На своём месте

Пролог

— Ну что, Алексей Филиппович, с юбилеем! — я с лёгким звяканьем приложил к зеркалу серебряную чарку и мы с моим отражением лихо махнули можжевеловой водки. Повод для распития горячительного был столь знаменательным, что я тут же налил вторую, мы снова выпили и лишь тогда закусили ветчиной.

Да, повод, так уж повод… Сегодня у нас двадцатое февраля года от Рождества Христова одна тысяча восемьсот двадцать восьмого, стало быть, ровно десять лет исполнилось с того дня, как я открыл свои глаза в этом, теперь уже моём родном, мире. В прошлом году у меня тоже был юбилей — двадцать пять годков исполнилось молодому крепкому телу, что я ежедневно имею удовольствие видеть в зеркале, а сегодня вот уже десять лет живущей в нём новой душе, вобравшей в себя и прежнего Алёшу Левского, и того, кто умер в совсем другом мире…

Скажу без ложной скромности — к юбилею я подошёл далеко не с пустыми руками. На момент начала моей новой жизни я был всего лишь гимназистом выпускного седьмого класса, а теперь я видный изобретатель, успешный и богатый заводчик, доктор магии, а с недавних пор ещё и приват-доцент[1] Московского университета, господа профессора Маевский и Долотов уговорили меня время от времени проводить со студентами семинары и практикумы по артефакторике. Ещё я известный среди читающей публики писатель, правда, эта моя известность ограничена тем, что наиболее успешные мои книги выходят под вымышленным именем, а под моим собственным вышел лишь сборник небольших рассказов.

Особенно радовало, что вся эта бурная деятельность не осталась без должного воздания, и я со сдержанной гордостью ношу ордена Святого Георгия и Михаила Архангела четвёртых степеней, Невский крест заслуг с мечами, рыцарский крест Ордена заслуг баварской короны, серебряную Николаевскую медаль, а в моём кабинете висит на стене ещё и наградная сабля от короля баварского. Ну и денег у меня более чем хватает, что тоже радует. Даже вон покупку и перестройку под свои потребности настоящей городской усадьбы осилил, куда и въехал в конце лета прошлого года. К такой усадьбе, понятно, понадобился и собственный выезд, так что на него тоже пришлось потратиться, но ничего, справился.

…Так уж вышло, что с самого моего появления в этом мире мне с изрядным постоянством приходилось участвовать в расследовании запутанных преступлений, когда по жестокой необходимости, спасая собственную жизнь, когда по службе, а в большинстве случаев по просьбам близких людей. Сказать, что это меня как-то сильно тяготило, было бы неправдою, но то, что за весь прошедший год никто не попросил меня сунуть нос в очередное розыскное дело, я воспринимал как большую удачу, потому что смог вплотную заняться своим заводом по выделке промышленных артефактов.

Хоть числится завод в собственности закрытого паевого товарищества «Русский артефакт», но главный пайщик товарищества как раз-таки я, так что называть завод своим имею полное право. Право это не только греет мою душу и полнит мой карман, оно ещё изрядно облегчило мне трудности, неизбежные при создании завода и запуске его в работу. Больше не приходилось доказывать дяде, отцу и старшему брату необходимость введения различных новшеств, хватало простых распоряжений управляющему, разумеется, с подробным разъяснением этих распоряжений и проверкой того, насколько правильно они поняты. Так что на заводе товарищества «Русский артефакт» мастеровые работают в робах, артефакторы — в белых халатах, те и другие обедают в заводской столовой, а по соседству с цехами и лабораториями имеются ватерклозеты и умывальные. Культура производства и благоприятные условия труда — они, знаете ли, тоже не просто так.

Но самых больших усилий при введении завода в действие стоило мне обучение работников. Пусть и съел я в этом деле целую псарню, пусть мне вовсю помогали и Маевский с Долотовым, и Ваня Лапин и ещё несколько подобранных с его и господ профессоров помощью студентов, но немалое число учеников и стараний от всех нас потребовало соответствующих, а потому почти полгода я и сам уматывался, передавая ученикам знания и вырабатывая у них навыки правильной работы, и помощников своих уматывал немилосердно. Радует, что все эти усилия не пропали даром, и не только потому, что теперь на моём заводе работают правильно обученные люди. Лично мне особенно приятно, что моя метода обучения артефакторов в очередной раз получила официально заверенное подтверждение своей действенности — почти всем моим ученикам по итогам испытания в Разрядной палате подняли разряды магической одарённости, как и мне самому, и теперь я имею полное право выхваляться шестым разрядом. В рассуждении подготовки к открытию в Москве первого казённого артефакторского училища, где обучение будет проводиться по моей методе, очень полезное достижение, чего уж скрывать. Имеется, правда, ещё один разряд, он высший и идёт без номера, так что нет, как говорится, пределов совершенству.

В строительстве завода, поиске поставщиков сырья, организации работы и прочих текущих делах мне вовсю помогал и до сих пор помогает управляющий Павел Сергеевич Келин, показавший себя человеком, несмотря на сравнительно молодой возраст, дельным и способным. Да и старается он не только за более чем неплохое жалованье, что я ему положил, но и ради собственной прибыли — некоторое количество паёв в предприятии я ему тоже выделил. Опять же, для Келина состоять в пайщиках «Русского артефакта» вместе со светилом русской артефакторики Дикушкиным, думским старостой Боярской Думы и младшим братом царя ещё и престижно до невозможности, что тоже его стараниям немало способствует, и в том, что к концу прошлого года завод вышел на прибыль, которая теперь не особо быстро, однако же вполне непреклонно растёт, изряднейший вклад Павла Сергеевича имеется.

Кстати, вся эта деятельность дала крайне полезный побочный эффект — я создал-таки артефакт, позволяющий без особых затруднений переносить на бумагу отпечатки пальцев с различных предметов. Так вышло, что привилегию на поверхностно-следовой преобразователь Левского я получил уже после того, как государь наш Фёдор Васильевич излил свою милость на изобретателей дактилоскопии, и потому за столь полезное для сыска дело у меня только серебряная Николаевская медаль, а вот сделай я его раньше, получил бы, скорее всего, орден. Зато товариществу «Русский артефакт» достался огромный казённый заказ на те самые преобразователи, и уже ведутся переговоры о поставках новых артефактов в Пруссию. А вот Андрей Васильков, коего я на дактилоскопические опыты в своё время подрядил, и который официально числится первооткрывателем, удостоился ордена Святителя Николая Чудотворца четвёртой степени и стал таким образом аж целым дворянином. Дворянкой вместе с ним стала и его супруга Лидия Ивановна, урождённая Лапина, и их рождённый в сентябре месяце сын Ванечка…

Впрочем, при всей своей несомненности перечисленные успехи и достижения как-то меркнут перед другими двумя событиями, что произошли в эти десять лет. В мае года одна тысяча восемьсот двадцать пятого я женился на княжне Варваре Бельской, а два с половиною месяца назад Варенька родила нашего первенца Андрюшеньку.

Василий, братец мой старший, с сыном меня опередил, так что в родительском доме теперь живут сразу два Филиппа Васильевича Левских — отец мой да его старший внук. А младшие наши пока что прибавления не дали. Ну, с Митькой понятно — он и женился-то в июне месяце только, понятно и с Татьянкой — она детей в другой семье рожать будет. В очень непростой, потому как она у нас не просто так, а царевна Татьяна Филипповна, супруга царевича Леонида Васильевича. А названой нашей сестрице Оленьке вообще пока думать обо всём этом рано, ей всего-то четырнадцать…

Пусть юбилей стал для меня знаменательным, но торжество по такому поводу я устроил до крайности скромное, пригласив на него лишь своё отражение в зеркале. Всё, что нужно, велел подать в кабинет заранее, поэтому просто намазал ломоть белого хлеба маслом, положил на него пару ломтиков сыра и на всё это водрузил, не размазывая, три ложки утиного паштета. Под такую закуску оставалось лишь махнуть с товарищем из зеркала ещё по парочке стопок можжевеловой, что мы со всею неукоснительностью и исполнили…

Глава 1

Плохие новости и досужие размышления

— Почтительнейше вас приветствую, Алексей Филиппович! Это Иван Фёдорович Смирнов, издатель, — я так до сих пор и не привык к тому, как здешние телефоны искажают голоса. Хорошо хоть, девица с телефонной станции говорит, откуда звонят, едва ты снял трубку. — Прошу меня простить, но я звоню вам с горестной новостью: вчера в Мюнхене скончался профессор Вильгельм Левенгаупт.

Вот это да… В начале осени нечто подобное я уже пережил — тогда умер князь Владимир Михайлович Белозёрский, по убеждению которого я и решился наконец предложить свои писания вниманию читающей публики. Князь долго противился смерти, до конца своих дней сохраняя здравый ум и твёрдую память, но лекарств от старости, увы, не существует. Я ещё успел не раз посетить князя, а он успел не только прочитать «Волшебника Изумрудного города», но и написать для «Русского слова» весьма и весьма благоприятный отзыв, до крайности полезный для продаж книги. Похвалить мои «Военные рассказы», которые, в отличие от «Волшебника», изданы под моим собственным именем, Владимир Михайлович изволил ещё раньше, что так же немало способствовало их успеху у читателей. Да и без этой помощи начинающему писателю я дружеским расположением князя очень и очень дорожил. Общаться с умным человеком, особенно общаться доброжелательно, как это всегда происходило у меня с князем Белозёрским, всегда приятно и полезно, и потому лишиться такого общения мне было тяжело и печально. За некрологом Смирнов ко мне тогда не обращался, сам написал. Ну да, он-то с князем Владимиром Михайловичем знаком был куда дольше… Кстати, именно князь меня со Смирновым и свёл.

А теперь вот Левенгаупт. Тоже в весьма и весьма преклонном возрасте преставился, и тоже от этого не легче. Даже несмотря на то, что мудрого немца я после окончания университета так больше вживую и не видел, пусть и переписывались мы с ним, особенно в последние три года, вполне себе оживлённо…

— Алексей Филиппович? — напомнил о себе Смирнов. Ну да, я как-то выпал из разговора, огорошенный внезапным неприятным известием.

— Да-да, Иван Фёдорович, я вас слушаю, — отозвался я.

— Вы бы не взялись написать для «Московского вестника» некролог любого угодного вам объёма? — спросил Смирнов. — Вы же были знакомы с великим учёным…

Хм, а издателю палец в рот не клади… Ничего, впрочем, удивительного, Иван Фёдорович не только книги печатает, но и газеты с журналами, это его дело и его доходы. Но предложение написать некролог я готов был принять. Я же и правда был знаком с основоположником магиологии и учился у него, так что не видел никакого для себя урона в том, чтобы сказать читателям «Московского вестника» несколько добрых слов о своём учителе в благодарность, пусть теперь и запоздалую, за науку. А вот пользу с того и я очень даже могу получить — всё-таки из тех, кто оптом покупает артефакты моего завода, почти все знают, кому принадлежит «Русский артефакт», и напомнить им о том, чей я ученик, будет вполне уместно. У меня, как и у господина Смирнова, тоже своё дело есть, и к нему я тоже могу приспособить этот, как сказали бы в бывшем моём мире, информационный повод…

— Да, Иван Фёдорович, я обязательно напишу, — принял я решение.

— Премного благодарю, Алексей Филиппович, — наверняка Смирнова моё согласие обрадовало, но как раз радости я в его голосе не услышал, то ли из-за особенностей здешней телефонии, то ли очень уж старательно соблюдал Иван Фёдорович приличия — повод-то и вправду печальный. — Только, покорнейше прошу простить, хорошо бы, вы скорее управились. Посыльного ко мне отправить хоть сегодня на ночь глядя можно, — обозначил издатель сроки.

Мне оставалось лишь пообещать, что сегодня сделаю, Смирнов самым почтительным образом меня поблагодарил, на том и закончили.

Уже сообразив, как мне переиначить запланированные на сегодня дела, и устроившись за столом с бумагой, пером и чернильницей, я вдруг понял, что не помню, говорил ли когда-либо со Смирновым о своей учёбе в Мюнхене, знакомстве с Левенгауптом и прочих моих делах в Баварии. Напрягая разум и так, и этак, вспомнить всё равно не смог. А поскольку до сего дня поводов жаловаться на память у меня не имелось, выходило, что ни о чём подобном с Иваном Фёдоровичем разговоров не было. Но откуда тогда господину Смирнову известны такие подробности моей биографии? Само по себе оно и не страшно, выйдет завтра газета с некрологом и о моём знакомстве с Левенгауптом узнают многие, и узнавание это поспособствует моей же пользе, но Смирнов-то знает уже сейчас! Выглядеть, пусть даже только в своих же глазах, параноиком вовсе не хотелось, но прояснить источники столь обширных познаний издателя желание появилось, и весьма большое. Придётся опять к дяде Андрею обращаться, он если сам и не знает, уж точно подскажет, у кого спросить, а заодно очень убедительно попросит знающих людей быть со мною откровенными. И ещё: если, как сказал Смирнов, Левенгаупт умер вчера, то в мюнхенских газетах известие напечатали сегодня утром, то есть за пару часов до того, как Иван Фёдорович мне позвонил. Хм, с той скоростью прохождения информации, к которой я успел за эти десять лет привыкнуть, такое как-то не особо вязалось. Кажется, очень и очень многого я о человеке, выпустившем в свет мои сочинения, не знаю…

Чтобы выразить свою признательность мудрому учителю, поделиться охватившей меня скорбью и поведать будущим читателям, сколь огромный вклад внёс Левенгаупт в современное понимание магии и сколь много мировая наука потеряла с его уходом в мир иной, мне хватило чуть более полутора часов. Ещё столько же я провёл с Варварушкой, чтобы как-то отвлечься от грустных мыслей. И не просто так провёл, а половину этого времени мы с супругою и бояричем Андреем Алексеевичем Левским погуляли по двору.

…Я осчастливил этот мир созданием более-менее нормальной детской коляски ещё когда родился сын у Василия с Анной. Вообще, тут нечто подобное имелось, но когда я это убожество впервые увидел, мне чуть плохо не стало. Ладно бы, речь шла только о массивной деревянной конструкции, крайне тяжёлой и неудобной для перекатывания, но в этой коляске ребёнка можно возить исключительно в сидячем положении, то есть для младенцев она не подходит вообще! Нет, я, конечно, понимаю, алюминиевого проката тут нет, с прочими лёгкими материалами из бывшего моего мира тоже полное отсутствие всякого присутствия, но даже на местной ресурсной базе моему домашнему мастеру Никите Пашкову и отцовскому умельцу Пахому Загладину удалось под моим мудрым руководством сделать нечто похожее на коляски из прошлой моей жизни. Плетёная люлька, складной кожаный верх, подвеска на ремённых петлях, колёса с литыми каучуковыми шинами — всё это позволяло катить коляску в одно лицо, хотя, конечно, переносить её по лестнице слугам приходилось вдвоём. Но я же умный и предусмотрительный, поэтому пандусы приделать к уличным лестницам велел ещё в ходе перестройки дома. Коляска, изготовленная для первенца Юрия и Александры Азарьевых, стала ещё более совершенной, но привилегию я оформил уже на третий, доведённый почти что до ума, образец, который мы с Варенькой сейчас и катали по расчищенному от снега двору. Упускать из своих рук обещавшее неплохие доходы дело было бы глупо, и мы с отцом и братом решили, что заводик по выделке колясок отдадим в руки Пахома. Он уже не молод, и самому работать ему не так легко, а так и ему будет доходное дело, и мне денежка капать станет, и всему роду Левских в пользу пойдёт. Пахом, пусть и не член семьи, человек для нас однозначно свой, денег на открытие дела мы ему дадим, потом вернёт, когда разбогатеет, с головой у него всё так же хорошо, как и с руками, так что появится скоро в Москве купец третьей тысячи и заводчик Пахом Еремеевич Загладин.

Общение с женой и сыном, пусть Андрюшенька по большей части сладко спал в коляске, вернуло меня к нормальному душевному состоянию, и возвратившись в кабинет, я уже спокойно и деловито перечитал отлежавшийся текст, внёс в него небольшие правки и отдал секретарю, велев переписать набело и отправить с посыльным Смирнову, да дать посыльному для скорости денег на извозчика. Потом мы с Варей отобедали, и я отправился к дяде Андрею.

— Странно, Алексей, что ты этого не знал, — мягко попенял мне дядя, — но господин Смирнов не только книги печатает да газеты с журналами. Лет восемь тому назад открыл он Русское телеграфное агентство. Его агенты сидят и по всему Царству Русскому, и во всех странах, куда телеграф проложен, и присылают оттуда свежие новости. Он эти новости и в своих газетах печатает, и другим нашим газетчикам продаёт.

— Я, дядя Андрей, восемь лет назад вообще-то в Мюнхене обретался, — напомнил я.

— Обретался, — согласился дядя. — Да только сейчас-то ты не в Мюнхене, и со Смирновым видишься часто, мог бы и знать.

Мне оставалось виновато развести руками. Что же, вопрос о скорости, с которой к Смирнову поступило известие из Мюнхена, дядя закрыл, но вот откуда всё-таки Смирнов знал те подробности моей жизни, о коих у меня с ним разговора не было, оставалось пока непрояснённым.

— Ну, Алексей, что ты в Мюнхене учился, то ни для кого в свете не секрет, — дядя даже плечами пожал, не желая принимать такую мою непонятливость. — Пусть Иван Фёдорович и не дворянин даже, человек он в Москве всё не последний, так что тоже слышать мог. Впрочем, университет университетом, а что ты с Левенгауптом личное знакомство водил, а не просто на лекциях его штаны просиживал, это уже мало кто знает… Я пока что ума не приложу, у кого бы поспрашивать, но постараюсь. Да, постараюсь и как только что-то разузнаю, сразу тебя извещу, — задумчиво закончил он.

