Павел Кутаренко

Мы – мобики

Вообще я – повар-кондитер.

Точнее моя специальность на "гражданке" – повар-кондитер 3-го разряда. В бумажке из техникума написано, что я могу "приготовить, оформить и подготовить к реализации горячие, холодные блюда, хлебобулочные, кулинарные изделия и закуски разнообразного ассортимента". И я реально это могу, да.

Но сейчас я – младший сержант, командир отделения штурмового отряда, мне 21 год, позывной "Луч". Пишу это в нашей "располаге" недалеко от Угледара. Только не думайте, что это мой дневник – дневники пусть ведут 13-летние фанатки анимэ и покойные императоры. Почему императоры? Мама моя – фанатка последнего русского царя Николая 2-го Романова. Это она мне рассказывала, что он всю жизнь вел дневники, где описывал:

– сколько ворон завалил из ружья в своем Царском Селе

– на каких смотрах войск был, кого принимал, как спал, чё кушал за завтраком, обедом и ужином.

– на какие балеты ходил в Мариинский театр (где танцевала его любовница Матильда, но о ней он в дневниках чё-то не писал)

Насколько я знаю, про самое интересное этот любимый моей мамой император почему-то не написал. Ни про то, как допустил развал империи в результате 2-х революций, ни про то, как революционеры кинули его, несмотря на все обещания, а потом и вовсе завалили вместе с семьей. Ладно, написать про то, как его завалили в подвале дома Ипатьева, он конечно не мог – в силу понятных причин. Но с ним же столько всего происходило! А он был прям реально скуп на слова и эмоции. Даже 2 марта 1917-го – в день отречения от престола на станции ДНО – написал хрень: "Кругом измена, трусость и обман!". Слабак какой-то! (прости, мам)

Поэтому это – точно не дневник. Просто решил написать про себя чё-нибудь интересное. Про то, что видел здесь и что делал. Про то, почему я здесь оказался – и, наверное, зачем. Меня вдруг накрыло – вдруг я отсюда не вернусь? И тогда никто и не узнает про меня. И про всех нас.

Рядом – мои пацаны, каждый занят чем-то своим. "Фара" – кстати, тоже повар-кондитер – ставит на свой "АК-74" трофейный коллиматор – приблуды оружейные и экипировка у хохлов все-таки отличные. У него трофейные – коллиматор и обвес на "АК", у меня – ботинки и ноут, на котором сейчас и пишу. Ноут этот я нашел в Угледаре – на «Северных дачах». В "располаге" воняет куревом и носками, на газовой горелке кипит кастрюля с борщом. Его готовлю не я. Никто – кроме "Фары" – здесь не знает, что мы с ним поварами были на "гражданке".

Мы – мобилизованные. Если короче – просто "мобики".

***

Как я стал поваром?

Виноват Константин Ивлев с телеканала "Пятница". Я в детстве и не думал ни о чем таком – читать любил, это да. Мама подсадила – она мне по вечерам сначала пела вместо колыбельной "Там вдали у реки загорались огни". Строчки этой грустной песни времен Гражданской войны в моем сознании оживали – закрыв глаза, я видел, как "боец молодой вдруг поник головой" и "упал прям к ногам вороного коня и взглянул в его карие очи" – это было куда ярче моих впечатлений от просмотра "неуловимых мстителей". Мама пела про пробитое комсомольское сердце в степях Малороссии и читала мне сказки – про степи, дубравы, моря-окияны и тридевять земель, а потом начал читать и я сам – от приключений "Незнайки" до "Одиссеи капитана Блада", от рассказов Бианки до научной фантастики и Толкиена – тогда, в детстве, я окончательно понял, что написанное (напечатанное, прочтенное) слово для меня – куда живее кадров из кино. Там тебе показывают уже готовый образ, где нельзя ничего допридумать, вообразить. А вот в книжках – воображай себе сколько угодно. И даже лучше, когда там нет картинок.

Мама читала Пикуля, исторические романы Алексея Толстого и типа-исторические фантазии Радзинского. Она у меня наверное – типичная читательница исторических романов – вся такая маленькая, тихая. Отец читал только газеты. Он часто ругался на маму, когда выпивал – орал на нее, она рыдала, иногда убегала на кухню и кричала, что сейчас выпьет уксус, чтобы отравиться. Когда это происходило – я прятался в своей комнате. Я боялся отца.

Готовить я тоже любил. Любимым моим блюдом была яичница в хлебе. Вырезаешь в куске батона серединку под особым углом – обжариваешь его в сливочном масле на сковородке, переворачиваешь и разбиваешь в дырку яйцо (посолить по вкусу) – особый угол нужен, чтоб яйцо не вытекало при переворачивании. Делать просто – получалось вкусно.

О профессии повара я не думал. Но в 9-ом классе понял, что 10-ый и 11-ый мне нафиг не нужны. Химия, физика, алгебра и геометрия – вообще не моё, а что моё – я тогда не знал. Но тут на канале "Пятница" стали показывать программы про большого грозного дядьку с рыжей бородой – он ходил по кафе-ресторанам и разносил их в дым. За то, что в оливье много майонеза (если майонеза мало – тоже разносил). За то, что овощи хранятся в холодильниках вместе с мясом (а у кого они так дома не хранятся?) За то, что по кухне бегают тараканы (это неприятно, да).

Особенно он чморил поваров – тех, кто робко блеял в ответ на его крики (а кто бы на их месте не блеял) и тех, кто не мог нормально приготовить десерт "Анна Павлова"(я и в техникуме его делать ненавидел – это гребанное безе). Когда я увидел, как грозный дядька в белом кителе разносит персонал крутых ресторанов по всей стране – я понял, что хочу быть, как он. Хочу ходить в таком же кителе, слышать в свой адрес "Да, шеф!" и готовить всякие вкусности, которые мы дома никогда не ели (а в рестораны мы вообще не ходили). Поэтому кое-как сдав ОГЭ, я сказал маме, что хочу пойти учиться на повара – она спорить не стала.

Поступил я в наш иркутский техникум индустрии питания. Три с лишним года прошли быстро – мы чаще пили, чем учились, хотя учились тоже. Оказалось, что профессия повара-кондитера – куда нуднее, чем показывают по телевизору. Тебе не дают накрахмаленный китель, где аккуратно вышито твое имя (у нас были белые застиранные халаты, как у медиков). Тебя никто не называет "шефом" – да и своих наставников-поваров "шефами" мы не называли. А само приготовление блюд – нифига не творчество, а рутинное следование технологическим картам.

После техникума я пошел служить "срочку". Этот год из моей жизни мне не понравился. Служил я по специальности – поваром, недалеко от Иркутска. Реально ощутить на себе все прелести профессии военного повара пришлось на учениях. В 4:30 утра нас будил дневальный – вместе с "форсунщиком", отвечающим за обслуживание кухни, мы шли на ПХД (полевой хозяйственный двор), чтобы налить воду в котлы для первого и второго блюда – надо приготовить завтрак к 7:30, потом обед и ужин. Готовили на ПП-40 (плита полевая на 40 человек) и на КП-130 (кухня прицепная на 130 человек, хотя готовили на ней и на 500). В армии на "срочке" я привык к аббревиатурам, научился подчиняться даже самым тупым и бессмысленным приказам, привык к этому особому бытию – когда ты сам себе не принадлежишь, когда ты – механизм, который должен делать то, что тебе прикажут. Вообще за год "срочки" тебя и могут то научить только этому – подчиняться, стать рабочим муравьем в неведомым образом организованном муравейнике, где королеву (матку) можешь никогда и не увидеть. Сказали тащить – тащи. Сказали защищать матку и свой муравейник – иди и защищай. Было ли это легко для меня? – нет.

