила, ну и, может быть, цвет глаз, бледно-зеленый, который отливает в серебро, а не в золото… А в остальном – ничего. Вот почему мне было так трудно узнать тебя; уверена, ты меня простишь.

Никогда еще Фелисите не доводилось принимать извинения, которые бы так смахивали на оскорбления.

– А потом нам пришлось расстаться. Мы отправили дочку в Испанию, к дяде Закарио. Ей тогда исполнилось восемь. Ходили слухи о войне. Мы уже побывали провансальцами, савойцами, почти испанцами, французами, сардинцами, а теперь нас хотели снова сделать французами. Нам было все равно, лишь бы оставаться ниццарами. И все же Закарио предпочел отправить Кармин в Испанию, к своим родным, туда, где безопасно. Это было правильное решение. Мы поступили правильно, Каро? Это ведь была твоя идея, не так ли?

Закарио печально кивает:

– Ты не знаешь, она вернется?

Он задает этот вопрос с такой затаенной болью, что Фелисите отводит взгляд. Она не может ответить ему: «Нет, Закарио, твоя дочь не вернется». И не может сказать бедняге ничего другого. Именно поэтому Фелисите молчит.

Он добавляет:

– Мы ждем ее здесь, под стеклянной крышей, потому что отсюда открывается лучший вид на город. Чтобы заметить ее издалека, понимаешь, если она вдруг заблудится… Если Кармин не сможет найти дом после стольких лет, проведенных вдали. Я знаю все дороги, деревья и оленей в стране, но собственную дочь не почувствую, если она появится.

На пыльном шкафу позади них Фелисите замечает вставленный в маленькую золотую рамку портрет в сепии. На нем изображена ее мать. Кармин сидит перед кроватью, которую Фелисите не знает, которая находится не в овчарне, рядом с мужчиной, который точно не отец Фелисите, потому что он жив, потому что у него нет той осанки цапли, которую унаследовала Фелисите, и прижимает к груди серый сверток, который определенно не может быть ни Фелисите, ни Агонией, потому что он один.

Вероятно, это ребенок, родившийся в Испании.

Проводница подходит к снимку и берет его.

– Эта фотография – все, что у нас осталось от дочери, – говорит Аделаида. – Кармин прислала ее нам без марки, без единой строчки. Но теперь мы знаем, что это была ты… Ведь ребенок на фотографии – ты, не так ли?

Фелисите буквально заворожена портретом. Она не может от него оторваться. Там дочь – дочь ее матери. Сестра. Другая сестра, не ее близнец.

Проводница качает головой:

– Нет. Нет, это не я. Это… моя сестра.

– Твоя сестра? Боже, но… есть еще? Другие дети?

Взволнованная Аделаида вскакивает с кресла и путается в своем шелковом подоле.

– Да, есть моя близняшка.

– И как же ее зовут?

Мгновение Фелисите медлит с ответом. У ее сестры было так много имен. Она моргает и отводит взгляд от фотографии.

– Эгония. Ее зовут Эгония.

Старуха хлопает в ладоши и подпрыгивает, как ребенок на ярмарке.

– Ну разумеется! Эгония, почти как бегония… Идеальное именование, Кармин обожала названия цветов, даже своих двух куколок окрестила Цикламеной и Гортензией. Помнишь, Закарио?

Что-то беспокоит Фелисите. Она не понимает, что именно. Возможно, эта старшая сестра, о которой она ничего не знала. Впрочем, стоило догадаться. За девяносто лет до их появления мать вполне могла успеть… Но сейчас, когда Фелисите видит это глупое маленькое личико, улыбающееся ей с фотографии, эту возмутительную невинность…

Она со стуком ставит рамку на место, взметая барашки пыли.

– Я сказала, что Эгония – это имя моей сестры. Понимаете? Настоящее имя. А не именование или еще какая-нибудь глупость.

Аделаида разражается смехом. Молодым, почти детским, которому не место в устах столь древнего призрака.

– Именование, внученька, определяет тебя и управляет тобой. Оно для души как кровь для тела. От него никуда не деться: это ярлык, приклеенный на бутылочку с твоей судьбой.

Именования

Вот как объяснила бы вам Аделаида де Рокабьера, кормилица-пророчица Прованса, что такое именование.

Имя Аделаида не встречается ни в одном учебнике по истории Прованса. Ей это и не нужно. Она полностью владеет своим именем. Оно принадлежит только ей.

Все в этом регионе знают Аделаиду, а она знает имена тех, кто знает ее. Разумеется, скажете вы, она же их раздает. И будете правы. Ведь за три века, что живет на земле Аделаида де Рокабьера, здесь не родилось ни одного ребенка, которому бы она не подарила имя.

Конечно, во времена Аделаиды крестили всех младенцев. Но настоящее крещение происходило здесь, перед камином в ее сером доме у въезда в Рокабьеру, в самом сердце региона Везуби, а позже – на ее вилле в Ницце. Именно тут Аделаида давала каждому ребенку имя – и именование. Ни одна мать не осмелилась бы назвать своего ребенка иначе, чем предписано пророчицей.

Приходские священники, бедняги, знали об этом и предпочли бы вносить в реестры имена из святцев. Но и они все прошли через руки старой Аделаиды. Она позаботилась о том, чтобы дать этим священникам имена – и именования, – которые не позволили бы им предать ее.

Объясняя все это, прекрасная Аделаида смотрела бы на вас сверху вниз, глазами ледяными, как дыхание трамонтаны, с властностью, присущей повелительнице имен. А поскольку она навязала и ваше имя, то обращалась бы к вам на ты, задрав подбородок, но без заносчивости, королева в собственном королевстве, и говорила бы властным голосом, пока Закарио возился подле, накидывая ей на плечи шарф и подставляя под ступни подножку:

– Ты меня слушаешь? Ладно. Давай по-простому.

Когда кто-то рождается, у него нет имени. Он точно книга без капли чернил на страницах. Но нельзя написать роман, не придумав ему название, и все, что ты создашь после, будет зависеть от него. Разве ты этого не знал? Что ж, теперь знаешь. Нет названия – нет сюжета. Вот и всё. Но как придумать название книги или человека?

Хороший вопрос. Есть три ответа.

Прежде всего, ты можешь оглянуться на тех, кто был до тебя, и повторить их имена, чтобы перенести на нового человека чужой успех или отгородить от чужих неудач. Такой вариант подходит людям без воображения и без будущего. Мы называем внука в честь деда либо потому, что имя нам понравилось, либо потому, что старик этого ждет. Обычай королей и пап; сам видишь, к чему он привел.

Есть второй путь. Наш огромный мир полон миллионов слогов, которые сами по себе ничего не значат, но образуют узнаваемые всеми имена. Вот, смотри, я скажу тебе два слова из редкого языка: altavantha и amativya. Одно из них – имя, другое означает «тачка». Где из них которое? Ты же понятия не имеешь! Однако на родном языке, если даже слышишь имя, которое никогда прежде не встречал, все равно поймешь, что это имя, а не «коза» или «репа»… Такие имена лежат в основе большинства судеб. Достаточно лишь знать, где и как искать нужное в бесчисленном множестве слов.

Иногда, и это бывает крайне редко, ни одно из существующих имен не кажется подходящим. В таких случаях я чувствую, что ребенок может стать вместилищем великой силы. Тогда я придумываю ему имя. Но не абы какое: это серьезный вопрос. От названия зависит вся история книги. Я не могу просто взять букву здесь, слог там, соединить их и посмотреть, что получится, как это делают некоторые. Нет. Это целый исследовательский и похожий на ритуал процесс. Когда все складывается как надо, получается идеальное имя, которое, кажется, существовало всегда. Оно ложится на слух именно так, как нужно, как одновременно новый и знакомый вкус на языке. Так я понимаю, что имя удалось.

Ясно теперь, почему люди идут ко мне, если им нужно назвать своих детей? Нельзя ошибиться и дать завоевателю слишком куцее имя, а заурядному человеку слишком громкое.

По крайней мере, так они думают. На самом деле дети, которых мне приносят, получают имя по моей прихоти, я навязываю им страсти и славу. Не выбираю подходящее, а закладываю судьбу. Понятно?

В этот момент Аделаида предложила бы вам еще одно печенье – кухарка из нее так себе, но, поверьте, вы бы не отказались.

– Так вот. Все это никак не объясняет, что же такое именование.

Она продолжила бы, убедившись, что вы с удовольствием едите ее слишком сухую стряпню:

– Недостаточно просто создать реку, чтобы она текла в нужном направлении; ее бурный поток должно ограничивать русло. Или, если угодно, нужно окружить свет тенью, чтобы придать ему форму и содержание. Вместе с именем, которое родители, мэр и священник запишут в своих бумагах, я даю каждому ребенку его или ее именование. Оно – эти тени вокруг света, это русло, не позволяющее воде расплескаться. Я шепчу его на ухо новорожденному, ему одному, чтобы то, чем он никогда не станет, осталось в его памяти.

Позволь мне объяснить.

Спроси себя, чего ты не знаешь. Во что отказываешься верить, что понимать, видеть. Что упускаешь и не пытаешься наверстать. Жизни, которые ты не прожил. Твои двойники, которых ты сам изгнал. Те другие, которые вызывают у тебя отторжение и которыми ты становишься в своих снах, кто приходит к тебе по ночам и о ком ты забываешь наутро, то отражение твоей души, что ты отрицаешь и с ужасом обнаружил бы в зеркале.

Все это тоже часть тебя. Как и то, что остается видимым миру.

Из всего этого и состоит именование.

Разве ты не знаешь собственного? Лучше скажи, что еще не обрел свое.

Некоторые люди так никогда его и не вспомнят. Они остаются в неведении относительно своих теней на протяжении простой и светлой жизни. А некоторые вспоминают зачастую уже на пороге старости.

Есть и те, кто умирает, заглянув в эти глубины.

А есть те, кого принимают за сумасшедших, потому что они решают, что река их души больше не должна ограничиваться узкими берегами. Невыносимое зрелище для окружающих: наблюдать, как кто-то добровольно погружается в безумие, не заботясь больше ни о чем на свете. Вот так и появляются бесчисленные чокнутые, счастливые дураки и наивные чудики, удивляющиеся каждой мелочи.

Есть те, кто, сам того не зная, однажды разрушает замки своего именования, почти случайно или потому, что оно было выбрано неудачно. Однажды, и я даже не могу предположить почему, ты делаешь что-то, что должно оставаться на задворках твоей души. Произносишь слово, которому следовало пребывать среди теней; позволяешь своему отражению выйти из зеркала. И тогда твоя душа выплескивается наружу, разорванная на части, без формы и контура.

Говорят, что те, кто совершает подобный поступок, уже и так были не в себе. Может быть. Иногда. Но вот что я скажу: именно разрушение границ именования запретным действием сводит их с ума.

А еще есть те, кому говорят их именование, а они берут и выворачивают его наизнанку, как носок, чтобы сделать себе имя. Настоящее имя, под которым их будет знать весь мир. Если кто-то произнесет такое и это имя не разорвет тебя на части, если оно не повредит твоей душе до такой степени, что она расплещется, тогда ничто уже не сможет тебя сдержать. Сила, живущая в тебе, раскроется, как смятый лист.

Именно это я и предложила своему Закарио: открыла ему его именование – Каро. Дорогой, любимый – caro на местном языке. Когда он услышал это слово, когда я назвала его тайным именем, внезапно ставшим публичным достоянием, его чувства, доселе скованные телом, разошлись по всей округе, и он постепенно стал картой страны.

Какая чудесная сила крылась в нем, в моем Каро!

Возможно, тогда вы спросили бы в порыве фамильярности, ведь, в конце концов, она предложила вам плохой чай и не менее отвратительное печенье, знает ли Аделаида собственное именование – и даже ваше, почему бы и нет.

– Твое? Конечно, если ты прошел через мои руки. Я принимаю всех детей, родившихся между итальянской границей и Альпийскими горами, вплоть до Мон-Бего. Нет? Ты из Перпиньяна? Что ж, очень жаль. Надо было родиться здесь, как и всем остальным.

Но да, у тебя есть именование. Не сомневайся. Просто никто не удосужился его тебе дать, так что будет немного сложнее его найти. В то же время я – единственная кормилица-пророчица, которая до сих пор не отошла от дел. Была одна такая в Париже, давно, лет сто назад; я с ней встречалась.

Я не выгляжу на свой возраст? Правда? Как мило. Вот, держи еще печеньку.

А ведь она была сущей гарпией. Уродливая, в лохмотьях, походила на какого-то стервятника – и точно выглядела на свой возраст. Сидела вот так на Пон-Нёфе и раздавала прохожим на набережных имена, даже тем, кто этого не хотел, – жаль их, она навязывала им имена, именования, судьбу и все прочее. Ее звали мегерой-оракулом. В конце концов эту женщину столкнул в Сену ученый из Сорбонны, которого, как мне кажется, она неправильно назвала. Со мной бы такого не случилось, такого несчастья… Прежде всего потому, что я никого не называю неправильно. Кроме того, с некрасивыми людьми легко делают то, что не осмеливаются сделать с красивыми женщинами.

Ты хочешь найти свое именование? Я бы не советовала. Не всем полезно узнавать свою тень. Это все равно что поднимать камень, который пролежал на месте слишком долго. Скорее обнаружишь кишащую кучу мокриц и червей, чем слиток золота.

Ну а если ты твердо настроился, начни с изучения своего имени. Оно обязательно содержит в себе именование, так же как в твоей душе есть частичка ее тени и отражения. Например, Каро существует внутри Закарио. Есть множество комбинаций; просто нужно найти подходящую – и это важная задача. Не стоит водружать ложное имя как плотину на пути реки своей души. Ты рискуешь ее запрудить.

– Но если тебе станет легче, – сказала бы она, – то, судя по выражению твоего лица, ты из тех людей, чье именование настолько заурядно, что к нему и возвращаться не стоит. Просто живи спокойно до своего последнего часа. Умерь любопытство.

Что касается моего именования, то, во-первых, это не твое дело.

Во-вторых, я одна из немногих женщин в мире, которая не получила его, ведь мы создаем их для других, а не для себя. Нас таких по пальцам пересчитать: та сумасшедшая из Парижа и еще несколько человек, не больше горстки.

А еще Кармин. Моя любимая Кармин, которой я преподнесла этот подарок.

Даже не имея именования, я не расплескиваюсь. Не погружаюсь в себя. Потому что, видишь ли, я не из тех рек, которым нужно русло: я – океан, в который текут реки. Ничто во мне не скрыто в тени. Все возможности, которые бурлят в моей душе, есть на кончиках моих пальцев. Ничто не руководит мной, ничто не направляет, ничто не подчиняет мою судьбу.

Она налила бы вам еще чаю; и вы бы удивились, как океан, определяющий будущее каждого ребенка на земле, может печь такие плохие печенья.

Когда Аделаида умерла, прожив более трехсот лет, ее прах и прах Закарио бросили в Пайон, словно соль. Ей нужна была река, текущая к морю.

Люди со всего региона приезжали отдать дань уважения пророчице, нацарапав свои имена – и именования, у тех, кто их нашел, – на Замковой горе, вокруг мраморной доски, на которой было написано их последнее стихотворение.

Люди скучают по Аделаиде, все равно скучают, даже если забыли ее. Хотите доказательств? Взгляните, как родители придумывают имена своим отпрыскам из ниоткуда, имена, которые ничего не значат, не связаны ни с какими воспоминаниями или тайными ритуалами, без корней и листьев, слишком короткие, чтобы вместить тень новорожденного. Имена-пыль, лишенные какого-либо наследия, судьбы, четкого пути. Одинокие. Эфемерные. Или свободные. Кто знает.

Кормилица-пророчица и сегодня все еще бродит по своему дому в Ницце, но проводница больше не передаст вам ее слова. Призрак старухи все еще ждет свою дочь, целыми днями придумывая имена для детей, которые появляются на свет без нее, для новорожденных, которых никогда не увидит.

Прекрасной Аделаиды нет ни в одном учебнике истории, а те, кто знал ее имя и ее красоту, постепенно уходят вслед за ней.

Ослепительные вопросы

Как сделали бы и вы, Фелисите выслушивает объяснение кормилицы-пророчицы и, подобно вам, перебирает буквы своего имени, чтобы отыскать именование.

– Вот ты, например, дорогая, где ты родилась? – спрашивает ее бабка. – В каком году? Может, я тебя называла.

Как же неудобно общаться с призраками без странночая. Они постоянно забывают свой статус и задают неудобные вопросы. Если Фелисите напомнит Аделаиде, что та умерла, то без чая старуха сначала ударится в панику, затем разозлится, расплачется от разочарования, на миг впадет в хандру и провалится в беспамятство.

Именно поэтому проводница игнорирует второй вопрос и отвечает:

– В Бегума-су-Мон, в долине Чудес. Знаете те места?

Аделаида скрещивает руки и откидывается в кресле. Ее призрачное плечо проваливается сквозь разбитую спинку.

– Правда? Ты родилась на горе Бего?

По тому, как она это произносит, поджав губы и вздернув подбородок, Фелисите понимает, что старухе не слишком нравится иметь внучку из тех мест – а поскольку Аделаида привыкла, что мир устроен именно так, как она хочет, растягивается и расширяется по ее воле, ей трудно это представить.

– Да, уверяю вас. Так сказала мне моя мать, ваша дочь, так сказала мне Кармин. И это же я прочитала в своем свидетельстве о рождении.

Старый призрак Аделаиды принюхивается к ней издалека, наблюдает за внучкой со стороны, как человек, изучающий банку молока, которое, возможно, успело прокиснуть. Закарио, стоя позади жены, продолжает курить. Стеклянная крыша, окрашенная в золото и зелень, создает для обоих фон, похожий на живописное полотно.

– Хорошо. Как скажешь. Что ж, это возможно. Но, глядя на тебя, ни за что не догадаешься. Правда, Каро? Ни следочка. А что, правда! Прими это за комплимент… Фелисите, верно? Фелисите, ты потомок Аделаиды и Закарио. Дочь Кармин. Гора Бего не оказала на тебя никакого влияния. За исключением волос – тебе стоит их покрасить, а то скоро будешь выглядеть старше меня. Я говорю тебе об этом, потому что у тебя красивое лицо, было бы жаль его испортить.

Но ты держишься прямо и гордо, как твоя мать, как твоя бабушка, с элегантными жестами, кошачьим взглядом – именно по изяществу твоей осанки я тебя и опознала. Элегантность. Видишь ли, именно этого не хватает людям, родившимся там, в стране рисунков и коз. Что-то есть в этих горах, не знаю, что именно, и оно… подавляет дух…

– Оскверняет его? – подсказывает Закарио в облаке дыма.

– Именно. Жители долины странных вещей позволили осквернить себя. Слишком много пастухов прошло через нее, слишком много овец. Слишком много примитивных существ оставили свои идиотские рисунки, свои спирали, которые даже не идеально круглые, своих рогатых зверей без глаз, без объема, без ничего. Такая простота марает воздух и землю. Веками она оседает, превращается в камни и горы, попадает в воду, которую мы пьем и которой поливаем помидоры, а мы ничего не можем с этим поделать, пьем, едим и становимся простыми. Одним словом, поражаемся.

– Их край не подчиняется законам, которым подвластны прочие, – подтверждает ее муж. – Животные, растения и небо долины Чудес – это как большое черное озеро на моей карте. Постоянный шторм, который не разгонит ни один ветер.

– В конце концов, – продолжает Аделаида, как будто Закарио ничего не говорил, – немного простоты не повредит. Они не виноваты, бедняжки. Но городские люди не такие. Они другие, вот и все. Прежде всего, слишком много едят: не научились себя сдерживать. Это ужасно. Если предлагаешь им печенье, они его съедают… Даже не притворяясь, что хотели бы отказаться… Представляешь? Что делается, что не делается – им все равно. В горах не учат таким вещам. Вещам, которые кажутся нам совершенно естественными.

Фелисите слушает Аделаиду. Та трещит без умолку, размахивает затянутыми в перчатки руками. И чем дольше проводница за ней наблюдает, тем больше ей кажется, что призрак похож на индейку в алом парике, задрапированную в кусок сиреневого шелка. Даже кожа на шее, за воротником, похожа на красные «кораллы», гроздьями свисающие с клюва.

– Так вот, – продолжает она, – у них нет понятия о том, что красиво, а что вульгарно. Их одежда – нет слов. Женщины так вовсе кошмар. Толстые или худые, они все одеваются одинаково. Им и в голову не приходит, нужно ли окружающим видеть их белые обрюзгшие руки и пунцовые вены на икрах… А еще большинство из них не умеют читать. Век-другой назад еще умели, но сейчас… Нет, они либо не хотят, либо не могут, вот и все. Лично я предпочитаю верить, что не могут, ведь силы духа им не занимать.

Как бы то ни было, я отказываюсь давать им имена. Нет, нет. Они сюда и не спускаются. Кажется, город их пугает. Да, мне так и передавали, представь себе. Что город для них слишком большой, слишком непривычный, слишком роскошный, будто в рай попадаешь, аж сердце заходится и голова кругом. Да, клянусь тебе, они бредили, срывали с себя куртки при виде соборов и дворцов! Представляешь…

Я же никогда туда не поднималась. Ноги моей там не будет. Кому-то там, несомненно, нравится, но, как по мне, там катастрофически не хватает… как бы выразиться…

– Элегантности? – подсказывает Фелисите.

Бабушка протягивает к ней руки, будто говоря: точно, буквально с языка сняла.

– Ну хотя бы ты подобной участи избежала, – заключает старуха. – Благодари кровь кормилицы-пророчицы, что течет в твоих жилах. Она уберегла тебя от несчастья. По крайней мере, ты умеешь подбирать одежду и отказываешься от печенья, когда его тебе предлагают. Правда, ты немного тощая, Фелисите, зато определенно похожа на свою мать. И как она, как моя Кармин…

Мертвая женщина встает. Медленно подходит к Фелисите, обхватывает руками лицо внучки и шепчет:

– Ты совершенна.

В наступившей тишине Фелисите кажется, что она слышит какой-то звук. Он доносится из глубин ее памяти – задыхающийся скрип.

Хихиканье сестры.

И Фелисите, которая всегда знает, где правда, понимает: правда там. Вся она там, в этом задыхающемся полукашле-полусмехе. Хохот Эгонии прокатывается по ее лбу, мажет по скулам, проникает сквозь сжатые губы и достигает горла.

Ее собственный смех раздается под стеклянной крышей.

Я нечасто слышал, как смеется Фелисите. Но помню этот звук. Чистый, как кубики льда, падающие на дно стакана. Чистый, как звон разбитого стекла.

– Совершенна! – восклицает Фелисите, отсмеявшись. Конечно, она идеальна. Фелисите и должна быть такой, имя обязывает.

И вновь Аделаида всплескивает руками, подтверждая очевидное. Она не понимает, что сейчас произошло.

Закарио впервые откладывает сигарету. Дым поднимается из пепельницы плотным, непрозрачным столбом, а затем исчезает. «Ничего общего, – сетует Фелисите, – с широко стелющимся паром, который туманит прозрачную поверхность чая». Не сводя глаз с белой струйки, поднимающейся от окурка, она говорит с едва уловимой улыбкой на губах:

– Я встречала их, детей, рожденных на горе Бего, и простых пастухов, которые ходят по долине Чудес. Так и есть, вы правы. Они обходятся тем, что есть. Укрощают бури и ищут заблудившихся овец. Живут среди наскальных рисунков забытого народа. Ходят в школу, где нет библиотеки, но куда свозят книги, которые больше не нужны горожанам. Ни одной новой книги с твердым переплетом, который хрустит, когда его открываешь впервые. Да кому какое дело? Они же все равно не умеют читать. Им под силу разглядеть лишь путь, который прокладывают облака перед грозой, а затем будущее в навозе, верно? Этот навоз они несут с собой, дети гор, вы издалека чувствуете их запах соломы и шерсти. Запах сыров, которые они продают на рынках по воскресеньям и выбрасывают в мусорные баки по понедельникам, когда подъезжают к городам, чтобы горожане, те, кто покупал сыры и присылал книги с отклеившимися страницами, не морщили носы. Чтобы притвориться, будто в горах тоже привыкли к школам из камня, стекла, к башням и колоннам. Жаль вас разочаровывать, но они срывают с себя куртки не в порыве экстаза. У них в гардеробе есть более плотные, толстые пальто, сшитые вручную, о которых ваша швея и не слыхала, но им сказали, что для выхода в город нужно выглядеть более изящно. Не таким объемным, не таким толстым. Более текучим, чтобы просачиваться сквозь толпу. Их это удивляет, они считают это невероятной чушью, смеются над этим, сидя в кафе, но все равно принимают условия игры. Потому что, как бы горцам не было неприятно, что горожане смотрят на них свысока, все равно им хочется походить на «культурных людей».

Однако то, что я вам здесь рассказываю, относится малышам, которых все же отправили в школу. Но иногда пастушка, захлопотавшись, забывает записать своего ребенка – и тогда тот уходит в лес. Учится всему издалека. По каким-то отголоскам. Он так долго остается в лесу, что в итоге становится похож на него. Суровый, непредсказуемый и дикий. Даже горная деревня кажется ему чужой, как и города, которых он никогда не видел. Там гуляют хорошо одетые люди, но он отвергает красоту, которую они продают ему как совершенство. Он не ждет, пока ему предложат печенье, чтобы отказаться от него, просто берет его там, где может, выхватывает прямо из эмалированной посуды и убегает, поглощая на бегу, на случай, если его поймают. Жители деревни жалеют или боятся такого дичка и смотрят на него так же, как горожане смотрят на них.

Со стыдом.

Стыдом, о котором никто не говорит, но который все несут в себе, осознавая, что этот ребенок, который не ходит в школу, пусть даже без библиотеки, который не одевается должным образом, пусть даже в толстую кожу, который не умеет читать даже испорченные книги, этот ребенок – из их среды. И как бы они ни старались прихорашиваться, отправляясь в город, меняя куртки, выбрасывая сыры, строя из себя совершенных дурачков, они ничего не могут с собой поделать: этот ребенок выглядит так же, как они.

Аделаида не прониклась ни одним словом.

Она рассматривала кольца на своих перчатках, распускала и снова собирала волосы, расставляла и складывала ноги, разглаживала шелк на бедрах и поглаживала камни ожерелья. Глаза на оштукатуренном лице бросали обеспокоенные взгляды на пустые улицы внизу.

Закарио просто скрестил руки. Он тоже наблюдает за происходящим. Но каждый раз, когда его темные глаза обращаются к дому, они смотрят на внучку.

Сейчас почти полдень. Солнце зависло прямо над ними и бьет в стеклянную крышу, точно огонь в хлебной печке.

Фелисите ужасно хочется выбраться отсюда. Вдохнуть свежего воздуха. Выплеснуть куда-то свое отвращение к этим двум старым призракам, цепляющимся за идиотские клише. Но сначала она должна получить ответы, за которыми приехала. И побыстрее.

– У меня к вам несколько вопросов.

Оба призрака смотрят на нее, на этот раз с удивлением. Снова став детективом, Фелисите достает из внутреннего кармана семейную записную книжку, которую нашла в архиве.

– Например, – она открывает ее на недостающем листе, – что было написано на этой странице? Кто и зачем ее вырвал? Это сделали вы, Аделаида?

Та не отвечает.

Она перестает ерзать и любоваться собой. Смотрит, что показывает ей Фелисите. Нижняя губа Аделаиды начинает дрожать.

Закарио тянется к записной книжке, но его рука проскальзывает сквозь нее. Внезапно мягкое лицо мажордома ожесточается. Он встает между двумя женщинами, спиной к Фелисите, наклоняется к жене и шепчет успокаивающие слова.

– Я должна знать. Это очень важно, – настаивает Фелисите, перекрывая голос деда собственным голосом.