Такой подход понравился мне уже больше. Мы ещё поговорили с дядей о моих заводских делах, о наших делах оружейных, выпили по чарочке да легко закусили, на том я и откланялся.

Не прошло и седмицы, как я угощал в ресторации «Полная чаша» некоего господина Лямцева, столоначальника Московской городской управы. Выпить, закусить и покушать господин Лямцев оказался большим умельцем, сам я употребил за разделённым с ним столом куда меньше и яств, и напитков.

— Видите ли, ваше сиятельство, — тихо говорил Лямцев, — что господин Смирнов всегда прилагает усилия к прояснению жизненных обстоятельств лиц, с коими имеет дело, знают многие. Но вот как ему такое удаётся, в точности не знает никто. Однако же мне доподлинно известен случай, когда к некоему, поверьте, довольно значительному лицу, пытавшемуся в свою очередь узнать кое-что о господине Смирнове, пришли с Никитникова и дружески посоветовали умерить любопытство. Я, ваше сиятельство, имею определённые обязательства перед персонами, кои попросили меня сюда прийти, и понимаю, что неосмотрительно было бы с моей стороны просить ваше сиятельство делать вид, будто вы ничего сейчас не услышали, однако же со всею почтительностью прошу ваше сиятельство не разглашать, что не слышали вы это именно от меня.

Трапезу мы закончили в молчании, под десерт поговорили о чём-то отвлечённом и расстались. Что ж, пусть Лямцев сказал мне всего ничего, главное я от него услышал. Или не услышал, выражаясь его же словами. В неприметном Никитникове переулке, который и найдёшь-то не сразу, если не знаешь, где искать, располагается Палата тайных дел. И именно оттуда кому-то, как не особо изящно пошутил Лямцев, дружески посоветовали умерить любопытство в отношении Ивана Фёдоровича. И что, спрашивается, могло бы связывать Смирнова с тайным ведомством?

Впрочем, подумав получше, я признал, что такую связь вряд ли можно посчитать противоестественной. В самом же деле, информация, на которой сидит господин Смирнов, и тайна, которую оберегают люди князя Свирского, это две стороны одной медали. И не медали даже, а скорее монеты, поскольку и знания, и тайны дают такие же возможности, как и деньги. Более того, здешний мир развивается сходным образом с тем, который я десять лет назад оставил, а значит, сила знаний и тайн будет только возрастать.

От общих закономерностей я перешёл к частному вопросу, непосредственно касающемуся меня, любимого. Исключать вероятность того, что Смирнов оказывал некие услуги Палате тайных дел, вовсе не следовало. Более того, такие услуги он оказывает наверняка и до сих пор, и будет оказывать их в дальнейшем. Ну и почему бы тогда подчинённым князя Свирского не оплачивать помощь Ивана Фёдоровича в их нелёгкой службе той же монетой, делясь со здешним медиа-магнатом, как обозвали бы господина Смирнова в бывшем моём мире, некоторыми подробностями из жизни людей, имеющих с ним дела? Вполне себе взаимовыгодный обмен интересующими друг друга сведениями…

Кто другой на том бы и успокоился. Успокоился и я, но в той лишь части, что касалась меня. Зато мне вдруг стало жутко интересно, как мой издатель, что называется, дошёл до жизни такой. Конечно, тут особых секретов могло и не быть, и дядя Андрей, обратись я с этим к нему, мне бы наверняка посодействовал, но я же сам умный, вот сам и поищу. М-да, похоже, долгое отсутствие розыскных занятий — это совсем не то, в чём нуждается мой разум. Что же, вот мне такое занятие и нашлось.

Дурная голова, как известно, ногам покоя не даёт. Менее известно, что голова умная в этом деле дурной ничуть не уступает. В данном случае моя голова заставила переставлять ноги лошадку, что везла карету, в каковой я приехал к величественному зданию Царской библиотеки. По пути вспомнилось, что ссылки на Русское телеграфное агентство мне в том же «Московском вестнике» попадались, но почему-то я никогда не думал, что и агентство, и печатающая его сообщения газета принадлежат одному и тому же владельцу. Похоже, Иван Фёдорович это хоть и не скрывал, но и не сильно афишировал, прямо как я свои особые отношения с профессором Левенгауптом. Тоже, знаете ли, интересная деталь…

Просматривая подшивки «Московского вестника» за последние лет двенадцать, я установил, что тираж газеты начал неуклонно и довольно-таки быстро расти семь лет назад. Получалось, что за год господин Смирнов сумел наладить работу открытого им телеграфного агентства и раскрутить на поставляемых агентством свежих новостях газету. Ну что, всё логично. Жаль, конечно, что я совершенно не помнил, когда именно появились такие агентства в истории бывшего моего мира, нелишне было бы сравнить. Хотя… Телефон тут изобретён однозначно раньше, так что и такое новшество могло появиться быстрее.

Проверка этой догадки привела меня к ещё более интересному открытию — оказывается, Русское телеграфное агентство в этом мире стало первым, подобные агентства в европейских странах открылись годом-двумя-тремя позже, и везде их, как и у нас в Царстве Русском, открывали частные лица. Есть чем гордиться, однако — я веду дела аж с целым первопроходцем передовых методов работы с информацией!

Конечно, настоящие основания для гордости были у меня иными. Мне удалось прояснить для себя вопросы относительно источников настороживших было меня познаний господина Смирнова, как установить и то, что опасности в этих познаниях для меня нет. Последнее, кстати, подтверждалось и тем, что сам же Иван Фёдорович и показал своё обладание теми самыми знаниями. Хотел бы как-то использовать их мне во вред, уж точно бы не проговорился.

Проговориться, что ли, и мне Смирнову относительно моей осведомлённости о его особых отношениях с тайными? Да нет, пока точно не стоит, а там поглядим, может, когда и понадобится…

Глава 2

Ночной переполох

— Ваше сиятельство! Алексей Филиппович! Проснитесь скорее! — судя по встревоженным голосам и частым беспорядочным стукам в дверь, моего пробуждения добивались сразу несколько слуг.

— Тише вы там! — недовольно прошипел я, подойдя к двери. — Варвару Дмитриевну не разбудите! Иду уже!

Это возымело действие — галдёж за дверью сразу прекратился. Безуспешно пытаясь сообразить, что могло бы явиться причиной неожиданной побудки, я второпях натянул штаны, сунул ноги в войлочные чуни[2] и надел халат, уж представать перед прислугой с голыми ногами я точно не собирался, даже случись в доме пожар. А это, похоже, не пожар…

Варя после родов уже оправилась, даже свои гимнастические упражнения возобновила, но спали мы пока что по отдельности — супруга предпочитала проводить ночи в детской, вместе с Андрюшенькой, пусть там и постоянно сидела кто-то из служанок. Вот чёрт, если успела уже прикорнуть, а эти балбесы её разбудили, нехорошо получится…

— Что стряслось⁈ — за открытой мною дверью виновато переминались с ноги на ногу дворецкий Егор Игнатов и ещё двое парней из прислуги. Одеты все они были кое-как, видимо, их тоже внезапно подняли с постели.

— Вора поймали, Алексей Филиппович! — доложил Егор. — В кабинет ваш залез, поганец! Там его Дементий с Никиткой и Мишаней стерегут!

Ну ничего себе! На всякий случай я вытащил из прикроватной тумбочки револьвер, убедился, что он заряжен, и сунул оружие в карман халата. Пусть вора, как сказал Егор, уже поймали, но мало ли…

— Пошли! Только смотрите мне, не топайте как слоны! — велел я и возглавил процессию. Проходя мимо детской, я замедлил шаг и прислушался — слава Богу, тихо, похоже, ни Варварушку, ни Андрюшеньку не разбудили.

Из более-менее подробного доклада, сделанного на ходу Егором, выходило, что подозрительные звуки в кабинете услышал во время ночного обхода Дементий Силаев, принятый мною в службу бывший слуга покойного Данилевича[3]. Обязанность обходить дом по ночам отставной артиллерист взял на себя сам, объясняя свою инициативу тем, что всё равно, мол, бессонницей мучается, а так хоть какой толк с того выйдет. За неполные два года зарекомендовал себя Силаев отлично, поэтому я его служебное рвение одобрил и даже выдал ему ключи от кабинета и приёмной, чтобы в случае острой необходимости он мог туда попасть. Вот как раз такая необходимость и возникла — открыв кабинет, Дементий успел схватить вылезавшего в окно вора. Вор пытался от Силаева отбиться, но на шум прибежали разбуженные звуками потасовки Никита Пашков с Михаилом, или, как звал его Егор, Мишаней Сафоновым. Поскольку Пашков исполнял у меня должность домашнего умельца, а Сафонов — секретаря и библиотекаря, комнатки обоих располагались неподалёку от кабинета, держать таких людей я хотел к себе поближе. Там и другие слуги явились, и при таком их численном превосходстве никаких возможностей спастись бегством у незваного гостя не осталось.

Картина, что я увидел в кабинете, заставила меня грязно выругаться. Окно, правда, уже закрыли, так что холодно не было, хотя и чувствовалось, что недавно помещение выстуживалось, но в остальном… Раскуроченные замки у ящиков письменного стола, разворошённые в одном из ящиков бумаги, опрокинутые стулья, разбитая настольная лампа, на полу чернильная лужа вместе с самой чернильницей.

Рядом с лужей вниз лицом лежал хлипкого сложения человечек с заломленными за спиной руками, связанными поясом, над ним мрачно навис Никита и попытки вора шевелиться пресекал несильными тычками по рёбрам, от коих неудачливый вор болезненно сопел и постанывал. Михаил с недовольным ворчанием потирал плечо, должно быть, ушибленное, Дементий стоял, опёршись одной рукой на стол, другой прижимая к лицу какую-то окровавленную тряпицу. Так, внимание моё сейчас уж всяко нужнее моему верному слуге, чем воришке.

— Лицо покажи, — я постарался, чтобы мои слова звучали помягче и поменьше походили на команду. Да уж, досталось Дементию, нижняя губа у него была сильно разбита.

— Хлюпик хлюпиком, а бить, гадёныш, умеет, — пожаловался Силаев, присовокупив пару крепких словечек.

— Доктору звони сей же час! — велел я Егору.

— И губным бы надобно, ваше благородие, — добавил Силаев. — Сами мы без вас не стали.

Солдатскую привычку титуловать меня не сиятельством, а благородием я Силаеву ломать не стал с того самого дня, как принял его в услужение. И ему так проще, и мне лишнее напоминание, что я, как-никак, отставной капитан, и перед прочими слугами Дементию отличие, тем более, все они ещё и моложе него. Ясное дело, распоряжаться насчёт вызова губных не слуг и даже не дворецкого дело, а моё, но тут мне хватило просто зыркнуть на Егора, уже звонившего доктору, и тот, закончив разговор, тут же принялся звонить в губную управу. Что ж, теперь можно полюбопытствовать, кто это у нас тут такой охочий до моего добра…

Я приказал Пашкову и Сафонову поднять виновника переполоха на ноги. Молодой, заметно младше меня, малый, щуплый, но вроде как жилистый. Русые, давно не мытые волосы всклокочены, усы с бородой бреет, но последний раз делал это никак не меньше трёх дней назад. Держать фасон пытается, но видно, что ему страшно. Ну да, понял уже, что шутить тут с ним никто не станет — стоял воришка скособочившись, да под его левым глазом наливался хороший такой синяк. Видать, неплохо его мои люди помяли. Да и ладно, если я найду, за что их поругать, то уж точно не за это.

— Кто такой⁈ — грозно спросил я.

— Раб Божий, обшит кожей, — с кривой усмешкой ответил вор.

— И что ты тут у меня искал?

— Господь велел делиться, — он снова ухмыльнулся.

— Вот и поделись со мною, что искал, кто тебя, такого ловкого, сюда послал, — говоря всё это, я ещё раз оглядел вора и осмотрелся по сторонам.

Одет малый был в короткую двубортную куртку тёмно-серого сукна на деревянных пуговицах поверх обычной белой рубахи-косоворотки и штаны того же сукна, что куртка. Куртка и штаны воришки смотрелись изрядно потёртыми, кое-где были и не особо аккуратно залатаны. Обувью ему служили татарские ичиги[4], сильно стоптанные, однако же обильно, хотя и давно, намазанные ваксой. Отсутствие шапки, как и тулупа или армяка, при том, что на дворе не май и даже не март месяц, говорило о том, что влез воришка в окно, оставив тёплую одежду на улице. Скорее всего, там же оставался и его сообщник, которого теперь ловить смысла нет — услышав шум из окна, тот наверняка дал дёру, заодно прихватив вещи подельника. Открыв окно, я выглянул — так и есть, на снегу виднелись следы. Но вор ловок, нечего сказать — влезть по стене на второй этаж смог бы далеко не каждый. Прямо скалолаз какой-то, мать его вдоль и поперёк!

— Алёша, что случилось⁈ — в дверях появилась встревоженная Варенька в шлафроке.

— Да вот, вора поймали, — объяснил я происходящее. — Ты, Варюша, иди, мы тут до прихода губных управимся.

Я велел одному из слуг проводить Варвару до детской, так, для порядка, и вернулся к прерванному допросу.

— Так что, будешь отвечать? — поинтересовался я у вора. Тот вновь скривился, показывая полное отсутствие интереса к диалогу.

— Отвечай его сиятельству, шлында! — Никита отвесил воришке подзатыльник. Бесполезно, тот продолжал молчать.

— Ладно, с губными поговоришь, раз со мной не хочешь. Они таких как ты, быстро обламывают, — обнадёжил я вора и повернулся к слугам.

— Мордой в пол его уроните, но не бейте, — приказал я. Приказание было исполнено со всем усердием, однако не в полной мере — пару добрых пинков воришка всё же поймал. А вот не стоило ему ругаться в присутствии хозяина дома, молча надо было падать!

В ожидании доктора и губных я принялся проверять, не пропало ли что, и к появлению служителей закона и порядка успел убедиться, что всё, слава Богу, на месте. Да, кое-какие бумаги сильно помяты, три ящика в столе придётся не то чинить, не то заменить, рама и створка окна тоже требуют починки, с чернильным пятном на полу надо будет что-то делать, но в общем и целом ничего страшного и тем более непоправимого. Я ещё успел выяснить степень участия всех присутствующих в поимке вора, и со всей справедливостью это участие отметить, вручив Дементию червонец, а Никите с Михаилом по пяти рублей, благо к несгораемому шкафу этот поганец даже не подступился, как явились губные — урядник с двумя стражниками и чин из губного сыска. Порадовало, что двое из четверых прибывших оказались мне знакомы — помощник губного пристава Курков и урядник Фомин, остальных двоих я помнил в лицо, но имён их не знал. Куркова я по делу Гуровых[5] помнил как сыщика весьма толкового, и моих ожиданий Сергей Данилович не обманул. Опросил он меня и слуг быстро, вопросы задавал дельные, уверил, что обязательно передаст заведующему Елоховской губной управой мою просьбу о том, чтобы розыск по делу вёл старший губной пристав Шаболдин. Затем Курков приступил к осмотру места происшествия, и тут явился ещё один старый знакомый — доктор Штейнгафт, по привычке я продолжал пользоваться его услугами. Осмотрев Силаева, Рудольф Карлович несколько раз промокнул его разбитую губу чистой тряпочкой, смочив её какой-то жидкостью из флакончика тёмно-синего стекла. Дементию, судя по тяжкому присвисту сквозь стиснутые зубы, процедура не особо понравилась, ещё меньше понравилось ему предписание доктора не есть и не пить в ближайшие три дня ничего горячего, только тёплое, и те же три дня дважды в день, утром и вечером, повторять процедуру. Видя столь неприязненное отношение Силаева к лекарским установлениям, я велел дворецкому проследить, чтобы выполнял их Дементий неукоснительно. Мои люди нужны мне здоровыми.

Закончив с осмотром моего кабинета, Курков обыскал вора. Кроме небольшого ломика (даже не знаю, называют ли здесь такие «фомками» или нет) за голенищем, у незваного гостя ничего больше с собой не было. Воришку Курков велел развязать, но для того лишь, чтобы вернуть пояс Максиму, а урядник Фомин защёлкнул на запястьях неудачника наручники.

Курков ещё осмотрел двор под окном кабинета, и губные убыли, прихватив вора с собой. Я расплатился за вызов с доктором Штейнгафтом, мы с ним выпили по чарочке, немного поговорили, и Рудольф Карлович тоже меня покинул. Допрашивать и, если понадобится, ругать дворника я решил утром, теперь же можно было попробовать доспать. Как ни странно, у меня получилось, хоть и не сразу. Зашла Варя, поохала-поахала, узнав от меня подробности происшествия, я принялся её успокаивать обычным для счастливых супругов способом, и остаток ночи мы с Варварушкой досыпали вместе. Засыпая, я успел поразмышлять над причудами судьбы — десять лет назад моё появление в этом мире сопровождалось попыткой меня убить, а слегка запоздалым подарком на юбилей стала попытка меня же, пусть и в другом уже доме, обокрасть…

Проснулись мы очень рано, должно быть, полученный ночью заряд беспокойной бодрости даром не прошёл. Варя сразу же отправилась в детскую, я же, распорядившись насчёт кофею, пошёл на двор.