После «срочки» я устроился на работу в кафе "Натали". Шалман, где в меню были солянка-борщ-куриный бульон, гуляш-котлета по-киевски-шницель. Шеф Ивлев с "пятницы" вряд ли бы похвалил меня за качество блюд – тем более, что там я был "на подхвате у Маргариты Ачиловны – дородной армянки, которая дома для своей многочисленной черноокой семьи готовила разнообразные национальные вкусности, а на работе в кафе – жидкую солянку и жилистый гуляш. Она меня жалела и пыталась подкармливать своими домашними армянскими яствами, поскольку свою "кафешную" еду мы особо не ели.

Там, в "Натали", я встретил тонкую Таню. Она работала официанткой – и когда я увидел Таню впервые, сразу понял, что хочу не просто её трахнуть (а после "срочки" хотелось сделать это со всеми лицами женского пола допустимого возраста). Я понял, что хочу просто видеть, как она улыбается, когда в кафе приходят дети, как она злится, когда бухие посетители рассматривают её зад. Хочу слышать её голос – как будто у персонажа из советского мультика. Хочу вдыхать её запах – особенно там, ниже линии волос на шее – какой-то легкий и чуть пряный. Хочу спрятаться с ней от всей окружающей нас серости и дряни – хоть в шалаше, хоть в тесной хрущевке, хоть на берегу Индийского океана. Хочу обнять её и никогда больше не отпускать. Когда мне удалось обнять Таню и раздеть – она оказалась вся такая тонкая, что на её спине можно было бы играть пальцами, как на флейте – я любил гладить Танины выступающие позвонки, опускаясь все ниже. Моя тонкая Таня была очень горячей внутри.

Зря я про это решил написать. На флейте играть все равно никогда не умел, как и описывать секс (любовь?) словами. Когда мы здесь с пацанами обсуждаем (вспоминаем или придумываем) баб – другие слова и образы используем, кому расскажешь про Танину тонкую спину – застебут. Таня сейчас в Иркутске, в пяти с лишним тысячах километров от меня. Я не видел её уже полгода.

***

Как я стал мобиком?

Да как все мы. В сентябре объявили мобилизацию – и мне пришла повестка. В кафе я отработал всего 4 месяца – и знал, что надолго там не останусь. Надолго хотелось остаться с Таней, но не бегать же от военкомов, не прятаться под юбкой. Мама, увидев повестку, заплакала, Таня – тоже, но не сразу, она у меня твердая, хоть и тонкая. Когда пришел в военкомат, сказал сразу – готов ехать на войну, но только не поваром, задолбало на "срочке". Записали в мотострелки. Я – не повар, я – пехота.

Нас собрали, выдали обмундирование, поселили в казарме. Нажрались с парнями в первую же ночь – куда без этого. Одни явно очковали, другие – прям рвались поскорее попасть на войну – я, наверное, тоже хотел туда поскорее. Две недели нас погоняли на полигоне – стрельба из АК и РПГ, гранаты бросали, заныканное бухло быстро закончилось, стало скучно. Зато там мы познакомились с "Фарой" – он из Самарской области, по специальности – технолог общественного питания. Оказалось, тоже любит книжки читать, только больше прётся по стихам – особенно поэтов "Серебряного века". Мы с ним сразу сговорились, что не будем трындеть про то, что мы повара – нахер надо, вдруг и там придется не воевать, а жратву готовить.

Сначала нас привезли под Мариуполь. Расположили в убитом пансионате прям на берегу Азовского моря. В конце октября вода была уже холодной – но мы все равно искупались – море же. Пансионатов вокруг было много – но походу их никто не ремонтировал еще с советского времени. Рядом с нами жили гастеры, которых привезли восстанавливать Мариуполь. Они сразу же отремонтировали свой корпус, заменили окна, загипрочили и заштукатурили все внутри – утром их увозили на работу, а вечером они в огромных казанах прямо на улице варили плов или чё они там еще едят. Мы в казанах ничего не варили и свой корпус не штукатурили – мы ж приехали не строить, а воевать.

Я сразу заметил, что там вообще не было чаек – а на море же должны летать чайки, так? Потом чаек я все-таки нашел – они десятками валялись в полосе прибоя и просто в песке. Когда море не смывало на их белых перьях кровь – она была очень яркой. Кто-то из мобиков с другой располаги расстреливал чаек из автоматов – ночью я часто слышал выстрелы. Мы с пацанами так и не узнали – кто это делал. А узнали – точно бы отпиздили.

3 недели нас возили на полигон. Там подготовка была куда насыщеннее, чем на полигоне в России (мы быстро привыкли, что здесь – не Россия, а нечто иное, хотя официально на тот момент "новые территории" уже вошли в состав страны). Патронов давали больше, учили вести бой в городских условиях, штурмовать и зачищать окопы, действовать "двойками" и "пятерками", плюс тактическая медицина.

Начальником полигона был здоровый такой бурят (или калмык? или тувинец? – я так и не решился у него это выяснить) с позывным "Скала". Я не понял – это он в честь Дуэйна "Скалы" Джонсона такой позывной получил или сам по себе. Но наш бурятский "Скала" американскую "скалу" точно бы уделал – он был реально квадратный, весил, наверное, с полтора центнера. А вот инструкторами у нас были низенькие жилистые мужики – реально мужики, точно за 40. Один из них, с позывным "Проня", вообще был похож на привокзального забулдыгу – но гонял он нас знатно, на совесть. После прохождения его полосы препятствий можно было кишки выплюнуть – он любил поджигать покрышки, чтоб все было в черном дыму. Тогда мы его тихонько материли, конечно. Но сейчас ему могу сказать только "спасибо".

Именно там появилось ощущение, что нас готовят к чему-то серьезному, что это нихера не учения. И все равно как будто нам о чем-то не договаривали. Мне это напомнило то время, когда мама с отцом уже решили развестись, но всё не могли сказать мне об этом. Чё-то обсуждали так натужно по вечерам, спрашивали, какие оценки в школе – но мои ответы их тогда явно не интересовали. Они знали больше, чем я. Они уже решили, что моя жизнь больше не будет прежней. Только я об этом еще не знал.