Теперь Аделаида содрогается всем телом. Закарио пытается обнять ее за плечи; его руки проходят сквозь жену.

Фелисите смотрит на свет, льющийся через потолок. Конечно, без странночая, развязывающего языки и оживляющего воспоминания, в ее вопросах нет притягательности свечи, за которой хочется идти по темному коридору. Они ослепляют собеседника, как мерцание неоновой лампы в больнице. Жестоко, без тепла.

Жаль. Все равно нужно попытаться.

– Пожалуйста, Закарио. Если вы что-то знаете, я могла бы… Ваша дочь, Кармин… – После минутного колебания Фелисите заявляет: – Кармин мертва. Мне нужно понять, откуда она взялась, чтобы найти ее призрак.

Нос Закарио вдруг появляется в двух сантиметрах от ее собственного. Мажордом больше непохож на скульптуру. Его черты искажаются от такого лютого гнева, что он буквально пульсирует в, казалось бы, мертвом теле.

– Разве не видишь, chica tonta[14], что ты наделала?

Он тычет указательным пальцем через плечо в Аделаиду. Та дрожит и трясется. Ее глаза по-прежнему пусты, прикованы к несуществующей точке. Закарио хочет погладить руки жены, обнять ее. Их тела пересекаются, но не соприкасаются.

– У меня есть еще один вопрос, – продолжает Фелисите, которая не привыкла подчиняться по первому требованию. – Вы ждали свою дочь, но куда она уехала? В Испанию? Куда именно в Испанию? И почему покинула вас?

– ¡Cállate![15]

Закарио приказывает ей замолчать, но слишком поздно. Из горла Аделаиды вырывается оглушительный стон, который практически раскалывает череп Фелисите.

Закарио поднимает руки, чтобы защитить голову. Внучка следует его примеру – и как раз вовремя.

То, что осталось от стеклянной крыши, взрывается. Осколки летят вверх, на мгновение зависают, мерцая в полуденном свете, а затем осыпаются на пыльный паркетный пол. Они проходят сквозь призраков, но с силой бьют по Фелисите. Крик Аделаиды перерастает в пронзительный вой, который заполняет всю Ниццу.

Полдень. Первая среда августа. Жители Ниццы на рынках поднимают головы, купальщики застывают на пляжах. Все замирают, удивленные тем, что сирена проверки звучит громче обычного, а затем возвращаются к своим кабачкам и песочным замкам.

Осколки стекла проскальзывают за шиворот Фелисите и попадают в рукава, впиваясь и раня. Пригнувшись, она бежит к тумбе, хватает снимок, где Кармин и ее первый муж невозмутимо позируют с этой неизвестной сестрой, и бросается вон.

Закарио не пытается ее остановить. Ярость покинула его. На лице осталась лишь безмерная печаль. Из угла, где мажордом укрылся, скрючившись на полу, он тянется за фотографией, которую уносит Фелисите, как нищий, выпрашивающий монету.

Несчастный беззвучно умоляет наконец найти ее, несмотря на смерть и слишком много минувших веков, найти девушку, которую он потерял среди складок, теней и рельефов своей огромной внутренней карты.

Бродячие ночи

Она делает два шага по тротуару. Крик наверху замолкает.

Фелисите идет. Медленно, тяжело. С нее до сих пор сыпятся осколки. С каждым шагом они все глубже вонзаются в тело.

Жемчужный шелк ее шарфа усеян алыми каплями. «Красиво, – думает она. – Прямо как поле маков». Фелисите касается своей шеи. Пальцы становятся влажными и отдают медью.

Фелисите не обращает внимания на прохожих, что замирают при ее появлении, спрашивают, не нужна ли ей помощь, или опускают глаза и отворачиваются к стене. Теперь она знает, как смотрят на ее сестру, когда та звякает и бренчит при ходьбе.

Шаг за шагом Фелисите бредет по улице обратно к «Негреско», минует массивную тень дворца и выходит на Английскую набережную, ослепительную от света, шума волн и машин. От бликов солнца на воде и голубых металлических стульях кружится голова. Пальмы, выстроившиеся вдоль береговой линии, не дарят ни капли прохлады.

Она медленно следует за ними, как за знаками, указывающими направление к Старой Ницце, Кур-Салея и своему затопленному дворцу.

Первая пальма. От пота рубашка липнет к спине и животу.

Вторая пальма. Фелисите ни о чем не жалеет. Ей хочется верить, что Аделаида будет еще долго страдать. Старая напыщенная индюшка заслужила свою боль.

Третья пальма. По крайней мере, теперь ясно, что нужно ехать в Испанию. Испания – большая страна. Фелисите вытирает с затылка пот, смешанный с кровью.

Четвертая. Сама не зная почему, она замирает у этого дерева. Его ствол кажется ей странным. Она осторожно поднимает глаза к небу, прикрыв их ладонью от раскаленных лучей. Ветви пальмы сухие. Коричневые.

Фелисите осторожно опускает руку и поворачивается к берегу. Обычно голубые стулья, обращенные к морю, забиты пенсионерами, покрытыми маслом для загара. Сейчас они пусты.

В центре стоит один ржавый стул, его краска облупилась и осыпалась. На нем крупная фигура, темный силуэт на фоне света.

Фелисите подходит к нему, как живой мертвец, не то женщина, не то призрак, а может, и то и другое, и точно в замедленной съемке занимает место чуть поодаль от сестры.

Несколько минут они молча наблюдают, как тысячи нагретых тел лежат на пляже, купаются и обгорают, мажутся кремом, на который липнет грубый песок, подтягивают животы под эластичными купальными костюмами и пытаются успокоить детей, которые уже нахлебались воды.

Эгония и Фелисите знают, что им никогда не влиться в эту пеструю толпу. Их ничего не ждет в этом сверкающем мире. Они, близнецы из Мон-Бего, – ворон и черная кошка, которые показываются только по вечерам, ходячие кусочки ночи, дыры в свете, которые люди предпочитают избегать, чтобы забыть о существовании чего-либо, кроме солнца и детских криков.

– Ты осталась в Ницце.

– Да, – отвечает Эгония, не сводя глаз с купающихся.

На пальму позади них садится бабочка с фиолетово-зелеными крыльями.

– Я думала, ты уехала. На этот раз навсегда.

Можете представить этих двоих, бок о бок, после тридцати лет обид, которые выплеснулись гигантским стеблем сквозь продырявленную крышу?

Им следовало поговорить, да. Возможно, вы правы.

Но в чем обвинять друг друга?

В разбитом чайном сервизе?

В исчезновении, которое так и не получило объяснения?

В трех десятках лет молчания?

Рассказать друг другу о горечи, одиночестве и сожалениях, которые одолевают их с той ночи?

Бросьте. Этим двум сестрам никогда не требовалось рассказывать друг другу так много.

Они родились из одного тела, из одной памяти.

Какой смысл в пустой болтовне?

Каждая прекрасно слышит, какие воспоминания приходят к близняшке

словно на галечном пляже

прямо перед ними

гитарист решает спеть

устроить концерт только для них двоих

Я приносила подарки, упаковывала их

вспоминает Фелисите

коробки непривычных для гор оттенков

семена, чтобы кормить в нашем гнезде дроздов

Ты обещала, напоминает Эгония

обещала

и в ожидании я ела

каждый день по голубой конфете, чтобы отсчитывать время

я все съела

а ты не вернулась

я перестала считать

в этот день в августе у меня была загорелая кожа

после лета, проведенного в путешествиях и сборах чая

и груз на сердце

после года вдали от моей овчарни

ты чем-то занималась внизу

столько всего было интереснее меня

твое отсутствие

сестра моя

твое отсутствие, как оторванная конечность

причиняло мне фантомные боли

каждую субботу я ждала твои шаги на тропинке, ведущей к морю

каждый раз тишина отдавалась в моем рту

привкусом железа

вдали от сестры, вдали от матери

в моем воображении ваши улыбки и раскрытые объятия

превращались в упреки

как тебе объяснить

что такое чай в квадратной башне

гримуары, глицинии

ночь

это так далеко от ваших лиственниц, от ваших овец

вскоре после твоего отъезда я ушла в деревню

чтобы найти собственный дом

заброшенный, грязный, сырой, темный

зато мой

главное, без балок под крышей

я продумала все, что нужно было сказать

речь для мамы без упоминания Марин

вычеркнула Марин, чье имя звучало слишком похоже на ее имя

и которую я иногда по ошибке называла мамой

как ребенок по ошибке называет учителя

для тебя

моя сестра, для тебя я подготовила

рассказ о своих приключениях, о множестве сокровищ, привезенных из-за границы

и для вас обеих

хорошо продуманные оправдания

очень мудрые, очень веские

экзамены, домашние задания, учеба

я хотела верить, что вы им поверите

в деревне меня знали как Эгонию

когда я впервые получила это имя

что-то внутри

проснулось

не знаю, как объяснить

я вдруг перестала быть Агонией или

могла стать обеими разом

прекрасная Эгония

почти как название цветка

и именно их мне дарили деревенские парни

каждый день лилии на крыльце

пока моя красота не увяла

и они перестали приносить мне цветы

сменили их на факелы

чтобы сжечь мой дом

когда я приехала, уже стемнело

я забыла, как долго подниматься от моря к Бегума

вскоре я хорошенько это запомню

я думала, мой облик ведьмы

заставит зевак держаться подальше

но быстро поняла свою ошибку

они меня хотели

хотели мою шкуру

пришли за мной, как стая

за окнами горел желтый свет

прямо как в кукольных домиках

с востока на запад длина деревушки была, наверное, метров сто двадцать

это крошечное место, где я родилась

где жителей меньше, чем овец

а еще немного выше

за огромной черной дырой ночи

овчарня

еще до того, как открыть дверь, я знала, что тебя там нет

как знаешь, когда тебе жарко или холодно

мать не двинулась

я решила, она спит

потом я увидела ее портрет, стоящий перед креслом, где она плакала

я вернулась, мама

она не шевелится

прости, что не приехала раньше

зато теперь пробуду целые две недели

она ничего не говорит

что с тобой?

мама, у тебя все хорошо?

да, отвечает она, у меня все хорошо

моя дорогая, моя Фелисите, моя живая сила

теперь ты здесь, со мной

приди в мои объятия

я иду при свете очага, где мы разжигаем огонь даже летом

потому что холод

он

никогда не забывает о Мон-Бего

и тогда на ее красивом лице появляется ужас

рот открыт, руки вытянуты вперед

старуха

в агонии

и вдруг я понимаю

я забыла о своих белых волосах

я чуяла их ненависть, их дыхание ужаса

я слишком хорошо знала эти запахи

которые настигли меня

как это всегда бывает

в конце концов

это не те запахи

от которых можно избавиться

ужас на ее лице сменился отвращением

затем чем-то ожесточенным

разочарованием

или болью

итак, ты этого не делала

с трудом произнесла мама

ты не красила волосы

по субботам утром у овального зеркальца

на котором я начертала рядом наши имена

я не ответила

и когда я искала

в глубинах своего отражения твои черты

когда я исполняла наш ритуал

протягивала эту связь через пустоту наших зеркал

как если бы протянула руку из окна в окно и взяла тебя за руку

я была одна

одна перед своим зеркалом

а ты

в другом месте

где меня не было

я не ответила

и если ты удалила даже кармин из своих волос

что еще ты стерла

что забыла о той горе, которая тебя создала

я не ответила

что ж, я не хочу

она покачала головой и улыбнулась

не хочу тревожить тебя своими слезами

в конце концов, это естественно

моя дорогая

забывать о той, что тебя вскормила

естественно для матери

бесконечно ждать возвращения

плоти, что она произвела на свет

и которую сковала

чье отсутствие – как дыхание зимы

как чайник без чая

я закрыла дверь дома

заброшенного, сырого, грязного, темного

но который был моим

несколько сезонов

я смотрела на маму

на еще по-детски гладкое лицо

лицо как у меня, едва ли шестнадцати лет

ее улыбка была широкой, а глаза – умоляющими

затем

что-то

в груди

хрустнуло

я увидела, как она

одна

по утрам перед зеркалом

одна

вечером у очага, выглядывает в окна

пустые

пока я, счастливая и жестокая

совсем забыла о ней

причем весьма охотно

как я оставила свой позор и свою гору у подножия

часовой башни, благоухающей травой и корицей

где не было разговоров

красные или белые волосы, подчеркнутые или бесформенные талии, кожаные или шерстяные куртки

там, где был только чай

книги

ночи под глициниями

рассказы Марин

и призраки

которым никто не нужен

впереди лежала только ночь

позади ветер носит их крики

я убежала

я бросила на землю два чемодана

которые так и держала в руках

когда их кожаное дно коснулось пола

я поняла

поняла, что больше им Ниццы не видать

уезжать в школу только для того, чтобы вернуться сюда

каждый раз видеть цену своего отсутствия

эту улыбку и эти слезы

чувствовать, как лезвие пронзает легкие

как трескается душа

отъезд

возвращение

слезы

отъезд

возвращение

лезвие

и каждый отъезд тяжелее предыдущего возвращения

нет

честно

кто настолько дорожит своей болью, что причиняет ее себе вновь и вновь

и снова уходить – ради чего?

теперь все будет на вкус как горький чай

заваренный в солоноватой воде моей матери

в одиночестве

с ее портретом, красным от отблесков пламени

я все же попыталась

снова начала летать

все реже и реже

я пересекала моря и покидала порты

все реже и реже

только для того, чтобы возвращаться снова

и снова с мыслью о том вечере

вот каково это –

свобода, о которой нам говорят, что это сокровище

иметь выбор

спасибо, но

я бы предпочла, чтобы кто-то выбрал за меня

один из двух путей выхода из этого лабиринта вины и неловкости

либо

уйти в жестокое и радостное забвение, перерезать струны начисто и навсегда, сменить кожу, сменить имя, возродиться среди камелий вдали без памяти без матери, без корней, без земли, без зеркал

или остаться

и пить свой чай до дна

если я поднимусь туда

думала я

в овчарню за мной не пойдут

все мои палачи боятся Кармин

но не так сильно, как я

осуши слезы, мама

там внизу не так ужасно

в любом случае, вещи на себе рвать не из-за чего

нет ничего красивее наших лиственниц

ничто так не греет, как очаг, в котором гаснут угли

правда, Фелисите?

ты останешься?

правда

скажи, ты покрасишь волосы?

если хочешь

и бросишь лицей? ты не будешь поступать?

и брошу лицей

я не хочу тебя вынуждать

ты меня не вынуждаешь

пообещай

обещаю

мама

больше я никогда тебя так надолго не брошу

я поднялась

задыхаясь

до этой груды камней

до своего приюта, устроенного мне родной матерью

она взяла меня за руку

дыша так, будто вынырнула из пучины

и я поставила воду кипятиться

я забарабанила в дверь

я внутри подскочила

если они меня увидят, мне конец

по ударам я поняла, что это ты

я стучала и кричала: это я

Агония

пусти меня, умоляю

я не останусь с тобой

обещаю

мне лишь нужен кров на ночь

мама так резко вскочила, что опрокинула кресло

она заорала мне, чтоб я заткнулась

от самого твоего присутствия снаружи ее затрясло

потом я услышала, как ты ей сказала

мама, успокойся, я рядом, все хорошо

и я поняла

поняла, что все будет хорошо

моя близняшка, моя вторая половина, наконец в пределах досягаемости

вернулась

припозднилась, но вернулась

и сдержала обещание

ты позвала меня снаружи

Фелисите, открой дверь

деревенские, они

хотят со мной расправиться

или знаешь, что еще лучше

выходи

выйди сюда, пойдем, я месяцами о тебе думала

теперь я понимаю, почему ты не вернулась раньше

людям здесь так скучно

от избытка времени они становятся злыми

выйди, пойдем, мы с тобой слишком большие

для такой дыры, как Бегума

я хочу увидеть Ниццу, ее здания и туристов

я буду спать на полу

у твоей кровати в интернате

стану исправно носить намордник

меня даже не заметят

по воскресеньям будем ходить купаться

в белой

и голубой воде

я стояла посреди комнаты

слева мама

в отчаянии, что я солгала

и уже ее покидаю

мы слышали, как о стекла

бились десятки бабочек

справа дверь, из-за которой доносился

твой голос, так похожий на мой

приглушенный

завораживающий

в конце концов, почему нет

у меня будут сестра, Марин и Массена

и мои поездки в страны чая

выходи, пойдем

весь мир, все его краски в обмен

на мою мать

не через час, не завтра

которой я только что поклялась

идем, не жди утра

что более не брошу ее руки

ты не ответила

бормотала матери слова утешения

а для сестры

которой грозила смерть

не нашла и словечка

лишь молчание

безразличное и затем

шепот из-за двери

Нани

я не могу

брось, Кармин

ты слепая, что ли?

она же снова специально обжигает руку

возможно

но чего ты хочешь

на меня это действует

забери меня в Ниццу, Фелисите, умоляю

или хотя бы дай войти, если меня найдут то прикончат

Нани

это невозможно

а я, если я сожгу руки

ты будешь лечить мои ладони

или ты чувствуешь лишь ту боль, что испытывает мать

в дымоходе

я увидела

два черных крыла

больше, чем у ворона

огромная бабочка искала, куда же ей приземлиться

молчание повисло между нами

и после трех

ударов

сердца

хаос

мама загремела, побежала, заметалась, закричала, принялась ломать все подряд

словно огромный козел по дому забегал

пыталась в панике укрыться от неповоротливого насекомого

чей неуклюжий полет, казалось, говорил

беги

прячься где хочешь

бросай в меня свои сковородки, если тебе от этого легче

у меня полно времени

я поймаю тебя

я жду

я решила, что в этот раз она обрушила бурю на тебя

и заорала твое имя

пока она все крушила

а бабочка медленно следовала за ней по пятам

я скорее схватила две фарфоровые чашки

и чай из Гравьер

дверь наконец открылась

и я думала, что

но нет

створка осталась заперта на цепочку

я налила горячей воды

просунула тебе чашку в щель

ты мне сказала

со страхом в голосе

у тебя никогда не было такого голоса

быстро стань спиной к двери

и выпей половину

я выпила

он был сладким и почти горячим

дай назад

возьми мою

допей остаток

мы обменялись чашками, и я выпила

даже там

даже преданная

даже не понимая, что происходит

я все равно тебе верила и думала, что, может

когда Кармин успокоится

сохрани мою чашку

прошептала ты в щель

теперь быстрее уходи, не выкидывай листья

они будут тебе чернилами, напиши, а еще

уходя

не оборачивайся

дверь закрылась

и больше не открылась

полоса света погасла

вокруг осталась лишь ночь

и крики на ветру

ворон на деревьях жалобно каркнул

я убежала

в ту ночь я не спала

и в следующие тоже

я смотрела в чашку

подолгу

часто

но ты ничего не писала

лес дал мне тот самый дом

с милыми фигурками

нарисованные люди не воняют ненавистью

поначалу я думала

что передержала воду, плохо заварила чай

и Гравьер не сработал

писать тебе

чтобы сказать… что?

слишком поздно, сестра

уже слишком поздно

ничего не осталось

ничего, лишь желчь

молчание

и заросший мхом дом

ты не видела, во что превратилась мама

после той ночи

резко постарела

почти забыла собственное имя

пожелала остаться в опустевшей деревне

мне приходилось ей объяснять

подолгу

часто

что время от времени мне нужно уходить

потому что больше нет

ни хлеба, ни людей на улицах

к чему выходить из чащи, которая меня защищает

там хотя бы никто не дрожит от моих дурацких заклинаний

лишь год спустя я убрала чашку

больше не было бурь

я вновь покрасила волосы

почему моя мать

назвала меня Агонией

словно ребенок, который еще даже не прочел книгу

мама дробится, исчезает

почему это имя

имя-проклятие

ведь, правда же, почему

моя близняшка умерла

иначе она бы вернулась

узнать, как у меня дела

я оставила юность

лишилась всего в одну ночь

оставила горечь в изножье кровати

обвиняя другого во всех своих слабостях

мои прежние обещания

мои беды и бессонные ночи

если бы моя сестра

мне открыла

мне написала

если бы моя сестра вернулась

если бы моя сестра увидела свою мать

ослабевшую и постаревшую

жестокую

хрупкую и безвредную

извращенную

уязвимую, сломленную

притворщицу

если бы моя сестра знала, как я одинока

осиротевшая

почти изголодавшийся призрачный дух

если бы мы могли разделить этот груз на двоих

если бы мы были вместе, она и я

я стала бы другой

чем

не этой одомашненной медведицей

кошмарным механизмом

кем-то иным

кем именно

кто знает?

вечером в день нашего шестнадцатилетия закрылась дверь

в те сотканные из дыма жизни

его клубы могли бы нарисовать гору Яо

до начала пахоты

туман, висящий жемчужинами на серебряных бутонах аромат сенча[16] на реке Удзи

или бело-голубые воскресенья на Средиземном море

возможно, толпу детей, племянников, их игры

или что-нибудь еще

кто знает

эти утраченные картины из дыма

возможно

оставили нам

после себя

только свои призраки

Приручение

В воздухе, омываемом волнами, начинает пахнуть ветром и штормом. Внизу на пляже купальщики собирают свои полотенца и детей, когда тяжелые тучи появляются на горизонте.

Но шторма нет.

Гнев прошел. Осталась только усталость. Такая усталость, что хочется лечь на раскаленную гальку и забыть о призраках.

В детстве, перед ливнем, когда птицы улетали в леса, Нани и Фелисите выходили на улицу. Они любили эти бури. Это было словно присутствие матери, только без боли и молний.

Начинает моросить. Дождь совсем невесомый, его хватает, чтобы лишь смыть кровь с рук Фелисите.

– У тебя порезы, – замечает Эгония.

– Я познакомилась с нашими бабушкой и дедушкой, – отвечает та, не сводя глаз с моря цвета старой меди. – Они бы тебе понравились.

Эгония поднимает крючковатый указательный палец и обводит кончиком когтя края ран на пальцах, запястьях, шее и лице Фелисите. От прикосновения ведьмы эпидермис стремительно стареет, осколки стекла отпадают, раны затягиваются и заживают. Когда она наконец убирает руку, кожа сестры выглядит моложе. И здоровее.

Фелисите роняет краткое «спасибо».

Дождь становится сильнее, и она встает. Пересаживается к близняшке. И раскрывает над их головами большой черный зонт.

– У меня для тебя кое-что есть, – говорят обе одновременно.

Фелисите вскидывает бровь, Эгония приподнимает плечо.

– Сперва я.

Фелисите достает из своей сумки фотографию Кармин и той, чужой, семьи. Доказательство тайной, древней жизни, к которой близнецы не имеют отношения. Три лица искажаются под увеличительным стеклом дождевых капель. Эгония берет рамку и бормочет:

– До тебя у нее могла родиться хоть дюжина, хоть три тысячи девчонок. Какая разница? Я видела, как она тебя обожала. Своим странным, дерьмовым способом мать любила тебя. И все. Больше или меньше, чем эту, не знаю. Но какая разница?

Жучки, которые гроздьями слетают с ее губ, летят сквозь дождь к морю, лавируют между каплями, точно пьяные.

Сестры рассматривают фотографию уже несколько минут, как вдруг Эгония вдруг стучит желтым ногтем по стеклу. Прямо над ним виднеются три крошечные буквы, переплетенные в штемпель: ЖПА.

Фелисите хватает сестру за руку.

– Эгония, эти три буквы не попадались тебе в дневнике? Или имя с такими инициалами?

И тут же упрекает себя за порыв. Они только-только помирились, а она вновь упомянула дневник. Однако сестра не отстраняется.

Фелисите назвала ее Эгонией.

Впервые с тех пор, как сели рядом, сестры смотрят друг на друга. В этом взгляде столько всего невысказанного, столько всего, что не передать словами, что Эгония наконец моргает и поворачивается к размытому серо-голубому горизонту. В облаке крошечных мотыльков она шепотом признаётся, что на самом деле мало что помнит. Ведь никогда не умела хорошо читать. Запомнила лишь несколько слов, даже не целые предложения, ничего важного. Только то, из-за чего захотелось спалить записи.

Фелисите подозревала это, но все равно разочарована. И еще больше отчаялась.

Их мать мертва уже две недели. Фелисите всегда умела находить призраков за несколько часов, максимум за день. Интуиция и чай никогда не подводили ее. Но в случае с матерью кажется, что за каждым новым ответом, за каждой открытой дверью обнаруживается еще сотня других и все заперты на особый замок.

– Хотя кое-что припоминаю, – добавляет Эгония. – Но не три буквы. Другое слово.

Фелисите никак не реагирует. Не застывает, не подпрыгивает. Прямо как я с тем котенком, что приблудился в моем саду в прошлом году. Серенький, крохотный. Стоило открыть дверь – и он убегал. Мне очень хотелось, чтобы малыш вошел в дом и составил мне компанию, как сосед, заглянувший на послеобеденный чай. Именно поэтому я поставил на крыльцо несколько мисок с молоком. Дал ему спокойно подойти. Постепенно я открыл дверь, и он больше не убегал. А в тот день, когда котенок наконец вошел в дом и присоединился ко мне на кухне, я постарался не заострять на этом внимание. Занимался своими делами, как обычно, чтобы не испугать его. Притворился, что малыш всегда был здесь, чтобы он тоже в это поверил.

Когда сестра собирается рассказать ей о том, что нашла в дневнике матери, Фелисите делает то же самое, что и я: ничего. Она ведет себя так, будто они уже тысячу раз говорили об этом. Но уверяю вас, под едва восстановившейся кожей натянуты все нервы.

– Кармен.

– Кармен?

– Точно. Кармен. В дневнике. Это я помню.

– Уверена, что не прочла неверно «Кармин»?

Сомнение в голосе Фелисите граничит с отчаянием. Эгония не обращает внимания и продолжает:

– У меня тоже для тебя кое-что есть.

Ведьма добрых две минуты со звоном роется в складках и карманах своей многослойной одежды. Наконец она выуживает ржавую металлическую коробочку и протягивает сестре. Не приглушенные тканью, звуки становятся более резкими и четкими. Сама Эгония больше не гремит.

Захватанная крышка поддается не сразу. Внутри Фелисите обнаруживает груду перламутровых осколков. Это останки крошечного заварочного чайника, разбитого взрывоопасным ребенком в том месте, которого больше не существует.

Фелисите достаточно прикоснуться к одному из них.

И она тут же представляет, как золотой лак заполняет трещины, собирает кусочки, затягивает раны, чинит фарфор одновременно со всем, что движется внутри нее, – хаосом осколков, перекатывающихся по ржавой коробке.

Фелисите наконец-то нашла овчайку для своего стада.

Аккуратно, словно держит птичье гнездо, она закрывает крышку и убирает коробку в сумку. Отныне Фелисите будет источником этого шума мусорного ведра, который, если подумать, напоминает ей звон инструмента, полного трубок и струн.

Фелисите хочется еще раз поблагодарить сестру, но в горле спазм.

– Идем, – говорит Эгония. – Пора домой.

Туристы уже разбежались, накинув на головы полотенца. Окутанные грозой, близняшки умиротворенно бредут по набережной, серое лезвие и черная масса, вдвоем под зонтиком. Вокруг них льет дождь, настоящий дождь, который не притворяется дождем.

Овчайка

Красивая выходит история, а? Как две сестры оставили в прошлом жизнь, полную горечи.

Ладно, пожалуй, «красивая» – это не то слово. Скорее, складная.

Все подходит, все перекликается, все гармонично, как в танце с пуантами и пачками. Вот только в середине этого балетного костюма, – красивого или нет, как вам больше нравится, – зияет дыра. Не дырка от моли. Не дырочка, которую толком и не видать, дайте ее мне, у меня есть нитки подходящего цвета. Нет, я говорю о дыре прямо посередине наряда, да такой, что пачку теперь только выкинуть. Может быть, от колючей проволоки. Или от очень острых зубов.