Дворника я, конечно, отругал, но так, больше для порядка, потому как большой его вины в случившемся по здравом размышлении не обнаружил. А вот кто виноват в том, что вору удалось проникнуть во двор, оставшись незамеченным для охранных артефактов, это уже вопрос. Уж точно не я, я вообще стараюсь халтуры не делать, особенно для себя, но как-то же он их преодолел! Нет, я понимаю, на каждый хитрый артефакт всегда можно сделать ещё более хитрый, но тут есть парочка загвоздок. Во-первых, у самого воришки ничего подобного не имелось, во всяком случае, при себе. Во-вторых, чтобы одним артефактом переплюнуть другой, надо знать все характеристики этого другого. Ну ладно, не все, но хотя бы основные, то есть если об охранном артефакте говорить, то прежде всего сам принцип его действия — подаёт ли он сигнал о проникновении или же этому самому проникновению препятствует, приводя, например, в действие ловчую сеть или пороховой самострел. Опять же, с учётом того, что большинство охранных артефактов именно сигнальные, нелишне знать, что это за сигнал — звуковой, световой или отражаемый в помещении, где сидят охранники. Можно, конечно, пойти по пути избыточного поражения и применить артефакт-глушитель с широким диапазоном действия, но уж больно сложно и дорого такой сделать. Я, например, не раз и не два подумал бы, прежде чем с изготовлением этакой вундервафли связаться, и уж поверьте, подумал бы очень хорошо. И откуда взяться столь редкостной вещи у ничем не примечательного воришки⁈

Артефакт-глушитель, конечно, мог быть у напарника вора, который сбежал с тёплой одеждой своего подельника, но такую вероятность я бы, пожалуй, поставил под большое сомнение. Воришка не производил впечатление матёрого уголовника, стало быть, подручный его числился в воровском мире ещё более мелкой сошкой. Значит, что? Значит, был ещё кто-то, кто обеспечил этим двоим проникновение через ограду двора, но сам остался в стороне и по-тихому ушёл. Как я понимал, именно этот третий и был главным в неудавшемся воровском предприятии. Тоже вот вопрос — что за цель была у воров? Так-то, с моими занятиями, у меня много чего искать можно, смотря кому оно понадобится. В этот раз, судя по задействованным мощностям, понадобилось кому-то непростому. Ладно, что именно воришке заказали у меня искать и украсть, это Шаболдин из него уж по-всякому выбьет, пока же стоило подумать, как мне улучшить охрану дома — исключать повторение попытки ко мне залезть очевидно не следовало.

Начал я, впрочем, с другого, а именно с написания коротких, но ёмких записок для отца и дяди, каковые тут же и отправил с посыльными. Самому мне идти к родным сейчас некогда, а пользоваться телефоном я как-то поостерёгся, пока рядом с домом может ошиваться некий недоброжелатель с мощным артефактом-глушителем. И ладно бы, если этот артефакт может глушить связь, а вдруг с его помощью можно ещё и подслушивать?

Позавтракав, я засел за расчёты и прикидки по усилению охраны дома. Получалось, что помимо более совершенных охранных артефактов надо было брать в службу ещё и людей-охранников. Вот тоже задачка — мало того, что им придётся положить жалованье и кормёжку, так их самих прежде всего надо где-то взять, причём до крайности желательно, чтобы не просто с улицы, а кто-то из своих привёл, да чтобы и поручился за них. К Самойлову, что ли, обратиться, управляющему нашим заводом в Александрове? А почему бы и нет? На заводе Фаддей Степанович охрану наладил, и как она там у него устроена, я неплохо себе представлял. Правда, он в охранники местных набирал, а я-то не в Александрове, а в Москве… Ну да ничего, принципы, как я понимал, те же самые использовать можно. Кстати, там ведь тоже был повод — среди недавно набранных работников нашёлся один не в меру любопытный, да был случай проникновения со стороны. Этих изловили и сдали местным губным, а те потом передали их военным. А Самойлову же военные и помогали охрану наладить, запрошу у него выход на армейских, глядишь, мне тоже помогут… Да точно помогут, куда ж они денутся?

Что ж, где искать охранников, я уже сообразил, теперь пора заняться тем, что у меня получится всяко лучше, чем у кого ещё. Я обложился справочниками по артефакторике и начал набрасывать желаемые характеристики будущих артефактов. Вот за этим занятием меня и застал телефонный звонок из губной управы…

Глава 3

Воришка Мартышка, много вопросов и мало ответов

Старший губной пристав Шаболдин позвонил мне, едва начались присутственные часы в губной управе. На скорейшем моём прибытии он не настаивал, но попросил, чтобы я явился в управу обязательно при орденах. Зачем оно ему, я как-то не сообразил, но раз просит, почему бы и нет? Значит, надо.

— Дело, Алексей Филиппович, такое, — отдав дань приветствиям, пристав перешёл к изложению того, что уже выведал. — Вора я опознал, сам же его ловил однажды. Серафим Петров Мартынов, по прозванью «Мартышка». Прозвали его так не только за фамилию, но и за умение лазать по стенам, цепляясь за малейшие выступы. Кто с ним второй был, пока сказать не возьмусь, но ищем уже, сам-то Мартышка его вряд ли сдаст.

— Мне, Борис Григорьевич, более интересно, кто там был третьим, — видя некоторое недоумение пристава, я поделился с ним своими утренними соображениями.

— Вот даже как? — поморщился Шаболдин. — Впрочем, спорить с вами, Алексей Филиппович, я не стану, ибо никакого изъяна в ваших рассуждениях не усматриваю, да и сам полагаю, что не по своему хотению Мартынов к вам полез, кто-то его на такое подрядил. Оно, конечно, захочет Мартышка этого третьего нам сдать или не захочет, вилами на воде писано, но делать нечего, буду из него выжимать… Ордена при вас, это хорошо.

— А ордена-то к чему? — поинтересовался я.

— Старшая сестра Мартынова в генеральской семье служила, — ответил пристав. — Когда понесла и службу оставила, хозяева, её службою довольные, дали ей на выход немало. Вы, Алексей Филиппович, хотя и не генерал, но два ордена у вас военные, глядишь, на Мартышку и подействуют…

Что ж, если так, то да. Я, правда, на пробуждение у воришки совести на основании почтения к военным особо сильно не надеялся, но ежели вдруг сработает, то почему и бы нет? Тем более, надеть лучший свой кафтан, к коему мои ордена прицеплены, мне никакого особого труда не составило.

…Установление личности Серафима Петрова Мартынова, девятнадцати лет от роду, православного вероисповедания, мещанина, родившегося в Москве, постоянного места жительства в Москве не имеющего, спрашивать у сестры его Натальи, проживающей в доме нумер пятый по Четвёртому Красносельскому переулку, много времени не заняло — как я понимаю, Шаболдин всё это надиктовал писарю по памяти. Сам Мартынов сказанное приставом не подтвердил, но и отрицать не пытался. Держался воришка уже не так фасонисто, как ночью, не иначе, начал осознавать своё незавидное положение. Кстати, а пристав-то, похоже, не ошибся — на мои ордена Мартышка пялился с несколько обалдевшим видом.

— Я тебе, Мартынов, говорил в прошлый раз, чтобы ты мне больше не попадался? — вопросил Шаболдин и сам же ответил: — Говорил. Тогда ты по малолетству своему в исправительные работы угодил, а теперь вот на каторгу отправишься, нянчиться с тобою никто уже не будет.

Незадачливый воришка горестно вздохнул.

— И заметь, Мартынов, — продолжал пристав, — отправишься надолго. Ты же по дури по своей большого человека обокрасть пытался. Его сиятельство боярин Левской на войне отличился, у самого царя-государя нашего в чести, а сестра его сиятельства за меньшим братом царя Фёдора Васильевича замужем. Тебе судья за то, что ты у его сиятельства в доме буянил, отвесит от души, даже не сомневайся! Лет на десять уж точно загремишь, никак не меньше!

С лица Мартышки можно уже было писать эпическое полотно «Вселенская скорбь».

— Но смотри, Мартынов, ежели его сиятельство милость к тебе проявит, то и судья сильно свирепствовать не станет. Вот только милость эту заслужить ещё надо! — закончил Шаболдин вступительную речь.

— Ваше сиятельство, помилуйте! — Мартынов вскочил с табурета и бухнулся на колени. — Я заслужу! Я возмещу, у меня деньги есть! Мне на десять лет на каторгу никак нельзя!

— Всем, значит, можно, а тебе вдруг и нельзя? — усмехнулся я.

— Нельзя, ваше сиятельство, вот прям совсем нельзя! — чуть не плакал Мартынов. Уж на десять лет точно нельзя! Сеструхе моей Натахе дочку поднимать, а мужа у ней нет, один я и помогаю! Бес попутал, простите дурака!

— Бес, говоришь? — с подчёркнутым недоверием переспросил я, когда двое губных вновь усадили Мартышку на табурет. — А мне вот сдаётся, что и не бес вовсе… Деньги, говоришь, есть? Сестре отдай, мне они без надобности, своих довольно. Но вот кто их тебе заплатил, ты нам с господином старшим губным приставом давай рассказывай. Ты же не по собственной блажи ко мне в дом залез, а по чьему-то наущению, да за деньги, верно?

— Верно, ваше сиятельство, — сокрушённо признал Мартынов. — Подрядил меня один…

— И кто же? — я вовсю пользовался своим особым положением в Елоховской губной управе. В допросах участвовать мне тут негласно дозволено, а что никакого законного положения у меня нет, так в допросном листе, когда его набело переписывать будут, просто напишут, что спрашивал старший губной пристав Шаболдин. Такой лист, конечно, не всякий допрошенный подпишет, но я говорил уже, что здесь это не обязательно. Да и не того полёта птица воришка Мартышка, чтобы суду его подпись важна была.

— Сказал, звать Иван Иванычем, — заговорить Мартынов решился не сразу, но всё-таки решился. — Я раньше дел с ним не имел и даже не видал его никогда, но ко мне он пришёл с Печёным.

— Павел Фомин Курдюмов, по прозванью «Печёный», — пояснил Шаболдин. — Почти три десятка лет на каторге провёл. Сам давно уже на дела не ходит по старости и нездоровью, но среди воров весьма уважаем.

Так, стало быть, местная организованная преступность как она есть. Живёт себе такой дедок тихо-мирно, сам не ворует, но заказчиков с исполнителями сводит, не бесплатно, ясное дело, да и преступления наверняка планирует и организует…

— Дал мне Иван Иваныч задаток десять рублёв серебром, да потом обещал ещё сорок рублёв бумажных, — продолжал воришка. — Я уж собрался было отсидеться втихую, чтобы на дело не ходить, а он, глядишь, и отвяжется, мне и десять рублёв, да серебром-то, деньги хорошие, ежели ничего за них делать не надо, ан не вышло. Нашёл он меня, сказал, мол, раз пришёл ко мне от Печёного, то Печёный с меня и спросит, ежели я соскочить захочу. А мне Печёному поперечить чего-то не хочется…

— И что же этому твоему Иван Иванычу в моём доме понадобилось? — задал я самый важный для меня вопрос.

— Не мой он, — Мартынов даже головой мотнул. — Диковины всякие, я таких и не видал, даже не знаю, что за вещицы.

— Да? — удивился я. — И как тогда ты собирался их искать, если не видал?

— Так он мне рисунки показал, — охотно пояснил воришка. — Увидел бы, узнал да прихватил.

— И где они, те рисунки? — я аж подобрался.

— Не дал он их мне, — вздохнул Мартынов. — Только из рук показывал.

М-да, облом в чистом виде… Наши с Шаболдиным попытки заставить Мартышку описать художества «Иван Иваныча» закончились бесславным провалом — ничего внятного вор сказать так и не смог, нёс какую-то вздорную чушь, единственное, что можно было из его сумбурных «объяснений» понять, что речь шла о каких-то поделках из чёрного стекла. Отродясь у меня такого не было. Может, наниматель вора что-то сам напутал?

— Ладно, Мартынов, что толком ты ничего сказать не можешь, я вижу, — пришлось мне признать поражение пытливого ума в неравной схватке с непрошибаемой тупостью. А наружность этого Иван Иваныча описать сумеешь?

— Это запросто, — оживился вор. — Седой, да не шибко старый, без усов-бороды, щекобрады[6] только. Очки носит. Одет по-господски, говор тоже господский, да только совсем он не из благородных.

— Почему же? — такую наблюдательность уж точно стоило использовать по полной.

— Шмотки да вещи дешёвые, — охотно пояснил Мартынов. — Воротник на пальте кроличий, чумадан, ну, такой как у докторов, тёртый, палочка простецкая…

Надо полагать, говорил вор о саквояже и трости. Что ж, приметы почти что никакие, но других всё равно нет.

— И как ты ему должен был отдать ворованное? — спросил я.

— Так прям у дома вашего сиятельства, — ответил воришка. — Он же с нами пошёл, только через забор не полез.

— С кем это с вами? — вклинился Шаболдин.

— Э-э-э, ваше благородие, так не пойдёт, — как и все невеликого ума люди, Мартышка, должно быть, решил, что раз его не бьют и разговаривают с ним по-человечески, можно и нахамить. — Это Иван Иваныч мне не сват, не брат, а своего я не сдам. На каторге ежели прознают, что я товарища сдал, житья не дадут.

— Ну не сдашь, и пёс с тобой, сами найдём, — безразлично сказал пристав и повернулся ко мне. — У вашего сиятельства больше вопросов к подследственному нет?

— Нет, Борис Григорьевич, — а молодец Шаболдин, слепил мне образ влиятельного лица из подручных, так сказать, материалов. Впрочем, и не наврал ни разу — я и правда у царя в чести, и Татьянка, сестрица моя, за царевичем Леонидом замужем… Но удачно вышло, ничего не скажешь. Главное — мои догадки в общем и целом подтвердились. Про артефакты Мартынов не сказал, но и сам мог того не знать, а вот что в дом ко мне он полез по заказу, сознался.

— Что скажете, Алексей Филиппович? — Мартышку увели в камеру и пристав вернулся к принятой между нами манере общения.

— Не врёт, пожалуй, — прислушавшись к своим ощущениям, сказал я. — А ваше, Борис Григорьевич, мнение каким будет?

— Тоже скажу, что не врёт, — недолго подумав, ответил Шаболдин. — Но меня тут другое больше заботит…

— И что же? — заинтересовался я.

— Где этого Иван Иваныча искать, — ожидаемо сказал пристав. — Печёного я, понятно, допрошу, да он мне уж точно не скажет.

Это да, не скажет. Пусть к воровскому миру «Иван Иваныч» и не принадлежит, сдавать заказчика для вора Печёного никак не выгодно, подрывом, так сказать, деловой репутации чревато.

— Ладно, — небрежным взмахом руки Шаболдин отогнал невесёлые мысли, — остаётся ещё подельник Мартынова. Буду его искать, благо, имею представление, где и как. Чаю, Алексей Филиппович, не желаете?

…Вернувшись из губной управы, я с немалым удовольствием выслушал доклад Никиты Пашкова. Окно в кабинете он починил, с ящиками стола и наиболее пострадавшим стулом обещал закончить завтра с утра. Дворецкий Игнатов порадовал известием о покупке новой настольной лампы, такой же, как и была, да тем, что чернильное пятно с пола удалось-таки стереть. Завтра, значит, кабинету вернут привычный для меня вид.

Варя пожелала услышать мой рассказ о ходе розыска, и мы около часа снова гуляли по двору с Андрюшенькой в коляске. Говорить супруге о таинственном заказчике я пока не стал, но прочие подробности допроса воришки Мартышки поведал почти что в лицах, чем и Вареньку повеселил, и сам от тревожных мыслей немного отвлёкся. Потом я проводил Варю с Андрюшенькой в детскую и уже предвкушал, как займусь, наконец, созданием новых охранных артефактов, но, увы, планы опять пришлось переиначивать — прибыли отец с дядей и братом.

Вот им уже пришлось рассказать всё в подробностях, и о самом происшествии, и о допросе Мартынова, и о том, что вора подрядил некий «Иван Иваныч». Недолгое совещание мудро постановило, что над новыми охранными артефактами мне поработать следует, что любая в том помощь, ежели таковая мне потребуется, будет незамедлительно и в полном объёме оказана, что охрану как наших домов, так и предприятий надо если и не усилить, то уж всяко напомнить сторожам о бдительности и усердии. Решения эти при всей их правильности всё же смотрелись предсказуемыми и само собой разумеющимися, я уже начал испытывать некоторое недовольство от того, что пришлось тратить на них время, но Василий, вот же молодец, напомнил о моих обширных знакомствах среди артефакторов и предложил мне поинтересоваться у Маевского, Дикушкина, а то и кого-то ещё, кто вообще мог бы столь действенные артефакты-глушители изготовить. Сам заказ на поиск у меня неких таинственных предметов из чёрного стекла вызвал у моих родных полное непонимание. У меня, впрочем, тоже, особенно когда отец, дядя и брат всячески меня выспрашивали, какие вообще можно делать из чёрного стекла артефакты и что в оных могло бы оказаться настолько полезным, что кто-то пожелал бы их украсть. Тут, увы, сказать мне было нечего — да, стекло, особенно цветное, для изготовления многих артефактов вполне годно, но каких-то особо исключительных свойств от стеклянных магических изделий ждать не приходится. Вопрос в итоге отложили на потом, когда появятся хоть какие-то новости. В завершение меня обязали своевременно оповещать присутствующих о ходе розыска, по настоянию дяди Андрея закрепили принятые решения, пропустив по чарке, да и разошлись, пусть и в некотором расстройстве, однако же с чувством пока ещё не выполненного, но уже находящегося в процессе выполнения долга.