Мы тогда часто ездили через Мариуполь. В первый раз я прихерел, конечно. С тех пор, как наши взяли город, прошёл уже год, наверное. Я еще дома видел кадры штурма в новостях – про "Азовсталь", хохляцкие танки, что стреляли из жилых дворов, самодельные кресты на газонах. Когда мы там оказались – этих крестов уже не было. Зато мы увидели сгоревший танк прямо на дороге у "Азовстали". Сожженный "Урал" посередине пролета рухнувшего моста. Улицы в частном секторе, где за изрешеченными заборами с надписями "здесь живут люди" и "здесь дети" стояли разбитые малороссийские дома – мазанки с низенькими крышами. Многоэтажки, в которых не было целых подъездов, а там, где были – в углах зияли дыры размером с малолитражку, которые изнутри затыкали коврами. Больше всего меня поразило, что в этих разбитых и сожжённых многоэтажках продолжали жить люди – кто-то уже успел поставить новые окна, кто-то – просто забил их фанерой. Продолжали жить в разбитых домах, делать покупки на уличных "развалах"(многие магазины еще не работали), гулять с детьми в колясках, даже влюбляться, наверное. А еще я заметил, что в Мариуполе куда-то исчезли цвета – точнее большинство из них. Всё там было каким-то серо-пепельно-грязным. Как будто не город – а обгоревшая "дымовуха" из детства – кусок расплавленной пластмассовой школьной линейки, что горела вонючим черным дымом. Тогда мне это нравилось. Сейчас – нет.

"Фару" в Мариуполе тоже накрыло. И как оказалось – больше, чем меня. Ночью в располаге он долго возился, писал чё-то в телефоне. Я ему говорю:

– "Фара", чё не спишь? завтра с утра опять на полигон ехать, «Проня» гонять будет.

– "Луч", иди нах..й! – ответил он мне.

Вообще у нас не принято тут друг друга нах..й посылать. Может в ответку прилететь, за слова в армии быстро учат отвечать. Но я простил "Фару" – он все-таки мой кореш и явно был не в себе. Но утром, по дороге на полигон, он мне дал свой телефон – оказывается, он, мудила, ночью стихи написал. Вот эти:

Здесь стреляют, когда просыпаешься.

Здесь стреляют, когда ты спишь.

Здесь дети на велосипедах катаются

Когда город – горит.

Здесь с закатами и рассветами

Канонада вслепую бьет.

Здесь уже не пригибаются,

Когда рядом сосед умрет.

Небо – синее. Желтый ковыль

На обочинах с минами ждет

Здесь никто никогда не теряется

Ведь иначе – убьет.

Не бывает правды для каждого

Там, где брат против брата встаёт

Здесь стреляют, когда только кажется

Что война наконец-то уйдет.

Я, конечно, заржал сразу – и понял, что "Фара" обиделся. Сидит в кузове "Камаза" и смотрит на меня так, как будто я его невесту трахнул. Я заткнулся, он замолчал. Уже вечером в «располаге» я с ним все-таки заговорил об этих стихах:

– ты чё, пацифистом заделался? Какая "правда для каждого" и "брат против брата встает"? Хохлы – там, мы – здесь. Какие они нам братья? И чё там тебе кажется про «войну, которая наконец-то уйдет», если мы с тобой еще и не воевали?

Думал, что "Фара" меня снова пошлет и тогда точно придется дать ему в щи. Но он как будто ждал этого разговора:

– У меня братья двоюродные и троюродные под Днепропетровском. Как отец помер, мы уже лет 10 с ними не общаемся. А так – раньше летом к ним ездили.

А я и не знал, что "Фара" наполовину хохол. Сразу спросил его, конечно – и как там раньше было на Украине?

– Да так же, как у нас – говорит – Только там вишня-черешня и шелковица слаще, чем у нас в Самарской. А еще, я когда в троллейбусе с отцом там поехал – сначала подумал, что вокруг все прикалываются, разговаривают между собой вроде на русском, но только на странном каком-то. Я мелкий был, не знал, что там у них свой язык – украинский. Отец у меня языка этого не знал, он и родился в России. Братья мои – двоюродные и троюродные – на русском разговаривали и даже почти не "шокали" и не "хгэкали". Только меня почему-то иногда "кацапом" называли – когда мы с ними залезали на вишню и обжирались от пуза. А шелковица у них там карликовая какая-то росла – залезаешь в неё, как в шатер и лопаешь ягоды – от них еще пятна на футболке остаются, фиг смоешь – мама ругалась. А еще мы вместе с братьями бегали на речку купаться – она у них там Самара называется, прикинь? Только это не наша Самара, а другая, которая в Днепр впадает. Мы и раков по темноте вместе в ней ловили. И вот теперь они ж реально могут с той стороны в меня из автомата шмальнуть, не зная, что я – их брат двоюродный. А я – в них.

– Слышь, ну это судьба такая. Мы для них – оккупанты, орки, враги короче. И если на передке они вдруг узнают, что ты – их брат двоюродный, тот самый "кацап" – вряд ли они шмалять по тебе раздумают. Ты и я для них всех – кляты москали и нас надо на гиляку.

– Ну вот я и написал о том, что здесь у каждого своя правда. Понимаю, что криво написал, но чё-то только здесь я врубился, что всё не так, как у нас по телевизору рассказывают.

– "Фара", братское сердце, так кто тебе во время войны будет правду по телевизору рассказывать? Ты ж видишь здесь, в Марике – как это всё в реале происходит, точнее – происходило. А про детей на великах ты хорошо написал – я сам охренел от мамок с колясками и пацанов на велосах среди руин.

– Ну это образ такой, да. Я стихи с 15 лет не писал, если чё. А тут вот само как-то…

Я эти стихи "Фары" потом себе скопировал и тонкой Тане отправил. Конечно, не сказал ей, что это не я их написал. Она в ответ прислала мне "сердечко".

***

Как я попал на войну?

Как-то быстро слишком, хотя мы реально ждали уже реального дела. За всех пацанов сказать не могу, но я ж правда поехал сюда воевать. Не, не заниматься "денацификацией" (я это слово вслух и выговорить то не смогу). Просто в какой-то момент (еще до получения повестки, но ожидая её) я почувствовал, что мне надо поехать на войну. Что я должен поехать, что ли. Не для того, чтоб кого-то там завалить и всех победить – а для того, чтобы со мной там что-то произошло. Как будто все 20 лет моей жизни ДО – были не всерьёз. Как будто я раньше только какой-то херней занимался, а тут есть реальная возможность сделать ДЕЛО.

И да, сейчас могу признаться в этом – мне нравится держать автомат, нравится, как его ремень натирает плечо через броник (на бронике патч "мама сказала надеть"). Нравятся мои новые трофейные ботинки – я могу наступать в них в самую лютую малороссийскую грязь, она высохнет, и сама отвалится. Нравится, что здесь с пацанами мы какие-то настоящие – тут невозможно изображать из себя того, кем ты не являешься. Здесь невозможно казаться, здесь можно только БЫТЬ. Ну или НЕ БЫТЬ, если не повезет.

Сначала меня определили к "реактивщикам". Не знаю, с какого хрена – на полигонах нас учили только воевать в пехоте, а тут – вдруг – реактивная артиллерия, "Грады". В нашей батарее самая ржачная машина была у командира с позывным "Синоптик", он прям на бампере написал "местами град" – "облачно, возможно осадки" просто не влезло.