Ведь изначально я приехал, чтобы выяснить, почему и как была покинута деревня. А за это время успел привязаться к сестрам и был рад их перемирию. Но они ждали меня в архиве. Как раз чтобы заполнить дыру.

На мгновение я даже задумался, не солгали ли мне Фелисите и Эгония. Вдруг они сами поверили в свой обрывочный рассказ о той роковой ночи, которую больно вспоминать.

Но постепенно, слушая их, я понял.

Наша память как разбитый чайник. Чтобы вновь напиться из нее, нужно терпеливо собрать кусочек за кусочком, достать золото, чтобы залить трещины, и дождаться, пока все осколки схватятся. Лак токсичен, пока не высох, поэтому торопиться нельзя. Не стоит пытаться восстановить память слишком быстро, иначе чайник вновь рассыплется или отравит вас.

Фелисите и Эгония уже дали мне осколки своих воспоминаний. Не хватало только лака.

И эти трещины можно было заполнить только историей Кармин.

У Фелисите уйдет несколько месяцев на ремонт чайника матери с помощью искусства кинцуги. Чтобы заново открыть для себя этого потерянного старого друга, придется правильно собрать осколки, дать лаку подышать и высохнуть, медленно отполировать шероховатости агатом и подождать.

На протяжении всех этих недель, просыпаясь в своем дворце с дырявой крышей, она каждое утро находила очередной вернувшийся дикий чайник. Упрямец гордо и молчаливо садился обратно на свою полку.

Она будет привечать их, как приветствовала бы прирученную кошку. Без лишних слов и упреков, как будто они никогда не уходили.

Только Анжель-Виктуар будет прыгать от радости, как мать, вновь обретшая блудных чад.

Чай из долины Маски

На следующее утро по дороге в архив сестры купили упаковку сахарных ожерелий. Они натягивали резинки и откусывали конфеты. На нитке, которую Фелисите протянула Эгонии, осталось пять или шесть бледно-голубых жемчужин.

– Нет, спасибо. Можешь оставить себе.

– Ах, то есть ты наконец признаешь, что все они одинаковые на вкус…

– Вовсе нет. Просто мне все меньше хочется становиться невидимкой.

Раскусив голубые конфеты, Фелисите обнаружила, что у них малиновый вкус.

На этот раз они идут в архив пешком: Эгония терпеть не может машины. Все равно везде бесконечные пробки. По дороге ведьма сеет цветы, которые поглощают излишне любопытных чаек.

– Ну хотя бы ты больше не грохочешь, – замечает Фелисите.

– Ты скучаешь по грохоту?

– Почти.

И это правда. Перемирие между ними выглядит странно. Что говорить друг другу, когда обвинения закончились?

Миновав серую решетку, на пороге мраморного дворца Фелисите замедляет шаг. Точно ли ее ждут? Сестра не колеблясь проходит мимо:

– Ну же, идем. Если не поставишь ногу на песок, не узнаешь, можно ли им обжечься.

Вздернув подбородок, Фелисите поднимается по трем ступенькам, проходит в кованые железные двери. Однако стоит сестрам ступить внутрь, как из-за стойки администратора доносится голос Патрика:

– Что это такое?

Ведьма оборачивается, понимает, что обращаются к ней, и отвечает:

– Это? Это я.

Из ее рта выпархивают три мохнатые бабочки. Несколько мгновений они кружатся в неподвижном воздухе, а затем приземляются. Первая – на замок шкафчика, дверца которого со скрипом открывается. Вторая – на кружку Патрика, и та мгновенно подергивается зеленоватой пленкой.

Он издает пронзительный вопль. Последнее насекомое мягко опускается на стопку бумаг, испещренных пометками. В одно мгновение кипа затвердевает, трескается и рассыпается. Укрывшись за креслом, Патрик умоляет Фелисите убрать это чудовище из его приемной.

– О, я пыталась, поверь мне. Это просто невозможно. Она даже упрямее тебя. Марин здесь?

Он не отвечает, не сводя глаз с огромной бабочки, которая спокойно раскрывает и закрывает свои крылья на ободке его чашки. Голосом школьной учительницы, обращающейся к самому отсталому ученику класса, Фелисите объясняет, что собирается взять два ключа и сдать вещи в два шкафчика.

Патрик лихорадочно кивает. Все что угодно, лишь бы эта аномалия убралась с его территории.

Никогда еще Фелисите так легко не дышалось в архивах.

– Идем, Эгония. Нам наверх.

Дворцовый зал с его колоннами, лестницами, куполом, витражами, позолотой и росписями превосходит по великолепию и величию все, что когда-либо видела Эгония. Фелисите улыбается так, словно сама все это вырезала и построила.

– Неплохо, – отвечает ведьма, когда сестра спрашивает, как ей тут. – Хотя убиваться не из-за чего.

Вместе они поднимаются к двери, скрывающей за своей створкой лабиринт серых коробок.

Аромат чая ведет их между стеллажами. Напиток, пахнущий перегноем и свежей травой. Японский. Кюсю. Фелисите догадывается, какой чайник дымится где-то вдали. Маленький, круглый, терракотовый, с конусообразной ручкой сбоку. Она также знает, как выглядит Марин, склонившаяся над своей чашкой посреди хижины с книгами и фарфором, под навесом из парусов. Бледные отсветы пляшут на ее татуированном черепе.

И пусть все оказывается именно так, открывшаяся картина захватывает Фелисите, словно впервые.

Она не решается потревожить наставницу. В клубах пара груды книг, служащие подставками для чайников, образуют вокруг своей хозяйки настоящую стену. Фелисите прокашливается, чтобы привлечь внимание: чаеслов поднимает голову и встает из кресла.

– Рада с вами встретиться, Эгония. Входите, входите. Могу я предложить вам чаю?

Ведьма настораживается. Никто никогда так с ней не говорил. Будто она желанный гость. Эгония понимает, что надо что-то ответить, слово уже вертится на языке, но в ее устах, устах ведьмы, оно приобретает странную текстуру.

– Пожалуйста.

Она спешно зажимает руками рот, ловя готового вылететь оттуда мотылька.

– Прошу, располагайтесь. Чем же вас угостить… О, знаю. Озеро Дрожи. Пирога не желаете? По рецепту Патрика, просто пальчики оближешь.

Фелисите чувствует себя такой же осязаемой, как Теодор, который как раз проходит сквозь соседний ряд и исчезает за следующим.

Она снова прокашливается. На сей раз наставница смотрит ей прямо в глаза.

– Можно мне войти?

– Разумеется. Если знаешь пароль.

На губах Фелисите появляется улыбка, но через мгновение исчезает. Марин, напротив, не улыбается. Совсем.

– Прошу прощения?

– Пароль. Вообще-то, ты только что его произнесла, но не тем тоном. Все дело в тоне, знаешь ли.

Фелисите медленно качает головой, сбитая с толку.

– Прогуляйся пока где-нибудь. Я уверена, что если ты немного походишь, то догадаешься. Ну а теперь вернемся к вам, Эгония! Я с нетерпением ждала встречи с вами. Ах да, я слышала о вашей небольшой проблеме с насекомыми. Если поостережемся, не волнуйтесь, все должно быть в порядке. В конце концов, между нами говоря, одной коробкой больше или меньше, никто не поймет. Я бы и сама не смогла заметить разницы. А вот Теодор, мой предшественник на посту главы архива…

Фелисите энергичным шагом возвращается к входу, на этот раз почти не заблудившись. В лабиринте коробок, на мраморных лестницах, в колонном зале – повсюду слышатся смех и радостные возгласы Марин.

Спустившись, она опирается на стойку, с которой уже исчезли бабочки. Патрик, вернувшийся в кресло, смотрит на Фелисите с прежним потрясением. Оба никогда не слышали, чтобы Марин так сильно смеялась.

– Она специально. Явно же.

Из архива доносится еще один радостный возглас. Фелисите достает свои вещи из шкафчика и кладет на стойку фотографию матери.

– Что это за снимок? – спрашивает Патрик, перекрывая доносящийся смех.

– Семейное фото.

– Красивое.

– Как скажешь.

– Надо же, Анфосси…

– Что?

– ЖПА, Жан Паскаль Анфосси. Фотограф с улицы Миральети…

Фелисите достает блокнот и уже хочет записать, но в этот момент в коридоре раздаются торопливые шаги. Появляется Марин, запыхавшаяся и сияющая, с чайным сервизом в руках, за ней – Эгония.

Заметив свою ученицу, наставница готова заговорить с ней, но потом передумывает. Она ставит коробку на стойку, рядом с фото, и спрашивает:

– Ну что? Догадалась?

Фелисите скрещивает руки. Молчание становится напряженным.

Она так и не научилась говорить подобные вещи. Держи голову высоко, не извиняйся за то, что существуешь, – вот что внушила ей мать.

– Думаю, она хочет, чтобы ты извинилась, – шепчет Патрик, не отрываясь от кофе.

Вдох-выдох. Фелисите открывает рот, закрывает глаза и произносит:

– Прости меня, Марин. Пожалуйста, прости меня.

Наставница всплескивает руками и опускает их на свои крупные бедра.

– Ну вот, можешь же, когда захочешь. Ладно. Кле, посмотри, что я тебе принесла, ты не поверишь…

В коробке лежит чай из долины Маски. Чай, который Марин собрала всего двенадцать лет назад и которому пришлось бы ждать еще сто два года, прежде чем он наберет полную силу.

За четырнадцать секунд одна-единственная бабочка Эгонии довела его до зрелости.

Фелисите вспоминает, как долгие годы каждые четырнадцать дней перемешивала листья, четырнадцать раз в одну сторону, четырнадцать в другую; затем вспоминает крики радости, доносившиеся несколькими минутами ранее, и даже удивляется, как Марин удается оставаться такой спокойной.

Листья – вот они, в ее руках, идеально высушенные, словно после ста четырнадцати лет постоянного ухода. Философский камень, цветок амброзии, чудо с ароматом мха и старой кожи.

Выглядывая из-под своих кустистых бровей, Эгония улыбается – или делает что-то вроде этого.

Хлеб и битва

Прежде чем покинуть архив, Фелисите долго гуляет в парке с фонтаном, расположенном между зданиями. В тот день и во многие другие последующие она все пыталась добиться от Эгонии объяснений, что же так рассмешило Марин.

– Ты не поймешь, – ответила ее близняшка. – Это наше с ней дело.

Что общего может быть у Эгонии и Марин, Фелисите, конечно, не понимала. Но я вполне могу представить, какие взгляды и слова, о которых Фелисите не догадывалась, их связали.

В глубине души ей было приятно оттого, как все вышло. Как эти двое сближаются, словно свежий хлеб и масло. В этот момент Фелисите подумала о матери. Если бы Кармин могла представить то глубокое умиротворение, радость, которую познали ее дети, найдя общий язык, она бы не стала давать им имена, словно для битвы.

Садовник-фотограф

Вы уже бывали на улице Миральети? Обязательно сходите, когда снова выглянет солнце. Там дымятся противни с лепешками сокка, из печей вынимают пироги с мангольдом, на огромных алюминиевых блюдах рядами выстраиваются кабачковые оладьи и ломтики писсаладьера[17], клиенты выкрикивают свои заказы в окна и толкают друг друга локтями, будто так быстрее дойдет их очередь. Здесь всегда полно голодных людей, желающих получить свой ежедневный сэндвич пан-банья.

Если внимательно присмотреться к фасаду магазина, за позолоченной вывеской «Ниццкая кухня» можно разглядеть более старую надпись: «Жан Паскаль Анфосси, садовник-фотограф». А если вы проводник, то еще дальше рассмотрите человека, которому не место в этом мире соли и дыма.

Его выдают старомодные бакенбарды и узкие очки. Стоя между двумя хлебными печами, он вытирает покрытые чернилами руки, затем лицо. Салфетка оставляет на лбу черную полосу. Он стоит там, спокойный среди чада и суеты кухонь, как паровоз на платформе перед отправлением.

На битком набитой террасе Эгония выгоняет из-за одного стола семью туристов, и Фелисите расставляет свой зачарованный сервиз. Призрак, охваченный любопытством, проходит сквозь стену и садится напротив.

Новый чай из долины Маски еще даже не успевает настояться, как Анфосси гордо указывает на снимок рядом с чайником.

– Это я ее сделал. Даже овчарню на заднем плане узнаю.

Фелисите подается вперед и ставит локти на хлипкий стол.

– Правда? А узнаёте семью на переднем?

Но чай еще не успел завариться, и второй вопрос Анфосси игнорирует.

– Конечно, это моя работа. Вы же вошли в мое ателье. Видели мои фотографии цветов. Но известно ли вам, что некогда я выращивал фотографические цветы? Бутоны с такими четкими контурами, будто нарисованными? Выращивание таких цветов требует понимания, где искать красоту и сколько света ей нужно дать. Садоводство и фотография – это одно и то же ремесло, знаете ли…

– Можно присесть за ваш столик? – спрашивает загорелый мужчина с полотенцем на плече и целой охапкой детей и фаршированных овощей.

– Нет, извините, – отрезает Эгония совсем не извиняющимся тоном.

Ради приличия турист возмущается – просто он итальянец, а значит, более-менее ниццар, – но быстро уходит искать другое место, и подальше.

Призрак продолжает:

– Все это я узнал очень рано. В тот день, когда мама принесла мне с рынка пакет с семенами. Внутри были маки, лаванда и лютики. Я сфотографировал семена, а затем почву, в которую их посадил. Мама отругала меня, потому что стеклянная пластинка стоила дорого, да и, честно говоря, фотографировать почву, на которой ничего нет, пустая трата времени. Она не понимала. Красота рождается под землей. Под терпеливым взглядом человека, который пестует ее и делает ей подношения из слишком дорогих для него вещей.

Я наблюдал, как из земли прорастают побеги, как они тянутся к солнцу, и каждый день их фотографировал. Так они множились, пока не превратились в целый сад красных, желтых и синих цветов просто потому, что я на них смотрел. Понимаете? Чтобы создать красивый цветок, не нужно ни воды, ни удобрений, ничего. Все, что вам нужно, – это свет и ваши собственные глаза.

Все проходящие мимо дамы останавливались перед моим садом, там, в Рокбийере. Этот синий, этот красный, этот желтый – все они смешивались в облаке белого света, в котором вас по ночам навещают сны. Даже невидимые цвета – те, что существуют только для пчел и гадюк, – можно было заметить краем глаза, глядя в сторону.

– Что он там рассказывает? – интересуется Эгония.

– О своем саде. Чай из долины Маски нужно настаивать четырнадцать минут.

– Одна из подруг моей матери, – невозмутимо продолжает Анфосси, – попросила меня собрать ей букет. Я засомневался, но потом сказал себе: ничего страшного, у меня же все равно останутся фотографии. Потому что на бумаге, даже без цвета, белый излучает радугу света, а черный – это напоминание о белизне. А еще она предложила мне пять франков за десять цветов. Я срезал их.

Вскоре последовало еще больше заказов. И даже не от подруг моей матери! Дамы с Английской набережной, англичанки и парижанки, проделавшие долгий путь вдоль русла Везюби. Нотариусы в шляпах, журналисты с блокнотами… Мои родители стали прятаться на кухне. Для этих людей из среднего класса было экзотикой приходить в наш скудно обставленный дом и пить ликер женепи без кубиков льда. Они восторгались тем, как мы щебечем, словно райские птицы. Думаю, наши деревенские манеры тоже входили в экскурсионную программу. Поэтому, даже когда я смог позволить себе такие же изысканные костюмы, как у них, надевать обновки при гостях я не стал. Это испортило бы впечатление.

И вот однажды утром, когда я очень старательно присматривался к своему саду, чтобы тот пышнее расцвел, пришел джентльмен. «Парень, – обратился он ко мне, – я слышал, ты продаешь свой урожай горожанам и иностранцам?» Я протер глаза, чтобы избавиться от бликов лепестков. И узнал гостя, потому что на лацкане его пиджака красовалась трехцветная лента: то был мэр деревни Мон-Бего.

Фелисите слегка пинает сестру под столом.

– «Да, мсье, – ответил я, – именно так». Он упер один толстый кулак в бедро, обвиняюще ткнул в меня пальцем и прорычал: «Ну так вот, прекращай. Эти цветы растут на здешней земле благодаря рукам и глазам здешнего ребенка. Они принадлежат местным жителям. А под здешней землей я подразумеваю территорию между Рокбийером, Тенде и Бегума. Не дальше. Конечно, не Ниццу и уж тем более не тех вороватых иностранцев, которые обирают нашу сельскую местность, чтобы строить свои многоэтажные дворцы и содержать армии мажордомов. Скоро твои цветы перестанут расти, потому что пришлые заберут всю воду в долине. И весь воздух тоже. А их башни будут такими высокими, что твои растения даже не увидят солнца. Ты понимаешь, о чем я говорю, парень?»

«Понимаю, – ответил я. – Но на вырученные деньги я могу покупать приличную одежду и не питаться одними помидорами. А еще мне нравится фотографировать наряды дам».

На фотографиях не оставались цвета, зато можно было разглядеть драпировки тканей – не чета фартукам моей матери.

Мэр схватил меня за плечи и сказал: «В Бегума много красивых тканей, есть плодородная почва для твоих цветов, и ты сумеешь хорошо заработать, если станешь фотографировать наши улицы, наши дома и наших людей. Мы заплатим тебе, не волнуйся. Может, не так много, как другие, но, по крайней мере, тебе не придется распродавать сокровища своей страны». – «А как же мои цветы?» – «Ну что цветы? Возьмешь черенки, семена или что там тебе нужно, пересадишь их в Бегума, и всё. Ты станешь богатым человеком».

Он почесал бороду и добавил: «Моя жена не захочет долго ждать. Она желает поскорее заполучить себе яркий сад».

Вот так, едва достигнув шестнадцати лет, я переехал в Бегума вместе со всем своим садом. Меня приняли как султана, выделили домик у озера и студию в здании заброшенной овчарни.

Чай из долины Маски наконец готов; он вязкий, как чернила или черная кровь. Подавая призраку чашку, Фелисите спрашивает сквозь витающий между ними пар:

– Там вы встретили эту пару? Ту, что на фотографии?

– Именно. В моем саду цвели ночные красавицы, васильки и ноготки. Жена мэра часто любовалась ими, сидя на скамейке со своим именем прямо под живой изгородью.

Когда я не фотографировал свои цветы, чтобы те помнили о своей красоте, я принимал всевозможные заказы. Прачки и пастухи желали запечатлеть свои свадьбы и новорожденных, снять рождественскую елку для конкурса на лучшее украшение. Меня пускали в каждый дом и приглашали на каждую вечеринку. Я покупал хлеб и играл в карты. Я стал человеком Бегума. А потом мои цветы погибли.

Призрак наконец глотнул чая. Фелисите впивается в собеседника взглядом – вероятно, именно так он сам смотрел на свой сад.

– Все началось с приезда испанцев. Вот тех, с фото. Они поселились в сарае рядом с овчарней, где находилась моя мастерская, и привезли какой-то новый сорняк, который все уничтожил. Все исчезло. Маки, ноготки – все засохло в одно утро. Как бы я ни присматривался к ним, сколько бы света ни давал, мои цветы бурели. Я так и не понял, что произошло. Обычно достаточно верить в красоту, чтобы она существовала.

Луг был усеян этими огромными сорняками, этими темными монстрами, которые поедали даже птиц. Каждый день я вырывал их, обливал спиртом и сжигал. Я убивал их почву. И несмотря ни на что, по ночам они вырастали вновь.

Когда я покинул свой сад, красота тоже ушла от меня. Я больше не мог никого фотографировать. За три месяца я стал нищим, через полгода меня возненавидели, через год – изгнали из деревни.

Ни в одном гербарии не нашлось и следа тех людоедов, которые отняли у меня все. Я отправился в Ниццу и открыл новую студию. Делал портреты королев и даже сфотографировал несколько императоров во всем их тканом, вышитом и чеканном великолепии. Безвкусица. Им не хватало света моих цветов.

Призрак замолкает. Его взгляд обращается к крыше, в направлении горы, на которой погиб его зачарованный сад.

– А эти… испанцы, – рискует уточнить Фелисите. – Что с ними случилось?

– В тот год дожди лили не прекращаясь. Мы шутили, что испанцы принесли дождь вместо солнца. Впрочем, шутили только отчасти, потому что каждый раз, когда в горах раздавались раскаты грома, нас ждала ночь ужасных криков, которые эхом разносились от овчарни до самой деревни. Однажды они просто появились в Бегума: она беременная, он – с ранениями, полученными на войне. Тогда и начался дождь. В год цветения людоедов. Они принесли с собой дождь и мое разорение.

– На войне? Какой войне?

– Как какой? Войне на юге Испании. В Альмерийской пустыне – думаю, девочка и ее мать вернулись туда позже, когда умер отец малышки. Их называли испанцами, но женщина говорила по-французски не хуже меня. Помню, как вскоре после рождения ребенка она постучала в дверь студии и сказала мне: «Месье садовник-фотограф, вы должны снять меня, моего мужа и мою дочь», причем без акцента, и я был очень впечатлен. Думаю, она родилась в наших краях, долгое время отсутствовала, а потом вернулась.

Фелисите указывает на изображение матери.

– Да, это они. Кармен, Габриэль и Вера. Дождь не прекращался. Белье не сохло. Приходилось ходить в сыром.

– Вера, – повторяет Фелисите для сестры. – Девочку, что родилась до нас, звали Вера, и она жила в Альмерийской пустыне.

Затем проводница собирает сервиз под взглядом разочарованного садовника-фотографа. Перед уходом она просит кое-что у Эгонии: плюнуть на землю. Ведьма удивляется, но с радостью повинуется. Между двумя кусочками брусчатки вырастает стебель толщиной с бедренную кость, увенчанный кривыми лепестками, которые тут же проглатывают трех воробьев.

– Растения, которые уничтожили ваш сад, – спрашивает Фелисите, – выглядели так же?

Призрак молча кивает. Черные пестики, колыхающиеся в неподвижном воздухе, словно водоросли, гипнотизируют его.

Фелисите вздыхает. Ей хватает и одной сестры, изрыгающей агрессивные цветы.

Особое распоряжение

В следующий понедельник, перед отъездом, Фелисите прикрепляет написанное от руки объявление на обе двери дворца Каис-де-Пьерла – на вход для живых и на вход для мертвых:

Детектив отсутствует до особого распоряжения.

Вы можете зайти позже

Даже сегодня, если вы сядете на поезд на станции Тьер, то в билетной кассе найдете старого служащего, который расскажет вам, как в понедельник 11 августа 1986 года – он помнит, потому что это был его первый рабочий день, – он увидел двух женщин, которые выглядели как чужие, но определенно знали друг друга. Одна – высокая и седая, с наполовину белыми, наполовину красными волосами, другая – черная и горбатая, от нее пахло мокрой землей. У обеих на шее и запястьях – цепочки из разноцветных конфет. Эти дамочки купили у него два билета до Альмерии.

Затерянные султаны

Я сам никогда не бывал в Андалусии. Никто не отправлял меня туда, а я и не расстраивался. В Ницце и так жарко, как в пекле, а уж там…

Я представляю себе красные пустыни, дворцы султанов, затерянные между гор, и людей с черными глазами.

Именно поэтому собираюсь населить нашу Андалусию этими образами. Если они неверны, так тому и быть.

Запертые титаны

Поезд идет быстро, и ритм колес убаюкивает Фелисите. Она хотела бы заснуть, но блики цвета ржавчины, меда и папоротника притягивают ее взгляд к окну. Еще только август, а в Пиренеях уже вовсю хозяйничает осень. Леса Прованса сами на себя непохожи, местами будто опаленные огнем, местами еще по-летнему зеленые. Они напоминают ей славянские и канадские леса, где они с Марин когда-то охотились за чаем, живыми существами и призраками.

А вот в Испании Фелисите никогда не бывала. Там, где ее мать звалась Кармен.

Как-то даже странно мысленно подгонять свою мать под этот образ. Облик Кармин накладывается на красно-черный наряд для фламенко, вдовью вуаль над низким пучком и квадратные каблуки, которые грохочут по полу. Именно так выглядит Кармен в воображении дочери из Ниццы.

Сложно представить мать в таком наряде. Кармин носила крестьянские платья, украшенные свежими фиалками, обрезала локоны на затылке и прятала под кружевными перчатками обкусанные ногти. У Кармен должны быть длинные ногти, покрытые гранатовым лаком.

Фелисите не может свыкнуться с жизнью, которую Кармин вела до нее, в прошлом веке, с запечатленными на фото цветами. Фелисите казалось, что именно она изнеженный цветок, обласканный взглядами и светом, явившийся как чудо в блеклый овчарник. Ей казалось, она наполнила красками жизнь утомленной женщины, вытряхнула из нее печаль и украсила ее дом грейпфрутами и фарфором.

Но перед ней лежал снимок счастливой семьи, к которой Фелисите не имела отношения. Другая дочь, ставшая чудом для матери, другой изнеженный цветок.

Пока Кармин и Кармен тасуются в ее голове, Эгония дремлет на своем месте. В их распоряжении целый вагон: увидев двух странных женщин, увешанных украшениями из конфет, все пассажиры предпочли втиснуться в соседний.

Эгония закрывает глаза. Ей знаком этот лес. Ее собственный, по которому она так скучает, таких же оттенков. Ей становится легче дышать, когда поезд удаляется от Ниццы, Мон-Бего и овчарни.

– Эгония, – в полудреме бормочет Фелисите, – почему ты больше на себя непохожа? Что с тобой стало?

Иногда думаешь: чтобы произнести определенные слова, надо набраться мужества. Но когда эти титаны наконец вырываются изо рта, оказывается, что они совсем не страшные, даже крохотные.

Вопрос прозвучал так же обыденно, как если бы Фелисите спросила, который час или какая завтра будет погода. Здесь, в поезде, наедине, когда старшая вновь обрела свою овчайку, а младшую наконец назвали нормальным именем, жизнь уже не кажется такой сложной.

Одной достаточно спросить, а второй – ответить.

Эгония

Чтобы узнать эту часть, наклонитесь поближе. Напрягите слух. Мне придется понизить голос.

Эгония совсем близко к нам, прямо за стойкой. Кажется, что она дремлет, – но не обманывайтесь. Ведьма все слышит, все чует. А я не хочу, чтобы она услышала меня.

Нет, это не тайна. Иначе Эгония не поведала бы ее мне, а я не записал бы ее в отчете для архивистов. Дело в другом.

Я помню, как она слегка дрожала в тот день, когда объясняла мне. Вот и всё. Я не хочу больше поднимать эту тему.

После рождения близнецов, когда повитуха вернулась в деревню, местные принялись забрасывать ее вопросами. Как там малыши пастуха? А мать, она справилась? Мирей не отвечала. Ее молчание, конечно же, стало отличным топливом для разжигания самых диких домыслов. Вскоре всплыли имена двух девочек из муниципального реестра. После нескольких недель жарких споров на скамейках местного кафе слухи наконец выбрали себе направление. Появилась общая версия событий.

В ней Фелисите, вышедшая из чрева матери сразу с зубами, принимала облик кроткой овечки, чтобы заманить жертву в горы, где превращалась в волка и пожирала ее внутренности. Эгония же с козлиными ногами и тысячей гадюк вместо волос бросилась на своего отца, как только родилась, и разорвала его лицо своими клыками.

Эти истории прекрасно удерживали детей в узде. Некоторое время никто не мог смотреть на овчарню, не содрогаясь от страха и отвращения.

Затем несколько лет спустя обе девочки пришли в школу. Нормальные – или почти нормальные. Можете себе представить, как были разочарованы дети. А где змеи вместо волос? А козлиные ноги? У детворы осталось неприятное впечатление, что их обманули.