С уходом родных я опять не смог засесть за работу над артефактами — после обеда пришлось писать Дикушкину и Хюбнеру, да отдать письма секретарю, чтобы отправил их почтой в Усть-Невский и Мюнхен. Маевскому писать не стал, с ним я лично поговорю, он-то всё равно в Москве. Завтра, значит, тоже не до создания артефактов будет, потому как утром поеду на завод, дня три уже там не был, а оттуда в университет к Маевскому. Обедать, скорее всего, на заводе и буду, так что день, почитай, займу этими делами прямо и до самого вечера…

Ладно, головой работать я всё равно могу практически всегда, когда не сплю, этим и занялся, поскольку всё произошедшее ночью у меня дома и сегодня в губной управе, требовало вдумчивого осмысления. Вот только ни к чему путному это самое осмысление совсем не приводило.

Некий человек с правильной речью и небогато, хотя и с претензией на солидность, одетый, подрядил ловкого и умелого, но не шибко умного вора на проникновение в мой дом с целью поиска таинственных изделий из чёрного стекла. Более того, он вору это самое проникновение заметно облегчил, подавив действие охранных артефактов. И сразу же один за другим посыпались вопросы, ответов на которые я не видел. Что, спросите, за вопросы? Что ж, изложу по порядку.

Первый: как человек, к воровскому сообществу не принадлежащий, вообще вышел на авторитетного вора? Здесь организованная преступность такого влияния на нормальную жизнь, как это было в бывшем моём мире, даже близко не имеет, и потому среди людей обычных далеко не сразу найдёшь такого, кто мог бы свести с ворами.

Второй: что это вообще могли бы быть за предметы? Просто из чёрного стекла, или из обсидиана, то есть стекла естественного вулканического происхождения, оно ведь тоже чёрное?

Третий: вряд ли найдётся разумный человек, всерьёз полагающий, что владелец неких ужасно ценных предметов ночью, когда он ими не пользуется, будет держать их иначе как в железном несгораемом шкафу. А ломиком, что губные отобрали у Мартынова, такой шкаф не вскроешь. И на что этот «Иван Иваныч» тогда рассчитывал? Десять рублей ведь отдал, да ещё сорок готов был к ним прибавить…

И четвёртый: почему, имея преизрядной мощности артефакт-глушитель, «Иван Иваныч» не воспользовался столь же мощным поисковым артефактом? Не хотел давать его Мартышке? И в чём тогда смысл всего этого предприятия?

И без внятного ответа хотя бы на один из этих вопросов ни о какой целостной картине происшествия не могло быть и речи.

Вспомнилось, как совсем ещё недавно я радовался, что год с лишним прожил без загадок и тайн. Ну вот, получается, накаркал. Или… Прислушавшись к себе, я признал, что и правда «или». Пусть розыск начался с совсем уж загадочных загадок и таинственных тайн, я тому радовался. Это моё. Надо же, в прошлой жизни как-то без всей этой шерлокхолмсовщины жил и ничего, а здесь без неё и не могу уже…

Глава 4

Просто хороший день

— Алексей Филиппович, дозвольте спросить: а что у нас с прусским заказом на поверхностно-следовые преобразователи? — Келин тут же пустился пояснять смысл своего вопроса: — Интерес у меня не праздный, хотелось бы иметь представление, каким образом и на какой срок придётся расширять линию их выделки.

Молодец, конечно, Павел Сергеевич, хочет выполнение заказа заранее спланировать. Я бы с превеликим удовольствием пошёл своему управляющему навстречу, вот только ответить толком мне ему было пока что нечего — дело застряло на этапе предварительных обсуждений. Привилегию на преобразователи я, разумеется, получил, и заказ свой пруссаки должны, по уму, со мной и обсуждать, но Палата внутренних дел, единственный на сегодня заказчик этих артефактов, выставила условие, чтобы предварительные переговоры велись через неё. Деньги мне, конечно, одинаково пригодятся что русские, что прусские, но приоритет русского казённого заказа тоже никуда не денешь, так что приходится ждать исхода переговоров наших хранителей закона с прусскими, а когда они договорятся между собою, ещё и мне с пруссаками цены и сроки обсуждать надо будет. Вот всё это я Келину и изложил, пусть тоже понимает, что тут и к чему.

Управляющий мой всё понял, а потому расспросы о прусском заказе прекратил и повёл меня осматривать недавно обновлённую линию выделки приводных артефактов для прессов и штампов, спрос на которые оставался пока что самым высоким среди нашей продукции. Собственно, сами эти обновления мы с Павлом Сергеевичем согласовали заранее, много что было здесь уже и сделано под моим личным надзором, но вот полный запуск обновлённой линии прошёл без меня, и в работе я её ещё не видел.

А ведь было на что посмотреть! Отмеривание и перемешивание ингредиентов механизированы с помощью паровых машин, как и фасовка готовой смеси в формы для последующего спекания, сами формы в печь загружаются, правда, вручную, но сразу по два десятка, по извлечении из печи полуфабрикаты подаются в работу артефакторам на тележках. И, наконец, самое главное — наполнение. Поскольку артефакты довольно простые, наполняют их сразу по десятку: сначала часть инкантационной формулы читают в сопровождении мануального воздействия артефакторы с самыми низшими разрядами, затем более сильные, после чего остаётся лишь проверить качество готовых изделий. Прямо какой-то разгул не то техномагии, не то маготехники…

Увиденное привело меня в прекрасное настроение, и я на радостях поручил управляющему составить перечень наиболее отличившихся в обновлении линии работников, артефакторов и инженеров на предмет выдачи им премий. Потом мы с Павлом Сергеевичем проработали ещё несколько текущих вопросов, главным образом связанных с закупками сырья. Келин в очередной раз показал себя человеком исключительно дельным, заранее приготовив бумаги по всем обсуждавшимся темам, и мне пришлось прочитать и подписать стопку листов вершка в полтора толщиной[7].

Обедали мы с управляющим в заводской столовой. Я потребовал себе обед из общего котла, как бы запамятовав, что сам же в своё время распорядился готовить все блюда единообразно. Что ж, указание моё, как я выяснил, исполнялось, и я, посовещавшись со столовскими, получил самый что ни на есть обыкновенный обед, каковой в большинстве своём брали работники. Сегодня это были щи, гречка с салом, ржаной хлеб и чай. Келин за отдельную плату взял себе ещё пару пирогов с рыбой и ситного хлеба[8] вместо ржаного, пояснив, что и любой работник, заплатив несколько больше обычного, может поесть побольше и повкуснее. Но в общем и целом я опытным путём выяснил, что питаются мои работники вполне неплохо.

А вот послеобеденное благодушие я Келину заметно подпортил, поведав о недавних событиях в моём доме, потребовав усиления бдительности заводской охраны и предупредив о том, что саму охрану в ближайшее время придётся увеличить. Противиться Павел Сергеевич, ясное дело, не стал, пообещав сделать всё что нужно, и как нужно.

…Помнится, я уже хвастался, что вместе с новым домом обзавёлся и собственным выездом? Недёшево, да, но при нынешней моей жизни до крайности удобно. Конечно, с постройкой и запуском завода товарищества «Русский артефакт» извозчики в здешние места стали ездить намного чаще, чем оно случалось ранее, но всё же не настолько, чтобы возле завода можно было легко и быстро найти себе наёмную повозку. А в собственной — еду когда хочу и куда хочу. Ну или куда надо, да. Для таких постоянных разъездов у меня особая карета — небольшая, всего на двоих пассажиров и с маленькой багажной полкой, зато с тем же комфортом, что и в большой парадной. Сейчас, хоть февраль уже и кончается, зима всё равно лютует, стремясь оставить о себе долгую, пусть и недобрую, память, а у меня в карете тепло, потому как обогреватель на огненных камнях. Я даже для кучера, насколько такое возможно при его открытом размещении, велел обогрев предусмотреть, разместив один обогреватель под сиденьем, а второй в его спинке. Федот мой хвалится, мол, кучера прочих господ отчаянно ему завидуют, потому как ни у кого больше во всей Москве такого нет. Ну, будем надеяться, пока нет.

Это я к тому, что дорога от завода до университета даже кучеру моему оказалась не в тягость, а уж мне и подавно. В университет, однако, я попал не сразу — до завершения лекций профессора Маевского оставалось ещё какое-то время, и его я потратил, ненадолго зайдя в наш оружейный магазин на Ильинке, благо это совсем рядом. Смотреть отчётность я не стал, всё равно регулярно её получаю прямо на дом, но с управляющим поговорил, выяснив, что пусть розничные продажи растут медленно, зато выписывают наши стволы, патроны и оружейные принадлежности с неуклонным ростом от месяца к месяцу.

…Профессор Маевский, выслушав мой рассказ об использовании ворами глушителя охранных артефактов, сразу сказал, что в Москве такой могли бы изготовить человек пять, но это те, о ком он знает. Со слов Михаила Адриановича я имена этих пятерых переписал, чтобы отдать список Шаболдину, пусть поговорит с ними. Честно сказать, не сильно я тут на успех и надеялся, предвидение вообще на сей счёт помалкивало, но лишним оно не будет. Я ещё поговорил с профессором Долотовым, но после беседы с ним список не расширился — Долотов назвал мне те же самые имена. Была, конечно, вероятность, что глушитель сделан и не в Москве, но Дикушкину в Усть-Невский я на сей счёт написал, а в Киевском, Казанском и Тобольском университетах обещал навести справки Маевский. Написал я и в Мюнхен, но так, больше для порядка. Честно-то говоря, у меня вообще не было никакой уверенности в том, что розыск по этому направлению поможет изловить нанимателя Мартышки, но более существенных зацепок в деле пока нет. Разве что у Шаболдина получится найти подручного моего незваного гостя.

Кстати, о Шаболдине. Я прикинул, что в губную управу успею как раз к окончанию присутственных часов. Да, Борис Григорьевич и после запросто может остаться, если дело того требует, но уж сейчас-то я должен застать его обязательно.

Так и вышло — старший губной пристав Шаболдин оказался у себя в кабинете, и по крайне недовольному выражению его лица я с присущей мне проницательностью заключил, что в деле появились новости и что хорошими их не назовёшь.

— Курдюмова, прозываемого Печёным, мы пока что не нашли, — сразу принялся излагать пристав. Похоже, я не ошибся. — Среди воров говорят, будто он три дня уже как из Москвы подался неведомо куда. Слух этот мы проверяем, но очень похоже, что так оно и есть.

— Свёл заказчика с Мартыновым и сразу решил затаиться на время, вроде как он тут и ни при чём? — высказал я предположение.

— Да наверняка почти, — с кислым видом согласился Шаболдин и продолжил: — Шепнули мне тут, видели некоего Сидорку Плюснина, по прозванию «Плюха», в шапке, такой же, как Мартынов носил, но проверить пока не получается, не можем того Плюху нигде сыскать.

Да уж, именно то самое, что я сразу и подумал. Вроде что-то стало известно, но толку от тех известий чуть. Впрочем, сведений по делу стало уже хоть на немножко, но больше, чем вчера было, так что можно записать их в прибыток. Так я приставу и сказал, а то уж больно мне его вид не нравился.

— Ох, Алексей Филиппович, на добром слове вам спасибо, да только нутром чую — не будет толку с Печёного и Плюхи, даже как их разыщем! — Шаболдин аж скривился. — Печёный вообще ничего нам не скажет, и мы ему ничего не предъявим, разве только под заклятием его допросить, но толку с того… — пристав небрежно отмахнулся. — А Плюха? Ну что он сможет сказать нам такого, чего Мартышка не сказал⁈ Да ничего!

— Ну не скажите, Борис Григорьевич, — возразил я. — Печёный этот под заклятием мог бы вывести нас на того, от кого к нему «Иван Иваныч» пришёл. Сам этот «Иван Иваныч» не из воров, а вот кто его с Печёным свёл… Этот, хоть и среди воров знакомства имеет, сам, скорее всего, полностью к воровскому миру тоже не принадлежит, а потому может оказаться более разговорчивым и на того «Иван Иваныча» вывести. Ну, мне так кажется, — на всякий случай состорожничал я.

— Хм, — Шаболдин призадумался. — Вот не знал бы вас, Алексей Филиппович, с малых лет, подумал бы, что скрываете, будто в губном сыске раньше служили. Это, пожалуй, и правда, может зацепкою оказаться…

Лесть в исполнении Шаболдина, что грубая, как сейчас, что более утончённая, как это бывало раньше, мне, откровенно говоря, всегда приятна, всё же сыщик он очень хороший, и похвала его стоит немало. А что иной раз не может Борис Григорьевич выйти за привычные рамки, так все мы такие. Я наверняка многое так же упустил, но мне проще — сам я о том и не знаю, раз уж всё равно мимо прошло, а указать мне на то некому.

— Вот, кстати, Борис Григорьевич, ещё, — я положил приставу на стол список, полученный в университете. — Со слов профессоров Московского университета, это люди из Москвы, которые могли бы изготовить глушитель охранных артефактов, что применил этот «Иван Иваныч». Я так понимаю, на самом деле вряд ли этот умелец известен господам профессорам, однако же…

— Однако же поговорить с ними придётся, — продолжил за меня пристав. Заодно мы с ним договорились, что если что, я в этих беседах тоже поучаствую, уж мне-то тонкости артефакторики известны куда лучше, чем Борису Григорьевичу, без меня, боюсь, он не всё и поймёт, что ему наговорят.

— Ладно, Алексей Филиппович, — Шаболдин выбрался из-за стола, — пора мне домой. Хоть сегодня не задержусь на службе.

Я предложил приставу подвезти его до дома, он с благодарностью согласился. Отклонить его ответную любезность — приглашение зайти в гости и пропустить по чарке с соответствующими закусками — я не посчитал уместным, и вскоре уже отвешивал комплименты супруге пристава Надежде Кирилловне, восхищался тем, насколько выросли сыновья Гришенька и Кирюшенька, а дочку Верочку, мирно сопевшую в колыбельке, тревожить даже ради столь дорогого гостя не стали. Пока Надежда Кирилловна распоряжалась насчёт стола, я успел ещё выслушать похвальбу Гришеньки, что он уже умеет читать по складам и считать до ста, а на будущий год вообще поступит в гимназию и будет там самым умным. Кирюша от старшего брата не отстал, убедительно доказав, что уже научился выговаривать букву «рцы»[9], в общем, сыновья Бориса Григорьевича уверенно показывали неоспоримые успехи. Нам с Варварушкой и Андрюшенькой до такого ещё неблизко…

Отметив достижения Григория Борисовича и Кирилла Борисовича премией по серебряному рублю каждому и оставив ещё рубль, самый новенький и блестящий, для Веры Борисовны, я был приглашён за стол. На закуски Шаболдины не поскупились, и ограничиться одной чаркой на каждого у нас с Борисом Григорьевичем не получилось, впрочем, до какого-то злоупотребления горячительными напитками тоже как-то не дошло, хотя и кучеру моему Федоту пристав распорядился чарочку да закуски вынести. О делах за столом не говорили, устроив себе этакий разгрузочный вечер. Уходил я от Шаболдиных в благостном умиротворении, всё же простые и добрые семейные радости старшего губного пристава именно к такому и располагали, а ожидание скорой уже встречи с Варенькой и Андрюшей добавляло моим и без того приятным ощущениям теплоты и сладких предвкушений.

В ожиданиях своих я, к счастью, не обманулся. На ночь супруга всё равно удалилась в детскую, но до того мы с ней успели уединиться и предметно вспомнить, что женаты вовсе не так уж и давно. В общем, спать я лёг довольный и счастливый.

Сон тем не менее как-то не шёл, и я, как оно у меня в таких случаях бывает, занял голову всяческими размышлениями. Размышлениями, по большей части приятными, что и неудивительно, уж больно хорошим выдался день. Ну в самом же деле — работа на заводе кипит, и пусть пока не над самыми сложными и прибыльными артефактами, но и за ними не встанет, вот только пройдёт какое-то время. Сам завод работает настолько отлаженно, что даже не требует моего каждодневного присутствия. Оружейная торговля тоже день ото дня даёт всё больше и больше доходов. Университетские профессора идут мне навстречу в моих розыскных делах, а старший губной пристав Шаболдин прислушивается к моему мнению. Да ещё и дома, что у меня, что у него, всё хорошо. Ну что, спрашивается, ещё тут можно желать⁈ Разве что поимки неуловимого пока что «Иван Иваныча» и выяснения, за каким таким лядом он заслал ко мне воришку…

Выясню. Что-то сам, что-то с помощью Бориса Григорьевича, но выясню обязательно. Личная заинтересованность, знаете ли, очень хорошо мотивирует, особенно когда заинтересован ты даже не в деньгах, славе там или почестях, а просто в безопасности своей личной, своей семьи, своего дома. А я в этом ох как заинтересован!

Охватившая меня уверенность в успехе розыска плавно перетекла в обдумывание планов на завтра. Первым номером в их перечне шла необходимость сходить к есаулу Турчанинову и от души помахать шашкой, а то седмицу уже у него не был. Надо сказать, возобновление регулярных занятий у есаула пошло мне на пользу. Да, я продолжаю ходить с тростью, но больше по привычке, чем по необходимости, и в основном вне дома. В доме я без трости уже даже по лестницам поднимаюсь и спускаюсь, пусть и получается это у меня несколько медленнее, чем того хотелось бы. Уж не знаю, какая причина тут главнее — время, всё-таки ранение в ногу я получил четыре года назад, или же фехтовальные упражнения, но скорее всего, работают обе эти причины в паре. А раз так, будем ту пару и дальше сохранять, тем более, мне для того надобно только к Турчанинову захаживать, а время пойдёт само.