Но у "реактивщиков" я не задержался. Когда тусил у машины в районе ожидания, в лесополке – увидел на земле какую-то тряпку, облепленную муравьями. Я вообще всегда любил разглядывать муравьев в лесу – они прям реально умеют организованно дело делать, нам бы так. Ткнул эту тряпку ногой, перевернул – и увидел, что в ней кусок какой-то черный, похожий на сильно обгоревший шашлык. Несколько секунд тупил, разглядывая. Потом понял, что тряпка – это чьи-то семейные трусы в клетку. А черный кусок, облепленный муравьями – это чья-то обгоревшая жопа. Не скажу, что я прям блеванул или мне стало дурно – просто как-то неприятно стало. Оказалось, в этой лесополке раньше были хохляцкие позиции, наши их отсюда недавно выбили – а кусок жопы "всушника" остался валяться на земле. До меня его здесь никто и не заметил. "Реактивщики" воюют, не видя врага – они херачат по координатам целей, которые дали сверху. Не зная, чё там и кто – просто накрывают квадраты за 10-20-30 км от своей позиции. А тут я впервые увидел врага – точнее, кусок от него. В общем, когда предложили перевестись в штурмовую пехотную роту – я сразу согласился.

Это всё под Угледаром было. Там у хохлов не город, а крепость с кучей опорников – он на высоте стоит, вокруг степи, балки да низины. Наши его уже полгода взять не могут – и артой накидывают, и с воздуха херачат, ну и штурмов уже несколько было. Угледар этот прям как кость в горле встал, как говорит наш комбат – "Угледар, хули. Хулидар".

У комбата нашего позывной "Казань". Я как только его увидел, сразу понял – охрененный командир. Чуть за 30, невысокий такой, крепкий, борода с рыжиной и глаза такие, сука, хитрые-хитрые. Нас, когда к нему привели, он такой:

– Скока карандашей приехало?

У реактивщиков "карандашами" вообще-то снаряды для "Града" называют. А мы то точно без них. Оказалось, в пехоте "карандаши" – это солдаты, типа. Здесь вообще много своих понятий, словечек. Никто, например, не говорит "убил" или "убитый". Вместо них – "задвухсотил" или "двухсотый", "двести". Раненый – "трехсотый", понятно. Когда заходим в дом или чужой отбитый опорник, где нужно закрепиться – "лутаем", ну то есть ищем внутри всё, что может пригодиться при обустройстве позиции. Ощущение, что ты в какой-то компьютерной игре – шутере, где нужно мочить «фрагов» и собирать «лут». Ты – всего лишь "карандаш" и твоя главная цель – не стать "двухсотым".

Комбат "Казань», когда нас собрал, сразу речь толкнул. Сказал, что мы в составе штурмовой группы скоро должны зайти на "Северные дачи" Угледара, закрепиться там, стянуть на себя противника, чтобы другие наши парни зашли с другого направления. Но про тактику было не особо интересно. Он тогда еще вот что сказал:

– Вы, пацаны – штурмовики. Если херово подготовленные штурмовики – считай, что смертники, можете себе ленты на бошки повязать, как японские камикадзе. Вы идете первыми и вас там будут встречать жестко. Не надо думать, что хохлы не умеют воевать. Они здесь сражаются как львы (реально, так и сказал). Знаете, кто в Великую Отечественную был на втором месте по общему количеству награждённых званием Героя Советского Союза – после русских среди всех народов СССР? Украинцы. Теперь они – наши враги, но врага надо уважать. Они ничем не хуже и не слабее нас, понятно?

Я тогда еще подумал – как они посчитали, сколько среди Героев Советского Союза – русских, а сколько украинцев, белорусов, казахов, грузин, калмыков и узбеков с таджиками? Потом вспомнил – мама мне говорила, что раньше в паспортах писали национальность. У меня то просто – "гражданин РФ". А у них тогда если ты был украинцем – так и писали в доках, что "украинец". Ну или "еврей". Я-то считаю себя русским. Представителем империи, которая 200 лет назад нагнула всю Европу. Которая 100 с лишним лет назад рухнула, сильно сама себя истребила, а потом снова нагнула почти всю Европу. Потом снова рухнула и очень коряво и жалко нагнулась. Теперь империя вроде выпрямляется и снова хочет всех нагнуть. Я – русский, хотя мне и очень не нравится песня с таким же названием одного смазливого блондина. Он еще потом в другой своей песне бегал по Красной площади в черной кожанке с повязкой на руке. Мама, когда это увидела, сказала, что главная наша беда – это то, что мы не знаем и не помним своей истории. Что в ее молодости показывали по телевизору других блондинов в черной коже – и они носили на руках повязки со свастикой. И что она это не забыла. Но я-то – реально русский, хоть у меня в паспорте и написано "гражданин РФ". У "Фары", кстати, написано то же самое, но у него отец – хохол. Поэтому если б сейчас в паспорте писали национальность, как раньше – я не знаю, что у него там было бы написано. Но воевал бы он точно за нас.

***

Как я впервые встретил врага?

За день до захода в Угледар я с пленным хохлом познакомился. Наши "штурмы" из другой группы тогда взяли Павловку – это село такое рядом. И при зачистке нашли там в подвале раненого "всушника" – он там шкерился пять дней, а потом сам к нашим вышел. Его сразу к комбату привели на допрос, мы с "Фарой" как раз в «располаге» были, всё видели.

Мужик лет сорока, говорит, зовут его Александр – Саша. Обычный такой мужик, от нашего – не отличишь. Только форма всушная, флаг украинский на шевроне, ботинки крутые, типа натовские ("Фара" мне сказал, что такие 34 штуки стоят). Трясется весь, что трындец. У него нога в крови – наш медик его перевязал по-быстрому, а тот стонать начал, как баба. Дали ему чаю и банку шпротов с хлебом – не жрал же в подвале ничё, наверное.

Комбат ему – звание, должность, из какой части, когда сюда приехал, кто командир?

– Солдат – говорит – мобилизованный.

– Рядовой, что ли?

– Нэ, солдат, у нас нету рядовых.

– В какой месяц мобилизовали?

– Вэрэсэнь.

Комбат ему – не понял? – и тут этот Саша завис. Пацаны подсказали, что "вэрэсэнь" у них – это сентябрь, он реально забыл, как это слово по-русски будет. Дальше долго его еще расспрашивали, документы его смотрели. Он – из Киева, мобилизованный, как и мы. Говорит, 2 недели на полигоне – и сюда, под Угледар, типа вообще повоевать не успел, наши накатились – и его подразделение ушло, оставив его раненым в подвале. Главное в "военнике" у него специальность написана – "минометчик". Комбат сразу посуровел – работал по нашим, стрелял? Тот – нет, мол, я вообще миномета в глаза не видел. Комбат ему пальцы стал смотреть – есть мозоли или нет – не было их. А Саша этот увидел, что наши напряглись и как стал канючить – не вбивайте, не вбивайте… Походу он был уверен, что мы его сейчас в расход пустим. Но комбат сказал:

– Тебя здесь никто не тронет, понял? Хотели бы – сразу у подвала на месте завалили. Ты нужен только для того, чтобы обменять тебя на наших пацанов из плена. Ты же видишь, тебе чай дали, перевязку сделали. А как вы с нашими в плену поступаете – знаешь?

Мы видели в «телеге» видео с ТОЙ стороны. Хохлы сами выкладывают. Снимают, как наши пацаны вылезают из норы или окопа с поднятыми руками – а эти суки их в упор расстреливают из автоматов. Видели видосы, чё они с нашими в плену делали – даже описывать не буду, сами загуглите, если хотите. Хотелось ли мне тогда замочить в ответку этого пленного хохла? – нет. Хотел ли я после этих видосов попасть в плен к хохлам? – точно нет.