Близнецы играли отдельно ото всех, в углу двора. Фелисите болтала с несуществующими людьми, Эгония и вовсе помалкивала. Вскоре осталась одна старшая с белой, а затем красной головой. Младшая вернулась на гору, в тень, которая ее и породила.

Именно поэтому, когда пятнадцатилетняя Фелисите уехала в город, а вместо нее из овчарни спустилась юная прелестница, Бегума была немного озадачена. На голове девушки по-прежнему не было змей. На ногах все так же отсутствовали копыта. Даже никого не устрашающий бородавочник, о котором столько судачили охотники, казался рядом с ней куда большим чудовищем.

К тому же девушка была очень красива, и за ней быстро выстроилась очередь из парней. Эгония – а ухаживали именно за ней – с радостью принимала все знаки внимания: венки из маргариток, вышитые платки и ежевичные пирожные. Разумеется, не улыбаясь и не разговаривая, чтобы не выпустить бабочек – тем более у нее был всего один зуб.

Женщины деревни, полные ревности и дурных предчувствий, пытались предупредить своих сыновей и братьев: эта девушка слишком красива, такая не может быть честной. Все закончится плохо.

В тот весенний вечер небо было чистым, а воздух свежим. Никаких признаков грозы.

Эгония взяла подарки, оставленные на пороге, и уже собиралась закрыть дверь, как вдруг в зазор просунулась туфля.

– Чего ты ждешь, Эгония? – спросил серьезный голос.

А когда она не ответила, продолжил:

– Остался только я, остальные ушли. Даже тот, кого любит моя дочь, кто оставил тебе букет дикого жасмина. Этот шелудивый пес дал обещание и собирался его выполнить, пока ты здесь не появилась. Видишь ли, у дочки в животе уже месяц сидит малыш, а ее жених подумывает отменить свадьбу, которая должна состояться в следующее воскресенье. Ты понимаешь, Эгония? Понимаешь, почему тебе следовало остаться со своими козами? Впрочем, у тебя еще есть шанс вернуться, если хочешь. Я отпущу тебя. Иди, иди!

Он жестом велел ей выйти. Эгония не двинулась с места. Мужчина напугал ее, но не так сильно, как мать, которая ждала наверху, совершенно обезумевшая с тех пор, как Фелисите уехала в Ниццу. Тем более в пятнадцать лет балки под крышей уже не выдерживали веса младшей дочери.

– Ты отказываешься?

Эгония выронила пирожное, букет и платок и зажала рот обеими руками.

– Хорошо. Как тебе угодно.

Она бы не хотела, чтобы я трепался о том, что случилось дальше. Скажу только, что мужчина почти спокойно достал один из своих инструментов – не помню, мясник он был или сапожник, – и располосовал ей лицо.

Она даже не вскрикнула. Думаю, бедняжка быстро потеряла сознание.

Потом весь вечер слезы жгли раны на ее щеках и смывали засохшую кровь с шеи. Снаружи, на террасах, болтали жители Бегума.

В ту ночь Эгония поняла, что ее мать была права. Душа всегда отражается на лице, а она своего не заслужила. Вот почему с ней плохо обращались. А ее кудри и веснушки вызывали зависть у женщин и жестокость у мужчин. То была украденная красота, проклятая красота.

Эгония сидела посреди своего полуразрушенного дома, закрыв глаза. Под опухшими веками она собрала самые отвратительные черты, какие только могла придумать: черты ведьмы. Той, что мелькала на страницах, которые она разглядывала издалека, из-под крыши, в книге сказок, когда Кармин читала Фелисите. Сказок, которые не читали ей, где храбрые дети побеждали ужасную, отвратительную людоедку.

Она нарисовала ведьму по памяти. Темные лохмотья. Горб на спине. Крючковатый нос. Почти лысая голова. Бородавки на щеках. И только один зуб, как у самой Эгонии.

Затем издала низкий стон – крик, который так долго сдерживала, – и вместе с ним рои мотыльков и бабочек облепили ее: сели на шрамы и волосы, мириадами окутали ладони и ногти, живот и бедра – всё.

Затем насекомые, одно за другим, бросились в почти погасший камин. Когда последнее из них исчезло, Эгония уже не была похожа на себя. Она превратилась в злодейку из сказки, которую никогда не читала.

Той ночью Эгония приняла свое естество ведьмы.

Она думала, что новый облик отвадит людей. И поначалу это работало. Беременная невеста, узнав от отца, что он натворил, пришла утром с тряпками и горячей водой, чтобы промыть раны несчастной. Но, увидев Эгонию в окно, крестьянка уронила ведро и ошпарилась.

Она вышла замуж в воскресенье, с перебинтованными ногами.

Потом деревенские, глядя на дряхлый облик ведьмы, бог знает почему решили, что она мудрая старица, разбирается в растениях или искусстве врачевания. В общем, в чем-то полезном. Вскоре прыщавые юнцы и бесплодные женщины, простуженные и хромые люди – все сирые и убогие в округе стали просить у нее помощи.

Прежняя Эгония для них больше не существовала. Может, сбежала, причинив столько несчастий. Может, утратила свою красоту из-за порока. Как бы то ни было, деревня была счастлива: вместо красотки они получили старуху, лицо которой не искушало ни одного мужа, а знания, несомненно, превосходили знания врачей, заглядывавших сюда раз в сто лет.

Эгония почти ничего им не отвечала. Некоторое время она жила почти спокойно.

Но однажды вечером, в августе, в ее дверь постучали настойчивее обычного.

– Мой сын умирает, старуха. Приди поскорее и дай ему лекарство.

– Рано или поздно он точно умрет, не сомневайся в этом, – крикнула Эгония из-за двери.

И всё. Она думала, что избавилась от незваных гостей.

Через четверть часа тридцать мужчин окружили ее дом с факелами в руках и ненавистью на лицах.

– Ребенок умрет, старуха, – возвестил громкий голос, – и ты тоже, если не спасешь его.

Эгония вздохнула. Ей только что исполнилось шестнадцать, она была стара, некрасива, одинока. Вместо того чтобы пожалеть ее, люди решили, что у нее волшебные способности.

И они не ошибались.

Когда она внезапно открыла дверь, все тридцать человек разом вздрогнули. Пройдя между ними, Эгония направилась прямо в комнату, где умирал ребенок. Он лежал прикованный к постели и белый как полотно. Его мать с младенцем на руках смотрела на ведьму полными страдания глазами.

– Наш старшенький не ел уже восемь дней… Умоляю, верните ему аппетит…

Эгония посмотрела на мальчика. Ему было лет пять, может шесть. Ей стало почти жаль его, но еще больше она жалела себя. Она облизала один из своих пальцев и медленно провела им по губам мальчика.

И всё.

Она вышла из дома под пристальными взглядами окружавших ее мужчин. Но не вернулась в свой дом – а покинула его навсегда.

Оставалось только одно место, куда она могла пойти. Отсюда было видно, как окна мерцают бледным светом – светом ветра, несущего на своих крыльях бурю.

Меньше чем через минуту к ребенку вернулся аппетит. Да такой, что, опустошив кладовку, он сожрал своего младшего брата и обоих родителей. Не успели погаснуть факелы, как Эгония добралась до овчарни.

Постучав в дверь, она услышала, как вдалеке, позади нее, поджигают жилище ведьмы.

Но как вы уже знаете, дверь овчарни осталась запертой.

Так ведьма, преследуемая криками и огнем, продолжила свой путь, забираясь все выше, в непроглядную тьму под сенью лиственниц, где нет ни мужчин, ни женщин, где бегающие животные невидимы, а ползающие гады слепы.

Семейное купе

Сидя рядышком в семейном купе второго класса, сестры смотрят в окно на редеющий лес, сквозь который мелькает море.

Возможно, после этой истории Фелисите без слов взяла Эгонию за руку в знак молчаливой поддержки.

А может, они внимательно смотрели в окно, избегая отражения друг друга, и грызли сахарные ожерелья, гадая, что за третья сестра жила до них в каменной овчарне.

Призрачный поезд

На платформе жара накрывает Фелисите толстым слоем пролитого масла. Ее сердце болит от долгого пути и сладостей; земля все еще слегка покачивается под ногами. Она вытирает каплю с виска тыльной стороной ладони.

В древнем поезде, который привез их сюда со станции Альмерия, кроме них, не было ни одного пассажира. Даже кондуктор не появился.

Рельсы заканчиваются здесь, прямо посреди желтой пыли. Деревянная шпала, потом еще одна, потом всё. Пустыня.

На конечной остановке никто не выходил. Никто не садился. Как только они покинули вагон с дорожными сумками в руках, поезд со скрежетом двинулся назад. Утонул в воздухе, который завибрировал, как жидкая ртуть, и исчез.

На вокзале тоже никого не оказалось, он весь был не больше квартиры Фелисите. Пустая касса, закрытый киоск, две скамейки. А вокруг, за окнами, ни души. Кусты, камень, тишина. Редкие большие валуны вдалеке. Их силуэты напоминают миражи замков.

Эгония потеет под своим толстым нарядом ведьмы. Она обмахивается билетом, но это не помогает.

– Я сейчас сдохну.

Три бабочки приземляются на давно устаревшее расписание поездов. Она добавляет:

– Там табличка. На ней что-то написано.

Фелисите подходит и стирает пыль с прямоугольника, который, должно быть, когда-то сиял позолотой.

В ПАМЯТЬ О ТЕХ, КОГО ПОТЕРЯЛИ НА ЗАБЫТОЙ ВОЙНЕ

– Войне… – повторяет Эгония. – Я об этом читала в дневнике. Рядом с Кармен.

– Что еще? – бормочет Фелисите. – Какая война?

– Не знаю. Вот так и было написано: «Война».

– Война, – вдруг повторяет какой-то мужчина.

Он сидит на деревянных ступеньках у входа в здание. Закутанный в белую ткань, незнакомец поглаживает винтовку, взгляд его затуманен. Половина черепа отсутствует.

– Война и воины. Теперь я вспомнил.

– Какая война? – повторяет Фелисите.

– Та, что в пустыне.

Он прищуривается, словно пытаясь рассмотреть дрожащий пейзаж.

– Кажется, я могу умереть сегодня. Только это я знаю. Что есть враги и что они скоро убьют меня.

Фелисите снимает серый шарф с влажной шеи, повязывает куртку на талии и закатывает рукава рубашки. Солдат продолжает:

– Хочу вам признаться – вы всё равно забудете, здесь все обо всем забывают, – я боюсь умереть.

Она сглатывает остатки слюны.

– Мне страшно, потому что я чувствую приближение смерти. Она повсюду. Но даже это понимание не заставляет воспринимать смерть всерьез. Словно знаешь, что заснешь, но не представляешь, что такое сон на самом деле. Я вижу, как умирают другие, знаю, что они мертвы, смотрю на их тела, чую их, представляю себя на их месте, даже могу описать вам собственное тело, покрытое мухами. Но умереть по-настоящему? Отключиться, перестать дышать и… и что? Понимаете, это невозможно. Я не могу представить, что умру. Но мне все равно страшно. Я боюсь, боже мой, я боюсь этого момента, который забирает всех остальных, который настигнет меня и не даст возможности подготовиться к нему, хотя бы пожать руку, которой он окончательно меня добьет.

Фелисите задается вопросом: о чем он подумал в тот момент, когда потерял половину черепа? «Ах, вот что значит умереть, надо же» – или просто: «Я боюсь, смерть здесь, она действительно пришла, я наконец-то встретился с ней и все равно боюсь».

– Вы знаете женщину по имени Вера? Или Кармен?

– Нет. Может быть. Не знаю. Помню только Каридад. На мемориальных досках и статуях – Каридад. Она давала воду беженцам в пустыне. Она сбежала с Габриэлем. Да, это я знаю.

Внезапно мужчина начинает волноваться. Его глаза мечутся. Он вскидывает винтовку:

– Габриэль, грязный предатель… Мы найдем тебя. Если понадобится, мы будем долго тебя выслеживать, но все равно найдем.

Габриэль. Муж. Фелисите пытается понять, о чем говорит призрак, задать вопросы, но солдат запутался в собственных воспоминаниях. От него ничего не добиться.

– Мне нужно сделать ему чай…

– Не нужно.

Фелисите поднимает глаза и думает, что видит пугало, но это Эгония протягивает руку и указывает на дом далеко на горизонте. Он уже не мираж.

Вера

Дом Веры можно заметить издалека, такой ослепительной белизной мерцают его стены в дрожащем воздухе.

Но на самом деле первым бросается в глаза не дом. А нелепое облако посреди пустыни, вспышка молнии, вторящая раскатам грома на каменистой земле. Под его тенью ветер гуляет в крошечном лесу.

Песок пустыни в метре за облаком сух и безмолвен.

Эгония и Фелисите, не сговариваясь, спешат туда. Дождь, тень, лес – им отчаянно нужно убежище.

Никогда еще футляр с чайным сервизом не казался Фелисите таким тяжелым. Да она сама будто ступает по дну огромного чайника.

Дойдя до рощи, сестры на минуту останавливаются, чтобы вдохнуть чистый воздух. От его свежести у них по спине бегут мурашки. Затем Эгония берет инициативу на себя и прокладывает им путь среди деревьев, укрываясь от ветра, колышущего верхушки, между каплями, мирно стучащими по лакированной поверхности листьев. На земле в больших сетках лежат упавшие с ветвей фрукты.

Грейпфруты и гранаты.

– Я же говорила, что она пахнет не морем.

Кролик прячется за стволом дерева. Влажный воздух напоен ароматами зелени и роз.

Эгония останавливается так внезапно, что Фелисите упирается в нее. Заглядывая через плечо сестры, старшая вслух читает деревянную табличку:

La casa de la nube divina[18]

Над знаком появляется голова женщины.

– ¿Quiénes son ustedes?[19]

Эгония резко подпрыгивает, а Фелисите на миг кажется, что она нашла призрак матери. Все просто: женщина просто копия Кармин с фотографии, только смуглее. Те же круглые щеки и острый подбородок, те же буйные кудри и тонкая талия, разве что эту красавицу продержали в печке на десять минут дольше.

Проводница первой приходит в себя и отвечает на ломаном испанском:

– Я Фелисите. Это Эгония. Мы ищем Веру или тех, кто ее знал.

Женщина поднимает брови. Вдруг ее лицо светлеет, и она восклицает на раскатистом, протяжном французском:

– Но вы же бризнецы!

Сестры переглядываются, а затем их лица тоже проясняются, когда они наконец понимают фразу: вы близнецы.

– Проходите, тут сухо, – продолжает испанка. – Если не привык к этому дождю, он пробирает до костей.

Она распахивает дверь между двумя стволами, и оттуда льется теплый свет. Фелисите переступает порог.

Эгония чуть колеблется. Ее сестра слишком доверчива. А доверчивость – привилегия цельных личностей. Полных. Не трескавшихся. С другой стороны, от той женщины и правда не веет ничем дурным. От нее исходит аромат сада, листьев грейпфрута. А Эгония все-таки ведьма. Она умеет защититься.

Настал ее черед войти в дом божественного облака.

Черный экран

– Надеюсь, вам не слишком трудно меня понимать. Кармен когда-то учила меня французскому, но я всё позабыла.

Вера усадила их за стол без скатерти и подала чай со льдом. Фелисите ожидала худшего, но вкус оказался небезынтересным: настой сушеного инжира, цедры цитрусовых и незнакомого ей цветка. Он смыл с ее языка сахар ожерелья.

Теперь, рядом с Верой, Фелисите чувствует себя неловко. Она, всегда старшая, оказывается младшей по отношению к сестре, родившейся задолго до нее, которую мать любила почти на столетие дольше.

Однако Вера не выглядит старухой. Вдобавок она жива. Фелисите надеялась найти в лучшем случае ее призрак. Возможно, одного или двух потомков, если повезет. Но не живую женщину, которой, если она не ошиблась в расчетах, около ста пятнадцати лет.

По крайней мере, сомнений не остается: Вера тоже дочь Кармин.

Она даже выглядит намного моложе Фелисите, не говоря уже об Эгонии, которая до сих пор не произнесла ни слова и не притронулась к своему стакану. Ведьма проверяет, что же на самом деле представляет собой эта незнакомая сестра, которая за несколько минут произнесла больше слов, чем она за всю жизнь.

– Полагаю, вы пришли потому, что моя мать, наша мать, умерла? – торжественно спрашивает Вера. – Она не появлялась здесь уже тридцать лет, поэтому я заподозрила неладное. Мама успела прожить… сколько, почти сто сорок лет, не так ли?

– А вы знали? Про ее возраст?

– Конечно знала. Иначе зачем бы она приходила сюда полакомиться моими цветами в начале каждого сезона?

Фелисите попыталась скрыть свое недоумение, но выражение лица Эгонии выдало их обеих: они ничего об этом не знали.

– Благодарение Богу, – объясняет Вера, – я с детства выращиваю цветы, которые сохраняют молодость, если их есть. Я добавила их в ваш холодный чай. Они очень полезны для здоровья. Я покажу их вам позже в саду.

Фелисите смотрит на нетронутый стакан сестры и медленно опускает свой, уже почти пустой. Пользуясь случаем, она роется в сумке и достает фотографию.

– Но это же я! – восклицает Вера, схватив снимок. – С мамой и папой… Dios mío, tantos años…[20]

Она улыбается, слезы блестят в уголках ее глаз.

– Красивой я была малышкой, да? Никогда не видела своих фото в таком возрасте. Мама всегда говорила, что я была ее копией. Теперь вижу почему.

Близнецы украдкой разглядывают ногти, ресницы и губы Веры. Их мучат одни и те же вопросы. Так бы теперь выглядела Эгония, если бы не превратилась в ведьму? Похож ли этот глубокий, теплый тон на тембр Фелисите? Или это голос незнакомки, стоящей рядом с Кармин на фотографии?

Что у них общего с этой сестрой, помимо матери – матери, которая жила под другим именем, в другое время и в другом месте?

– Кармен на самом деле была Кармин. Ну, для нас. Я обнаружила этот портрет после ее смерти – вместе с целой жизнью, о которой она никогда не упоминала. Про цветы я понятия не имела. Мне нужно разобраться, кем она была, чтобы найти ее призрак и отпустить. Она хотела бы упокоиться навсегда.

– И надо упокоиваться навсегда.

Вера на мгновение закрывает глаза, затем поднимается и тянется к каминной полке, на которой стоит большой деревянный крест, украшенный фиолетовой вуалью. Она берет в руки фотографию, на которой молодая Кармин стирает рубашку в прачечной Бегума. Мать смотрит в объектив снизу вверх, едва улыбаясь, с едким взглядом.

– Здесь мертвых почитают как живых, – шепчет Вера лицу матери на бумаге. – Я предпочитаю оставлять их там, где они есть. И надеюсь, мне тоже позволят обрести вечный покой.

Она шепчет молитву, целует фотографию, а затем бросает в огонь. Лист вспыхивает и сгорает в считаные секунды. Среди углей остаются лишь дрожащие почерневшие кусочки.

Снаружи, под моросящим дождем и трескучим ветром, между деревьями проносятся тени. Иногда призрачные, иногда плотные, но всегда с корзинами фруктов в руках. Камин освещает весь дом золотым сиянием. Кажется, что фрагменты солнца отпечатались на стенах, несмотря на вечную бурю.

Вера подает гостьям чай со льдом; руки у нее проворные, плечи обнажены.

– Если хотите, я могу рассказать вам историю Кармен, которую также звали Каридад. То, что поведали мне и что я запомнила. Эту историю рассказывали задолго до моего рождения; те, кто передал ее мне, услышали легенду от своих отцов, а те – от своих. А в середине – война, и пустыня, и дыры, которые эти вещи проделывают в памяти, и те, кто пытался их залатать. Это легенда о девушке, превращенной в рабыню, и о рабыне, ставшей идолом.

– Хотите чаю? – предлагает Фелисите. – У меня есть горячий чай, который освежит вашу память. Он может вам помочь.

Вера садится напротив близняшек, сцепив пальцы под подбородком:

– Спасибо, но не думаю, что мне это нужно.

Затем ее зрачки расширяются, проглатывая радужку, заходя на белок, – сам взгляд становится огромным черным экраном, театром теней, где войны и воины танцуют, как на горящих углях.

Легенда пустыни

Не волнуйтесь, я не собираюсь рассказывать вам с акцентом местную сказку. Если хотите, представьте, что я говорю «б» вместо «в» и коверкаю «р». Но на самом деле эта музыка давно растворилась в песках истории.

Да, Вера рассказывала именно так, но Фелисите передала мне все иначе. Вдобавок, как я уже говорил, я никогда не бывал в Испании. И рассказываю вам историю в том виде, в каком она была поведана Вере, узнана Фелисите, дошла до моих ушей и сохранилась, отшлифовалась и дополнилась воспоминаниями и словами всех людей, которые передавали ее из уста в уста.

Вы берете историю, добавляете акцент по своему вкусу; не мне вас учить. И когда придет ваша очередь пересказывать ее, можете делать с ней все что угодно. В конце концов, она уже будет вашей.

Каридад

Когда-то в этой пустыне шла война, о которой не сохранилось упоминаний ни в одной книге.

Те, кто сражался, забыли цвет своих мундиров и вес своего оружия. А если и помнили, то как страшный сон, вязкий, мучительный и непонятный кошмар. Они сплели эту легенду среди постоянных сражений, грохота выстрелов днем и бесшумных атак непроглядной ночью. Им нужна была фигура, имя, чтобы дать название этой истории.

Они выбрали Каридад.

Для этой войны оказались ненужными чужие лакомые земли или высокие идеи. Только враги. Безликие, меняющиеся, бесчисленные. Достаточно было войти в пустыню – и тебя зачисляли в полк. В войну погружали, как в воду при крещении, пока не утонешь. Ты забывал, что у тебя когда-то были имя, семья и маленький домик с кустом роз. Ты становился воином, просто чувствуя жар солнца на темени и пыль под ногами. Ты встречал кого-то, бойца в белой одежде, первого попавшегося человека. Ты переходил на его сторону и становился врагом для остальных.

Жители Альмерии видели, как постепенно исчезают их соседи. «Перебрались в Америку», – говорили горожане. Они и правда старались в это верить. Местные не хотели знать, что пустыня и ее бесконечная война поглотили их.

Скалы странной формы посреди равнины существовали не всегда: это руины замков. Владык пустыни.

Кармен попала в один из них в возрасте восьми лет.

Она постучала в дверь, но дядя не открыл. С высоты башен он видел лишь колышущийся в жарком воздухе стебель, похожий на прочие, что бродили по красным просторам. Мужчина вспомнил о войне и выстрелил в него.

И вдруг под пулями маленькая девочка принялась расти, ее тело стало больше замка и превратилось в бурю, руки стали молнией, а голос – громом, дыхание – ураганом, крики – песчаными вихрями. Затем, когда гнев прошел и остался только страх, Кармен вновь уменьшилась и вернула себе детский облик. Над замком пошел сильный дождь.

Дядя взял девочку на руки и принял радушно. Он отвел для нее самую прохладную и темную комнату, где она не страдала бы от дневной жары. Назвал ее Каридад, потому что она приносила ему воду и ветер и потому что он сам все время забывал имя, которое она ему назвала. Оно звучало как талисман и ускользало, точно сон, когда он пытался его вспомнить.

Кармен стала Каридад, а Каридад – живительным источником посреди пустыни.

Через месяц девочка уже забыла мать и голос отца. Остались только бои, жара и каменный замок. А когда война ушла в небытие, когда прекратилась стрельба, дядя стал угощать ее чаем, заваренным на дождевой воде, и играл на губной гармошке простенькие мелодии.

Ей нравилась эта жизнь песчаной принцессы, бесконечно повторяющиеся сказки и тихий сон. Вечером в недрах замка отблески огня красными чешуйками плясали на скале.

Но иногда она пугала дядю.

Во время сражений, при вертикальном свете, ее тень вытягивалась по земле в невозможные, огромные фигуры, похожие на морское чудище, чьи щупальца проникали за сухие кусты, хватали воинов за лодыжки и трясли, пока их черепа не раскалывались о камень. Затем морок внезапно исчезал, и Каридад возвращалась в замок в сопровождении обычной тени маленькой девочки.

Порой, когда она засиживалась допоздна в гостиной, дядя доставал губную гармошку. Он видел, как позади дремлющей племянницы растет тень, отбрасываемая камином, и превращается в трехголовую женщину, сгорбившуюся под потолком и танцующую под медленный наигрыш.

Каридад и ее тень стали молодой женщиной.

Однажды вечером за ужином, после годовщины уже забытой войны, Каридад и ее дядя моргнули.

Стены замка вокруг них исчезли.

Не в мгновение ока, но эффект был тот же. День за днем, в течение многих лет, враги разбирали замки, камень за камнем. Эта медленная работа была начата еще отцами их отцов. По камню в неделю, а то и в лунный цикл, они разбирали дворцы, как тело, которое постепенно увядает, и однажды вечером ты понимаешь, что оно постарело.

Когда был убран последний камень, владыки пустыни вдруг прозрели и увидели свою гибель: все это время они питались иллюзиями.

Владыки взялись за оружие, дядя Каридад схватил свою племянницу. Но из окрестных кустов шумной толпой выскочили воины и набросились на них. Мужчину убили, Каридад похитили.

Ей на голову надели мешок и потащили через пустыню. Каридад не видела, куда ее везут, но чувствовала жар на своем теле, запах кожи похитителей, пот на шее. Затем что-то хлопнуло, внезапно стало холодно и темно. Ткань, закрывавшую глаза, сняли.

В пещере, где горело несколько факелов, ее разглядывали люди, закутанные в ткань и пыль.

– Это та самая девушка, – шептали они. – Та, что с тенью и дождем.

Факелы множили ее пляшущую на стенах трехголовую тень.

– Да, – сказала она шепотом, заполнившим все пространство, – это я. Что вам нужно?

Воины хотели, чтобы она дала им свой дождь и накрыла своей тенью. Они мало что помнили, но уловили главное: тень и дождь. И хотели заполучить их себе, не дать тем, кто находится по другую сторону баррикад.

Каридад, в свою очередь, уже забыла о дяде и разрушенном замке. Для горстки пустынных воинов она стала подземной богиней в оковах.

По утрам ее, стреноженную, выводили с ними в бой, чтобы она отбрасывала тень на своих солдат. Каждый вечер они приносили ей колючие груши и змей, по вкусу напоминающих домашнюю птицу. Есть приходилось в цепях. Она выходила под лунный свет и кружила вокруг костра, украсив голову венком из водорослей и лавровых листьев. Пока солдаты ели свою ежедневную чечевичную похлебку, ее тень превращалась в фей и призраков и рассказывала им истории, которым не место в пустыне. На мгновение бойцы вспоминали свои имена и свое прошлое. Они плакали. Потом огонь угасал, Каридад уходила под землю, и все возвращались к воинской жизни и спокойному сну.

Иногда они толкали ее так, что она падала в пламя. Жгли ей ступни углем, пока она спала. Вместо инжира заставляли есть песок. А ее бури, ее тайфуны страха и ярости приносили им дождь, чтобы растить чечевицу.

Но, забыв об их жестокости, она продолжала по вечерам кружить вокруг костра, позволяя своей тени танцевать в ритме историй, проходивших через ее руки.

Для своего идола-раба солдаты высекали статуи в скалах. Женщина, увенчанная венком из листьев, лицо с шестью глазами, в руках – пучок молний. На лбу у нее выбито: «Каридад».

Когда она встретила свою любовь, был не день и не ночь. Солнце садилось, а может быть, вставало. Оба момента слишком похожи друг на друга. Позже она вспомнит лишь черный силуэт на фоне огненного неба.