Помимо медленного, но успешного преодоления последствий ранения походы к отставному есаулу приносили мне пользу ещё и в развитии предвидения, с которым у меня одно время возникла было некоторая заминка. А тут, когда стараешься не только уколоть или рубануть соперника, но и не дать ему проделать то же самое с тобой, поневоле предвидеть приходится.

Сейчас, однако же, и безо всякого предвидения ясно было, что скоро уже я засну, что сон мой будет глубоким и ровным, а пробуждение — радостным. А если ещё и приснится что-нибудь приятное, то и вообще прекрасно…

Глава 5

Дела семейные, заводские и сыскные

— Я, Алексей, сколько раз тебе уже говорил, что долгий бой не для тебя? — спросил Турчанинов, когда мы закончили махать железками и отдыхали, отпиваясь квасом.

— Да всякий раз, Яков Матвеевич, говоришь, как к тебе прихожу, — ответил я.

— Вот! — есаул наставительно воздел указующий перст. — И опять скажу, и каждый раз снова и снова говорить буду! Потому как ты ко мне всегда приходишь, не хромая, и тросточку свою в руке приносишь, а уходишь от меня когда, на тросточку-то опираешься!

Да, что есть, то есть. Не то, чтобы так уж прямо и опираюсь, но держу трость наготове, потому что иной раз и нужна бывает. А что вы хотите, гоняет меня отставной есаул от всей своей широкой души, я уж и не знаю, гоняют ли так казаков на государевой службе. Ничего удивительного, если и сегодня по пути домой трость мне понадобится…

— А потому, Алексей, никак тебе нельзя до того доводить, чтобы ты в бою уставать начал, — продолжил Турчанинов. — И раз так, работать мы с тобой будем как раз над быстрыми твоими победами. Вот как сегодня поработали, так и дальше пойдём.

Спорить тут было не с чем, как и вообще спорить с Турчаниновым о фехтовании. Вообще, о необходимости побеждать быстро есаул действительно не уставал напоминать мне с того дня, как я первый раз пришёл к нему с тростью, а когда я возобновил своё обучение у него в позапрошлом году, он для начала погонял меня привычным уже образом, а затем взялся натаскивать на быстрые победы и немало в том преуспел. Я, понятое дело, такой подход приветствовал и со всем прилежанием постигал науку нанесения супротивнику быстрых, хлёстких и неожиданных ударов, стремясь закончить бой быстро и успешно. Разумеется, неожиданными для Турчанинова они почти никогда не были, но иногда мне всё-таки удавалось удивить и этого мастера своими находками. Сегодня вот тоже несколько раз подловил его, к нашей обоюдной радости. Тем не менее, усталость ощущалась, и хотя до своей разъездной кареты я дошёл, не опираясь на трость, но вот подниматься на крыльцо дома пришлось уже при помощи подпорки.

— Опять загонял тебя твой есаул? — Варенька встретила меня наверху парадной лестницы из прихожей на второй этаж. Догадаться тут труда не составило бы никому, достаточно было посмотреть, как я по той лестнице поднимался, но Варя-то сказала это, едва выйдя к лестнице, на которую я ещё не успел ступить.

— Было дело, — признал я, порадовавшись, что жалости или, не приведи Господь, осуждения в голосе супруги не услышал. Поначалу-то Варварушка сильно за меня переживала, когда я возвращался от Турчанинова умотанный, хватало и охов-ахов, и вопросов, зачем мне вообще оно надо, но мне удалось втолковать супруге, что у неё свои упражнения, а у меня свои, и как ей приносит пользу и радость её гимнастика, так и я имею те же выгоды от фехтования. Варя у меня умная, всё поняла и приняла.

Кстати, с этой самой пользой и всеми прочими выгодами получилась до крайности занятная история. Я же зачем опять стал с шашкой упражняться? Уж точно не для оттачивания фехтовальных навыков как таковых, они-то сами по себе не так уж сильно мне в моей теперешней жизни и необходимы, на револьвер, если что, надежд больше. Снова ходить к Турчанинову я начал, чтобы расшевелить своё предвидение, одно время как-то скромно примолкнувшее. За прошедший год с небольшим я уже неоднократно убеждался в правильности этой своей затеи — предвидение оживилось и пару раз даже привело меня к весьма ощутимым успехам в моих коммерческих делах. А тут ещё и супруга взялась втягивать меня в семейную магию. Дело это преимущественно женское, но раз у нас пока вся семья — мы вдвоём да совсем маленький Андрюшенька, то без меня Вареньке было не обойтись. Вот тут и выяснилось, что переданные мне в своё время Катей фон Майхоффен познания в любовной магии[10] сильно помогают в освоении магии семейной, более того, мои осторожные, чтобы не раскрывать познания в этой области, действия по внедрению в нашу жизнь некоторых элементов любовной магии привели к тому, что семейная и любовная магия у нас с Варварушкой причудливо переплелись, дополняя и усиливая действие друг друга. Да, мы находились ещё в самом начале пути, но оба уже понимали, что у нас складывается некая уникальная семейная магия, только нашей семье присущая. То есть, скорее даже не понимали, а чувствовали, но и за пониманием, как я полагал, дело не станет. Самое же главное — в эту нашу общую с Варей магию врастало и моё предвидение. Вот почему супруга оказалась у парадной лестницы, едва я переступил порог нашего дома? Думаете, ждала там меня? Я первые раза два тоже так думал, а на третий догадался спросить. И попробуйте представить моё, скажем предельно мягко, удивление, когда Варенька сказала, что сама не понимает, как у неё такое происходит, но она каждый раз предчувствует моё возвращение домой и выходит встречать меня прямо к моему приходу! Интересно, каким вырастет Андрюша и что унаследуют от нас будущие наши дети — они же родятся уже в атмосфере такой магии…

Перед обедом мы всей нашей небольшой семьёй выбрались на прогулку. Двором на сей раз не ограничились — снег на улице дворники с утра старательно расчистили, а нового не насыпало, и мы выкатили коляску из ворот. Получилось нечто среднее между прогулкой и рекламной акцией — на невиданную повозку почтеннейшая публика заглядывалась с заметным интересом. Надо всё-таки заплатить Смирнову, пусть в «Московском вестнике» рекламу напечатает. Не сейчас, конечно, а чуть попозже, когда Пахом наладит выделку колясок хотя бы в небольших, но уже более-менее товарных количествах.

После обеда я засел за работу над охранными артефактами. В самом же деле, сколько можно откладывать⁈ Впрочем, затягивание с началом работы оказалось даже полезным — за это время я придумал-таки, как можно обезопасить охрану дома от артефактов-глушителей. Найденное мною решение предусматривало, что охранная цепь должна состоять из артефактов двух типов: собственно охранных, поднимающих почти на аршин[11] выполненные в виде копейных наконечников навершия прутьев ограды и подающих при этом звуковые сигналы, и контрольно-сигнальных, в пассивном режиме отслеживающие постинкантационный фон охранных артефактов и при перебоях в восприятии этого фона подающих сигнал тревоги в дом. В весь дом, а не только в комнату охранников. Таким решением я хотел подстраховаться на тот случай, если при новой попытке ко мне залезть вор применит глушитель охранных артефактов. Вероятность того, что глушитель поразит и вторую линию защиты, те самые контрольно-сигнальные артефакты, я оценивал не особо высоко — их сначала обнаружить надо, а уже потом глушить, а вот как раз обнаружить-то их при таком режиме действия и невозможно. Или, скажем так, весьма и весьма затруднительно.

Не буду скромничать, измыслив этакую хитрость, я ощутил себя гением, ну или почти гением. Триумфом своим я, однако, наслаждался недолго, потому как пора было переходить к воплощению хитрого замысла, а для начала выбрать материалы, из коих те артефакты следовало изготовить, и составить соответствующие инкантационные формулы. Обложившись справочниками, я провозился с этим до позднего вечера, однако же всё у меня получилось. Перепроверив итоги своих трудов, я убедился в отсутствии ошибок, заодно и со всей определённостью понял, что в условиях домашней мастерской и домашней же лаборатории изготовить такие артефакты у меня не выйдет, этим надо заниматься на заводе. Что ж, на заводе, так на заводе, если завтра у Шаболдина никаких новостей не появится, как раз на завод и отправлюсь.

…Утром я проснулся с пониманием того, что с поездкой на завод придётся повременить. Предвидение не подвело — едва начались присутственные часы в губной управе, как последовал звонок от Шаболдина. К нему в управу я отправился пешком, и по пути предвидение подсказало, что новости меня ожидают далеко не хорошие. Уже по самому виду старшего губного пристава я понял, что и тут ошибки не будет, настолько Борис Григорьевич был хмур и даже, кажется, сердит.

— Новости у меня, Алексей Филиппович, и новости плохие, — взялся пристав подтверждать мои опасения после должных приветствий. — Сидора Митрофанова Плюснина, что среди воров Плюхой прозывается, вчера нашли мёртвого. Застрелили его, болезного.

Да уж, не порадовал меня Борис Григорьевич. Не думаю, чтобы этот Плюха так уж много добавил бы к показаниям Мартынова, но теперь-то не добавит вообще ничего…

— Наш «Иван Иваныч» следы заметает? — высказал я предположение, самому мне казавшееся очевидным.

— Очень на то похоже, — согласился пристав и продолжил: — Я под такое дело решил ещё раз Мартынова допросить. — Он, когда его в прозекторскую сводили да тело Плюснина показали, аж затрясся. Понял, дурак, что сам мог бы на соседнем столе лежать, а живой потому только, что ваши люди его повязали и теперь он в камере у меня сидит. Тут я его и допросил ещё разок…

— И что Мартынов? — заинтересовался я.

— А то, что этот его «Иван Иваныч» знает расположение вашего кабинета. Именно он указал Мартышке, в какое окно лезть, — ответил Шаболдин.

Да уж, новость действительно плохая. Кто попало у меня не бывает, и откуда нанимателю Мартышки знать такие подробности, я мог только гадать. А Шаболдин всё-таки силён, мне-то эта простая мысль в голову не приходила, вот что значит человек на своём месте…

— Я так понимаю, Алексей Филиппович, «Иван Иваныч» этот, будь он неладен, не из тех людей, что в ваш дом вхожи, — сказал пристав, будто прочитав мои мысли, — а потому полагаю, что за домом он следил снаружи.

Предположение показалось мне вполне разумным. Ничего невозможного в том, чтобы при внимательном наблюдении за домом можно было вычислить расположение кабинета, я не видел. Разве что…

— И следил не день и не два, — да что ж такое-то⁈ Я только начинаю о том думать, а пристав уже оглашает выводы, к которым я и сам бы неминуемо пришёл! Ну, Шаболдин, ну, Борис Григорьевич, прямо телепат!

— Вы же, Алексей Филиппович, помните, как десять лет назад мои люди вас и дом Филиппа Васильевича охраняли негласно? — теперь уже я готов был читать мысли пристава. Надо же, битва телепатов какая-то!

— Помню, конечно, — ответил я вслух, ожидая подтверждения своей догадки.

— Вот я и думаю: ведь ежели тот «Иван Иваныч» деньги Мартынову заплатил, да на артефакты хитрые потратился, стало быть, какая-то надобность в том у него есть, и вряд ли он просто так отступится на этой неудаче. А значит, предположить можно, что раз с проникновением в дом ничего у него не вышло, то может приняться и за вами следить. И раз так, то не присмотреть ли мне, по старой памяти, за вами и вашим домом по-тихому? — ну точно, всё, как я и предполагал. Что ж, если сразу у двух умных людей мысли идут в одном направлении, грех было бы теми мыслями пренебрегать…

— Да, Борис Григорьевич, пожалуй, будет нелишним, — согласился я с приставом.

А что бы мне и не согласиться, ежели о моей же безопасности речь идёт? Да и не о моей только, у меня, между прочим, жена и сын… Обсудив подробности, мы с приставом сошлись на том, что его люди для начала проверят, есть ли вообще слежка за мной и моим домом, и если таковую обнаружат, попробуют для начала проследить за этими не в меру любопытными людишками. Получится — прекрасно, возьмут сразу всех, будут какие-то сложности — возьмут пусть и не всех, но хоть кого-то, там уже Борис Григорьевич в управе с ними разберётся. Отдельно решили, что если, не приведи Господь, дойдёт до нападения на меня, Варвару Дмитриевну или кого из моих людей, то живьём, конечно, брать хорошо бы, но моя безопасность (а главное, безопасность моей семьи) всё-таки важнее. Пока обсуждали, я с некоторым трудом удерживался от крепких словечек — вот уж не ко времени и не к месту мне такое! Это десять лет назад я мог в доме отсиживаться, хотя и тогда в гимназию ходил, а сейчас о домашнем сидении и речи-то быть не может! Не тот я сегодня человек, коему домоседство позволительно, совсем не тот. Теперь, пожалуй, и револьвер с собой носить придётся, так, на всякий случай.

Что ж, хороших новостей для меня у Шаболдина не было, но и плохие на том кончились. Одна, правда, ещё имелась, но у меня не получалось определить её ни как хорошую, ни как плохую. Вчера пристав успел допросить двоих из того списка артефакторов, что дали мне господа профессора Маевский и Долотов, и получить от обоих уверения в том, что никаких глушителей артефактов они не делают, потому как чтут закон и не собираются отягощать своё доброе имя связями сомнительного свойства. Ссылаясь на свой опыт оценки поведения людей, Шаболдин высказал уверенность в том, что оба говорят правду. А вот то, что ни один из них не указал на кого-то ещё, как на возможного изготовителя глушителей, меня даже порадовало. В рассуждении розыска оно, может, и не столь хорошо, но от лишней работы и пристава, и меня избавляло. За неимением никаких иных новостей мы с Борисом Григорьевичем выпили по стакану крепкого чаю, я вернулся домой и оттуда всё-таки отправился на завод.

Пробыл я на заводе до вечера, но всё это время, за вычетом обеда, ушло только на подготовку к созданию артефактов — подбор и сортировку материалов, расчёт последовательности работ, изготовление форм, приготовление оснастки, определение состава помощников и планирование разделения работы между ними. Да, не одному же мне стараться, раз уж есть у меня целый завод, грех было бы его возможности не использовать! В итоге уехал я с полным сознанием того, что в следующий раз, особенно если мне удастся начать с утра, за один день и управлюсь.

Так и вышло — на следующий день я двинулся на завод с самого утра и часа через два с небольшим после обеда необходимое количество артефактов было готово, а день, за тем последовавший, ознаменовался полным обновлением охраны моего дома. Во-первых, утром артефакты установили и я запустил их в работу, во-вторых, к обеду из Александрова прибыли четверо крепких молодцов-охранников. Я поговорил с каждым, со старшим дольше других, велел Егору поставить их на довольствие и мог теперь в какой-то мере успокоиться, сделав, по крайней мере, то, что мог сделать сам.

Как я понимал, за установкой новых охранных артефактов надзирал не только я сам, но и скромные незаметные труженики губного сыска, и, очень даже возможно, тот самый «Иван Иваныч». Однако дело шло к вечеру, а никаких известий от пристава не было. Я решил было, что или «Иван Иваныч» дал маху и пропустил это историческое событие, или, чего мне бы совсем не хотелось, губные его проглядели, но вечером ко мне пришёл Шаболдин, и снова с лицом, всем своим видом обещавшим плохие новости.

— Такое дело, Алексей Филиппович… — виновато начал пристав, когда мы устроились в моём кабинете, — упустили подлеца мои люди. Так-то они его углядели, по их словам очень похож на описание, что Мартынов дал, да только и он, видать, их заметил. Пошёл, поганец, в сторону Яузы, да по пути в переулках от моих и оторвался. Говорят, завернул за угол — и всё, как и не было. Я своим хвосты накрутил, в другой раз чтобы не оплошали, но вот сегодня…

— Что ж, Борис Григорьевич, не переживайте, — я постарался успокоить пристава. — Одиночка против губного сыска никто и ничто, ушёл сегодня, стало быть, не уйдёт завтра. А как быстро ваши его обнаружили? Что они сами-то говорят?

Из пересказа приставом докладов его подчинённых выходило, что когда начались работы по обновлению ограды, «Иван Иваныча» в поле их зрения не было. Заметили они его в разгар замены собственно охранных артефактов, а вот он засёк соглядатаев и принялся избегать их внимания ещё до того, как стали ставить вторую линию обороны — те самые артефакты контрольно-сигнальные — и, стало быть, самого главного не увидел. Такой расклад можно было посчитать вполне себе благоприятным. Опять же, внушение своим орлам Борис Григорьевич сделал, и они теперь уж постараются того «Иван Иваныча» ущучить, очень постараются.

Чарка ореховой настойки да сыр с ветчиною помогли Шаболдину примириться с досадным провалом, и от меня пристав ушёл с твёрдым желанием в следующий раз такого не допустить.

Глава 6

Неприятная догадка

Разные люди переносят свалившиеся на них неприятности по-разному. Уход таинственного «Иван Иваныча» от слежки я, например, воспринял философски: ушёл сегодня — ничего страшного, попадётся завтра, продолжая пребывать в полной уверенности насчёт несопоставимости сил и возможностей преступника-одиночки и государственной машины губного сыска.