До того, как Сашу этого забрали "службисты", я успел его еще сам пораспрашивать, интересно же. Сигарету даже предложил – но он сказал, что не курит. Спрашивал я его про Киев. Мне мама рассказывала про него, они с отцом туда ездили на майские праздники в 90-х, еще до моего рождения. Говорила, что Киев – один из самых красивых городов, где она была. У нас в Иркутске на первомай еще бывает снег идет, а в Киеве уже каштаны цвели, деревья все зеленые, женщины гуляли в платьях. Она не рассказывала про достопримечательности – про Крещатик там, или про памятник Владимиру на берегу Днепра. Вспоминала свои ощущения от города, раскинутого на холмах и утопающего в зелени с золотыми маковками церквей. Вспоминала впечатления от людей – дружелюбных и красивых, по её словам. Как я понял, жители Киева вовсе не были такими уж прям красавцами – такие же люди, как у нас в Иркутске. Просто она с отцом там была счастлива – поэтому и город ей таким запомнился. Я тогда еще подумал, что тоже очень хочу в Киеве побывать – по пока не привелось.

Пленный Саша про свой Киев мне ничё интересного не рассказал. Только то, что там родился и жил всю жизнь, что работал там "реставратором" (я подумал, что он церкви всякие реставрировал – оказалось, тупо ремонт в квартирах и домах делал). Я-то думал, что жители Киева какие-то особенные должны быть, гордиться там великим прошлым своего города. А минометчик Саша оказался обычным работягой. Хотя может, он не особо откровенничал из-за того, что реально боялся, что мы его завалим. Я тогда его еще спросил, как хохлы нас между собой называют. Ну там "москалями" или "орками"? Он сначала не хотел говорить, а потом, стремаясь, прошептал – "пидорами". Я охренел, конечно. Мы то хохлов тоже между собой "пидорами" называем – не всушниками, не всуками, не нациками – а именно что "пидорами". Странно, да?

***

Как война попала в меня?

Не спрашивая, бля. В армии же вообще не принято спрашивать, есть приказ – и ты должен его выполнить. Нас поделили на группы, сказали – скоро пойдете на задачу.

Командир нашей группы – лейтеха с позывным "Дэн", тоже из мобиков. Он закончил в Красноярске педагогический (у них там была военная кафедра), работал в школе учителем истории. Когда мобилизацию объявили – сам пошел в военкомат, без повестки, идейный в общем. Когда "Фара" услышал позывной нашего командира – стал ржать в тихую. Я его спросил, конечно – Чё ты ржёшь то?

– А ты чё, не смотрел "Форреста Гампа"?

Нет, говорю.

– Это киношка такая, там есть эпизод, где главный герой – типа американский "Иванушка-дурачок" – попадает на войну во Вьетнаме. И командир у него – лейтенант Дэн. Про него рассказывают, что мужики из каждого поколения этого Дэна воевали и погибали на войнах – там еще нарезка прикольная, где чел с лицом этого лейтенанта гибнет в войне за независимость Штатов, другой в форме "конфедератов", но с таким же лицом – в войне Севера и Юга, следующий, типа дед его – в первую мировую, другой – типа отец или дядя – задвухсотился во вторую мировую. Ржачная такая нарезка – там потом в бою с вьетконговцами этому лейтенанту Дэну ноги оторвало к херам, а когда Форрест Гамп решил его на себе вытащить, тот орал – мол, оставь меня здесь помирать. Он его вытащил в итоге, потом этот Дэн безногий отмечал Рождество со шлюхами и стал капитаном шхуны, на которой вместе с Гампом они креветок ловили – прикольная киношка, зря не смотрел.

Наш лейтенант "Дэн" был с ногами и ничего про свою погибшую на войнах родню нам не рассказывал. Хотя в истории шарил, любил порассуждать про то, что Россия всегда постоянно с кем-то воевала, но не для того, чтобы захватить чужие земли, а чтоб отодвинуть угрозу от своих границ. Типа поэтому половцев и печенегов из-под Киева вытурили, татар и турок выгнали из Крыма, а поляков, финнов и шведов двигали, куда получится. И даже когда русские доходили до Константинополя, Парижа или Берлина – возвращались обратно, типа добившись своих целей. Говорил, что сейчас у нас такая же задача – дойти до Киева, добиться своих целей – и по домам, спрятав копья/мечи/ружья/автоматы по сараям.

Но сначала надо было дойти до Угледара. Заходили мы ночью – нас завезли на "БМП" до лесополки, которая называлась "водопад", оттуда пешком. Разделились на "пятерки", в моей – я с "Фарой", парень из Новосибирска с позывным "Маэстро", лейтенант "Дэн" и реально дед какой-то с позывным "Моджахед" – ему точно за 60, тоже мобилизованный (я тогда еще подумал, нафига таких стариков то призывать?)

Хотя думать я тогда не успевал, если честно. Только действовал – как робот какой-то, в голове сразу все отключилось, одни рефлексы остались. Вот я иду в темноте, пытаюсь не потерять из виду ноги "Фары" впереди. Вот я бегу по какой-то заваленной кусками бетона и кирпичей тропе – как бы не упасть. Вот слышу крик "Дэна" – "Красный!", все начинают стрелять, я тоже. Вот мы подбегаем к какому-то дому, оттуда стреляют по нам. Я прижимаюсь к стене, ору "Держу!", стреляю в дверной проем, кидаю внутрь гранату – взрыв – изнутри летит кирпичная крошка и валит дым. Бросаю туда же вторую гранату, не выдергивая чеку (так нас учили – чтоб выжившие после подрыва первой гранаты, увидев вторую, заочковали и не смогли оказать сопротивления, так и гранаты можно сэкономить). Забегаю внутрь, стреляю – живых там уже нет.

Мы в том доме "задвухсотили" шестерых всушников. Как я понял, они нас не ждали, заметили поздно, кто-то вообще спал. Если б спали все – вообще бы всё норм прошло. Но прошло не норм. Когда лейтенант "Дэн" заходил в дом с другой стороны – через окно – кто-то из всушников заскочил в комнату и дал в него очередью с пяти метров, наотмашь. "Дэн" – перед тем, как упасть – успел нажать на спусковой крючок и завалил хохла. В кино это, наверное, выглядело бы героически – как в ковбойских фильмах герой, получив смертельное ранение, успевает выстрелить во врага – падают оба. А дальше – крупный план, струйка крови изо рта героя и последние слова боевым товарищам про что-то важное. Только наш "Дэн" никаких слов нам сказать не успел. И на павшего ковбоя похож не был – у него полчелюсти снесло, какая там струйка крови на крупном плане. Так мы потеряли командира – в первом же бою. У него наверняка был план действий наших штурмовых групп на "Северных дачах" – задачи там, тактика и прочая. Но заранее он нам этот план озвучить не успел.

Я наверняка "задвухсотил" кого-то в том, первом бою. Убил, в общем. Испытывал ли какие-то эмоции по этому поводу? Нет, эмоций у меня не было – как-то выгорели все сразу, что ли. Помню только, что, когда мы оттащили всушников в помещение, которое раньше было ванной комнатой (там до сих пор джакузи такая треугольная стояла, у меня в Иркутске такой не было), и стали осматриваться и закрепляться – в комнате, где они спали, я увидел на полу жёлто-голубое махровое полотенце. Само голубое, а желтым на нем вышито "Любимому Внучеку". Я сразу подумал, что оно кого-то из всушников, только смутило, почему надпись на нём по-русски. Не знаю, как будет на хохляцком "внучек", но "любимый" – это ж вроде "коханя" у них, или типа того. Решил, что может бабушка этого всушника все-таки на русском разговаривать и писать привыкла – поэтому и надпись такая. В общем, внучека своего она уже не дождется. Возможно, что его убил именно я.