– Ты женщина-буря? – спросил мужчина.

Она не знала, как ответить. У нее было так много имен, что она сама в них запуталась.

– Ты Каридад?

Воины еще не вернулись с битвы, Каридад в тот день сидела одна в лагере. В полосах ткани, обмотанных вокруг тела, мужчина нес винтовки и боеприпасы.

– Я пришел забрать тебя. Мой клан послал меня, потому что я самый храбрый. Нужно быть именно таким, чтобы противостоять Каридад.

Но он смотрел на нее, и ничто его не пугало. Огромные лихорадочные глаза молодой женщины выглядывали из-под копны волос и увядших листьев ее короны. Когда она подошла к нему, он не отшатнулся.

Мужчина вернулся на следующий день. Между этой и следующей встречей они забыли все – битвы, врагов, прошлое, – но он помнил ее, а она помнила его. Ничто больше не осталось в их памяти. Только голоса, лица и тела друг друга. И по мере того как этот зародыш памяти развивался под их ребрами, в них возрождались другие воспоминания: ее звали Кармен или как-то вроде этого, у нее был дядя и жизнь за пределами пустыни.

Мужчина возвращался каждый вечер, а может, каждое утро.

Но воины, несмотря на свою зыбкую память, никогда не забывают предателей. Если бы он не сбежал, они бы никогда не вспомнили его имя. Габриэля объявили дезертиром. Его искали повсюду, в пыли и под землей, за статуями и в кустах.

– Нам придется их убить, – тихо сказала ему Кармен. – Или они убьют нас.

– Давай лучше убежим, – ответил Габриэль. – Ты больше не будешь их рабыней, а я – их воином.

Так, посреди ночи, они покинули пустыню. Сперва шли пешком, потом сели на поезд, идущий на север, и наконец добрались до чужой земли, где Кармен узнала название деревушки, пастушьего приюта в долине, которую называли чудесной, недалеко от мест давно забытого детства, когда ее еще звали Кармин.

Именно там, среди овец, цикад и громкоголосых людей, они и поженились.

Имя призрака

Когда Вера умолкает, Фелисите выныривает из рассказа, словно из глубокого озера: ей требуется мгновение, чтобы всплыть на поверхность. Снаружи дождь все так же стучит по окнам.

– Где находятся руины замка?

– В получасе езды на запад, – отвечает Вера. – Его ни с чем не спутать: он похож на огромный песчаный замок, изъеденный приливом.

По пути ей попадаются призраки солдат. Некоторые из них бродят вокруг, изможденные, в поисках воспоминаний о том, на что они охотились. Они пытаются напасть на проводницу и проходят сквозь нее по инерции. Ползут между кустами, обвешанные оружием, прячась от врагов, которых больше нет. Все они похожи на бойца на станции. Единственное, что у них осталось даже после смерти, – это страх умереть.

Образ танцовщицы фламенко сменился в сознании Фелисите образом девушки, закутанной в белую ткань, с лицом, испачканным пылью, спокойно стоящей среди пушечной пальбы. Эта девушка совсем не похожа на ту старую мать, с морщинистыми руками, провансальским акцентом и одержимостью местными сплетнями. А может, и похожа. Может быть, их объединяло то забвение, те имена и размытые лица, которые боролись внутри одного тела. Кармин, Кармен, Каридад, мэр, мать, официантка, хозяйка, пастушка, воин, рабыня, богиня. Столько жизней и масок накопилось в ней, что в конце концов она уже не знала, какую из них надеть.

Горячий ветер, проносящийся по пустыне, шепчет вопросы, на которые у Фелисите нет ответов. Как звали твою мать, когда она умерла? Какое имя будет у ее призрака, когда ты его найдешь?

Возле замка, от которого теперь осталась лишь скала, она не обнаруживает никаких следов призрака матери. Ничего, кроме камней, песка и металлической коробочки с дырками. Рядом с ним на каменистой земле – чайный сервиз, грязный, но целехонький.

Фелисите оставила себе чашки и чайник. Эгония подарила губную гармошку мне. Она не знала, что с ней делать, когда Фелисите умерла. А сама не очень хотела хранить реликвии своей матери.

Эта гармошка до сих пор у меня, посмотрите. Если подуть в нее, можно услышать голос пустыни.

Кармен

– Я много чего вам рассказала, – говорит Вера после ухода Фелисите, – и твоя сестра задавала вопросы. Но ты молчишь.

Эгония неподвижно сидит в кресле. Ее взгляд мечется по углам.

– Ты боишься открыть рот, – говорит Вера, – из-за бабочек.

Разумеется. Эгонии приходится выверять каждое слово. Говорить – значит раскрыться. Говорить – значит убивать. В овчарне Эгонию ругали за бабочек, вылетавших из ее рта – да и за всех прочих, если уж на то пошло. Даже обычные бабочки вызывали у Кармин панические атаки. Поселившись в своем доме в Бегума, Эгония все равно заставляла себя молчать. Где ей было взять новую одежду и посуду? Впрочем, было несложно: она умела молчать. Просто время от времени напевала какую-нибудь мелодию, сама того не осознавая. Тогда она осекалась и закрывала рот рукой, ведь матери больше не было рядом, некому напомнить о хороших манерах. А потом, во время затянувшегося одиночества в лесу, ей просто не с кем стало говорить. Песни стихли. Ее голос угас.

– Пойдем, – говорит Вера, вставая.

Эгония следует за ней на улицу. Среди мокрых деревьев девочка и мальчик на корточках рвут фиолетовые ягоды. Эгония хочет предупредить Веру, что в саду воришки, но та машет детям рукой и идет дальше не останавливаясь. Дети улыбаются ей в ответ, и их улыбка предназначена в том числе Эгонии, ведь она сопровождает ту, кто создает дождь.

Ведьма отворачивается. Детская улыбка, когда к ней не привык, бьет как топор по навесному замку.

За домом Вера указывает на землю. Там, между квадратами крашеных заборов, растут десятки цветов высотой до плеч, стебли толстые и гибкие, как змеи в джунглях.

Эгония прекрасно знает обитателей первой половины этого сада. Черные листья и помятые лепестки цвета анютиных глазок смотрятся чужеродно посреди оазиса.

– У нас одна мать, – говорит Вера. – Мы разбрасываем одни и те же цветы. И разговариваем с одними и теми же бабочками.

Только тут Эгония замечает в уголках губ андалузки крошечных порхающих существ. Неразличимые в полумраке дома, они похожи на пузырьки, шипящие в бокале с сидром. Мотыльки плывут под дождем к лепесткам и попадают в ненасытные пасти.

– Это мусорщики пустыни. Все, что не нужно остальным, все, что раньше сжигали между камнями, перетаскивают сюда, и цветы это съедают. Слава богу, с тех пор как здесь появились эти растения, в пустыне хорошо пахнет. И несмотря на влажность, нет комаров.

– А это кто? – спрашивает Эгония, указывая на другую сторону живой изгороди.

Вторая половина сада не имеет ничего общего с первой. Со стеблей гроздьями свисают гигантские ландыши. Полупрозрачные колокольчики пульсируют, распространяя свет, согревая, затем постепенно угасают и снова разгораются. Словно размеренное дыхание спящего человека. Ей хочется раздеться, лечь на траву и забыться долгим, глубоким сном.

– Это ландыши молодости, как называла их моя мама. Она рассказывала, что ее собственная мать могла бы жить вечно даже без цветов. Я тоже не старею, более того, я выращиваю растения, которые дарят молодость тем, кто их ест. Но нашей матери приходилось пить мой ландышевый чай, чтобы сохранять красоту и гладкость кожи. Что касается твоей сестры, то у нее нет ничего – ни цветов, ни вечности. С тобой же все иначе. Думаю, у тебя есть в запасе вечность, но ты только выплевываешь цветы смерти.

Вера пожимает плечами и смотрит невидящим взглядом на светящиеся ландыши.

– Такие женщины, как ты, как я, как наша бабушка, могут умереть только по собственному желанию. А вот нашу мать и сестру старость отягощает и забирает. Мои цветы дарят жизнь и смерть, а твои – только увядание. Кто знает почему? Странный он, этот ген вечности.

В нашей семье он проявляется ярче, но вообще есть у всего человечества; это слепота, с которой мы твердим себе: «Я всегда есть и я всегда буду». Это гордыня, когда мы не можем представить себе мир, в котором нас больше нет. Мы, конечно, произносим слова. Чтобы казаться сильными, мы говорим: «Я уйду, я засну». Это как сказать: «Схожу прогуляюсь по луне». Что они знают, те, кто говорит такие вещи, чем это им помогает? У них есть теории, они решают верить в темноту и небытие, и эта иллюзия их успокаивает. Хотя в глубине души они мнят себя вечными. Тем, кто не боится смерти, просто не хватает воображения.

Вера отворачивается от цветов юности, на ее волосы падают бисеринки моросящего дождя. Ведьма же смотрит на мирные растения, которые у нее никогда не получались. Если в этот момент Эгония думает, что кому-то везет больше, то, честно говоря, не мне ее винить.

А вот Вера мою точку зрения не разделяет. Она не считает себя удачливее сестры. Видя, как Эгония поникла от зависти и грусти, андалузка хватает ее за плечо:

– Сестра моя, послушай. Когда я родилась, меня объявили проклятой: будто я никогда не увижу солнца. Родителям предрекли, что у меня будут ревматизм, прозрачная кожа и белесые глаза. Но видишь? Мой дождь – это благословение для жителей пустыни. Я получила от Бога дар, который другие приняли за бремя. То, что должно было нести смерть, в изобилии дает жизнь. У нас здесь даже тыквы растут, представляешь? Пока я жива, никто в пустыне не будет страдать от жажды и война больше не начнется. Своим оазисом я дала им ориентир посреди пустоты, гвоздь, на который можно повесить воспоминания и не позволить ветрам забвения их унести. Люди видят мои облака, мой сад – и их желание воевать исчезает. Они вспоминают, что мы существуем не только для того, чтобы убивать. Вот почему жители пустыни любят меня. И пока они предлагают мне условия, чтобы я задержалась здесь надолго, мне не о чем беспокоиться.

Эгония колеблется, но спрашивает:

– Но разве тебе никогда не хотелось в тепло?

Вера разражается смехом.

– Знаешь, когда я была маленькой девочкой, то молила Бога избавить меня от дождя, бабочек и цветов. Он в ответ, наоборот, умножил и мой дождь, и мои цветы. Я возненавидела его. Слала ему проклятия. Плевала в лицо своими бабочками, надеясь, что он меня послушает. Я покинула Бегума, но он последовал за мной сюда. И воспользовался моим несчастьем, чтобы дать мне то, о чем я на самом деле просила, не признаваясь ни себе, ни ему: любовь других. И мусорное ведро для тех ужасных насекомых, которых я ненавидела.

Она указывает на лепестки, дрожащие под каплями.

– Знаешь, вообще-то, даже бабочки не так уж плохи. Когда у меня заклинивает банку с вареньем или ящик, стоит мне только заговорить, как их черные крылья превращают все преграды в пыль. Потому что я их приручила. Твои – большие: ты позволила им расти внутри тебя без какой-либо дрессировки. Значит, они очень сильны.

Скажу тебе одну вещь. Я прожила больше ста пятнадцати лет – где-то так, я уже бросила считать. Думаю, нашей матери было около ста сорока, и она могла бы протянуть еще больше, если бы вернулась сюда поесть мои цветы. Я похоронила трех мужей, двоих из которых обожала и которые забрали с собой часть меня, а также одиннадцать детей, пять nietos[21] и двух bisnietos[22]. Некоторые из них умерли от старости. Сегодня дом пуст. Но в прежние времена нельзя было и шагу ступить, чтобы не натолкнуться на ребенка; они крутились под столами, под потолком, под деревьями… Очаровательное нашествие круглых щечек и больших глаз. Теперь я осталась одна, а мои потомки рассеяны по всему свету. Они забыли про меня. Я так страдала из-за каждой смерти, что часто просила Бога дать мне состариться, как обычной женщине. Знаешь, что он мне ответил?

Эгония качает головой. Капли падают с ее бровей и носа на влажный мох. Дождь блестит на коже Веры, как лаковая пленка.

– Каждая женщина не более чем дуновение. Она приходит и уходит, она тень. Ее гнев – это ветер. Даже если я уже пресытилась этими утрами, этими дождливыми утрами с привкусом холодного чая, они задают темп моим дням. Проживи я тысячу лет, чем бы стала в безбрежном океане времени? Туманом, тенью, буйством ветра. Меня еще не было, когда Предвечный ковал этот мир или когда он дунул – и полчища звезд вылетели из его рта. Это случилось задолго до моего появления. Поэтому если уж Бог не жалуется на то, что он слишком стар, – он, кто живет, не родившись, – значит, и я не имею права ныть. Я тоже когда-то умру, ну а пока буду жить столько, сколько потребуется, пить свой холодный чай и выращивать тыквы для соседских ребят.

Упомянутые дети как раз пробегают мимо, здороваются и уходят в пустыню.

Конечно, чего бы ей так не рассуждать – красивой, любимой Вере. Ей легко принимать жизнь такой, какая она есть. Мать не обрекала ее сеять лишь кару.

– Мать дала мне имя смерти, – отвечает Эгония. – Привязала его к моим ногам, точно жернов, когда я только еще училась плавать. А ты, стоя на мосту, объясняешь мне, как красиво грести?

На сей раз Вера не смеется. Она не обижается, а просто серьезно кивает:

– Я тебе отвечу, когда твоя сестра вернется домой. А сначала дорасскажу историю нашей матери, такую, какой я ее знаю.

Вера продолжает свою прогулку вокруг дома, то и дело наклоняясь, чтобы сорвать траву или ягоду. Эгония у нее за спиной незаметно высовывает язык, чтобы попробовать на вкус чистую, свежую воду, стекающую по стволам. Их обувь с хлюпаньем погружается в землю, как в губку.

Когда Вера дает сестре очищенный личи, Эгония на мгновение замирает: плод не гниет у нее в руке. Не прокисает во рту. Он сохраняет головокружительный аромат, а на вкус как… она даже не знает, как что, ведь в жизни не пробовала ничего непрогорклого, а этот морщинистый фрукт цвета парусников в порту Ниццы похож на симфонию драгоценных духов в янтарных флаконах, текстуру нового слова, капающего с языка.

Вера рассказывает ей, идя рядом и предлагая фрукты, что Кармин и Габриэль все двадцать лет жизни в Бегума не расставались ни на миг: ночью в постели, на кухне во время еды, днем в огороде и вечером у камина они никогда не отдалялись друг от друга более чем на пять метров, пока он не умер, глупо, от лихорадки. Кармин держала его за руку, гладила по лбу и шептала стихи. Она похоронила мужа под камнем на горе Бего, без надгробия, без эпитафии, без погребального гимна – просто под песню, которую выводила у своего большого костра, точно королева без подданных, для воинов, ушедших в пески пустыни, в тот вечер, когда Габриэль впервые пришел к ней.

В деревне ее стали называть ведьмой, потому что она не старела, а жителям Бегума такое совсем не по нраву. Мы с вами уже знаем об этом от Эгонии, которую деревенские не постеснялись изуродовать. Если у них появлялась ведьма, они ее прогоняли; если ведьмы не было, они ее создавали. Поди их разбери.

Пришлось вернуться в Альмерию, потому что Кармин не знала, где еще можно укрыться, а Вера хотела почувствовать под ногами землю своего отца.

– Когда поезд тронулся, она молчала. На испанской границе мама сняла свою горчичную юбку и обмотала тело широкими полосами белой ткани. Вернувшись сюда, она снова превратилась в Кармен. Ее голос стал глубже, теплее. Кармин исчезла.

Если бы я принялась рассказывать ей о Бегума, об овчарне, о бедном фотографе, который потерял все свои цветы из-за моих, мать не стала бы слушать. Она почти ничего не помнила о своей жизни в качестве Кармин, кроме меня, которая все еще маячила перед глазами, и моего отца, который любил ее с одинаковой страстью под тремя разными именами.

Однажды я спросила мать о ее детстве. Она уже говорила мне о своих abuelos[23], и я заинтересовалась, есть ли у меня дяди, тети или кузены.

Внезапно мать стала не Кармен, не Кармин и даже не Каридад, в которую отчасти обращалась по ночам, когда ее дикая тень расстилалась вокруг во время сна. Она превратилась в незнакомую мне женщину, которую прятали другие ее имена и которая отчаянно желала вырваться на свободу. В первый и единственный раз я угодила в бурю, вырвавшуюся из ее тела, неспособного сдержать этот шторм, как лампа не может сдержать свой свет. Я до сих пор помню жар вокруг моих запястий, когда ее молния ударила меня. В этом урагане Кармен, Кармин и Каридад наперебой принялись умолять ее вернуться в клетку и уснуть. Они взяли верх над мучительницей. Я больше никогда не видела ее и не задавала матери никаких вопросов.

Вернувшись в Бегума, она каждый сезон приезжала ко мне, чтобы полакомиться моими цветами и продлить молодость. Мама сетовала, что ваши цветы не дают ей ни свежего цвета лица, ни шелковистых волос. Заодно она брала у меня фрукты, чтобы отнести их вам. Вкусные они были, мои помело?

– Не знаю, – отвечает Эгония, и слова ее вылетают, не причиняя никому вреда. – Никогда их не пробовала. Это была бы пустая трата.

Вернулась Фелисите, мокрая от дождя и пота. Три женщины собрались у камина, босиком, в мокрых туфлях, выстроившись перед огнем, как в рождественское утро. На этот раз Вера приняла чай от Фелисите, главным образом потому, что он был горячий. Сестры держат в руках свои дымящиеся чашки.

Вера оглядывает близнецов, качает головой и говорит:

– Сестры, послушайте меня.

Те поднимают на нее глаза.

– Наша мама дала мне имя Вера. Потому что ей нужна была девочка чистая и настоящая, девочка без масок, которая умела быть только собой. И очень долго я жила именно такой. Но однажды Кармен вернулась во Францию и оставила меня здесь. И я научилась меняться. Набрасывать на себя чужую кожу, когда это необходимо. Не для того, чтобы нравиться другим людям или обманывать их, просто… иногда так практичнее, вот и все. Как вы считаете?

Ни Эгония, ни Фелисите не осмеливаются ответить.

– Я – Вера, да, я настоящая. Но этим моя личность не исчерпывается. Фелисите, ты получила право на счастье, но еще ты страшна и свирепа; ты шире и больше, чем твое имя. Эгония, тебе дано творить бедствия. Но ты также знаешь, как исцелять, как расцветать, как доводить до зрелости то, что должно созреть. Ты шире, необъятнее, чем твое имя.

Сестры, поймите меня. Несчастная женщина, одержимая своим телом, телом, которое можно схватить, убить, облапать, этим крепко запечатанным конвертом, в котором заключены все ее имена, так много имен, что она уже не знает, какое из них ее, – как она могла дать своим дочерям имена, которые не стали бы тюрьмой?

А если мать воюет сама с собой, как она может построить мир для своих детей? Мама заставила воевать и вас. Вручила вам оружие, которое вы не выбирали, назначила вас врагами. И вы до сих пор ее слушаетесь. Так много вложили в свои имена, что те стали незыблемыми. Вы точно кинжал и камень: кинжал гордится своей остротой, камень – своей грубостью; сталкиваетесь друг с другом и не видите, насколько друг друга дополняете.

Вера так повышает голос, что близнецам кажется, будто на них кричат.

– А именования? – возмущенно восклицает Фелисите.

Она подается вперед, готовая отстаивать за них обеих многолетнюю общую обиду, причины, по которым обе стали такими, какими их ожидала видеть мать:

– Нас держат наши тени. Нельзя выходить за пределы русла…

– Кто так сказал, наша бабушка?

– Ее призрак.

Вера вздыхает:

– Наша мама объясняла мне эту историю с именованиями. Якобы у моей бабушки его не было… Не верю. Если то, что я слышала о ней, правда, то ее именование лежит на поверхности. Я могу озвучить его вам, потому что она все равно умерла. Оно очень грубое, очень простое. Странно, как мы слепы по отношению к собственным теням. Вспомните, как пишется и чем заканчивается имя Аделаида. Тем, чего она больше всего боялась, – laide, уродством.

Ваши я не знаю. Свое – тоже. Честно говоря, мне и неинтересно. Именование – оно как отражение: занимает столько места, сколько вы ему отводите. Иногда оно больше вас, а иногда вы больше него.

Вера осушает чашку и скептически глядит на дно. Странночай явно на нее не действует.

Встав, чтобы убрать посуду в раковину, она добавляет:

– Наша мать была исключительной женщиной. Но всего лишь женщиной. Не богиней. Ее слова не могут связать тебя, если только ты сама не намотаешь их на свои запястья.

Молчание и морщины

Пока Вера напевает себе под нос, моя посуду, Эгония и Фелисите поочередно смотрят друг на друга – почти не двигаясь, лишь слегка шевеля ресницами, – и каждая уверена, что действует незаметно.

Даже Вера, стоящая к ним спиной, все подмечает.

Каждая ищет в другой то общее, что есть у нее с этой девушкой из пустыни, смуглой женщиной дождя с речами, похожими на пророчества, – их сестрой, если можно в это поверить.

Радостный лепет Веры до сих пор отдает в барабанных перепонках. Они смотрят на эту старую женщину, которая выглядит так молодо, стоя у раковины. И впервые в своем молчании и морщинах близнецы находят некоторое сходство.

Эгония чувствует, как у нее в горле клокочут слова, которые она забыла, похоронила глубоко в себе еще с детства, когда Кармин холодными молниями сковывала губы дочери, чтобы та не кричала от боли, или когда сама девочка, играя одна, зажимала рот руками, чтобы не смеяться. В этих джунглях посреди пустыни, под дождем и ветром, Эгония вспоминает, что внутри нее есть звуки и слова. Что ее мать умерла. Что портрет Кармин сгорел в огне Веры. И что если даже ее бабочки могут стать безвредными, то больше нет причин молчать.

Вот только теперь Эгония не может придумать, что сказать.

По крайней мере, ее молчание больше не имеет привкуса желчи.

Там, где стрелка начинает отсчет

Целую неделю – а может, и год, в пустыне время бежит странно – Эгония и Фелисите гостят у Веры в ее доме, где нет зеркал, но полно окон. Дни напролет, между очагом и дождем, между цветами и фруктами, под большим крестом с пурпурной вуалью, они рассказывают друг другу истории о детстве, ожерельях и играх, о юности в Провансе и жизни в Испании.

Пока Эгония ходит в рощу, чтобы приручать своих бабочек, Фелисите пристает к Вере с вопросами о матери. И вот так, благодаря этим тихим беседам, заполняются пробелы. Те дни, когда мать исчезала, чтобы приехать к Вере в ее оазис, те месяцы на горе Бего, когда она снова становилась Кармин; где была Кармен, где ее не было… мало-помалу рваная ткань ее жизни латается, сшивается.

Но остается пустой. Без тела внутри.

– Мама часто разговаривала с тобой и со мной. И в то же время ничего нам не рассказывала. Ничего личного.

К такому же выводу приходит Фелисите.

– Как можно так долго жить и никого к себе не подпускать?

Вера в ответ лишь поднимает бровь. На мгновение Фелисите кажется, что стены покрыты зеркалами.

Через неделю – а может, через год – жизнь матери Фелисите упорядочивается в ее сознании. Проводница видит ее каждый раз, когда закрывает глаза, как временную шкалу. И каждый раз стрелка начинает отсчет слишком поздно: не хватает восьми лет.

Самых первых.

Фелисите не нашла ни призрака Кармин из Мон-Бего, ни Кармин из дома в Ницце, ни влюбленной Кармен, ни Каридад из пустыни, ни тех, кто вселился в ее тело в заброшенной деревне. Призрак матери не относится ни к одной из этих женщин. Он не выбирал места, где они жили.

Все, что осталось, – это Кармин из детства.

– Вера…

Внезапно в этой пустыне, где меркнет память, Фелисите будто просыпается. Что-то, возможно ветер из-за облаков, будит проводницу и говорит, что ее пребывание здесь подходит к концу. Из глубины сумки она достает старую книгу семейных записей.

– Мама никогда не рассказывала тебе о своих сестрах или братьях?

На каждой странице – записи о рождении и смерти одного из детей Аделаиды, вплоть до той, что вырвана, прямо перед Кармин.

– Все остальные были уже мертвы, когда она приехала. Но здесь, может быть… Если бы я могла найти тетю или дядю, которые еще живы, или хотя бы призрак…

В дверях появляется Эгония, вытирает ноги, входит, принося с собой запах дождя и ветра, и заявляет:

– Фелисите, я помню. Ты сейчас спросила о братьях и сестрах. Я что-то видела на тех страницах, которые прочитала.

Конечно, она слышала, о чем говорили Фелисите с Верой. Эгония все слышит, все чувствует. Но ей все равно приятно знать, что сестры дожидаются ее ухода, прежде чем продолжить обсуждать Кармин.

Я ее понимаю. Все дети специально притворяются спящими, чтобы почувствовать, как окружающие их взрослые крадутся и понижают голос, боясь их разбудить.

– На самом деле я давно вспомнила, но ничего не сказала. Потому что… подумала, что она писала про меня.

– Серьезно? – удивляется Фелисите. – Почему?

Эгония переминается с ноги на ногу:

– Страницы были перечеркнуты. Переписаны заново. Сложно было читать. В некоторых местах их даже пером в гневе проткнули. Целые страницы о сестре-близнеце, которой не стоило рождаться.

Кожица и договор

Фелисите не сразу сумела убедить Эгонию вернуться в Прованс. Они не могли оставаться тут вечно, несмотря на то что здешние фрукты наконец-то обрели для ведьмы вкус, а ее хаос ничего не портил. Это умиротворение не будет полным, пока Эгония не задаст матери свой вопрос.

В итоге ведьма грустно кивнула и собрала чемодан.

На опушке маленького леса они попрощались.

Вера подарила Эгонии перчатки, сплетенные из кожицы ананаса из ее сада, чтобы ведьма могла прикасаться к миру за пределами пустыни, не вызывая увядания. Затем крепко и сердечно обняла Эгонию. Как будто для того, чтобы пропитать ее своим дождем и теплом.

Ведьма не ответила на объятия, но и не отступила. Лишь закрыла глаза и уткнулась лбом в плечо сестры.

Фелисите и Вера попрощались без лишних эмоций. Просто торжественно кивнули друг другу, обменялись прощальными взглядами и молча заключили негласный договор.

Сестра без послевкусия

Позже Эгония еще несколько раз возвращалась в Альмерийскую пустыню.

Прежде всего ради фруктов. Время от времени приятно было съесть грейпфрут, лопнувший от сладости, засунуть под резец зернышко граната и почувствовать, как кислота обжигает язык без прогорклого послевкусия.

И прежде всего ради Веры. Ради этой новой, цельной сестры, у которой нет трещин, залитых золотом.

Фелисите с ней не ездила.

Река и берег

– Осторожнее.

– Не волнуйся.

– Я стараюсь.

Перед близнецами нет зеркала, только окно, за которым парит чайка. Дальше – розовые крыши, полосатые зонтики Кур-Салея и море – сегодня льдисто-голубое, подгоняемое ветром, который срывает шляпы с последних отдыхающих.

Сестры вернулись из Испании после четырехдневного путешествия на поезде. Август почти закончился. В магазинах запах новых пластиковых наборов сменился запахом надувных буйков. А сегодня утром, за завтраком, Фелисите попросила Эгонию подстричь ей волосы. Чуть выше линии челюсти. По четкой границе, отделяющей белые корни от алых кончиков.