А потому и жизнь моя продолжалась своим чередом со всеми делами, заниматься коими мне приходилось. После обновления защитных устройств и начала посменного дежурства бравых охранников я продолжал появляться по мере надобности на заводе, поучаствовал вместе с отцом во встрече с генералами и полковниками Артиллерийского управления Военной палаты, которую устроил генерал-воевода князь Романов на предмет обсуждения взаимодействия в деле обновления артиллерии, с появлением наших винтовок выглядевшей уже не столь грозно, как оно было раньше. Надо отдать военным должное — кое-какие исследования и опыты они успели провести, где своими силами, где выдав поручения казённым железоделательным заводам и арсеналам, и на встречу с нами явились не с пустыми руками. Договорились, что когда их превосходительства определятся с пушками, они обратятся к товариществу «Русский артефакт» на предмет заказа артефактов для выделки новых орудий и обучения работников казённых пушечных заводов, и, возможно, закажут нам ещё какие-либо работы как по самим пушкам, так и по боеприпасам. Как мы и предполагали, идеей унитарного выстрела с гильзой из жёлтой меди генералы не вдохновились, затребовав раздельное заряжание с применением холщовых или шёлковых картузов[12]. Нет, преимущества медной гильзы они прекрасно понимали, но стоимость таких выстрелов военных явно отпугивала. Заодно договорились, что когда появятся опытные образцы новых орудий, мы поучаствуем в их испытаниях и оценке — всё-таки благодаря винтовкам, револьверам и карабинам авторитет Левских в оружейном деле взлетел на небывалую высоту. Честно говоря, сильно влезать в артиллерийские дела ни у меня, ни у отца особого желания не наблюдалось, но вот дать господам пушкарям с высоты своего тщательно скрываемого послезнания несколько дельных советов по доведению пушек до ума я лично считал возможным и полезным.

Нельзя, однако, сказать, что занимался я исключительно важными и серьёзными делами, отдохнуть как следует тоже не забывал. В этом году гулянья на Масленицу устроил для всех нас мой тесть, князь Бельский, благо, у него сад побольше, чем и у отца, и у дяди. Всё же обеспечить охрану в частном закрытом саду проще, чем в общедоступном Немецком, где мы обычно гуляли на Святки и Масленицу, а по нынешним временам оно было не лишним. А так удалось выбраться и с Варварушкой, и с Андрюшенькой, благо, имелось в доме тестя кому присмотреть за маленьким бояричем, чтобы мы могли порезвиться. В общем, повторюсь, жизнь моя шла обычным порядком.

А вот пресловутому «Иван Иванычу», похоже, пришлось свои планы менять, и, как я надеялся, не в лучшую для него сторону. Один только раз после той неудачи со слежкой губные его вроде бы заметили, но полной уверенности у них не было — и видели они его издали, и в неудобной для наблюдения за ним позиции, и скрылся он с их глаз почти что сразу. Можно, конечно, было подумать, что подглядывать за мной «Иван Иваныч» перестал из-за страха перед повторением прошлой своей неудачи, когда он вынужден был уходить от губных, но по здравом размышлении я понял, что объяснение тут, скорее всего иное. В нынешних обстоятельствах вести за мною слежку не так-то и просто: я же пешком хожу если только в губную управу, к которой «Иван Иванычу» лучше не приближаться, а по большей части в карете передвигаюсь, поди тут за мной уследи. Получалось, кстати, что у этого «Иван Иваныча» своего транспорта нет, а на извозчиков он либо скупится, либо опасается заполучить в их лице лишних свидетелей. Это соображение в какой-то мере подтверждалось и словами воришки Мартышки, говорившего о своём нанимателе, как о человеке, судя по наружности, не особенно и богатом.

Оставалась, однако же, и вероятность другая, не столь уже для меня приятная. «Иван Иваныч» мог изменять внешность и таким образом оставаться для губных соглядатаев неузнанным. Но, опять же, поразмыслив, я успокоился пониманием того, что даже поменяв наружность, изменить образ действий «Иван Иваныч», если продолжит за мною следить, никак не сможет, и по этому самому образу губные его снова заметят. Так оно и вышло — где-то к концу первой седмицы Великого Поста этого, определённо, нехорошего человека люди Шаболдина застали наблюдающим за моим домом. И вновь Мартышкин наниматель исхитрился от них ускользнуть — на сей раз шмыгнув в проходной двор между двумя доходными домами и там попросту исчезнув.

При разносе, что Борис Григорьевич устроил своим подчинённым, я не присутствовал, однако, неплохо зная пристава, этих несчастных искренне пожалел. Пришлось им, бедным, выслушать немало обидных слов, и хорошо ещё, если обошлось без вычетов из жалованья. Честно говоря, я даже начал немного переживать за «Иван Иваныча», опасаясь, что когда соглядатаи его, наконец, выследят, то даже подмогу вызывать не станут, а попытаются взять поганца сами, и при поимке от души его поколотят, срывая накопившуюся от своих неудач злость. Хорошо, если он после такого отвечать на вопросы сможет…

Впрочем, было бы ошибкой думать, будто старший губной пристав Шаболдин ограничился одним лишь приглядом за мной и попытками выследить «Иван Иваныча». Не оставлял Борис Григорьевич без своего внимания и поиски Курдюмова, который Печёный, и розыск по убийству Плюснина. Более того, и там, и там приставу сопутствовал некоторый успех, пусть и не особо большой.

Помнится, давно ещё, когда я взялся искать незадачливого Петра Бабурова, говорил Борис Григорьевич, что главный закон у воров «Каждый за себя»[13]. Вот и сейчас нашёл он какого-то вора, что имел нелады с Курдюмовым, прищучил его и тот, выгораживая себя, поведал приставу, что никуда, мол, Печёный не уезжал вовсе, есть и в Москве да поблизости у него отнорки, в коих спрятаться можно, и даже назвал парочку имён тех, кто мог бы Печёного укрывать. В итоге уже второй день губные свирепствовали в Сокольниках, Измайлове и окрестной округе, целыми охапками хватая тамошних обитателей, что не ладили с законом, и немилосердно тряся их на допросах. Сам Печёный губным пока что не попался, но Шаболдин уверенно говорил, что произойдёт это уже в ближайшие дни, если вообще не сегодня-завтра.

Успехи Шаболдина в розыске убийцы Плюснина смотрелись скромнее, но с полной убедительностью показывали связь этого злодеяния с попыткой меня обокрасть — очень уж похоже на мартыновское описание «Иван Иваныча» рассказывали свидетели о наружности человека, в обществе коего Плюху последний раз видели живым. По всему выходило, что никак не нужны «Иван Иванычу» людишки, способные его опознать, и тот же Курдюмов-Печёный прятался вовсе не от губных. Ну или не только от губных…

Как оно, увы, нередко бывает, случилось так, что из-за моей занятости всяческими важными и неотложными делами сразу два события в розыске прошли мимо меня и знакомиться с ними и их последствиями мне пришлось с некоторым опозданием. Во-первых, снова объявился «Иван Иваныч». На сей раз и лицом, и одеждою выглядел он совсем не так, как описывал его Мартынов, что и позволило поганцу какое-то время не привлекать внимание губных соглядатаев, но они его всё-таки признали по нездоровому интересу к моему дому. В этот раз люди Шаболдина проследили «Иван Иваныча» до товарных складов в Доброй слободке, но там он опять оставил их ни с чем. Во-вторых, в тот же день в селе Измайлове губные схватили Курдюмова и Борис Григорьевич старого вора уже успел допросить. В общем, как только в моих делах образовался перерыв, я с самого утра поторопился в губную управу, чтобы выведать подробности столь неудачно проскочивших мимо моего участия событий.

Когда в кабинет Шаболдина принесли чаю с баранками, я уж хотел было по привычке попросить почитать допросный лист Печёного, но пристав для начала подсунул мне доклад старшего из соглядатаев. Описание наружности наблюдавшего за моим домом вроде бы и не имело ничего общего с тем, что дал Мартынов и повторили свидетели по убийству Плюснина, но… Очень уж нарочито смотрелось это самое «ничего». Вот всё не так — и волосы рыжие, и рыжие же усы с бородою, и без очков, и одет по-простонародному, в армяк[14] да шапку-колпак с овчинной опушкой и рукавицы. Признали «Иван Иваныча» губные, кстати сказать, не только по предмету его интереса, но и по росту, общему сложению и походке. Молодцы, что тут скажешь… Кое-какая догадка о том, как и почему удаётся «Иван Иванычу» ловко уходить от слежки и так разительно менять внешность, в моей голове шевельнулась, но я решил её пока что не высказывать, во всяком случае, до прочтения допросного листа Курдюмова и пояснений Шаболдина.

Курдюмов, если по допросному листу судить, оказался совсем не дураком, что при его роде занятий и понятно. Он сразу же, не дожидаясь вопросов пристава, попросил не допрашивать себя под заклятием, пылко пообещав отвечать без утайки, потому как понимает, что спрашивать его будут про человека, к воровскому люду никаким боком не касаемого, а значит, и под воровским законом не ходящего. Соображает, что тут ещё сказать!

Со слов Курдюмова выходило, будто заказчик явился к нему прямо-таки ниоткуда — никто за него не просил, никто его с Курдюмовым не сводил. Он сразу назвал старого вора и по имени, и по прозванию, а когда тот начал отнекиваться, никакой, дескать, я не Курдюмов и не Печёный, обознались, господин хороший, наставил на старика револьвер и напомнил тому о нескольких делах, что Печёный не столь давно провернул. Назвался заказчик Иван Иванычем, сказал, что надобен ему малый, способный влезть с улицы в окно второго этажа, что проникновение за ограду дома он сам устроит, в разговоре льстил Печёному, именуя его по-господски Павлом Фомичом и обращаясь на «вы», пообещал хорошо заплатить за подбор исполнителя, говорил вежливо, но револьвер не убирал. Классическая демонстрация кнута и пряника, в общем. Запросил Курдюмов за услугу полсотни рублей, поторговавшись, согласился на тридцать, пошли искать Мартышку, быстро нашли его, «Иван Иваныч» с юным воришкой сговорился, да и отдал потом деньги Курдюмову ассигнациями. В общем, заказчик Курдюмову ну очень не понравился, но под дулом револьвера деваться старому вору было некуда. Вот и решил Печёный пересидеть в тихом месте, дождавшись известий о Мартышке, а там уже думать, как нахала найти да наказать примерно, чтобы не думал, будто с ним, уважаемым человеком, так бесчестно поступать можно. Узнав о том, что Мартышка полез в очень непростой дом, попался и сидит у губных в холодной, а подручный его Плюха вообще убит, Печёный уверился в правильности своего решения, а теперь даже рад был, что отыскали его губные, а не «этот чёрт». Описание «чёрта» он, кстати, дал то же самое, что и Мартынов, разве что приходил «Иван Иваныч» к старому вору без саквояжа.

В правильности догадки, посетившей меня несколько минут назад, я уже почти уверился, но, прекрасно понимая, что у пристава она восторга не вызовет, попросил Шаболдина вот прямо сейчас ещё раз побеседовать с Курдюмовым, задав ему всего один вопрос: что сам Печёный думает о том, как этот «Иван Иваныч» его нашёл. Мы переместились из кабинета в допросную, куда через пару минут привели и Печёного.

…Свою воровскую кличку Курдюмов вполне оправдывал — почти всю голову, включая лицо этого невысокого, кряжистого, лысого и безбородого старика покрывали рубцы от старых и очень, по-видимому, сильных ожогов.

— Да и не знаю даже, — на вопрос Печёный ответил не сразу, на какое-то время задумавшись. — Что какая-то паскуда меня ему сдала с потрохами, оно понятно, никак иначе тут и быть не могло, но вот какая именно — ума не приложу. Поискать ту крысу я потом собирался, когда отсиделся бы да прикинул, что и к чему. Да вот не вышло, ваши меня раньше нашли.

— Вот что, Курдюмов, — тоже не сразу, а после недолгого раздумья сказал пристав. — Что отвечаешь ты мне правдиво и без утайки, я вижу. Но вот смотри, что у нас с тобой выходит… Держать тебя в камере мне вроде и нет нужды, но отпусти я сейчас тебя, не знаю, увижу я тебя живым, когда ты мне опять понадобишься, или на столе в прозекторской. А ты мне живой нужен будешь, когда мы того «Иван Иваныча» изловим, боюсь, одного Мартынова не хватит, чтобы его размотать. Поэтому придётся тебе, пожалуй, у меня посидеть.

— Оно, конечно, по-всякому случиться может, — ни спорить, ни соглашаться с приставом старый вор не пожелал. — Но тут уж как скажете, раз я вам попался.

— Однако же у меня здесь не богадельня, на казённых харчах тебя держать, — продолжил Шаболдин. — Давай, говори, кому мне сказать, чтобы тебе передачки носили. На домашнем харче всяко же лучше сидеть будет? И не ври, что некому тебя подогреть, всё равно не поверю, — с усмешкой добавил пристав.

— Аграфену Комолову спросите в пекарне Свято-Алексеевского девичьего монастыря, что в Остожье, — не стал отнекиваться и затягивать с ответом Курдюмов.

— Эк вы, Борис Григорьевич, с ним по-доброму, — удивился я, когда Курдюмова увели в камеру.

— Курдюмов, хоть и вор, человек не конченный, — ответил пристав. — Знаете, Алексей Филиппович, как он Печёным стал?

— И как же? — мне действительно стало интересно.

— В Нерчинском каторжном лазарете пожар случился. Курдюмов четверых из огня вынес, за пятым кинулся, а его горящими досками да балками завалило, потолок прогорел и рухнул, — рассказал пристав. — Еле отходили потом.

Да… И правда, не конченный. Но делать нечего, пора портить Борису Григорьевичу настроение. Не особо, честно говоря, хотелось, но я же не по злобе, я исключительно для пользы дела…

— Тут, Борис Григорьевич, пришла мне мыслишка одна… — очень хотелось оттянуть произнесение самых неприятных для пристава слов, но отступать было уже поздно. — Боюсь только, вам она не понравится.

— Да ладно, Алексей Филиппович, — отмахнулся Шаболдин. — Давайте уж, говорите. Если в пользу пойдёт, оно и не страшно.

— Вот смотрите, Борис Григорьевич, — начал я, — «Иван Иваныч» этот умеет замечать слежку за собой и умеет от слежки отрываться.

— Умеет, подлец, — согласился пристав, пока, кажется, не понимая, к чему я его подвожу.

— Умеет изменять свою наружность, — напомнил я ещё одну способность неуловимого «Иван Иваныча». Пристав кивнул, побуждая меня продолжать.

— Отыскать Курдюмова и доподлинно вызнать, чем старый вор занимается, он тоже сумел, — не замедлил я продолжить. — Вот я и подумал…

— И что же такое вы, Алексей Филиппович, подумали? — кажется, пристав меня уже понял, но, похоже, хотел, чтобы я высказался полностью. А я что, я скажу, от меня не убудет.

— А не служил ли раньше «Иван Иваныч» в губном сыске? Если на вора он не похож, а он уж очень не похож, где ещё мог он такому научиться?

Глава 7

О розыске, коммерции и старых друзьях

— Предположение ваше, Алексей Филиппович, мне действительно не нравится, — Шаболдин недовольно поморщился. — Но ещё больше не нравится мне, что очень уж оно на правду похоже, — признал он.

Эта черта Бориса Григорьевича — способность оценивать чужое мнение по степени его аргументации, а не по тому, нравится оно ему или нет, всегда вызывала во мне уважение, поэтому я медленно кивнул и почтительно молчал, не желая сбивать приставу ход его размышлений.

— Придётся пошерстить списки отставников, — Шаболдин перешёл к планированию дальнейших действий. — Дело, увы, не скорое, потому как не от меня одного зависит…

— Кстати, Борис Григорьевич, — только что мне пришло на ум ещё одно соображение и я поспешил им поделиться: — Я вот читал, что в Англии и английских заморских землях есть люди, что ведут сыск частным образом и в интересах частных лиц, их так и именуют там частными сыщиками. К стыду своему должен признать, что совершенно не знаю, как с тем обстоит у нас…

— Всё у англичан этих не как у людей, — проворчал пристав. — Вот какой, позвольте спросить, смысл в этаком частном сыске?

— Да мало ли, — пожал я плечами. — Супругу неверную изобличить или слуг, что хозяев своих по мелочи обкрадывают… Наверняка и иные такие дела найдутся, коими губным заниматься вроде как и не с руки.

— Хм, — ненадолго призадумался Шаболдин. — Я, честно сказать, не особо тем интересовался, но… — тут он хитренько прищурился, — … одного-то такого частного сыщика мы с вами, Алексей Филиппович, оба знаем, не так ли?

Вежливо хохотнув над незатейливой доброй шуткой, я всё же посчитал нужным уточнить:

— Не совсем так, Борис Григорьевич. Я никогда сам по себе сыск не вёл, сами же знаете. Вот и Фёдор Павлович с Иваном Адамовичем соврать бы не дали, — напомнил я Шаболдину про Елисеева и Крамница. — А уж в Усть-Невском я маньяка искал, прямо в государевой службе состоя.

— Что ж, значит, и насчёт тех частных сыщиков поинтересуюсь, — вздохнул пристав. Ну да, загрузил я его работой, что тут скажешь. А что делать? Уж кому этими поисками заниматься, как не Шаболдину, у меня-то таких возможностей и близко нет. Вот пальцем ткнуть, показать, где и что поискать, это у меня часто очень даже хорошо получается…

— А что у нас, Борис Григорьевич, с артефакторами? — напомнил я ещё об одном направлении розыска.