***

Как я провел месяц в Угледаре?

Вообще зайти мы должны были на 2 недели максимум, потом другие "штурмы" должны были нас поменять. Но все сразу пошло не так, как планировалось.

"Северные дачи" – это такой поселок в пригороде Угледара. До войны здесь жили, судя по всему, неплохо – даже богато. Дом, где мы закрепились – добротный, двухэтажный, на участке даже туи остались. Когда мы его заняли – там уже был не "мирняк", а всушники. Кругом канадские "сухпаи" валялись, ящики от БК с иностранной маркировкой. На первом этаже когда-то была гостиная – с огромным таким диваном. На диване этом – наверное, когда-то смотрели киношки по вечерам, возможно, на нём хозяин дома кувыркался со своей женой, когда их дети уходили спать наверх. Наверху была детская – походу девчачья. Обои с персонажами из анимэ и всё такое – несколько мягких игрушек еще валялось среди рассыпанных патронов. Хотя назвать этот дом жилым уже и к нашему приходу было нельзя – а сейчас от него вообще наверняка мало, что осталось.

Дед с позывным "Моджахед" сразу взял на себя обязанности нашего командира. И не только по причине возраста – он реально оказался прошаренный боец, воевал еще чуть ли не в Афгане, но в Чечне – точно. Нашел где-то в гаражах сетку металлическую – типа от комаров – и стал её на окна крепить. Мы ему говорим:

– нахера ты это делаешь, комаров же щас нету?

– это не от комаров, салабоны. Это когда по нам из минометов начнут работать, чтоб осколки мелкие внутрь не залетали, мы так в Чечне делали.

"Моджахед" тогда правильно всё сделал – нас эти сетки потом ни раз спасли, вообще повезло нам с ним – толковый мужик. Он из Бурятии, пошел сам добровольцем, когда сыну его повестка пришла. Сын его с позывным "Монах" воюет где-то на другом направлении – вроде в Харьковской области. "Моджахед" хотел вместе с ним, чтоб приглядывать, но его почему-то отдельно от сына сюда отправили. Он к нам, как к сыновьям относился, мы то как раз его возраста.

Первый день было почти тихо – стреляли, конечно, рядом, но по нам конкретно не работали. Наши "штурмы" несколько домов в одном квартале заняли, задача была держать оборону и контролировать прилегающие дороги. А вот на второй день хохлы на нас попёрли – сначала шашками дымовыми закидали, потом стали работать по нашему дому из стрелкового и минометов – одна мина как раз у окна разорвалась, сетка спасла. Находиться внутри дома, когда по нему херачат из миномета – такое себе удовольствие. Сначала думал, что оглохну, что щас уроню автомат – и всё. Но как-то собрался – правда, в ушах звенело, конечно.

Они накидывали по нам каждый день. Как потом оказалось, всушники сидели в других домах этого же посёлка – метров 150 от нас, наверное. Но мы ж тоже не одни были, другие наши "пятерки" так же отстреливались из своих домов, отбивали вместе с нами их атаки. Спали мы по очереди – в подвале, в спальниках. Ссать (а порой и гадить) приходилось прям на первом этаже дома – в помещениях, которые раньше были туалетом (только унитаза там уже не было, разбили до нас) и кладовкой. Воняло, конечно, сильно, но выходить из дома на улицу "по светлу" было стрёмно, беспилотники хохляцкие летали – могли сбросить "воги" или "минометку" навести и накрыть.

Вылезали мы по темноте. Либо чтоб встретить "ходоков", которые от "водопада" таскали нам жратву и БК, либо чтобы вынести раненых пацанов. В нашей "пятерке" раненых не было – а вот в других домах несколько наших пацанов "затрехсотили". "Фару" брали в группу эвакуации – он на носилках пять человек за месяц вынес. Рассказывал мне, что таскать было стрёмно – руки то заняты, автомат за спиной болтается, а по тебе накидывают – упал, вжался в землю, обождал – и снова за носилки, бегом до лесополосы.

А я тогда же с "призраком" встретился. Уже перед рассветом вышел "ходоков" встречать – серое все такое было вокруг, только-только свет стал появляться (хотя и днем там все оставалось серым). И вижу, что метрах в пятистах от меня – выехал танк. Прям реально, как в фильмах про Великую Отечественную – выехал из-за дома, медлееееннооо так поворачивает башню в мою сторону – и стреляет, сука.

Не, он вряд ли, конечно, именно по мне стрелял. Просто в сторону наших позиций. Я успел только упасть – снаряд прилетел метрах в тридцати от меня. Оглушило конкретно, земля с бетонным крошевом на меня полетела, морду посекло немного. Я на спину перевернулся – и лежу. В небо, смотрю, короче. И чё-то именно в этот момент я вспомнил, как читал лет в 15-16 "Войну и Мир" Толстого. Я вообще Толстого не люблю – очень длинные у него предложения и абзацы бесконечные – пока один до конца прочитаешь – устанешь уже. Но вот именно "Войну и Мир" я целиком прочитал – хотя бросал несколько раз. Там сцена была, когда князь Болконский в сражении под Аустерлицем знамя схватил и в атаку с ним побежал, типа хотел геройский подвиг совершить. Его ранило, он упал и в небо стал глядеть – думать, типа, о войне и геройстве. И пришел к выводу, что "всё пустое, всё – обман, кроме этого бесконечного неба". И вот меня прикололо, что я тоже лежу, как он, смотрю на небо и думаю. Только лежу без знамени, подвиг совершить даже не пытался, а небо надо мной – еле брезжит, низкое и серое. И бесконечным я его точно бы не назвал – неприятное такое небо, облаков нету, птицы не поют, Наполеон тоже рядом не проходил. Перестал я на небо глядеть, повернул голову – а у меня по руке муравей бежит. Рядом точно нет леса и муравейников, одна грязь с крошевом из бетона и кирпичей, танки, понимаешь, стреляют – а он бежит себе куда-то по своим муравьиным делам. У него есть цель, а моя цель – хрен знает, какая. Был бы жив лейтенант "Дэн" – он бы, может, объяснил про цель, про миссию русских и тд. А его – уже нету.

Я тогда очухался, встал и вернулся в наш дом. Пацаны, когда меня увидели, сразу спросили, чё со мной случилось. Рассказал им про танк этот. Потом выяснилось, что всушники работали по нам из Угледара сразу двумя танками – выезжали в сумерках, делали быстро "навесом" по 2-3 выстрела – и обратно. Хрен их поймаешь, поэтому и "призраками" назвали. Но "Моджахед" поймал. Он с РПГ прокрался в крайний дом по нашей улице и стал ждать. Когда танчик все-таки выехал, "Моджахед" долбанул через окно – и сжёг нахер. Мы радовались, конечно, поздравляли его – это ж прям зачётная победа. А вот второй танк наши пацаны поймать так и не смогли – даже я пытался, но не получилось.