Эгония, в ананасовых перчатках, концентрируется на задаче. Она очень хочет сделать прямой срез. Рядом ворчит графиня:

– Я провела все эти дни, слоняясь без чая. Без памяти. Как обычный призрак, забывший о собственной смерти. Передайте вашей сестре – я хочу, чтобы она тоже знала, – расскажите ей, как я напрасно вас прождала.

– Анжель-Виктуар рада нашему возвращению, Эгония.

– Взаимно.

Проводница одаривает своего домашнего призрака притворным извиняющимся взглядом. Этого хватает, чтобы окончательно вывести графиню из себя.

– Что ж, я рада, что вы наконец-то пришли к согласию, пусть даже для того, чтобы помучить меня. Может быть, вы наконец объедините усилия и почините крышу? Вдобавок к страданиям без чая мне пришлось претерпевать дождь и жару.

С этими словами Анжель-Виктуар проходит сквозь пол, чтобы уединиться на нижнем этаже.

– Мне кажется, без потолка квартира стала красивее, светлее, – замечает Фелисите. – Вот бы установить стеклянную крышу. Что скажешь?

– Не разозлит ли это какую-нибудь ассоциацию по защите крыш?

– Наверняка.

– Давай сделаем.

После возвращения из Альмерии Эгония носит венок из крошечных плотоядных цветов. Они точно живая шляпа всех оттенков синего. Когда изо рта ведьмы вырываются насекомые, цветы мгновенно их проглатывают.

Проводя расческой по мокрым локонам, Фелисите спрашивает:

– Помнишь, я рассказывала тебе про именования?

– Мм…

– Как думаешь, какое у меня?

Эгония и все чайники, выстроившиеся на стенах, на мгновение задерживают дыхание. Затем ведьма возвращается к своей кропотливой работе и задумывается. У нее нет версий. А вот ее сестра наверняка догадывается: она редко осмеливается говорить на темы, которыми не владеет. И действительно, через минуту Фелисите отвечает на свой вопрос. Она рассказывает своей близняшке о той ночи, когда ей исполнилось пятнадцать лет, о башне с часами на площади, о том, как выпила свой первый странночай и обнаружила, что, как это ни удивительно, она – проводница призраков.

– В тот вечер Марин впервые назвала меня Кле.

Эгония за спиной сестры кивает. Да, разумеется. Кле. Ключ.

– Ты слышала мнение Веры. Именования не так уж важны.

– Не задумывалась, какое у тебя?

– Помолчи. Я режу.

Чайка замирает за окном. Она не хлопает крыльями и не борется с ветром, а просто сидит, словно в невидимом гнезде.

Конечно, Эгония задавалась этим вопросом. Но в глубине души уже давно знала ответ. Она вздыхает – звук едва слышен за скрежетом ножниц и шорохом падающих на пол прядей – и говорит:

– Мне его дала Мирей. Когда внесла в реестр. Я впервые услышала его в год своего пятнадцатилетия. После твоего отъезда, когда спустилась в деревню. Я никогда не была уверена, действительно ли оно мое. Или это просто другая, более удобная маска.

Она снова откладывает ножницы. Фелисите продолжает разглядывать пенных барашков на гребнях волн и отвечает:

– Ты выросла с двумя именами и выбрала для себя одно. Которое – река, которое – берег… какая разница.

Я скажу вам, что сам думаю по этому поводу.

Как по мне, Аделаида ошибалась. Стать своей тенью и отражением, выйти за пределы реки, захватить берега, между которыми она течет, и море, к которому она стремится… это не происходит одномоментно. Это не плотина, которая прорывается и сметает все на своем пути. Нужно терпеливо, буквально по наперстку, подливать воду в реку, пока та не переполнится – без шума, без гама – и однажды на картах не окажется ничего, кроме океана, как будто он был там всегда. Именование надо приручать постепенно. Учиться жить с тенью и светом и черпать из обоих источников. Выяснить свое именование – это хорошо. Но одного знания, чтобы управлять им, недостаточно.

Я долго не смирялся со своей участью единственного рассказчика истории, которую мне оставила Фелисите.

Она встает, снимает полотенце с плеч и снова поворачивается к своей близняшке.

– Ну как?

Ее глаза под серебристыми волосами похожи на две жемчужины.

– Мне будто снова пятнадцать.

– Тем лучше. Для хорошей подготовки нам понадобится молодая энергия.

– Подготовки к чему?

– К разговору с нашими дорогими бабушкой и дедушкой. На сей раз мы выудим у них всю правду.

Чайка грациозно планирует между крышами.

Торговец семенами, он же старьевщик

А ведь за всей этой болтовней я даже не объяснил, как познакомился с Фелисите. Думаю, сейчас самое время, поскольку – скажу без хвастовства – я сыграл довольно важную роль в ее плане выведать семейные тайны у родственников.

Первый раз мы встретились, когда мне было шесть, а ей почти шестнадцать. Я это запомнил навсегда. А она – нет.

Стоял час чаек. Кроме пары мусоровозов и нескольких пекарей, замешивающих тесто за закрытыми дверями, единственными бодрствующими существами во всем городе были старьевщики на площади Дворца правосудия и чайки. Их пронзительная перекличка эхом разносилась по всей Старой Ницце. Время от времени одна из птиц кружила над нами, над морем и улицами города, вплоть до еще пустых рыбных лавок. Чайки в Ницце умны. Они не собираются ловить рыбу, если все, что им нужно, – послоняться на пляже в ожидании торговцев.

Тем субботним утром я увидел Фелисите на площади Дворца правосудия. До восхода солнца мы там жутко мерзли, но когда оно поднималось, теплее не становилось. Зато Фелисите температура, похоже, не беспокоила. Именно это и поразило меня с самого начала. Она оглядывала товары, ни к чему не прикасаясь, держалась очень прямо, с достоинством. Не то что я: прыгал на месте, пытаясь нарисовать фигуры с помощью пара, вырывавшегося изо рта. В своей серой одежде она могла бы раствориться среди потрепанных жизнью безделушек, столового серебра и супниц. Но получалось иначе. Вместо этого они обрамляли ее, точно хорошо подобранные драгоценности.

Она подошла к нашему прилавку. Я перестал прыгать от холода. Отец поднял глаза от газеты и спросил:

– И какая у вас птица, мадемуазель?

– Никакой.

Отец сложил газету, вздохнул и встал.

– Их нельзя давать кошкам, это не корм. От семян они могут заболеть.

– Кошки у меня тоже нет, – ответила она, не глядя на него и продолжая внимательно изучать наш стенд.

Отец снова сел и взял в руки газету, но больше не читал.

Через некоторое время Фелисите поинтересовалась:

– Ваши контейнеры продаются, мсье?

Он нахмурился:

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что мне нужен заварочный чайник. Я бы хотела проверить этот. Не могли бы вы высыпать из него семена?

Он подчинился. Видно было, что отец удивлен. Не столько вопросом, сколько этой девушкой, которая говорила с ним как с подчиненным и которую он послушался, не обидевшись.

Она взяла пустой чайник и наклонила его, словно наливая чай, несколько раз. Мой отец больше не притворялся, что читает. Даже продавщица из соседнего магазина бросала на Фелисите любопытные взгляды.

Я тоже наблюдал за ней. Сквозь бледный пар моего дыхания она была похожа на привидение.

– И сколько вы за него просите?

Отец скрестил руки:

– Зависит от ситуации. Он вам зачем?

– Для чая, как ни странно. Заваривать чай для призраков. И для некоторых живых – в основном для меня. Он ведь не противопоказан для такого применения?

Она посмотрела прямо на отца – а тот выглядел весьма внушительно со своими плечами грузчика!

– Мадемуазель, я думаю, вы знаете, что держите в руках.

– Красивый, массивный медный заварочник, который одновременно служит и чайником, и…

– Вы понимаете, о чем я. Это чайник, которого могут коснуться призраки.

– Да, верно. Именно это я и имела в виду.

– Значит, вы понимаете, что он не может стоить как обычный.

Они долго торговались. Если бы Фелисите не надо было возвращаться в школу на уроки итальянского, она бы до сих пор там стояла.

Так мой отец, который развлекался тем, что делал вещи призрачными – просто смеха ради, чтобы те летали в воздухе, когда их случайно обнаружит призрак, – нашел свою первую и единственную фантомоклиентку, как он ее называл.

Надо сказать, что его мать, моя бабушка, была пастушкой и заклинательницей бурь на итальянской стороне долины Чудес.

Позже, даже если я уставал или у меня выпадал выходной, я каждую субботу вставал с петухами, чтобы сопровождать отца на антикварный рынок. Надеялся, что удивительная девушка вернется. Но больше я ее не видел; она общалась с отцом по телефону.

Несколько лет спустя я обнаружил, что обладаю тем же даром, что и отец. Он показал мне, как найти предмет, способный принять этот дар, и как сесть на него, или принять в нем ванну, или засунуть его под простыню, в зависимости от размера и назначения, чтобы, получив немного нашей жизни, которая улетучивается с каждой секундой, немного нашего постоянного умирания, предмет стал бы тоже немного мертвым и немного живым, а значит, осязаемым для призраков.

Что ж, мне было интересно, но я не превращал это занятие в профессию. Я изучал историю, точнее археологию, и поступил на работу в мэрию Ниццы. В отдел исторического наследия и архивов.

Красивое название. На самом деле я в основном занимался документацией двух или трех музеев. Именно тогда я обнаружил ассоциацию чтецов надгробий и присоединился к ним. Вы должны меня понять: тратишь время на предметы, буквально трясешься над ними, как наседка над яйцами, чтобы люди могли ими пользоваться, но никогда не видишь самих людей. Ты не можешь поговорить с ними или узнать, оценили ли они твои старания. Именно поэтому, вместо того чтобы просто жить рядом с мертвыми, я решил оживлять их память. В конце концов, расшифровка и каталогизация забытых могил такое же хобби, как и любое другое. Да, мне не было и тридцати, а в ассоциации состояли в основном пенсионеры. Но что с того? Мы развлекались. Когда на кладбищах становилось слишком жарко, мы играли в шары под платанами.

И вот однажды, спустя тридцать лет после первой встречи с Фелисите, мы снова столкнулись. Даже на расстоянии, даже на три десятилетия старше, я узнал ее. Но она меня не узнала. По крайней мере, я немного помог найти могилу Аделаиды и Закарио тем летом 1986 года на Замковой горе.

Через месяц моему отцу позвонили. Он был в отъезде, поэтому трубку взял я. Фелисите говорила быстро и громко. Она хотела чего-то особенного, чего-то очень большого, гораздо большего, чем все, что мой отец когда-либо делал. Я сказал: «Хорошо, мадам, мы сделаем все возможное, но когда вам это нужно?» Она ответила: «Позавчера», и я отозвался: «Хорошо, мадам, тогда увидимся позавчера, и я позвоню вам, как только все будет готово».

Стоило мне пересказать отцу ее запрос, как он решил, что я не так все понял. Но на самом деле я прекрасно понял Фелисите. Точно это знал.

Зато как найти шкаф, полный зеркал, и положить их в ванну или под простыни, чтобы сделать осязаемыми для призраков, я знал гораздо меньше.

Запоздавшее отрочество

На следующий день после карнавала пляжи уже непохожи на усыпанный конфетти тротуар. Они обретают свой обычный серый вид. Большинство туристов отчалили, и только редкие старички и богачи еще валяются на немногих оставшихся полотенцах. Все прочие разъехались по домам, их дети в школах и мечтают о новом празднике.

Со дня смерти Кармин прошло больше двух месяцев. Фелисите и ее шелковая пижама сменили графиню в качестве завсегдатаев на диване.

– Когда я советовала вам немного изменить свой распорядок дня, моя дорогая, я именно так и сказала: немного.

Анжель-Виктуар, сидя в кресле, потягивает чай, который научилась заваривать сама. «В конце концов, блюдца и чашки осязаемы для призраков», – напомнила ей Фелисите. «А если я разобью чайник?» – попыталась возразить графиня. «Остальное стадо затаит на вас обиду, – ответила проводница. – Окажетесь вообще без чая. Уж простите».

Эгония гуляет только в своей короне. Перистые янтарные и винно-красные лепестки, оттенки которых только подчеркивают черный цвет пестиков, контрастируют с ее убогим видом. Когда она выходит на улицы Ниццы, на нее уже не смотрят как на нищенку, а принимают за сумасшедшую, вырвавшуюся на свободу.

Именно этот новый аромат она ощущает, когда вокруг нее ничего не меняется, кроме цветов на голове: свобода.

Если бы сестра встала с дивана, тоже могла бы ею наслаждаться. Но Фелисите не намерена двигаться, одеваться или оплачивать счета.

Поначалу она так волновалась в ожидании гардероба, металась туда-сюда между балконом и кухней, что чуть не опрокинула строительные леса, установленные рабочими для возведения стеклянной крыши. Она звонила Люсьену каждый час, чтобы узнать, готов ли заказ. А Люсьен, мой отец, всегда отвечал: «Еще нет, Фелисите. Все это требует времени. Когда работаешь с мертвыми, учишься терпению».

Сначала она подбадривала его, потом угрожала, потом умоляла и, наконец, решила послушаться и потерпеть. Не обслуживать клиентов, чтобы скоротать время, не заниматься домашними делами, не бегать по Английской набережной. Нет, просто ждать.

Рабочие со своими строительными лесами ушли. Звонит телефон, но она не отвечает. С тех пор как научилась им пользоваться, на звонки отвечает Эгония – даже на звонки от Марин, голос которой с каждым днем звучит все тревожнее.

Фелисите еще никогда не было так хорошо.

Наконец-то она не нужна миру. Графиня сама может заварить себе чай. Ее сестра, в перчатках и короне, ходит по магазинам. А клиенты? Мертвые мертвы, они подождут. Наблюдать за облаками сквозь стеклянную крышу, слушать стук дождя, дремать под солнцем, согревающим комнату, галлонами пить чай и поедать ожерелья из конфет, глядя «Поле чудес», – вот что ждать не может.

Фелисите только-только познаёт всю прелесть безделья, а Эгония – легкую досаду от ощущения своей незаменимости.

Но этот вневременной месяц скоро подойдет к концу.

Фелисите бесцельно смотрит кулинарное шоу. Эгония пихает ее, чтобы тоже сесть на диван, и устраивается рядом с охапкой счетов.

Им странно и сладко вот так быть здесь, вдвоем, из одной утробы, не на поляне среди мертвых деревьев и не в хлеву, где пахнет овцами, а просто здесь, без матери, которую нужно бояться или поддерживать, пока голос на экране убаюкивает их, нараспев диктуя рецепт блюда с эндивием[24].

Наслаждайтесь, близнецы, наслаждайтесь этими последними секундами вновь обретенного отрочества. Через минуту зазвонит телефон. На другом конце линии буду я, нечесаный сын Люсьена. Гардероб готов, и настало время завершить ваши поиски.

Зеркальный лабиринт

Грузовик с ревом уезжает, оставив сестер на пороге заброшенного дома, по обе стороны от шкафа. Он огромный, из ореха, в стиле прованс. Его нашли в антикварной лавке, обшили изнутри большими зеркалами. И теперь он полностью осязаем для призраков.

Фелисите наконец сняла пижаму. Сегодня она надела длинный шерстяной жакет, мышино-серую шляпу в тон цвету своих волос и ботинки на стальных каблуках. Проводница стоит перед дверью Аделаиды и Закарио, готовая снова выломать ее и войти.

Но на месте дверной створки теперь высится штабель шлакоблоков, металлический засов с замком и новая табличка:

ОПАСНО

ВХОД ПОСТОРОННИМ СТРОГО ВОСПРЕЩЕН

ПОД СТРАХОМ СУДЕБНОГО ПРЕСЛЕДОВАНИЯ

– Какое непреодолимое препятствие… Даже не знаю, как мы теперь зайдем.

Эгония обнажает свой единственный зуб – вероятно, в улыбке, – набирает воздуха в грудь и, как сказочный волк перед соломенной хижиной, дует во всю мощь. Непрозрачное облако из хлопающих крыльев и лап потоком вырывается из ее рта, щелкает, жужжит, трещит и стрекочет.

Несколько секунд спустя насекомых пожирает огромный цветок, выращенный Эгонией. Шлакоблоки, запор и табличка исчезли. Путь свободен, шкаф выдвинут на середину первого этажа. В гостиной темно, лишь несколько лучей света пробиваются в углы заколоченных окон.

Все складывается именно так, как задумали сестры. Спрятавшись за простынями, заполняющими комнату, с фонариком в руках, они ждут, когда зеркала привлекут Аделаиду. Не проходит и пяти минут, как бабушка спускается.

Она медленно приближается к открытому шкафу. Более века Аделаида не видела своего отражения. Эти зеркала показывают ей образ, четкий, почти осязаемый.

Она самозабвенно любуется собой. Собственный силуэт, собственное лицо, повторенное со всех сторон, бесконечно умноженное в лабиринтах зеркал, завораживают Аделаиду.

И вдруг – темнота. За спиной призрака щелкает засов.

Запертая в шкафу, Аделаида даже не пытается вырваться.

– На этот раз никакого битого стекла, – бормочет Фелисите, поднимаясь по темной лестнице. – Никто не помешает моему дедушке выпить чай.

Кармин

Наверху, на террасе, где до сих пор валяются осколки стеклянной крыши, старый призрак прислушивается и ждет.

Закарио слушает, но ничего не слышит. Ему кажется, что слышит, но это лишь отзвуки того, что он воспринимал при жизни. Закарио никогда больше не узнает, что такое зимнее солнце, освещающее холмы, или ароматы, которые несет мистраль, или о чем болтают черные дрозды, щебечущие в полдень. Он чувствует рожающих лис, но эти лисы мертвы, как и их детеныши. Они живут только в его подвешенном сознании, привязанном к земле, где его тело танцевало, любило и страдало. Даже дороги страны, которые он нанес на карту, ускользают от него. Закарио по-прежнему знает их все, но они давно изменились, и он их не видит. Именно поэтому ему снятся тропинки, которых больше нет, на их месте выросли сорняки или здания, тропинки, которые он прокладывает, потому что ничего другого не умеет.

А еще Закарио ждет свою дочь.

Его взгляд блуждает среди улиц внизу, сквозь поднимающийся от сигареты дым. Рассеянно, не двигаясь с места, он спрашивает у приближающейся Фелисите:

– Вы по поводу ребенка?

– Да, вашего. Я здесь из-за Кармин.

Он поворачивается к ней:

– Ее здесь нет. Но она вернется. Если хотите, подождите ее вместе со мной.

Видя грустную, нежную улыбку деда, его веру в возвращение дочери, которой уже столько лет нет в живых, Фелисите хочется взять беднягу за руку, как успокаивают потерявшегося ребенка. На покрытом ржавчиной столе она расставляет сервиз, электрическую плиту и кипятит принесенную с собой воду. Хочется верить, что внизу, у шкафа, у Эгонии не возникнет проблем с Аделаидой.

– Могу я предложить вам чаю, Закарио? Мне бы хотелось поговорить о Кармин.

Он сминает окурок и вежливо кивает.

– Почему бы нет? Вдруг это поможет вернуть ее, кто знает.

Призрак с любопытством наблюдает, как Фелисите кладет листья в заварочный чайник, заливает их водой, беззвучно отсчитывает минуты для настаивания и наполняет чашку маслянистой жидкостью. Его лицо отражается в непрозрачной поверхности чая из долины Маски.

После третьего глотка Закарио замирает. Его голова будто становится слишком тяжелой. Когда он допивает чашку, по его подбородку скатывается призрачная слеза.

– Мне не следует плакать. Аделаида этого не любит.

– О чем вы так грустите?

– Моя дочь мертва. Я не должен плакать, это случилось очень давно. Кроме того, у нас осталась еще одна. Но обе могли умереть.

Он вытирает глаза и шмыгает носом. Фелисите больше ничего не спрашивает. Она чувствует, что Закарио готов: он похож на человека, который тащит на себе сквозь века тяжелый чемодан со сломанными колесами.

– До меня у Аделаиды было много детей. Она говорила, что не знает, куда их девать. Учитывая ее возраст, вы можете себе представить… Спустя столетия она даже стала их путать; к счастью, у нее была специальная записная книжка. А потом появилась Кармин.

Мы ждали ее двадцать лет и больше ждать не собирались. Пришла акушерка и сказала, что у нас будет ребенок, она чувствует, как бьется его сердце – а нет, детей двое.

Они долго не появлялись на свет. Аделаида проходила беременной по меньшей мере одиннадцать месяцев. Из ее живота доносилась ругань – слов было не разобрать, но тот крик, который не заглушали даже кровь и телесная оболочка, не мог свидетельствовать о любви.

Когда акушерка приняла Кармин из лона Аделаиды, то от неожиданности уронила малышку на пол. Потому что – хотите верьте, хотите нет, но я знаю, что видел, – Кармин посмотрела ей прямо в глаза и властно запретила доставать второго ребенка. Потом она больше не произнесла ни слова и начала извиваться, как обычный новорожденный. Акушерка упала в обморок. Мне пришлось помочь жене вытащить второго ребенка, в то время как первый кричал на полу.

Кармин выросла. Она не походила на обычных детей, которые кусаются, пускают слюни и удивляются любому пустяку. Уже в два года она раздавала камешки, которые считала красивыми, а тех, кто их получал, делала ярче. По-настоящему. Их носы становились тоньше, губы – полнее, ресницы – гуще. В возрасте пяти лет она отдавала приказы опытным мужчинам, и те подчинялись. Дочь не заставляла их: они сами желали, чтобы она их вела. Ее тело излучало звездный свет, тепло, которое прогоняло жажду крови у охотников и воспоминания об утопленниках у рыбаков. Люди собирались вокруг нее, играли с девочкой, следовали за ней, когда она бродила, слушали ее рассказы. Кармин, наша Кармин, это маленькое завораживающее солнышко, притягивало к себе заржавевшие души и запыленные умы, у нее не было именования, которое могло бы ее ограничить.

Но ее сестра… Должен признаться, она меня пугала. Малышка была слишком молчалива для своего возраста. Она походила на немую пророчицу, которая знает, что грядет, но не в силах сказать об этом. Ее глаза были полны от знаний, которые мы не могли постичь, и наблюдали за миром сверху вниз.

Иногда, чтобы освободить младшую от оков, которые она сама себе навязала, Аделаида пыталась вызвать ее гнев. Она называла дочь несуществующими именами. Спрашивала, почему та ничего не говорит, почему не улыбается, почему непохожа на Кармин, которая умеет говорить, улыбаться и класть весь мир к своим ногам.

Иногда Аделаиде это удавалось.

Девочка издавала протяжный стон, который переходил в крик отчаяния и раскаты грома. Пламя ламп мерцало под порывами ветра. Затем, в дрожащем полусвете, под звуки плача, тень моей дочери разворачивалась у ее ног, растекалась, как пятно крови, и принимала размеры и очертания пространства.

В эти моменты она казалась мне ужасной. Каждый раз, когда я пытался подойти и успокоить боль, охватившую ее тело, Аделаида удерживала меня. Она говорила: «Оставь ее в покое. Разве ты не видишь, как она прекрасна? Наконец-то наша дочь стала такой, какой и должна быть: сильной».

Однако недостаточно сильной. Ее тень кричала и колебала огни, но не причиняла нам ни малейшего вреда. Мне следовало чаще и тверже говорить, что малышка слишком хрупкая для такого. В конце концов, Аделаида сама соткала ее имя из чистоты, мягкости и нежности…

– Как же звали вашу младшую дочь?

– Мать дала ей имя Карин.

Фелисите чувствует запах гари в истории своего деда. Словно чайник с воспоминаниями, забытый на плите.

Она наливает ему еще чаю, он пьет и всхлипывает громче:

– Летом, когда им было по семь лет, в нашем доме в Рокбийере… Девочки вдвоем ушли играть в долину. Кармин так и не вернулась. Ее нашли через два дня на дне колодца. Мертвой.

Старый призрак тихо плачет. На этот раз он не сдерживает слез. Фелисите кажется, что она ослышалась.

– Простите… Вы говорите о Карин, не так ли? Карин упала в колодец.

Он качает головой:

– Карин нашли рядом с ней, она прижималась к телу сестры. Холодная, без сознания, но живая.

Над ними кругами летают две чайки.

– Моя жена не хотела в это верить. Или не могла. Она, как и вы, думала, что Карин умерла, а Кармин осталась.

Фелисите встает. Ей не хватает воздуха. Хочется выйти и подышать. Она решила покопаться в грязи, и теперь правда всплывает наружу, от ее зловония тошнит.

– Вы знали? Знали и…

– Нет, я ничего не сказал. Зачем?

Голос призрака ожесточается, а глаза полны горя.

– Чтобы вдобавок к дочери потерять жену? Аделаида должна была поверить в это, мир нуждался в ней. Я бы назвал Кармин всех девушек в долине, если бы это вернуло любимой желание жить. Но потом люди начали болтать. И тогда…

– Вы отправили дочь в Испанию, – догадывается Фелисите.

– Я хотел защитить всех нас. Ее мать – от правды, а саму Карин – от матери. Понимаете?

Он говорит с мольбой, но у Фелисите не осталось к деду ничего, кроме безмерного отвращения.

– Именно ту Кармин, Кармин, которая умерла задолго до нас, ждала Аделаида. Так долго ждала, что в конце концов устала от бесконечной жизни. А поскольку бессмертие держало ее, как проклятие, она попросила меня помочь ей уйти. Но я не хотел оставаться без нее, а жена запретила мне умирать: я должен был продолжать ждать на случай, если Кармин вернется… Вот я и собрал все необходимое для вечного бдения. Сигареты, осязаемые для призраков, немного посуды, пару предметов мебели. И яд, который мы приняли вместе, продолжая признаваться друг другу в любви.

С тех пор Аделаида ждет здесь свою Кармин, ту, что родилась с буквой «м» в середине имени. Я больше ничего не знаю. Я жду свою дочь. Больше ничего. Неважно, под каким именем она родилась; я хотел бы увидеть ее снова, хотя бы раз, такой, какой она стала.

На прощание Эгония оставляет призрачный ключ на полу перед гардеробом. Закарио сможет прийти и освободить жену, если та сумеет найти выход из множества своих отражений.

Два часа спустя, в машине, направляющейся в долину Везюби, резко вписываясь в повороты и заставляя двигатель рычать от напряжения, Фелисите пересказывает сестре все, что услышала от призрака.

Эгония где-то между двумя приступами рвоты вспоминает.

Дневник Кармин.

На обложке только буква «м» была выведена свежими чернилами.

Спуск под землю

Спешить на самом деле некуда. Где их мать сейчас, там она и останется. Но после двух месяцев поисков и ожидания даже в голову не придет просто развернуться и уйти. Это все равно что лечь спать и оставить последнюю минуту фильма на следующий день.

Разгадка рядом, буквально в шаге. Еще несколько поворотов.

Вдобавок быстрая езда, торопливая болтовня помогают не думать обо всем остальном. О неизбежном разговоре, который должен состояться, когда их поиски закончатся. Когда у сестер больше не останется очевидных причин держаться вместе.

А пока близнецы едут через долину, далеко позади, в Ницце, на верхнем этаже дворца Каис-де-Пьерла, звонит телефон. Срабатывает автоответчик. Звуковой сигнал запускает диктофон, и в пустой квартире раздается голос:

– Да, здравствуй, Эгония, это Марин… Не знаю, что там делает Фелисите, бодрствует, спит, смотрит телевизор… Кле, ты здесь? Если ты меня слышишь, вот зачем я звоню: узнав, что твоя мать провела некоторое время в Рокбийере, я попросила Патрика разузнать об этой деревушке. Не стала объяснять ему, что это для вас, иначе бы до сих пор его ждала. В общем, Патрик порылся в каких-то коробках – не знаю, по какому принципу он их выбрал, просто чудо, – и вот, послушайте, что он нашел. Статья от 26 мая 1909 года в «Юном ниццаре». Тут говорится: «Решив отныне более не оседать где-либо и всегда держаться начеку, жители Рокбийера обосновались на левом берегу, беспорядочно, сумбурно, потому что не полагаются на будущее: это временное пристанище – вот и хорошо, у нас временное длится дольше, чем постоянное, намного дольше». И далее рассказывается, что деревня переезжала по меньшей мере шесть или семь раз из-за оползней, землетрясений, наводнений и так далее… Я дам вам название статьи, если захотите прийти и прочитать ее полностью: «Рокбийер, кочующая деревня: бегство от катаклизмов». Интересная заметка, есть где покопаться; возможно, что-то всплывет о вашей маме. Ну же, выйди подыши воздухом, тебе пойдет на пользу. До свидания, Эгония, постарайся все-таки расшевелить сестру. Обнимаю.