— Ох, простите великодушно, Алексей Филиппович, за другими делами запамятовал вам сказать, — рассыпался Шаболдин в извинениях. — С оставшимися я тоже поговорил со всеми тремя, но впустую. Все как один говорят, что сами ничего подобного не делали, и ни про кого не знают, кто за такое бы взялся.

В общем, примерно чего-то такого я и ожидал. Даже если кто-то из них и врёт, лжеца того на вранье не поймать, пока у нас на руках не будет самого артефакта, желательно, конечно, вместе с «Иван Иванычем». Да и кто вообще сказал, что такие умельцы только в Москве имеются? Подожду ещё, что мне Дикушкин и Хюбнер напишут, а там и забыть обо всём этом можно будет, или хотя бы просто отложить в сторону — либо до лучших времён, либо вообще.

Я уже собирался попрощаться с приставом, дабы не отвлекать его от служебных дел, как выяснилось, что неоднократный успешный уход «Иван Иваныча» от слежки, поимка Курдюмова и допросы артефакторов вовсе не составляли полный перечень того, что Борис Григорьевич успел без меня совершить. Оказалось, имелись у Шаболдина и кое-какие, пусть не особо великие, подвижки ещё и по убийству Плюснина.

Слушая пристава, я в очередной раз вспомнил здравую мысль о том, что убивает не оружие, убивают люди, потому что застрелен Плюснин был из револьвера моей системы. Выстрел, как установил Шаболдин, был произведён с близкого расстояния, но не в упор, причём стреляли через подушку. Об этом пристав поведал с некоторым недоумением, а когда я пояснил, что так сильно приглушается звук выстрела, сказал, что теперь понимает, почему остальные обитатели дешёвых меблированных комнат не шибко пристойного доходного дома, где произошло убийство, ничего не слышали.

В пользу предположения о том, что застрелил Плюснина именно «Иван Иваныч», помимо того, что именно с ним вдвоём Плюху видели живым в последний раз, говорили и иные свидетельские показания. Впрочем, тех свидетелей Шаболдин оценивал не особо высоко, публика эта, по его словам, большого доверия не заслуживала. Тем не менее, других показаний не было, приходилось довольствоваться имеющимися. Так вот, человека, описание коего соответствовало тому «Иван Иванычу», входящим в дом видели аж четверо, а вот выходящим не видел вообще никто. Получалось, что или свидетели и правда никуда не годятся, или «Иван Иваныч» изменил внешность, застрелив Плюснина, сделал это прямо в его комнатке, а затем покинул дом в ином облике.

Мы с приставом немного посовещались и пришли к выводу, что наружность неуловимого «Иван Иваныча», описание коей первым дал Мартынов, вряд ли является истинным обличьем нанимателя воришки — слишком уж многим людям попадался он на глаза именно в таком виде. По всему выходило, что ни усов, ни бороды, ни бакенбард он не носит, потому что так проще приклеить на лицо любую растительность, да и цвет волос у него почти наверняка не седой. Но зачем тогда понадобилось «Иван Иванычу» убивать Плюснина, если и тот видел его только в изменённом обличии?..

…Дома меня на этот раз ждали не только Варенька с Андрюшенькой и прислуга. В приёмной под присмотром Сафонова сидел посыльный из Палаты внутренних дел. Сидел долго, секретарь доложил, что служивого даже успели угостить чаем — Великий пост всё-таки, чарку не поднесёшь. Приняв средней пухлости пакет с сургучными печатями, я расписался за его получение и посыльного отпустил.

Ну наконец-то! Наши блюстители порядка договорились-таки с прусскими относительно доли объёмов выделки поверхностно-следовых преобразователей Левского, которую не должна превышать выделка тех же преобразователей по прусскому заказу, и любезно прислали мне список с соглашения. Стало быть, в самом скором времени следовало ожидать прибытия из Пруссии полномочных представителей заказчика, и уже с ними договариваться о сроках и ценах. Вот и хорошо, а то Келин давно бьёт копытом, да и деньги прусские лишними не будут.

Прибыли пруссаки меньше, чем через седмицу. Получилось прямо одно к одному: и весна началась настоящая, а не по календарю только, и хорошие заказчики пожаловали, а уж сам состав прусской делегации привёл меня почти что в восторг. Не весь состав, конечно же, а всего один человек, зато какой! Полицайрат[15] граф фон Шлиппенбах, мой университетский приятель и сосед по мюнхенской квартире[16]!

Да, во время встречи уважаемых гостей и в ходе предварительных переговоров нам с Альбертом толком пообщаться не удалось, зато я пригласил его к себе в гости, а он договорился со своим начальством, что будет квартировать у меня.

— Кто там у вас такой умный, что догадался послать тебя ко мне на переговоры? — поинтересовался я, едва мы с Альбертом заняли места в карете.

— Не поверишь, Алекс, но это я сам, — ответ граф сопроводил довольным смешком. — Я когда узнал, что речь идёт о закупке артефактов Левского, сразу сообразил, что это возможность повидаться. Ну и обратился к Кати, она посодействовала…

— О, наша боевая подруга всё так же пребывает в горних высотах Прусского королевства? — решил я уточнить.

— Там всё не так просто… — Альберт скривился. — Пока Вильгельм не женился, их связь так и продолжалась, но женившись, кронпринц явные отношения с Кати прекратил, продолжая встречаться с нею тайно. А взойдя на трон, король Вильгельм официальным порядком отказал Кати от своего двора, оставив за нею только положение фрейлины королевы-матери. Однако король Вильгельм с Кати всё равно встречаются, тайно, конечно, но кому надо, все о том знают, так что протекцию в назначении в делегацию Кати мне составила.

Хм, а я ведь Катю предупреждал… Но она и сама всё понимала, сама же всё и решила, и если подумать, дела её вовсе не так уж плохи. И если я правильно понимаю (вот попробуйте убедить меня в обратном!), Катя применила тут любовную магию и, в отличие от попытки сделать такое со мной, применила успешно. Но молодчинка баронесса, устроила нам с Альбертом встречу.

— Как её целительские дела? — вспомнил я рассказ Альберта про Катино увлечение.

— Всё так же, — усмехнулся граф. — И её всё так же любят в народе. Ладно, ты сам как?

— Да скоро уже и увидишь, — так-то мы с графом переписывались, про мои дела он в общем и целом знает, а подробности и вправду скоро увидит…

Оно, конечно, быть считай что майором дело хорошее, но вот сложилось у меня впечатление, что мой старый друг, увидев те самые подробности, просто изумился. По заводским цехам пруссаков не водили, но сам вид завода их явно поразил, и Альберт не стал исключением. А уж когда мы прибыли ко мне и я пояснил, что дом это именно мой, а не родительский, товарищ посмотрел на меня с нескрываемым восхищением.

На этом, однако, поводы для проявления душевного подъёма у Шлиппенбаха не закончились — Варварушке я его представил не только как своего университетского приятеля и товарища по студенческому братству, но и как поэта, супруга моя показала искреннюю радость знакомству со столь выдающимся человеком, так что граф прямо-таки светился, пока отвешивал ей витиеватые и, не буду скрывать, довольно изящные комплименты. Впечатлил Альберта и обед. Да, на четвёртой седмице Великого поста особой вкуснятины не предполагается, однако старшая по кухне Таисия Игнатова со своими подручными расстарались не в шутку, и граф уплетал постную снедь с таким аппетитом, как если бы это были колбасы, сыры и прочая ветчина. За обедом Альберт развлекал нас с Варей забавными историями, при его таланте рассказчика получалось до крайности весело и интересно, в общем, за столом воцарилось прямо-таки праздничное настроение, которому отсутствие скоромного и горячительного никак не мешали.

Нарушить пост мне всё же пришлось, потому как оставить Альберта совсем без хмельного я не рискнул, и когда мы спрятались в моём кабинете, велел подать нам красного вина с виноградников тестя. Ну и сам поучаствовал, в распитии, каюсь. Помянули Левенгаупта, и граф как-то уж очень кратенько поведал, что женился и у него растут сын и дочь, но говорил о том без особых чувств, должно быть, семейного счастья товарищ в отличие от меня не обрёл. Я не стал донимать Альберта расспросами, благо, он и сам поменял тему, принявшись рассказывать о наших общих знакомых, главным образом, по Свято-Георгиевскому студенческому братству, потому что других-то у нас почти и не было.

— Ты же Фрица фон Мюлленберга помнишь? — граф как раз закончил рассказывать о карьере, что стремительно делал в Мюнхене бывший сеньор[17] братства граф фон Дальберг, и своим вопросом облегчил себе переход к дальнейшему повествованию.

Ещё бы не помнить! Барон фон Мюлленберг, рассудительный малый с медицинского факультета, в бытность сеньором нашего братства уговорил меня баллотироваться на должность фехтварта[18], первую из многих, что я исполнял в братстве впоследствии.

— Он сейчас хирург в той же лечебнице, где Кати целительствует, мы с ним иногда видимся, — говорил Альберт. — Я сказал Фрицу, что собираюсь в Москву, и он попросил передать тебе письмо, — с этими словами граф извлёк из портфеля конверт. — Честно сказать, я представляю, что там написано, а потому и приношу извинения за то, что тебе придётся читать эту ерунду.

— Ерунду? От Фрица⁈ — не поверил я.

— Увы, Алекс, — Альберт картинно развёл руками, — ничто не вечно, вот и разум нашего дорогого барона не прошёл проверку временем. Ты представляешь, он всерьёз собирается возродить древнегреческие Олимпийские игры!

Говорить Альберту, что моё о том представление сильно отличается от его мнения на сей счёт, я не стал, но письмо барона уже вызвало у меня интерес, даже не будучи прочитанным. Как-то уж очень идея Фрица совпадала с нашими с Варварушкой планами относительно женского гимнастического общества. Что ж, раз такие идеи витают, что называется, в воздухе, то время их осуществления уже не за горами…

Пробыл Альберт в Москве чуть больше седмицы, и программа пребывания у него моими стараниями получилась очень насыщенной. Прежде всего, конечно, это касалось деловой её части, но тут всё было предсказуемо — прусский заказ на поверхностно-следовые преобразователи я получил, цены, сроки поставок и прочие условия мы с пруссаками оговорили и записали в дополнительном протоколе к договору, Келин, слегка обалдев от радости, тут же принялся выстраивать план работ по исполнению заказа, словом, дело пошло.

Но и помимо исполнения, пусть, как я понимал, и чисто формального, служебных обязанностей, графу фон Шлиппенбаху скучать не пришлось. Я познакомил Альберта с родителями и братьями, с дядей Андреем и Оленькой, с царевичем Леонидом и царевной Татьяной, со своим тестем князем Бельским, со старшим губным приставом Шаболдиным и основоположником дактилоскопии Васильковым. Графа сведение знакомств с братом русского царя, его супругою, что оказалась сестрой университетского приятеля, и президентом русского сената (это я про дядю Андрея) привело просто в восторг. Однако же и особам, столь высокого положения не занимающим, Альберт выказал должное уважение — надо было видеть, с каким почтением граф внимал Шаболдину, поделившемуся с прусским коллегой опытом практического применения дактилоскопии, пусть и невеликим, но у Шлиппенбаха и такого не было. Должен сказать, что и моим родным и близким очень понравились обходительность Альберта и его способность поддержать разговор практически на любую тему. Я вот, честно говоря, даже изумился, слушая, с каким оживлением и пониманием предмета Альберт обсуждал с тестем некоторые тонкости организации работ в имениях. Хотя что тут говорить — товарищ мой вырос в семье такого же землевладельца, пусть и не столь крупного, как князь Дмитрий Сергеевич.

Сводил я графа и в наш оружейный магазин, где он громко ахнул, сравнив московские цены на патроны к револьверам, карабинам и охотничьим ружьям с теми, по которым это добро продавалось в Пруссии, и на радостях закупился боеприпасами в преизрядном количестве.

Не обошлось и без подарков. Вручая мне инкрустированную золотом шпагу и так же украшенный охотничий кинжал, Альберт сразу объявил, что отдариваться за них не следует, ибо это его ответный дар на отосланные ему в своё время стволы, но, как говорится, не на того напал, и получил свой карандашный портрет в исполнении Оленьки, дамский револьвер в серебре и полсотни патронов к нему в серебром же и перламутром инкрустированной деревянной шкатулке для Кати, и даже украшенную авторской дарственной надписью книжку моих «Военных рассказов». По-русски Альберт, увы, не читает, но, узнав о том, что я ко всему прочему ещё и литератор, заявил мне, что просто обязан иметь мою книгу в своей библиотеке и заверил, что вопрос с переводом обязательно решит.

Удалось нам по старой памяти и позвенеть железом. Я, по правде сказать, опасался, что уже забыл, как это — с шашкой против шпаги, но Турчанинов своё дело знал, и уделал графа я менее чем за полминуты, а потом сослался на раненую ногу, на чём наши фехтовальные упражнения и закончились.

Ну и, ясное дело, мы с Альбертом говорили, говорили и говорили — всё же за те пять лет, что мы не виделись, и у него, и у меня случилось много чего. Тем не менее всё когда-то кончается, и вскоре я посадил приятеля на поезд до Кёнигсберга. Когда теперь увидимся?..

Глава 8

Старый знакомый и новый поворот

— Не понимаю, Алексей Филиппович! — сокрушался Шаболдин. — Вот совершенно не понимаю!

Да уж… Я и сам-то ничего не понимал, и потому очень хорошо понимал пристава. Чего мы с ним не понимали? Да смысла действий этого «Иван Иваныча», чтоб ему пусто было!

Ну в самом же деле — пока мы с Альбертом мотались по Москве, наниматель Мартынова всего один-единственный раз пытался за нами увязаться, но опять заметил губных соглядатаев и в своей обычной манере от их внимания ловко и на удивление быстро ускользнул. Потом ещё раз отметился, наблюдая за моим домом, вновь скрылся и… и всё. Пропал. Исчез. Как будто прямо растворился. Вторая седмица уже пошла, как ни у моего дома, ни по ходу моих перемещений люди Шаболдина его не видели. Вот как прикажете такое понимать⁈

Мысль о том, что таким образом «Иван Иваныч» пытается успокоить губных, чтобы они перестали за мной присматривать, была первой, что одновременно пришла в голову нам с Борисом Григорьевичем. Почти сразу за ней последовала и вторая — погода в начале апреля месяца по-апрельски же переменчивая, днём солнышко пригревает, хочется одеться полегче, но тогда запросто можно застудить грудь, спину или шею на холодном и сыром ветру. То есть «Иван Иваныч» мог сейчас лежать дома больным, надсадно кашляя и громко чихая, так что вовсе не до слежки за мною ему было. Вероятность того, что какие-то неведомые нам свои задачи «Иван Иваныч» уже решил, потому и прекратил попытки за мной следить, мы, конечно, тоже рассмотрели, но вынуждены были признать: в нынешних условиях это предположение нельзя мало того, что ни доказать, ни опровергнуть, но даже и проверить. В общем, куда ни кинь…

В попытках установить, кто может прятаться под личиной «Иван Иваныча», Шаболдин тоже не преуспел. По его запросу Московская городская губная управа составила перечень отставных чинов губного сыска, проживающих ныне в Москве, и Борис Григорьевич тихо и аккуратно перечисленных в нём людей проверял, половину уже успел проверить, но не нашёл ни за кем ничего предосудительного. Все проверенные приставом сыщики-отставники вели сугубо частную жизнь, никаких признаков занятий сыском на заслуженном отдыхе у них не просматривалось. Впрочем, с проверкой дело ещё не закончилось, так что могло случиться всякое. Предвидение на сей счёт скромно помалкивало.

Я, правда, поинтересовался, а почему речь идёт лишь о московских отставниках, на что Шаболдин резонно указал мне на хорошее знание «Иван Иванычем» московских переулков и московского воровского мира, чего от тех, кто в Москве бывает наездами, ожидать не следовало бы. Пришлось согласиться.

Не смог пристав и найти в Москве вообще никаких частных сыщиков. По крайней мере, Шаболдин точно выяснил, что в установленном законом порядке, то есть, имея на то дозволение от властей, состоя в гильдии и уплачивая с заработка налоги, этим не занимается никто, даже гильдии такой не существовало. Что ж, как говорится, отсутствие результата — тоже результат. Стало быть, «Иван Иваныча» можно будет наказать ещё и за недозволенный промысел. Если, конечно, удастся его изловить.

Мы с Борисом Григорьевичем решили, что присмотр за мной его люди пока продолжат, однако же в сокращённом составе, поскольку у них и других дел хватает, а «Иван Иваныч» никак пока что не проявляется. На том я почти что родную Елоховскую губную управу и покинул, оставив Бориса Григорьевича дальше разбираться с нынешними жизненными обстоятельствами отставных сыщиков. Вернувшись домой, я устроил себе, супруге и Андрюше прогулку, потом мы отобедали, я удалился в кабинет и в очередной раз попытался подумать над происходящим. Бесплодными мои размышления не оказались, и смысл действий «Иван Иваныча» я начал если и не понимать, то, по крайней мере, более-менее непротиворечиво представлять.

И смысл этот состоял вовсе не в краже. Как мне представлялось, он и не собирался чего-то у меня красть, и Мартышку на кражу подрядил для того лишь, чтобы вынудить меня к каким-то нужным ему действиям. Но вот тут уже начиналась сплошная «терра инкогнита». Если он и впрямь искал какие-то полумифические артефакты чёрного стекла и полагал, будто у меня таковые имеются, то, заслав ко мне воришку, мог посчитать, что я захочу их перепрятать, и пытался выследить, где я устрою эту захоронку. Мог просто постараться выбить меня из колеи, чтобы я начал метаться туда-сюда, а он бы эти мои метания отслеживал, чтобы… Тьфу, и тут ничего не понятно! Но раз перестал «Иван Иваныч» за мною следить, значит, каких-то своих целей достиг. Или у него возникли какие-то препятствия к продолжению слежки, та же болезнь хотя бы. Могло, конечно, случиться и так, что наниматель Мартынова понял бесполезность своей слежки за мной, и тогда следовало бы ожидать от него ещё какой-нибудь пакости, но это опять-таки относилось к области предположений и гаданий не знаю на чём.