Где-то к началу третьей недели мы остались без "ходоков" – а значит, без жратвы и без БК. Хохлы вычислили нашу тропу до "водопада" – и накидали на неё датчиков движения. Только проходишь, датчик срабатывает – и начинают туда сразу же накидывать из минометов, какая-то дорога смерти получается. Жратва ладно – у нас еще трофейные канадские сухпаи оставались, да и БК вроде еще с запасом. А вот без воды и сигарет – жопа. В итоге, наши пацаны так придумали – отправляли до нас квадрокоптер, "мавик-2" – к нему сигареты привязывали или воду. Жаль только, что мавик мало может на себе унести – 0,5 воды максимум за раз. Но хоть что-то.

А еще нам предлагали сдаться. Ну как сдаться – свалить по-хорошему. Хохлы перехватили нашу частоту и обратились по "радийке":

– Солдаты, вам тут все равно п..здец, уходите отсюда, мы дадим вам выйти, стрелять не будем. Уходите, иначе всех здесь положим!

Ну мы с пацанами посовещались, конечно. И решили, что, если хохлы просят нас уйти – значит, у них там тоже не всё хорошо. Иначе бы просто выбили нас артой и танками. И мы не ушли. Когда хохлы снова вышли на связь – послали их нах..й.

Нас поменяли всё-таки. Спустя месяц. Под конец, конечно, уже совсем херово было – этот вечный недосып, воды не хватало, да и вообще задолбались чуть ли не каждый день атаки отбивать. Наша арта ночью стала активно накидывать по позициям всушников и под шумок зашли к нам новые "карандаши", а мы смогли откатиться. Из нашей пятерки вышли четверо – все, кроме лейтехи "Дэна". У остальных групп были потери – и "двухсотые", и "трехсотые", которых "Фара" таскал. Но мы вроде как не сдюжили, выдержали, не дали противнику пройти. Вряд ли этот наш месяц на "Северных дачах" войдет в какие-то отчетные сводки по СВО – те, где каждый день рассказывают, сколько наши самолетов и бронетехники противника уничтожили. Мы ж никуда не продвинулись, ничё не освободили, всего один танк сожгли – сколько всушников задвухсотили я точно не знаю. Но для меня и "Фары" это был первый боевой выход. И сразу такой. Прям норм.

***

Как я стал телезвездой?

Неожиданно, честно. Мы, когда откатились из Угледара, уехали в Запорожье – там располага полка, типа на отдых. Ну и полигон рядом, где наши штурмовики тренируются – мы должны были не только отдыхать, но и тренироваться там, чтоб навыки не растерять.

Первые дни отоспаться пытались – за тот месяц на "Северных дачах" недосып накопился серьезный. Спали, как сурки – как только была возможность. И тут комбат нас вызывает – говорит, что завтра приедет телевидение про наши героические действия репортаж снимать. Мы с "Фарой" напряглись, конечно – во-первых, ничё геройского мы не совершили, а во-вторых – нафиг оно надо, это телевидение. Но приказ есть приказ.

С утра были уже на полигоне, пока ждали – залезли в машину и там вырубились. Тут нас будят – говорят, приехало телевидение. Глаза разлепили, вышли – смотрим, целый подполковник стоит, как будто чем-то недовольный. А с ним – 2 съемочных группы – в брониках, в касках, нарядные все такие и чистенькие.

Репортер – худой, высокий, с бородой (они там на телевидении походу все на войне бороды отращивают, чтоб мужественнее выглядеть) – подошел к нам, поздоровался. Говорит:

– Парни, нам надо снять репортаж о том, как вы воевали в Угледаре. Интервью с вами записать – но оно всё равно потом монтироваться будет, поэтому просто поболтаем с вами, как получится, все ненужное вырежем. Ну и надо снять какие-то ваши действия – как вы типа штурмуете чё-нибудь, чтоб было чем репортаж перекрыть.

А оператор его – дядька такой, тож высокий – рядом стоит – у него еще на бронике шеврон с надписью "в активном пох..е". Я еще подумал, где он такой прикольный шеврон раздобыл – мне бы такой. Подполковник, который с ними приехал, оказался из пресс-службы округа, стал распоряжаться сразу. Сказал, что нам нужно сымитировать штурм и зачистку здания на камеру – типа подъехать на бмп, спешиться группой, ну и зайти пострелять. На нас с "Фарой" они камеры маленькие ("гоупрошки" вроде) прицепили – на автомат и на шлем. Я всё пытался придумать, как нам камеру эту аккуратно потерять, чтоб потом с пацанами снимать на неё. Но так и не придумал.

Подогнали БМП – ту самую, на которой мы в Угледар заезжали. Я почему её запомнил – у неё мехвод с позывным "Гром", так он на броне белой краской кота своего нарисовал – кот дома у него остался, "Жулик" зовут, вот он и машину свою "Жуликом" назвал. Ну и покоцанная эта БМП была изрядно, он когда выезжал с точки выгрузки, под минометный обстрел попал – еле выбрался.

Залезли мы с "Фарой", "Маэстро" и "Моджахедом" на БМП, репортер тот бородатый тож к нам залез – а броня то грязная вся капец какая, он сразу весь перемазался. Попросил проехать с нами немного – мы едем, а он на нашем фоне в камерку маленькую эту стал трындеть – вот мы, мол, с группой мотострелков выдвигаемся к месту десантирования. Я еще тогда из автомата в воздух пострелял – ну типа для красоты. Репортер снял себя и нас, слез весь перепачканный. Говорят нам – теперь надо отдельно от репортера красиво на БМП стартануть, подъехать к зданию, ну и на штурм пойти – а они это с земли снимать будут. Зря они, конечно, попросили "красиво стартануть" – мехвод "Гром" это услышал и по-своему понял. Мы залезли на броню, а он как дал, сука, по газам – БМП как с места прыгнула – и "Фара" с неё в грязь улетел. Мы ржать, конечно – он вроде целый, тока перемазанный весь, тоже ржёт. Жаль не увидели, как на "гоупро" этот его полет выглядел – камера на шлеме то уже снимала. Ну мы "Грома" обматерили, конечно, хмурый подполковник тоже на него наорал. Второй раз "Гром" уже спокойней тронулся – подъехали, спрыгнули, заняли позиции, зашли в здание, постреляли туда-сюда, гранату бросили. Нифига по красоте не получилось – тупили мы на камеру, в реальном штурме у нас лучше получалось, но там и телевидения не было.

Репортеры говорят, что теперь надо интервью с нами записать. "Маэстро" и "Моджахед" отказались – типа не хотят они на телике выступать, а мы с "Фарой" согласились – а чё нет то? Бородатый репортер стал со мной разговаривать, а второй – длинный, на актера Дольфа Лундгрена очень похожий – стал с "Фарой" общаться, типа по очереди. Ну меня бородатый спрашивает – как воевали, чё делали, как там вообще все было? Я ему рассказал про то, как по нам каждый день херачили, про сетки на окнах, про то, как нам сдаться предлагали, про танки хохляцкие. Сказал еще, что хочу вернуться туда, чтоб тот второй танчик-"призрак" все-таки спалить. Спросил меня репортер – чё, мол, поменялось в тебе после месяца в Угледаре, чего там не хватало больше всего? Ну я и ответил, что больше всего по унитазу белому скучал, что отвык от него, что комфорт, маленькие ценности ценить начал. Ну и добавил, что я, в принципе, таким же и остался – только эмоции куда-то ушли, пропали эмоции.