Бип.

В тот же миг высоко над Везюби на обочине хлопают дверцы автомобиля. Эгония и Фелисите миновали Рокбийер-Вьё с его глухими фасадами и заколоченными окнами. Проехали мимо скалы, где до сих пор белеют детская фотография и засохший букет. Свернули в сторону гор и отсчитали еще один, два, три поворота. И на этот раз, увидев в зеркале заднего вида маленький силуэт, Фелисите остановилась.

Там, посреди рощицы диких оливковых деревьев, стоит старый, полуразвалившийся колодец. За ним притаился призрак маленькой девочки, наблюдающей за гостьями издалека. Ее глаза едва видны над кладкой.

Это глаза Кармин. Веры. Эгонии без маски ведьмы.

– Не спугни ее, – шепчет Фелисите. – Она очень боязлива.

– С чего бы мне пугать детей?

Проводница достает из сумки осязаемую для призраков деревянную куклу:

– Здравствуй, Кармин. Меня зовут Фелисите. Я принесла тебе подарок, смотри…

Маленькая головка исчезает за колодцем.

– Я хочу задать тебе один вопрос. Меня прислал твой отец, Закарио. Он хотел бы знать, где ты и твоя сестра.

«Строго говоря, это не ложь», – твердит себе Фелисите.

Из-за груды камней медленно появляется крошечная рука, пару раз сгибает и разгибает указательный палец и снова прячется. Фелисите шепчет:

– Она зовет меня. Я пойду, а ты…

– Я тоже пойду.

– Кто-то должен остаться здесь на случай, если придет мама.

– И как я об этом узнаю?

– Я оставлю тебе кое-что, с помощью чего она выдаст свое присутствие.

– Неужели ты думаешь, что она придет ко мне?

– Говори тише, Эгония, ты спугнешь ребенка…

– Серьезно, Фелисите. Наша мать всю жизнь меня игнорирует – и вдруг после смерти решит: «А почему бы не пойти и не поболтать с малышкой Агонией?»

Раздается взрыв жестокого детского смеха, но Эгония его не слышит. Проводница видит, как девочка забирается на камни, корчит гримасу и исчезает в колодце. Фелисите мчится между оливковыми деревьями и склоняется над отверстием – колодец оказывается глубже, чем она предполагала.

– Эгония, иди и открой сумку. Достань два фонарика и веревку. Только отвяжи ее от металлического ящика.

– Что?

– Иди! Кармин? Кармин, ты здесь?

Раздается новый взрыв смеха. Он доносится из глубины.

– На дне. Она на дне колодца: там, наверное, пещера или камера…

Эгония, запыхавшись, передает ей вещи, которые принесла из машины. Ведьма смотрит, как сестра привязывает веревку к ближайшему оливковому дереву. Проверяет ее на прочность. Бросает конец в яму.

– Ты же не будешь туда спускаться?

– Конечно буду. И ты тоже – разве не хочешь найти свою мать?

У ведьмы нет никакого желания лезть под землю за призраком, которого она даже не видит. Эгония выросла под балками крыши. А не в подвале.

– Но мы даже не знаем, вдруг…

– Послушай, Нани.

Фелисите поворачивается к ней, уперев кулаки в бедра.

– Ты покинула свой лес после тридцати лет изгнания, гуляла по кладбищам Ниццы в адскую жару, ненавидела меня и прощала, забралась в пустыню и вернулась из нее, заперла собственную бабушку в зеркальном шкафу – и хочешь сказать, что теперь, преодолев столько трудностей, откажешься спуститься в дурацкий колодец?

Эгония зажмуривается. Фелисите напрягается, готовясь тушить зарождающийся взрыв. Но, не открывая глаз, ведьма сует два фонарика в руки сестре, хватается за веревку, лежащую на камнях, и лезет вниз по шахте. Упираясь ногами в уступ, она шипит:

– Посвети уже, что стоишь. Мне нужно посетить чертов колодец.

Кочующая деревня

– Что-нибудь видно впереди?

– Пока нет.

Толстый слой земли, отрезающий их от поверхности, заглушает голоса. Туннель узкий, едва можно пройти. В него проскальзываешь, как гуашь в тюбик с краской. Черная, непроглядная гуашь, отражающая блики ламп.

Невозможно сказать, как долго они идут. На мгновение им кажется, будто они залезли под самую реку. Сестры очень далеко, очень глубоко в горах; они словно погружаются в чрево спящего людоеда.

Только призрак маленькой девочки иногда появляется в луче света и исчезает, пританцовывая и улыбаясь. Каждый раз Фелисите вздрагивает, каждый раз Эгония крепче сжимает ее руку.

– Подожди… Мне кажется, я что-то видела.

Свет фонарика только что отразился от металлического предмета.

– Здесь лестница.

– Забирайся по ней.

Фелисите отпускает руку Эгонии, берет фонарик в зубы и начинает карабкаться. В галерею, по которой она пробирается, едва протискиваются сама проводница и ее рюкзак. Перекладина за перекладиной – нога, рука, рука, нога – Фелисите лезет, не зная как, не зная куда, но лезет – рука, нога, нога, рука, – ниже ее сестра продвигается не так быстро: из-за отсутствия зубов ей приходится держать фонарик в руке – нога, нога, рука.

Фелисите ударяется макушкой о потолок.

Вслепую она нащупывает над собой стену. В ней какой-то люк. Проводница рывком открывает его. Створка скрипит, поддается и распахивается с грохотом, который прокатывается эхом, точно в соборе. Фелисите выбирается из вертикального туннеля, сестра за ней.

То, что они обнаруживают, настолько их поражает, что обе лишаются дара речи. Долгие минуты проходят в тишине.

Наконец Эгония шепчет:

– Ладно. Будь у меня куртка, я бы порвала ее в экстазе.

В церкви, где они стоят, нет света. Земля, засыпавшая стекла, заслоняет витражи и окна над нефом. В лучах своих скудных ламп сестры едва могут рассмотреть то безумие, что их окружает.

Отовсюду – с каждой арки и колонны, с самого маленького аркбутана и кусочка лепнины, со скамеек и мозаик на полу, с потолков и следующих за ними перекрытий – за ними наблюдает толпа, нарисованная, изваянная, бесчисленная, одетая ярче, чем корона Эгонии. Все застыли в движении. Двое длиннобородых мужчин раздраженно смотрят на стройных женщин, скучающих в абрикосовом саду; у их ног спят дети, более морщинистые, чем старики; над их головами суровые ангелы играют на лире, виоле и тамбурине для наряженных в легкие одежды императриц, у которых просят милостыню нищие с выпирающими ребрами. Дальше скелет направляет двух танцоров танго к пасти волка, проглатывающего массу купальщиков; над ними пролетает почтальон в берете и с драконьими крыльями, раздавая вместо писем золото, вручает один слиток воину, который вот-вот пронзит поникшего врага, – и все это в мечтах о вечернем супе. Пенсионеры на табуретах читают газету, почти не обращая внимания на шум, рядом секретарь в леопардовом комбинезоне записывает каждую деталь сцены под диктовку повешенного; и посреди этой толпы, парализованной в своем безумии, две белые статуи стоят лицом друг к другу.

Дева бури и Дева покоя.

Каждая из них обвиняюще указывает на другую. У первой в волосах водоросли, рот открыт в беззвучном крике; лицо второй безмятежно, она почти улыбается. Ее ноги изрешечены стрелами.

Между ними, за алтарем, виден трон из золота и пурпура. Призрачная девочка криво сидит на нем, перекинув одну ногу через подлокотник.

Фелисите невольно накладывает на нее, точно кальку, образ Нани, величественно восседающей на своем сломанном стуле среди сухих деревьев и птичьих черепов. Племянница и тетя похожи как две капли воды. Но у мертвой девочки самоуверенное выражение лица избалованного ребенка. Даже почитаемого. В ней нет ни тени сомнений. Цельная, мощная личность, которая притягивает к себе жаждущих, потерянных, обожателей. Эту же мощь их мать пыталась повторить у другой дочери, но у младшей за фасадом зияли пустота, тоска, сомнения, а подобное сразу чувствуется. Потому что никакой слой краски, каким бы толстым он ни был, не может полноценно сымитировать уверенность тех, кто знает, что их любят.

– Где мы?

Девочка дожидается, пока эхо стихнет под сводами, и с улыбкой отвечает:

– В моем царстве.

Ее призрачный голос не отражается от стен погребенной церкви. Она говорит только для Фелисите.

– А над нами, под открытым небом, что?

– Гора. Та самая, что поглотила Рокабьеру.

Видя недоумение Фелисите, девочка выпрямляется и восклицает:

– Ты никогда не слышала об этом? Мне мама рассказывала. Ужасная история.

Она вскакивает со своего трона и, обходя алтарь, низким голосом начинает:

– Это было так давно, ты не можешь помнить. Люди, которых в тот день не съела гора, уже умерли от старости. Рокбийер еще назывался Рокабьерой. Школы и колокольни здесь не было, они находились в другом месте, выше. Никто не помнит, где именно. Мы и не собирались записывать, все время что-то менялось. По крайней мере, дважды в столетие долина сердилась, гора тряслась, река разливалась, деревня разрушалась – и мы переезжали. Но на тот момент Везюби уже долго спала. Жители позабыли об опасности. Они построили большую, красивую церковь, покрасили ее очень дорогими красками, потому что те должны были прослужить вечно. И вдруг – бах!

Девочка перепрыгивает через алтарь:

– Она напала на них, пока они спали. Посреди ночи гора проснулась от ужасного голода и пожрала их. Только тех, кто жил слева от церкви; остальные утром открыли глаза и увидели только половину своей деревни – ну, вторую уже никто видеть не мог. Гора съела ее, будто и не было. Конечно, выжившие поспешили уйти, за исключением двух-трех стариков, которым уже не хотелось бежать и которые, как оказалось, сэкономили на погребении. На следующую ночь история повторилась: у земли все еще бурчало в животе от голода. Она поглотила остаток деревни. Жители, которые больше нигде не жили, ушли дальше по долине и отстроились заново. В очередной раз. Эти-то уже помнили, что должны оставаться кочующей деревней, всегда двигаться, всегда перемещаться с одной стороны ущелья на другую, чтобы улизнуть от клыков горы.

И хотя девочка пытается изобразить пальцами эти самые клыки, обе женщины не выглядят впечатленными. Уродливая так вообще не слушает. Тогда девочка сбрасывает с себя ореол таинственности, встает прямо и бесстрастным голосом заключает:

– Я обнаружила это место. Остальные и представить себе не могут, что под их ногами существует такой дворец, потому что они более робкие и не такие смелые, как я. Так мама говорит.

Кармин, настоящая Кармин, та, что родилась с этим именем цвета сырой плоти и не узурпировала его, подходит к Эгонии и обнюхивает ее.

– Ты похожа на мою сестру. Тебе нужен один из моих камней красоты.

С этими словами призрак исчезает, проходя сквозь фреску. На ее затылке Фелисите видит большое пятно черной крови.

– Девочка ушла. Судя по всему – искать для тебя камень.

– Для меня? – изумляется Эгония.

Не желая пускаться в объяснения, Фелисите прочищает горло и зовет:

– Мама? Мама, это я. Я пришла к тебе…

Ее голос, десятикратно усиленный сводами, разносится по собору. Никто не отвечает. Луч ее фонаря скользит по нарисованным лицам заинтригованной толпы и бросает огромную тень на ризницу.

Фелисите склоняется и достает из сумки кучу непонятных предметов.

– Вот. Разложи это везде на виду.

– Зачем? Собор не такой уж и большой, надо только поискать…

– Если она не хочет показываться, я могу бегать за ней сколько угодно, пока она будет гулять через все простенки. Такие прятки могут длиться долго, поверь мне. Мертвым скучно, и они никуда не торопятся.

На скамьях теперь расставлены чашки, ложки, зеркало, расческа, украшения и музыкальная шкатулка.

Ничто не нарушает тишину церкви. Никто не появляется.

Сестры уходят на галереи, гася свет. Долго ждут за колоннами хоть какого-нибудь знака. Молчат и ждут.

Наконец раздается щелчок. Это Фелисите снова включает фонарик, хватает сумку и переворачивает ту вверх дном.

– Осторожно, чайник…

– Она должна была прийти. Мама, ты здесь? Ну конечно здесь. Надо только придумать, чем ее приманить. Мама! Это я, это Фелисите…

Проводница лихорадочно роется в куче квитанций, карандашей и монет, разлетевшихся по полу, с которого на нее смотрят тысячи нарисованных глаз. Но приманок для призраков больше нет.

Внезапно под сводами звучит короткая песня. Три одинокие ноты, словно трехголосый хор из ниоткуда.

Эгония осторожно кладет обратно на пол найденную ею губную гармошку.

– Нет, – шепчет Фелисите, – все верно… Возьми ее…

– Что?

– Это гармошка из пустыни, та, что звала ее тень… Давай еще. Дуй.

Ведьма недоумевает, но повинуется. Аккорд срывается с губ, взлетает ввысь, охватывает все пространство, проходится по галерее, взбирается по колоннам, просачивается в высокие окна, куда не проникает свет, и угасает.

Призрак матери неторопливо выходит из исповедальни, доселе невидимой в темноте.

Кри

Фелисите хватает Эгонию за руку, и та задерживает дыхание. Все фигуры на фресках прикрывают рты.

Это их мать – и в то же время не совсем она. Ее призрак шипит и дрожит, нечеткий, как изображение на затертой пленке. В нем сменяются бесчисленные силуэты: морщинистая Кармин, одряхлевшая от старости; маленькая Карин, очень похожая на сестру; Кармен с отрешенным взглядом и поджарым телом воина; Каридад-богиня и Каридад-рабыня с ресницами, припорошенными песком; женщины, имен которых Фелисите не знает, в костюмах охотниц, швей, официанток, пастушек, и даже одна, чье лицо напоминает искаженный портрет, сотню раз перерисованный на холсте. Все эти женщины идут в одном темпе, в абрисе одного общего призрака, но при этом без единого шрама от насильственной смерти, которую сами себе причинили.

Я часто задумывался о том, что бы чувствовал на месте сестер. Провести столько дней в пустыне и горах, обнаруживать за каждой открытой дверью новую маску, пробить дыру в крыше и отремонтировать ее, потерять и вновь обрести свой чай, попасть под дождь из осколков и выздороветь, встретить на пути множество призраков. И все это ради мертвой женщины, которая наконец-то стоит перед тобой.

Даже не знаю. Думаю, такой момент невозможно представить, пока его не проживешь. Или нарисуешь в своей фантазии сцену, придумаешь громкие, эффектные речи, которые произнес бы с колотящимся сердцем и придыханием, – а потом в конце концов сделаешь что-то совершенно иное.

Даже если бы мне пришлось искать свою мать, это заняло бы полчаса, поскольку она живет в Ле-Канне. Ладно, тридцать пять минут, еще надо будет припарковаться.

То же самое происходит с Эгонией и Фелисите. Они тоже напридумывали себе сотни сценариев, все немного схожие, все немного разные. И конечно, ни один из них в итоге не совпал с тем, что развернулся при приближении этой женщины, о которой сестры так мало знали.

Эгония вовсе не чувствует гнева. Фелисите не разрывается от облегчения, не бросается к матери. Ей даже не хочется попросить прощения. Каждая из них старается не смотреть на свою близняшку, не видеть, как та реагирует на происходящее.

Проводница тянется к сумке, но Кармин и ее спутницы качают головами. Никакого чая.

– Все равно давай присядем, мама. У меня есть к тебе несколько вопросов. И я бы хотела… Пожалуйста, я бы хотела, чтобы ты на них ответила. По-настоящему.

На этот раз призрак кивает с грустной улыбкой.

Фелисите садится на скамью, ее сестра устраивается рядом. Призрак занимает место по другую сторону прохода. Между живыми и мертвыми лишь электрическая лампа, освещающая алтарь и апсиду напротив. Повсюду, на стенах и на алтаре, на сводах и на картинах, нарисованные фигуры сидят и слушают, положив локти на колени, подбородки на руки.

– Задай ей мой вопрос, – бормочет Эгония. – И повтори, что она скажет.

Будучи детективом, Фелисите чувствует, что сейчас этого делать не следует. А как у дочери Кармин, у нее самой скопилось множество вопросов, которые теперь ноют на зубах, толкаются и давят в нёбо. Но ни один из них не находит в себе смелости вырваться наружу.

Фелисите не сводит глаз с двух статуй, которые теперь сидят, скрестив ноги, на своих постаментах, но каждая по-прежнему протягивает обвиняющую руку в сторону другой. Наконец она произносит вопрос, который едва слышно звучит между скамьями:

– Почему ты мне ничего не сказала?

Призрак ее матери, а заодно и призрак десятков других женщин начинает говорить.

Она говорит, и ее голос – это целый хор,

песня пятидесяти семи голосов, дышащих

в унисон.

Она говорит, а Фелисите

шепотом повторяет,

становится ее голосом для Эгонии,

для этой сестры, которой так отчаянно нужны

ответы.

Это правда

Фелисите

это правда, зачем лгать

мы не родились под тем именем, под которым умерли

наш призрак больше не Карин, Кармин, Кармен или Каридад

Мы гораздо больше, чем общность осколков этих женщин

те, кто враждовал друг с другом, объединились

под слогом одного имени

Кри

Чтобы понять это, нужно содрать кору

спуститься по стволу до самых корней

вернуться на древо истории, чтобы отведать его кислых плодов

в самом начале

нашей сестре, поскольку она появилась первой, было дано имя

Кармин

имя, сотканное из чар и гимнов, имя цвета вишни

а нам достались лишь ошметки этого имени лишенные сути

имя, которое звенит

но звучит пусто

нам не хватало «м», как в словах «мельчить» и «мять»

«мечта» и «материя»

«мама»

с этим «м» мы, несомненно, обрели бы тело и целостность

узнали бы вкус, текстуру и запах вещей

Кармин, с этой ее «м», получила именование, но нам его не сказала

она знала, как расширить себя, не растворяясь в этом океане

потому что не искала в своем отражении день

в своих кошмарах – ночь

собственные очертания

края своей души

ее душа была хорошо подоткнута

как мама по вечерам подтыкала ей одеяло

а вот наша оставалась расхлестанной

невнятной

болото без берегов

порванная струна скрипки

потому что мы предпочитали ждать разрешения

царапаться о грубые края, только бы угодить

пытались сдержать свой голод и ограничить свои порывы

как Питер Пэн ищет свою тень и хочет пришить ту к своим подошвам

Аделаиде мы казались неживыми

она старалась не касаться, когда одевала нас

закатывала глаза, когда мы рисовали слишком

заумные рисунки

молчала в ответ на нашу вежливость

приказывала сложить обратно игрушки

мы были всего лишь Карин и этого было слишком мало

чтобы удовлетворить властную Аделаиду де Рокабьера которая ожидала большего

и в то же время не ждала ничего конкретного

нам нужен был ориентир

зеркало, рецепт, хоть что-то

то, что шаг за шагом показало бы нам, в какой форме существовать

не оставляя нас в растерянности от безграничности мира

от необходимости создавать себя самим

без моделей и уроков

наш собственный силуэт

набросать наши очертания в бесконечном множестве тех

кем мы можем стать

без привязки одни разворачиваются

другие теряются

когда нам всего три года, откуда мы можем знать

хотим мы танцевать или играть музыку для тех кто танцует

надо нам поспать или послушать еще одну сказку

можно смеяться за столом или лучше промолчать

мы ничего не знаем

мы произносим фразу и всматриваемся в лица

подмечаем складки и надутые щеки

улыбку-гримасу

и вот так, мало-помалу

желание за желанием

мы давим в себе свои потребности и протесты чтобы люди сказали

Вот та Карин, какой я ее знаю

но наша мать оставалась непроницаемой

издали наблюдала, по каким дорогам мы пойдем

на огромной карте, где она бросила нас без компаса и указателей

полагая, что предлагает

абсолютную свободу

для Кармин она приберегала гордую улыбку что гласила

вот моя дочь

та, кто умеет беспрепятственно занимать всю широту людской души

и этой самой улыбкой мать давала ей хотя бы набросок того, что значит

быть достойной дочерью кормилицы-пророчицы

возвышенной, бесстрашной бесконечно свободной

кому можно смеяться за завтраком

рисовать грязью на стенах гостиной

петь во всю глотку до поздней ночи

ее тихим приказам всегда подчинялись

она рыдала над расколотыми соснами

ее юбки развевались на ветру

когда на рынке кто-то говорил нашим родителям

какая у вас красивая дочь

каждый понимал, о какой дочери речь

одинаковые носы, одинаковые руки, одинаковые голоса

но у Кармин были ее «м» и безумная свобода

она светилась изнутри, точно светлячок

тогда как ее близняшка искала свое именование

но находила в Карин

лишь Кару и Корень

ими мы и стали

противным скрежетом мела по черной доске

и стеблем, что не желает показываться из земли

никому не нужен грустный ребенок

который шагу не ступит без разрешения

мы так часто лгали, чтобы сыскать чужое одобрение

шили себе костюмы из той шкуры, что им нравилась

что внутри нас образовалось

пылающее око бури

желчь, которая выстилала наши языки каждый вечер

даже если мы мыли рот черным мылом

мы цеплялись за углы дверей, чтобы изгнать ее

но яд возвращался

нет ничего труднее, чем глушить эту ненависть

ненависть к самому себе

которая проникает внутрь даже через самую маленькую щель

Кармин не знала ненависти

она жаждала всего, она любила всех

и больше всего она любила себя

у нас не получалось себя любить

никто не показал нам как

и раз уж желчь никуда не исчезала

мы ее проглотили

заперли в шкатулке вместе с бурей

в глубине желудка, где они никому не навредят

зеркальную шкатулку, в которой можно спрятать

уродства нашей души

а хуже всего

знаешь

то, что мы верили

будто жить без ненависти и лгать – достаточно

а потом был день когда нам исполнилось семь лет

в августе в Рокбийере

в том прохладном доме, где наша мать крестила чужих детей

где наш отец стоял сгорбленный

глядя в окна

чувствуя, как трещит каждый шип под копытами оленя

мои собственные шипы

те, что разрослись между моими легкими

и печенью

он никогда не замечал их

чтобы отцепиться от толпы детей, Кармин

убегала прочь

она пыталась от нас отделаться

спрятаться за стволом, ускорить шаг, потеряться

но мы все равно оставались близнецами

прекрасно знали, куда она пойдет или куда решит повернуть

даже не видя ее

она убежала к старому колодцу среди олив

мшистые камни

изъеденное червями ведро

крик возбуждения, дикий танец вокруг руин

розовое лицо, бешеное дыхание

Кармин забралась в ведро и приказала нам

Опусти меня на дно

она хотела посмотреть

каково это – увидеть свет

через отверстие высоко вверху

кричать во весь голос, не будучи никем услышанной

на миг мы заколебались

и она выплюнула

что мы не осмелимся, что мы никогда не осмеливались ни на что

что мы боимся всего, даже собственной тени, которой не существует

вот почему мама не любила укладывать нас спать

она предпочитала Кармин

как и все остальные

Кармин сияла изнутри и никого не боялась

особенно дурацкого колодца

и нужно сейчас же спускать ее вниз, иначе она поцарапается

о колючки и скажет маме, что на нее напали

а мы, трусихи, даже не шевельнулись

что из-за нашей трусости она заболеет, как тот мсье

что в прошлом году наступил на гвоздь

и она не боится солгать, потому что это ради нашего же блага

чтобы мы наконец-то сломали свои барьеры

вспомнили, кто мы есть

девушка без именования

дочь кормилицы-пророчицы

самая свободная девушка во всем Провансе

а не коза, привязанная за шею к колу

ради нашего же блага

да что она об этом знала

она

о том, что же для нас благо

она, что не давала мне спать своими песнями

которая могла размазать свою грязь по стенам моей комнаты

проливать еду и убегать через окна

без малейшего упрека

за ее свет ей прощалось все

что она знала обо мне, чтобы обзываться козой

мне приходилось глотать яд литрами

а желчь бочками

шкатулка треснула от искр, шипы загорелись

земля в моих руках затряслась

и тут Кармин рассмеялась

рассмеялась от жалости

порыв

зеркала в шкатулке разбились, крышка распахнулась

око бури широко раскрылось

внезапно разбуженное этим потоком ярости

из горла раздался рев урагана

из тела вырвался неистовый ветер, переливающийся молниями

наша молния разбила ведро, в котором она сидела

ее лицо впервые в жизни

отразило глубокий страх

вот так умирают дети

слишком уверенные в своем всемогуществе

в семь лет в горном колодце

сломала ли она шею сразу

или звала на помощь

никто не мог ее услышать

как она и хотела

потому что все подчинялось ее воле

взошла луна, завыли волки

мы спустились по оставшейся веревке

в этот собор, королевой которого она себя считала

вечер

утро

нас нашли

ближе к полудню

рядом с ней, полуживых

папа отнес нас домой

наша мама осталась молча стоять у колодца

ожидая, пока поднимут тело ее дочери

кровать

лихорадка

бульон

жженый чабрец

все эти долгие дни мама продолжала молчать

разглядывала нас, но не видела

и в глубинах ее глаз проносились призраки

затем она выпрямилась

и совершенно нормальным голосом сказала

Кармин, дорогая, зимнее солнце

только и ждет, когда ты встанешь

сперва мы решили, что она ошиблась

никто так не похож на бездыханное тело

как его близнец

но потом нас отвели на кладбище

к надгробию

на котором значилось имя

Карин

больше ничего

имя

две даты

не было даже эпитафии

там мы прочли правду

мама предпочла, чтобы Карин умерла

а Кармин осталась

она решила в это верить

по ошибке или сознательно

она построила себе этот мир, в котором ей стало невыносимо жить

и папа, который любил ее, не стал ей противоречить

мы не должны расстраивать великую Аделаиду

которая нужна Провансу

одаривать тенями новых малышей

чтобы не раскрывать эти трагические тайны

безымянных детей, которые превращаются в бури

мы не взяли маску Кармин

не накинули ее на себя точно кожу

мы стали ее внутренностями и ее именем

ее М и ее памятью

ее безумием ее красотой

мы стали Кармин

бури и желчь больше не донимали нас

наконец-то нас хвалили

наконец-то называли очаровательными

но на дне шкатулки осталась Карин

и порой приходилось

посреди разговора

прогонять из взгляда тень

той, кем мы больше не были

не давая ее ярости вырваться наружу

а потом маленькие дети

такие понятливые и жестокие

принялись рассуждать вслух

посреди гостиной, загроможденной зеркалами

что они хотят видеть Кармин

Карин не знает, как превратить артишоки в скипетры

а стол в замок

гравер ошибся, на вашем надгробии не хватает буквы «м»