"Фара" тоже про себя рассказал – как раненых пацанов таскал, что повзрослел там и намерен "до талого" воевать. Ну нам реально по 21-му году с ним, пацаны совсем. Наверное, за этот месяц там мы реально повзрослели, мы – хоть и мобики – но умеем уже воевать.

А еще мы с "Фарой" попросили приветы мамам передать. Вдруг увидят по телику нас и порадуются. Я только переживаю, что они там чё-нибудь не то намонтируют. Вдруг возьмут мою фразу про унитаз – и я как идиот буду выглядеть. Мог же сказать, что по маме, по тонкой Тане своей больше всего скучал – но нет, блин. Про унитаз этот ляпнул, как будто нечего было больше сказать. Но надеюсь, нормально они смонтируют. Только не сказали, когда нас показывать будут – я б хотел глянуть, чё получилось.

Через несколько дней нам снова на боевой – вроде на пару недель максимум. Но кто ж знает, как оно реально всё получится.

***

Репортаж про "Луча" и "Фару" показали в эфире только через три недели. Там у них очередь из репортажей была – накопилось много, поэтому выдавали постепенно, в один день все каналы – после согласования с пресс-службой. Но "Луч" и "Фара" тот репортаж про себя не увидели. Через неделю после съемки в Иркутск и в Самарскую область пришли "похоронки" – парни погибли при очередном штурме Угледара.

Их накрыли из миномета. Польского производства, их еще "бесшумными" называют – поскольку мина летит без характерного свиста. В расчёте миномета был двадцатидвухлетний мобилизованный из Сичеславской области (бывшей Днепропетровской) – троюродный брат "Фары". Он, конечно, никогда не узнает о том, что его мина прилетела по тому самому пацану, с которым 13 лет назад он ловил раков в речке Самара. И с которым они вместе ходили в ларек у хлебокомбината, где покупали буханку горячего черного хлеба – и съедали горбушку по пути до дома, отламывая её пальцами и даже обжигаясь. Родители тогда даже не ругали их за это – знали, что так хлеб вкуснее всего.

Мама "Луча" сначала плакала. Сидела в комнате с зашторенными окнами, никуда не выходила, никого не хотела видеть. Только тонкую Таню впустила – они вместе сидели в его комнате, смотрели детские фотографии, почти не плакали, долго молчали. У мамы постоянно был включен телевизор – и однажды она случайно попала на репортаж про её сына. Она сначала даже не поверила глазам и ушам – подумала, что померещилось. Но нет – вот он, её сын, невысокий парень, но такой красивый, так похожий на отца – в форме, с автоматом, куда-то бежит, стреляет, рассказывает, улыбается – правда, за балаклавой улыбки не видно. Но она заметила, что он улыбается.

В монтажной программе текст репортажа выглядел вот так:

З/К Недавно эти штурмовики целый месяц сражались в поселке "Северные дачи" в пригороде Угледара, где бой шел за каждый дом.

СХН позывной "Фара", военнослужащий мотострелкового подразделения 16:38 наша задача была оборонять дом, все силы противника скопить в Угледаре. Работали мы с РПГ, с пулемёта, всё что у нас было – гранаты, со всего +16:29 там стрелкотни было очень мало – в основном работали РПГ, танки и орудия

ЛАЙФ видео штурм "Северных дач" 00:01 это 10-ый дом, да?

З/К Задача штурмовиков – занять оборону в дачных постройках и контролировать прилегающие дороги – под постоянным огнем противника. Спокойных дней у них не было.

ЛАЙФ видео штурм "Северных дач" стреляют по нашим 00:20 твою мать!

З/К До позиций украинских вооруженных формирований – какие-то сто метров. Танки противника били прямой наводкой.

СХН позывной "Луч", военнослужащий мотострелкового подразделения 08:04 сожгли танк их один – Он заезжал с левой стороны Угледара и пугал людей, работал по нашим ребятам – как уничтожили? – с РПГ. Выстрел моего командира был с РПГ. Ему сказали с такой щелки по нему работать, и он прям из нее выстрелил

З/К На этом фото с квадрокоптера – тот самый подбитый танк. Когда противник понял, что выбить наших бойцов не удастся – он вышел с ними на связь, предложил "уйти по-хорошему".

СХН позывной "Луч", военнослужащий мотострелкового подразделения 10:34 они говорили – выходите, мы вас выпустим, но обратно вас не будем пускать. Видимо, они понимали, что и у них силы заканчиваются – и что решили с парнями? – мы не вышли+11:15 мотивировало то, что надо. Если сдашься ты – это паника, это как посадить семечко сорняка в поле. Вырастет не прекрасное дерево, а целое поле зарастет сорняком. Паника в бою – это очень плохо

З/К Эта красивая метафора – от 21-летнего парня из Иркутска, который раньше работал поваром-кондитером. Его товарищ – из Саратовской области, по образованию – технолог общественного питания. Так совпало – до спецоперации они не были знакомы, а здесь им – вместе – пришлось не готовить, а воевать.

СХН позывной "Фара", военнослужащий мотострелкового подразделения 20:44 Как считаешь, что за этот месяц в голове изменилось? – Повзрослел. И понял, что буду "до талого" воевать. – почему? – Воспитан так. Потому что парней не брошу, как я буду дома сидеть, зная, что парни воюют, а я нет? Буду до конца!

З/К Там – на "Северных дачах" Угледара – боец с позывным "Фара" вытащил не себе 5-х раненых товарищей. А его друг с позывным "Луч" всё жалеет, что их группе не удалось уничтожить 2-ой танк противника – "танк-призрак", что стрелял из укрытий. Но скоро – им снова в бой.

Мама "Луча" стала звонить на телевидение, звонить в военкомат. Как так? – пришла "похоронка" – а её сын – живой, вот же он, только что по телевизору показали. Вдруг ошибка и он – жив? Долго выясняли, как же так получилось. Перезвонили, объяснили, что так бывает – сняли заранее, а показали вот только сейчас. Соболезнования принесли. Сказали, что её сын – герой и будет представлен к награде. Посмертно.

Приветы мамам в тот репортаж почему-то не попали.

г. Донецк

март 2024 г.

ОТ АВТОРА:

Этот текст я написал в очередной командировке. Командировок на СВО было несколько, работал на разных направлениях, в разных подразделениях. Но везде я встречал мобилизованных – молодых и не очень. Их командиры мне говорили, что мобилизованные парни воюют не хуже, а порой и лучше профессиональных военных – "контрактников". Что недавние повара, официанты, музыканты, токари и учители здесь проявляют себя геройски.

Все позывные бойцов и командиров в этом тексте – реальные (кроме одного). С ними я познакомился на съемках, когда делал репортажи, кто-то из них побывал в кадре, кто-то – остался за ним. Ситуации, которые с ними происходят – тоже реальные, хотя в тексте, конечно, есть доля вымысла – не все герои знакомы между собой, не все воевали вместе. Но я их объединил. Какие-то вещи видели и чувствовали не они, а я.

Кто из них жив на данный момент – я не знаю.

Content

Павел Кутаренко
Мы – мобики