или мы похоронили не ту девушку

они перетащили свои игры в другие салоны

их отражения покинули наш зеркальный дворец

папа не хотел, чтобы мама услышала

жестокая правда раздавила бы ее

вдруг он припомнил, что в Испании у него есть кузен

посреди пустыни

там хотя бы

вопросы

можно кричать во весь голос

жара их иссушит

еще до того, как они проникнут в поезд

он отправил письмо в Андалусию

и не дожидаясь ответа

отослал туда и нас тоже

год спустя после смерти сестры

мы покинули Ниццу в дилижансе

втиснутые между кисло пахнущими толстяками

проезжали через трактиры, где восьмилетняя девочка

не должна спать одна

по дороге, уводившей нас прочь от собственной могилы

Карин проснулась

клетка внутри нас не могла сдержать

ее отчаяние, ее потребность в опоре

о прутья клетки раздавались глухие удары

другой тюремщик пришел нам на помощь

серьезнее

мудрее

родившийся по дороге в Испанию

носивший имя

Кармен

в Андалусии она сменила Кармин

чтобы сдержать Карин

закончить путешествие

пересечь пустыню

добраться до обещанного нам замка

воины без памяти вынудили нас сражаться

и вот, чтобы выжить в войне

пережить забвение

стать богиней

в цепях рабыни

мы призвали новую силу

Каридад

рожденная среди стрельбы и жары

ее тень приняла широту наших новых очертаний

чудовищный идол

плененная богиня

уже почти вечная

после нашего бегства на горе Бего

Кармин отвоевала это королевство у трех королев

поручила Кармен и Каридад покрыть зеркальную шкатулку

тяжелой черной вуалью

как накрывают клетку птицы, чтобы она думала будто наступила ночь

заставить ее уснуть и заглушить ее крики

после Веры и Габриэля

мы думали, что обрели сон и покой

даже оскорбленные жителями Бегума даже изгнанные прочь

мы вернулись без гнева чтобы воцариться в пустыне

дочери нашей дочери звали нас бабушкой

а мы так и выглядели на двадцать лет

эта красота не была прихотью

она стояла как оплот вокруг Карин

ключ от ее клетки

никто нам больше не скажет, что мы недостаточно хороши

это тело удерживало в себе наши тени

и наши изменчивые имена

отражение всегда оставалось молодым

без морщин и изъянов

а за пределами этого единственного образа

от нас осталось

лишь облако разрозненных осколков души

сорок лет в Провансе

сорок лет в пустыне

когда приближался наш восемьдесят седьмой день рождения

нас стали преследовать

воспоминания о колодце

оборванная веревка

древний кошмар

на восемь десятилетий моложе

наши ноги покинули оазис и цветы Веры

прошли по черным берегам обрывистых дорог

галька и песок

чтобы наконец приехать

уже немного постаревшие

на могилу, где стояло надгробие Карин

умерла

вот оно, доказательство, выбито на камне

умерла вместе со своими кошмарами воспоминаниями

своим гневом и желчью

и ее лицо навсегда осталось детским

мы отвернулись от могилы

и увидели на стене

новую надпись

имена, которые мы не произносили восемьдесят лет

Аделаида и Закарио

Вот так

они мертвы

Это все, что мы подумали

об этих родителях, которые никогда нас не любили

никогда не знали

вторая могила взывала к нам

простой камень посреди долины Чудес

пристанище нашего Габриэля

мы укрылись в овчарне

ваш отец оставляет вас еще до рождения, и нужно

каждой из вас подобрать имя

и отдельно – именование

чтобы вы имели ясные ориентиры

среди этого хаоса, где духи теряются

и распадаются на части

первая получила имя, что приносит счастье

и именование Кле, чтобы она не ушла

увы

она отправилась открывать двери между мирами

а ты

ты, кто не должен был родиться

тебе я дала именование, которое ограничит твое эго

и имя смерти, чтобы вновь сказать Карин

Этому миру не нужны вторые близнецы

увы

твои два имени были перевернуты

твои цветы приносили смерть

ты разбудила ту, кто спал

твое лицо, похожее на наше

с одним зубом

наше изуродованное отражение

твой дар все разоблачать

старить раньше времени

все в тебе оживило то, что ползало между нашими ребрами

и хотело взобраться по ним наверх

царапина на нашем портрете

призыв к пленнице в глубине наших казематов

две стрелы в трещины наших доспехов

Карин была неугомонна, требовала освобождения

ей нужен был сосуд, чтобы не разрушить все вокруг

но поверь нам

Нани

во время каждой из этих бурь

Кармин, Кармен и Каридад неустанно пытались

сдержать Карин и ее яростные молнии

безопаснее было тебя игнорировать

если нет тебя, нет и Карин

если ты не говоришь, она не может тебя услышать

а если она ничего не слышит, то спит

а потом в ту ночь

ровно шестнадцать лет спустя

в ту ночь, когда белые волосы Фелисите

попадаются нам на глаза

в ту ночь, когда твое черное насекомое влетает и преследует нас

как уродство

как старость

как черепа, которые крошатся

когда оно приземляется на нас, это тело

это твердое, знакомое тело вдруг

высыхает, становится хрупким, исчезает

вены на руках

пятна на щеках, губы как пергамент

морщины, царапины, борозды на коже

сухие волосы тоже становятся белыми

и даже наше отражение становится чужим для нас

это не наше тщеславие оплакивает утрату

это наша броня трещит

наша оболочка разорвана

испаряется клей, который удерживал наши части

царапина на нашем портрете

призыв к пленнице в глубине наших казематов

две стрелы в трещины наших доспехов

из изуродованного тела течет кровь

наша увядшая красота пропитала имена

которые считались мертвыми

в ту ночь наш ураган опустошил поля

лес, деревню и изгнал всех жителей

после бури

Кармин, Кармен и Каридад восстановили шкатулку

починили вуаль

поглубже спрятали Карин

и позвали на помощь много других имен

но однажды утром Фелисите

после тридцати лет сна дракона в его пещере

выпускает нам в шею, как из лука, три стрелы

зеркало под носом, дряхлое отражение

портрет, забытый на древнем холсте

жестокая память о сестре-близнеце

царапина

сдвиг

освободил пленницу

проломил нашу броню

Карин просидела в своей тюрьме так долго

ее буря выплеснулась

на этот раз на всю долину

грязь в спальнях утонувших детей

старики, которых стихия застала во сне

когда земля забрала их, дикие животные

унесенные в море затонувшие города

Сен-Мартен-Везюби, Лантоск, Венансон

Ла-Боллен-Везюби, Утель

Левенс, Рокбийер

Ницца

ее отдыхающие, ее рабочие, ее нищие

и миллиардеры, призраки

пьяницы, жандармы и продавцы

мороженого, ее русские модели

и ее бегуны в пять утра

ее цикады на кладбищах, ее сонные школьники

ее уличные уборщики, ее художники на парусных лодках

ее лодки в гавани

и ты

так что можно умереть

после этой слишком долгой жизни

потому что ты, Фелисите

с тобой мы были

полностью Кармин

лучшей частью себя

мы не хотели предложить тебе ничего другого

ничего, кроме этой Кармин из Бегума, жены пастуха

это не ложь

когда мы вместе перекрашивали волосы

когда вдвоем читали книги

не было ничего правдивее

поверь нам, Фелисите

твоя мать

была Кармин

и это правда

можно обойтись без чая

Кле

Две белые статуи опустили руки. Рот той, что беззвучно кричала, закрылся. Пронзенные ноги второй больше не кровоточат.

Призрак мерцает все реже и вскоре превращается в маленькую девочку.

Она похожа на призрак юной Кармин, только прошедшей через вечность усталости и страха. Лицо то же самое, но веки подведены, глаза умоляющие, плечи сгорбленные. По правде говоря, даже больше, чем на Кармин, она похожа на Нани. Увидев ее, Фелисите вспоминает бабушку, запертую в шкафу. Слишком легкий конец. Аделаида так много разрушила. Столько судеб растоптала из-за своего неуемного тщеславия.

Помню, я сказал Фелисите: «Аделаиде, наверное, тоже есть что вам рассказать. Историю, что скрыта под слоем ее пудры и шелком платья. Выпив достаточно чая, чтобы воскресить вековые воспоминания, она могла бы» Но Фелисите прервала меня: «Нет. Я не хочу никаких объяснений. Мне не нужны объяснения. Я не хочу искать ей оправданий».

Именно поэтому я ответил: «Я понимаю. Я не согласен, но понимаю».

Тишина, последовавшая за исповедью Кри, затягивается.

Эгония смотрит на свои руки в перчатках. Она получила ответ, которого не ожидала. А чего именно она ждала? Ведьма понятия не имеет. Кармин в ее воспоминаниях всегда представала в облике чудища из кошмаров. Которое подкрадывается к тебе сзади, а когда обернешься, увидишь красные глаза и острые зубы. И все же два или три раза, слушая пересказ сестры, Эгония чувствовала, как смягчается ее ведьминское сердце, которое она считала сухим, как валежник.

В соборе, отягощенном торжественностью и воспоминаниями о Кри, она полусердито ворчит:

– А я-то думала, что это у меня было дерьмовое детство.

Фелисите разражается сухим, неконтролируемым смехом. Она зажимает рот ладонью, но он вырывается – детский гогот, похожий на крик кукушки. Эхо от него поднимается к потолку вместе с хохотом Эгонии, и обе они звучат в темноте как мелодия расстроенного органа. Фелисите смеется, облокотившись о скамью впереди, слезы катятся по щекам, она ищет носовой платок в перевернутой сумке и заражает своим весельем даже голых персонажей, стоящих по пояс в адской лаве.

Только призрак Карин, немного обиженный, смотрит на алтарь, ожидая, когда сестры угомонятся, и болтает ножками, сидя на скамье.

Лампы теперь почти не нужны: смех Фелисите и его отголоски озаряют все вокруг. Она вздыхает, вытирая щеки. Воспользовавшись паузой, призрак произносит:

– Я хочу, чтобы ты помогла мне уйти.

На лице Фелисите все еще играет улыбка, но она уже не смеется. Этот голос. Она узнала бы его даже в толпе. Фелисите слышала его слишком много раз, чтобы не запомнить. Лежа на полу в коридоре, прижав телефон к животу, она целую ночь слушала этот голос.

Прерванная фраза исходила не от матери. Она принадлежала маленькой девочке с тяжелыми веками и неподвижными пальцами.

– А что ты хотела сказать мне, когда умирала?

– Тебе – ничего. Я разговаривала с Нани.

Крылатый почтальон на стене роняет свои золотые слитки. Челюсть скелета отпадает от черепа.

Фелисите просто сглатывает слюну. Затем медленно поворачивается к сестре, чтобы передать ей сообщение.

Эгонии хочется спрятаться под потертой скамьей. Ей не нужны эти последние слова. Они принадлежат Фелисите. Ведьма чувствует себя так, словно крадет их у сестры.

– Ты не обязана.

Нарисованные уста обитателей церкви тихо шевелятся; нищие и королевы шепчут друг другу вопросы. Возможно, проводница оставит этот призрак. Возможно, скоро у них появится новая соседка. А седая женщина, которая ничего не скажет, каждый вторник будет спускаться в колодец, как когда-то поднималась на гору, пытаясь разглядеть свою мать среди всех имен, под которыми она скрывалась.

Эгония не может не задавать себе тех же вопросов. Она не стала бы винить Фелисите за такой выбор. Если бы ведьма могла хранить в подвале частичку матери, приходить к ней по необходимости, то не рассталась бы с ней.

Однако Фелисите не колеблется. В конце концов, даже если последние несколько месяцев ее кое-чему научили, она все равно не любит разочаровывать людей.

А еще не позволит матери навечно остаться вынужденной тюремщицей ребенка. Красивой стеной, что скрывает готовые сломаться замки, частью целого, едва сдерживаемым криком. Разбитым чайником, женщиной-кинцуги со слишком большим количеством проходящих через нее трещин.

Фелисите собирается отпустить этого призрака и вернуться в мир красок. Мир тайных церквей, которые можно открыть, новых чаев, которые можно пить, бело-голубых воскресений. Кри исчезнет без бурь и разрушений. После невероятной по размаху жизни, полной молний и огня, Кармин и ее гости угаснут, как потухшее пламя.

К счастью, глаза Фелисите все еще влажны после недавнего приступа смеха.

Две девы спускаются со своих пьедесталов; в центре хора они переплетают пальцы. Когда Карин говорит, ее голос юн, а тон – как у очень старой женщины.

Это я

Карин

я, кто пронзал тебя молнией

бичевал ураганами

Карин, семилетняя девочка

на которую ты была так похожа

если бы Кармин, Кармен, Каридад и другие нашли

способ любить меня

они могли бы полюбить и тебя

но теперь уже слишком поздно

они почти настигли меня, это мой последний момент

я использую его, чтобы сказать тебе, пока они не убили меня:

не позволяй им запереть тебя.

Не позволяй

воспоминаниям о Кармин

запереть тебя на ключ.

Отчет от 1 июня 2005 года

Госпожа директор архива департамента Приморские Альпы,

имею честь вернуть вам отчет об оставлении деревни Бегума, который ваш предшественник заказал мне в письме от 1 апреля 2003 года, в день моего вступления в должность.

После ухода директора никто меня об этих бумагах не спрашивал, так что даже не знаю, заинтересуют ли они кого-нибудь еще. Но я все равно закончил отчет, потому что я в долгу перед Фелисите, которая прислала мне почти все, что вы сейчас прочтете.

Хочу предупредить, что ни у кого в команде не было времени на редактуру и я обходился своими заметками, записями разговоров, а затем и воспоминаниями, потому что иногда, признаюсь, я так увлекался тем, что мне говорили люди, что забывал нажать кнопку диктофона. (Пользуясь случаем, хочу заметить, что диктофон кафедры с тех пор отдал богу душу и нам нужен новый.)

Как видите, я нашел много бывших жителей Бегума, но никто из них не встретил меня с большим энтузиазмом. В основном я получал перцовым баллончиком в лицо и узнал несколько занятных оскорблений, глоссарий которых вы найдете в приложении 2.4 к этому отчету. Несмотря ни на что, мне удалось выполнить работу, и теперь новобранцы могут быть благодарны за то, что им больше не придется беспокоиться о перцовых баллончиках или любых других тупых предметах, которые в них бросят.

Тем не менее мне удалось собрать воедино факты, изложенные на этих страницах, и вот вам их краткое содержание:

В ночь с 15 на 16 августа 1956 года процветавшая до этого деревня Бегума, единственная населенная деревня в долине Чудес, была покинута всеми ее жителями. Метеорологическая сеть департамента не зафиксировала в ту ночь ни землетрясений, ни штормов. Тем не менее утром 16 августа деревня превратилась в руины: стены рухнули, окна вылетели, а крыши завалило выкорчеванными лиственницами.

После расследования выяснилось, что причиной оставления деревни стали несколько последовательных событий, произошедших в одну и ту же ночь:

• смерть молодой семьи, которую сожрал мальчик-антропофаг;

• молния, что ударила в овчарню;

• сильный ветер, срывавший черепицу и брусчатку, выкорчевывавший деревья в лесу и опрокидывавший дома;

• вторжение черного тумана, полного молний, на улицы и под двери;

• внезапное отключение электричества, темнота, усиливающая панику;

• оглушительный гром в дымоходах, ворвавшийся в дома;

• грохот в лесу, заставивший диких животных покинуть чащу и ворваться в деревню.

Надеюсь, вы найдете подробности моего отчета полезными. Ведь, как мне рассказали, тайна Бегума оставила в наших архивах большую дыру, что очень не нравилось вашему предшественнику. Возможно, вы тоже будете рады прочесть отчет и наконец-то сможете пользоваться опрятными архивами без дыр.

Примите, госпожа директор архива департамента, уверения…

Ладно, не буду дочитывать вам остальное. Вот, возьмите, у меня дома еще несколько экземпляров. Это хороший сувенир.

О том, что ведьма взорвалась в лесу одновременно с началом грозы, насланной ее матерью, сожгла свой намордник и напустила диких животных на деревню, я узнал гораздо позже, на допросе. Именно поэтому добавил от руки эти сведения в ту версию, которая сейчас лежит перед вами. На самом деле, не так давно. До самой смерти Фелисите отказывалась признать, что участвовала в том бедствии.

Но как по мне, местные и без Эгонии убежали бы, сверкая пятками. Теперь вы понимаете, почему они не хотели со мной разговаривать. Другие заброшенные деревни, Рокка-Спарвьера, Турнефор, пережили чуму, затем столетие спустя – наводнение, а еще через сто лет – голод. Здесь, на Мон-Бего, всего за полчаса с ними случилось гораздо худшее.

И что после этого остается делать, кроме как молчать, позволять себе забыться и возжигать свечи, надеясь, что проклятия не найдут вас по новому адресу?

Тем более у меня не было никакого странночая, чтобы помочь очевидцам излить душу. Я только что устроился в архив – не в красивый муниципальный архив в мраморном дворце, а в ведомственный. В современном здании рядом с выездом на автостраду. Оно было очень уродливым, но более удобным, чем старый дворец, где краска уже давно потрескалась, а холод в декабре просачивается в каждую щель.

И где была Марин, это правда. Марин, которая стоила того, чтобы зимой замерзать до смерти, а летом – задыхаться от жары. Она умерла вскоре после моего приезда. У меня не было возможности узнать ее ближе, о чем я искренне жалею.

Мне только что исполнилось пятьдесят три года. Эта новая работа стала для меня своеобразным подарком к раннему выходу на пенсию после тридцати лет работы в мэрии. Именно поэтому, когда мне поручили написать этот отчет, я не сразу понял, что под оберткой подарок воняет ядом.

После нескольких месяцев неудач и нескольких шрамов я наконец обратился к Фелисите. Она постоянно покупала у меня осязаемые для призраков предметы; вот я и подумал, что с допросами мертвых ей больше повезет, чем мне – с живыми. А тут еще Мирей только что сообщила, что родилась в Бегума.

Когда я спросил Фелисите, может ли она мне помочь, проводница рассмеялась:

– Как оказалось, могу. Но не с призраками. Не для этой истории. Присядь, и я все тебе расскажу. Хочешь чашку чая?

Последнее письмо

Эта могила ребенка – самая утопающая в цветах на холме. А под пожухлыми лепестками – самая голая. Имя и две полустертые даты.

КАРИН

1850–1857

Через несколько недель после их с Эгонией спуска в колодец Фелисите позвонили. Марин только что получила разрешение на ознакомление с запечатанным документом. Это было странно. Обычно «акула побережья» никогда не занималась ничем столь незначительным. Факс пришел с такой запиской:

С искренней благодарностью,

господин президент регионального совета Прованс – Альпы – Лазурный Берег

В коробке, которую Марин с осторожностью открыла, обнаружился один-единственный листок бумаги. На нем была указана дата рождения Карин, а также дата ее смерти и местоположение могилы, напротив могилы родителей, написанное уже другим почерком. Закарио, должно быть, использовал все влияние кормилицы-пророчицы, чтобы этот листок хранился здесь, вдали от глаз и памяти Аделаиды.

Близнецы покидают кладбище и направляются вниз по тенистым ступеням холма. Проходя мимо сторожки, ведьма выкрикивает случайные числа, чтобы досадить смотрителю, который заполняет сетку судоку.

Фелисите достает из кармана связку ключей и отдает ее Эгонии. Завтра она отправляется в Бангкок на встречу с новым производителем.

– Тайские чаи прекрасно подходят для живых клиентов. Но нам нужен именно странночай. Передай Марин: мертвые начинают жаловаться. Особенно графиня.

– Анжель-Виктуар жалуется? Быть такого не может.

На Кур-Салея несколько местных жителей нежатся на террасах под солнцем, пока первые апрельские туристы не приехали и не украли его у них. Дворец Каис-де-Пьерла все так же похож на выгоревший подсолнух; преобразился только первый этаж. На фасаде красуется слово, сплетенное из диковинных цветов:

ФЕЛИСИТЕ

Или так, или «Чаегония». К счастью, название салона сестры разыграли в карты.

В прохладном темном холле Фелисите открывает почтовые ящики и вручает близняшке конверт с ее именем, после чего поднимается по лестнице. Лифт не работает.

Письмо пришло из Испании. И оно не последнее: начиная с этого весеннего дня Эгония еще много лет будет общаться со своей второй сестрой. Но вот ездить туда вскоре перестанет – поезд отменят. Сами знаете, как это бывает. Департаменты не желают содержать поезда, которые ходят в никуда. Им не нравятся рельсы, ведущие в сердце пустыни.

Вот сестры и писали друг другу. Я могу рассказать об этом из первых уст, потому что именно моя рука царапала слова под диктовку Эгонии. Каждый месяц она получала письмо и отправляла ответ. Очень медленный, полный пауз разговор между двумя женщинами, у которых в запасе много времени.

Последнее письмо пришло однажды утром вместе с квитанциями, счетами и каталогами супермаркетов. Маленький конверт с размытыми чернилами, помятый от влаги. Там рукой Веры было написано:

Ну вот, сестра моя, час настал. Все соседи разъехались. В пустыне не осталось людей, которым нужен мой дождь. Не ищи мой призрак: его не будет.

И постскриптум:

Миру нужны твои цветы, Эгония.

Не давай им увянуть.

Твои цветы нужны, чтобы напоминать миру о красоте, об опасности и о грядущем.

Чай, призраки и ночь

Уже темнеет, салон скоро закроется. Мне тоже не хочется уходить, если вас это утешит.

Два года я слушал Фелисите. Прямо здесь, в этом кресле, в котором вы сидите. Взамен я пробовал вино, которое она привезла из Азии.

Здесь, у Эгонии, среди чайников и привидений, в парах ароматов роз и зелени, я как будто снова обрел Фелисите.

Даже после того, как сдал отчет, я все равно приходил сюда. Как можно чаще.

Приехав в это место, я нашел нечто большее, чем красивый документ, чтобы заполнить пробел в архиве. Я получил лак и золотую пыль. Куски историй, сок, чтобы их починить, и инструменты, чтобы они, в свою очередь, починили меня.

Я подарил Фелисите столько призрачных артефактов, что графиня наверху уже не знает, что с ними делать. В трактире их полно. Даже лампочки в светильниках. Если бы какой-нибудь призрак захотел их выкрутить, это не составило бы труда.

Я, видите ли, хотел поблагодарить ее. Потому что умею говорить только о других людях, но когда речь заходит о себе… не знаю. Не могу подобрать слов.

Хотел бы я объяснить ей, как признателен, что она раскрыла мне свою историю-кинцуги. За то, что она взяла обычного неопрятного мальчишку и превратила его в рассказчика.

Но у меня не хватило времени подобрать нужные слова. В прошлом году Фелисите замолчала.

В тот день на четвертом этаже дворца Каис-де-Пьерла она держала в руке дымящуюся чашку. Ее кисти были покрыты морщинами, на ней красовалось серебристое шерстяное платье, а на плечах лежал шарф, связанный Марин. Эгония, сидевшая рядом на диване, читала сборник сказок, шевеля губами и почти не запинаясь. Призрак графини дремал под стадом чайников.

Чайки кружили под дождем над стеклянной крышей. А за мокрыми крышами Ниццы море и облака смешивались с галькой. Еще дальше, за дорогами и руинами, под безветренным небом, в глубокой почве долины Чудес, завязывались новые почки странночаев.

Фелисите закрыла рот. Вдохнула эти ароматы и широко распахнула глаза.

Чашка выпала из ее рук и почти беззвучно покатилась по паркету.

Лужица чая на полу стала ее последним зеркалом.

Благодарности

Тебе, чье именование – Магия, магия римского профиля и черных, как нефть, глаз, незримых путешествий на новые острова, ночных переходов лицея Массена, без которых я бы уже пресытилась утрами;

тебе, чье именование – Руки, руки, которые сажают и собирают чай, кто открыл мне истинные ароматы «Пай Му Тана»[25] – такие же тонкие, как ароматы дружбы, неподвластной времени;

вам, кто придал этому тексту зеркальную гладкость, ясность и прозрачность, кто показал, какие фрагменты нужно склеить, а какие – выбросить, кто помог мне найти трещины и заполнить их золотом;

моему отцу-картографу, который знает все тропинки в стране и кто привел меня к мраморному дворцу; моей матери-кормилице, которая приняла стольких детей и передала мне любовь к своему городу ангелов;

и вам, чьи именования я вскоре надеюсь узнать, кто слушал этот рассказ так же терпеливо, как Фелисите – призраков, всем проводникам историй и искателям истины:

спасибо.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Арина Ерешко

Креативный директор Яна Паламарчук

Дизайнер обложки Валерия Шило

Корректоры Елена Гурьева, Лилия Семухина

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Джандуйя – шоколадная паста, на треть состоящая из молотых лесных орехов. Прим. ред.

2

Мангольд – подвид свеклы. Прим. ред.

3

В переводе с французского «Цветущее поле». Прим. ред.

4

Пастис – популярный во Франции аперитив, анисовая настойка. Прим. ред.

5

Альпийский ликер, настоянный на полыни. Прим. ред.

6

Знаменитый бренд виски с более чем 21-летней выдержкой. Прим. ред.

7

Провансальский национальный вид спорта, бросание шаров. Прим. ред.

8

Деревянный шар в петанке, который бросается первым и служит мишенью для игроков обеих команд. Прим. ред.

9

Марабуты – адепты религиозного братства. Прим. ред.

10

Гримуар – учебник магии. Прим. ред.

11

Терруар – природные факторы, которые влияют на сортовые характеристики сельхозпродукции. Прим. ред.

12

Отель класса люкс в стиле неоклассицизма на Английской набережной в Ницце, символ Лазурного Берега. Прим. ред.

13

Холодный северный или северо-восточный ветер. Прим. ред.

14

Глупая девчонка (исп.).

15

Заткнись! (исп.)

16

Сорт зеленого чая, производимый в Японии. Прим. ред.

17

Открытый пирог, генуэзская пицца. Прим. пер.

18

Дом божественного облака (исп.).

19

Кто вы такие? (исп.)

20

Боже мой, столько лет… (исп.)

21

Внуков (исп.).

22

Правнуков (исп.).

23

Родители (исп.).

24

Эндивий – цикорий салатный. Прим. пер.

25

Пай Му Тан – наиболее популярный сорт китайского белого чая. Прим. ред.

Content

Крис Вуклисевич
Чаепитие с призраками

Странночайная

Чудовища

Предупреждение

У проводницы призраков

Второе предупреждение

Мраморный лес

Последнее предупреждение

Рубиновая корона

Как все началось

Плакальщица

Область лжи

Послание в чашке

У ведьмы

Фарфор и намордник

Четыре вестницы несчастья

Оттенки правды

Агония

Две сестры

Девочка под крышей

Сотня отражений в осколках

Пастух – заклинатель погоды

Тело и вороны

Пролитый чай

Ницца – увядший город

Кладбище при замке

Ассоциация чтецов надгробий

Секретные архивы

Чаеслов-архивист

Террариум

Семена для птиц

Раскрашенные черепа и сон

В мраморном дворце

Память под замком

Поскорее уехать

Бархатная ведьма

Плевок в суп

Разбитые зеркала

Стадо диких чайников

Мажордом-картограф

Занавешенные зеркала

Кормилица-пророчица

Именования

Ослепительные вопросы

Бродячие ночи

Приручение

Овчайка

Чай из долины Маски

Хлеб и битва

Садовник-фотограф

Особое распоряжение

Затерянные султаны

Запертые титаны

Эгония

Семейное купе

Призрачный поезд

Вера

Черный экран

Легенда пустыни

Каридад

Имя призрака

Кармен

Молчание и морщины

Там, где стрелка начинает отсчет

Кожица и договор

Сестра без послевкусия

Река и берег

Торговец семенами, он же старьевщик

Запоздавшее отрочество

Зеркальный лабиринт

Кармин

Спуск под землю

Кочующая деревня

Кри

Кле

Отчет от 1 июня 2005 года

Последнее письмо

Чай, призраки и ночь

Благодарности

Над книгой работали

Сноски