Понимая, что дальнейшее топтание на этой зыбкой почве ни к чему хорошему не приведёт, я попробовал определить некую точку во времени, ставшую для всей этой загадочной истории отправной. По всему получалось, что это тот самый день, когда к уважаемому среди московских воров Курдюмову-«Печёному» пришёл некий «Иван Иваныч». Подумалось, что раз уж именно встреча Курдюмова с необычным заказчиком запустила эти события, неплохо было бы уточнить день, в который она произошла — ни Мартынов, ни Курдюмов точно его не называли, но мне почему-то это показалось заслуживающим внимания. Увы, к моменту этого моего озарения присутственные часы в губной управе уже закончились, пришлось отложить на завтра…

Желанию моему поговорить с Курдюмовым старший губной пристав Шаболдин если и удивился, то виду не показал, и вскоре мы с приставом устроились в допросной, куда почти сразу и привели старого вора.

Памятуя о том, что с Курдюмовым Шаболдин обращался по-доброму, насколько такое вообще возможно между государевым человеком и вором, я и сам решил выстроить беседу с Курдюмовым схожим образом. Мне хватило просто назвать себя, чтобы тот сообразил, что это в мой дом влез Мартынов по заказу «Иван Иваныча», и проникся важностью момента.

— Какой день был, я, боюсь, теперь-то не упомню, — Курдюмов задумчиво поскрёб рубец на щеке, — не то двадцать четвёртый в феврале, не то двадцать пятый… Двадцать пятый, кажись… Да, двадцать пятый!

Двадцать пятое февраля, значит… Мартышка влез в окно моего кабинета в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое, год-то у нас високосный… А что у нас ещё происходило в те дни? Ну да, двадцать пятого я как раз сидел в ресторации с господином Лямцевым, открывшим мне глаза на связь издателя Смирнова с Палатой тайных дел, и двадцать шестого выяснял в библиотеке время, когда эта связь, скорее всего, установилась. М-да, какая только ересь в голову не полезет, когда ничего толком не знаешь! Допускать, что тайные имеют какую-то причастность к этой фантасмагории, было бы настоящим бредом, вот я и не допускал. Но сам день на всякий случай запомнил.

— А попробуй-ка вспомнить, Курдюмов, — я не оставлял попыток хоть за что-то зацепиться, — не было ли перед тем чего необычного?

— Да не было вроде… — честно попробовал вспомнить он. — Нет, точно не было.

Что ж, не сработало. Но эта неудача особо меня не расстроила — я же всё-таки хотел узнать день обращения «Иван Иваныча» к Курдюмову, и я теперь его знал. Никакой пользы знание это мне не принесло, но мало ли…

Курдюмова возвратили в камеру, мы с Шаболдиным сели попить чаю, чтобы затем тоже вернуться каждый к своим делам, как вдруг почти что один в один повторилось подзабытое уже событие четырёхлетней давности, заставившее меня подумать, что любая пришедшая в голову мысль заслуживает рассмотрения, какой бы дурацкой она поначалу ни казалась, а заодно вспомнить поговорку «про серого речь, а серый навстречь» — в кабинет вошёл заведующий Елоховской губной управой старший исправник Ершов вместе с господином, которого я узнал лишь через пару мгновений — Мякишем из Палаты тайных дел[19].

— Алексей Филиппович, Борис Григорьевич, — начал Мякиш, когда, как и в тот раз, Ершов нам его представил (как будто мы уже не были знакомы) и оставил нас, сказав Шаболдину, что Михаил Дорофеевич всё изложит сам. — У меня для вас две новости.

Интересно, — подумал я, — опять хорошая и плохая, или сразу две плохих? Особой надежды на то, что обе окажутся хорошими, я почему-то не питал.

— Прошу к столу, Михаил Дорофеевич, — Шаболдин выставил ещё один стакан и взялся за заварной чайник.

— Благодарю, Борис Григорьевич, — что ж, с вежливостью у тайного исправника, как и в тот раз, всё было в должном порядке. Посмотрим, как у него сегодня с непреклонностью…

Выдержав недолгую паузу, как раз чтобы глотнуть чаю и похвалить угощение, Мякиш продолжил:

— Мартынова и Курдюмова я у вас заберу сегодня, — ого, что-то новенькое! — Обоих завтра же верну, дабы вы могли поступить с ними обычным порядком.

— Вам-то они зачем, позвольте спросить? — не думаю, чтобы Шаболдин прямо так уж сильно надеялся на ответ, но вежливо нахамить представителю соперничающего ведомства, да ещё и старшему по чину, явно посчитал себя обязанным.

— Опознать господина, именующего себя Иваном Ивановичем, — с доброй улыбкой Мякиш вернул Шаболдину подначку. — Соответственно, вторая новость: искать этого господина вам более не следует. Он у нас, и, поверьте, для него это очень надолго.

— Дело по убийству Сидора Плюснина, по коему этот господин подозреваемым проходит, забирать будете? — не иначе, пристав решил воспользоваться случаем, чтобы сбросить с себя лишнюю работу. Мол, раз вы забрали этого «Иван Иваныча», то сами с ним и возитесь по всем его прегрешениям.

— Так на нём ещё и убийство? — Мякиш, похоже, такому повороту даже обрадовался. — Заберу, Борис Григорьевич, премного вам за то благодарен. Но это я должным порядком через ваше начальство устрою.

— Один вопрос, Михаил Дорофеевич, — закончив со стаканом чаю, тайный исправник собрался нас покинуть, и я его задержал. — Что за таинственные артефакты Мартынов пытался у меня искать? С его слов, наниматель показывал ему рисунки этих изделий. Не позволите полюбопытствовать? Я же всё-таки доктор магии, в артефакторике человек не последний, а даже понятия не имею, о чём речь.

— Простите великодушно, Алексей Филиппович, но нет, — изобразить сожаление Мякишу удалось куда лучше, чем многим актёрам. — Возможно, что пока нет, — мне, в отличие от мастера тайных дел, скрыть разочарование, похоже, не удалось, и он решил таким образом меня успокоить. — Прошу понять меня правильно, Алексей Филиппович, но это не моя воля, — для убедительности Мякиш состроил многозначительное лицо и поднял глаза. На том мы и простились.

За десять лет жизни в этом мире я давно научился и привык говорить, как тут принято, однако заметил за собой интересную особенность: тем больше я выражаю свои мысли здешними словесными оборотами, тем чаще иногда тянет высказаться так, как это бывало в прошлой моей жизни. Вот и сейчас, глядя на кислое лицо Шаболдина, мне захотелось утешить пристава вовсе не теми словами, что он мог бы от меня ожидать.

— Не печальтесь, Борис Григорьевич. Как говорится, кто-то с кого-то — кому-то легче…

Несколько мгновений пристав с недоумением смотрел на меня, но на лице его вдруг появилось понимание двусмысленной шутки и он громко и заливисто рассмеялся.

— А и верно сказали, Алексей Филиппович! Вот уж точно кому-то легче! Я даже знаю, кому, ха-ха-ха!

Ради такого случая Шаболдин достал полуштоф[20] ореховой и мы пропустили по шкалику[21], отметив неожиданное завершение дела. Хм, а точно ли завершение? Предвидение вроде пообещало мне продолжение, но как-то очень уж неопределённо. Похоже, включение моего дара в семейную магию тоже как-то на него повлияло. И у Левенгаупта теперь не спросишь…

— Кстати, Борис Григорьевич, а что будет с Мартыновым и Курдюмовым, когда тайные вам их вернут? — вернулся я к делам дня текущего.

— Хм, — ненадолго призадумался пристав. — Дело Мартынова в суд передавать надо, только вот без этого «Ивана Иваныча» оно какое-то куцее получается… А на Курдюмова без того же «Ивана Иваныча» у меня, выходит, ничего и нет, отпускать старика придётся.

Да, интересный поворот получился. И правда же, без этого «Иван Иваныча» дело теряет стержень, почти что рассыпаясь на глазах. Курдюмова тогда точно выпускать надо, он как бы вообще ни при чём оказывается, да и дело воришки Мартышки в суде будет смотреться как-то нелепо. Так, может, и пёс тогда с ним, с тем делом?

— Знаете, Борис Григорьевич, — ещё чуть-чуть подумав, начал я, — а давайте, я с Мартыновым на мировую пойду? Люди мои и так дурака поколотили, тулуп его и шапку Плюснин утащил, вот ещё десять рублей отдаст мне в счёт возмещения ущерба и чтобы прибытка от воровства своего не иметь, да и пусть катится на все четыре стороны?

— Ох, Алексей Филиппович, воля ваша, но я, признаться, не против, — вздох облегчения пристав, конечно, скрыть попытался, но не сильно в том преуспел.

Шаболдина я понимал — моё предложение избавляло его от тягостной необходимости иметь бледный вид в публичном судебном заседании, где при таких-то обстоятельствах и защита над губными от души покуражится, и обвинение предпочтёт губной сыск дурачьём выставить, чтобы самим насмешек защиты избежать. Мне такое унижение Бориса Григорьевича совершенно ни к чему, да и самому выступать в заседании по этакому делу уж точно не в пользу. Пристав пообещал уладить все могущие возникнуть вопросы с начальством, на том я губную управу и покинул.

До обеда мы с Варварушкой и Андрюшенькой погуляли, снова выкатив коляску со двора, а, выбравшись из-за обеденного стола, я удалился в библиотеку, где и просидел до позднего вечера, обложившись всеми имевшимися у меня справочниками по артефакторике, а уж этого добра в моём доме хватало — считай, всё, что было издано в цивилизованном мире за последние лет тридцать на русском, немецком и латыни. Уж больно нехорошие мысли посетили мою голову, когда Мякиш отказал мне в возможности увидеть рисунки «Иван Иваныча». Ну, не сам Мякиш, понятно, а Палата тайных дел.

Из библиотеки я вышел с распухшей головой. Нет, в общих чертах я и без того понимал, что никакие артефакты, для выделки которых пригодилось бы цветное, в том числе и чёрное, стекло, не стоят того, чтобы пытаться их выкрасть, но теперь я убедился в том полностью, окончательно и бесповоротно. Таких артефактов оказалось одиннадцать видов, но два из них давно и безнадёжно устарели, и если представляли собой какую-то ценность, то исключительно музейную, и то далеко не первого ряда. Ещё четыре вида были артефактами копеечными, обладание коими никого не обогатит, а остальные пять относились к промышленным, в быту не используемым, и тоже не самым дорогим. Значит, речь идёт о чём-то таком, чего в справочниках нет.

Мысленно отпустив в адрес Палаты тайных дел несколько недобрых и совершенно неприличных слов за то, что не подпускают меня к столь интересной загадке, я тут же получил от предвидения прошение о реабилитации в виде понимания, что никуда тайные не денутся — рано или поздно сами ко мне придут, сами же помощи и попросят. Надо мне оно или нет, это уже другой вопрос, но тут уж как получится…

Спать я лёг, уже полностью успокоившись. Придут ко мне тайные, не придут, это уж точно не в ближайшее время. Уже через три дня настанет Страстная седмица, а за нею Пасха и Светлая седмица, и какими-то очень уж серьёзными делами в эти две седмицы никто занят не будет…

Глава 9

Грандиозные планы

Страстная седмица в этом году оказалась тягостной, и не в одном только строгом посте и общей сдержанно-скорбной атмосфере воспоминания Страстей Господних тут дело. В Страстной понедельник умерла Любаша, жена Вани Лапина, моего гимназического хапника, затем первого моего ученика, а потом и незаменимого помощника в обучении артефакторов. Дочку родила, а сама в тот же день и угасла. Что за беда приключилась с Любашей, я не представлял — как в этом мире обстоит дело с родильной горячкой[22], я не знал, но почему-то считал, что лучше, нежели оно было в истории мира моего. Поговорив после похорон с Андреем Васильковым и Лидой, узнал, что по рождении у Лапиных первенца доктора настоятельно советовали супругам повременить со следующим ребёнком, однако Иван с Любой то ли не вняли, то ли так уж у них сложилось…

Как-то утешить Ивана в его горе все мы, конечно же, пытались, но не так оно оказалось и просто. И горе само по себе то ещё, и трудности за ним на парня свалятся немалые, да и после слов отца Маркела, что раз Господь прибрал рабу Свою Любовь на седмице, когда мы вспоминаем Страсти Его, то явил тем её бессмертной душе Свою особую милость, и сказать было больше как бы и нечего. Куда больше мы смогли помочь Ване делом — сестра его с мужем взяли его с обоими детьми жить к себе, а то там и старший-то ещё младенец, а тут и младшая только-только родилась, одному ему с ними не управиться, я дал двести рублей. Да, сестра с мужем у Вани более чем зажиточные, сам он тоже не бедный, но я всё-таки считал себя обязанным хоть как-то помочь. В общем, Пасху я в этом году ждал сильнее, чем когда-либо раньше, и встретил её, преисполненный ожиданий чего-то лучшего.

Уже сама погода показала, что ожидания мои не беспочвенны — если вся Страстная седмица была пасмурной и ветреной, то на Пасху весь день светило и пригревало солнышко, да и на Светлой седмице погода не раз напоминала, что лето уже не за горами.

Пасхальную службу мы отстояли, как и всегда, в храме у отца Маркела, а вот с праздничными обедами в этом году получилось совсем не так, как раньше. В сам день Пасхи обед устраивал дядя Андрей, в Светлый понедельник пировали в отцовском доме, в Светлый вторник у князя Бельского, в Светлую среду у Леонида, в Светлый же четверг очередь в этой эстафете гостеприимства дошла и до меня. К тому времени на еду, даже приготовленную в честь праздника со всяческими гастрономическими изысками, все мы смотрели уже без воодушевления, так что в Светлую пятницу царевича Леонида с царевной Татьяной мы с Варварушкой пригласили уже просто на чай.

Ну, на чай — это так, формальный повод. На самом же деле собрались мы для того, чтобы уже предметно поговорить о создании женского гимнастического общества царевны Татьяны Филипповны. Татьянка, войдя во вкус упражнений, коим научила её Варенька, и набравшись премудрости в Царицыном благотворительном обществе, уже вовсю горела желанием показать себя настоящей царевной, проявляя неусыпную заботу о красоте и здоровье прекрасной половины подданных русского царя, Леонид, имея постоянную возможность оценивать на глаз и на ощупь благотворное действие гимнастических упражнений на женскую красоту, пыл молодой супруги всячески поддерживал, про нас с Варей и говорить нечего. Итогом совещания стали сразу несколько мудрых решений и план действий по их претворению в жизнь.

Нам с Варварой вменялось в обязанность обеспечить теоретическую базу, создав инструкцию по выполнению упражнений, питанию и гигиеническим мерам, а также оформить на имя боярыни Варвары Левской привилегию на гимнастический обруч, как и иные гимнастические снаряды, ежели и когда таковые будут изобретены. Татьянка с Леонидом брали на себя составление устава общества и его заверение Палатой внутренних дел. Приискивать для общества подходящее здание должны были и мы с Варей, и Леонид с Татьянкой, тут уж кому первому повезёт. Прикинули и перечень тех, к кому стоило в первую очередь обратиться за деньгами или помощью в их сборе. Что надо будет привлечь Ангелину Красавину, нам с Варенькой было ясно ещё раньше, у Леонида и Татьянки эта идея вообще вызвала восторг. Да, Красавина вернулась на сцену, вернулась, как и ожидалось, с блеском и триумфом, поэтому использование её имени для сбора пожертвований и продвижения самой идеи женской гимнастики, как не особо простого, но верного пути к красоте и здоровью, обещало делу пусть и не триумф, но уж точно определённые успехи. Кстати, на сцене Ангелина Павловна действительно оказалась великолепной актрисой, куда лучше, чем это получалось у неё в повседневном поведении, даже я остался в полном восторге от её игры[23]. Впрочем, кое-какие соображения относительно сбора денег имелись и у Татьянки.

Намеченный нами план вызвал и некоторые изменения в жизни сразу двух домов Левских — отцовского и моего. Из первого во второй перебралась на жительство Оленька. А кому, спрашивается, мы бы доверили рисовать иллюстрации к инструкциям по гимнастике? А как бы Оленька их рисовала, не умея сама эти упражнения делать? Нет, вот как раз названая моя сестрица с её-то способностями и смогла бы, ей и просто посмотреть было бы достаточно, но лучше же, если она упражнения те будет не просто видеть, а и понимать на собственном опыте? Правильно, лучше. Но всё это требовалось от Оленьки не в ущерб её учёбе в гимназии, так что пусть пока поживёт у меня, всё равно же поблизости. Ну да, от меня до гимназии ей лишние пять минут идти, но всё меньше, чем если бы каждый день и в гимназию, и от отцовского дома к моему, а потом ещё и обратно. Родители эти мои соображения поняли и приняли, а вот сама сестрица меня несколько озадачила — я, по опыту нашего с ней общения, ожидал, что она чуть не завизжит от радости, даже внутренне к тому приготовился, чтобы не вздрогнуть от неожиданности, а она… Нет, рада она вроде и была, но именно что вроде. На загадочную историю с «Иван Иванычем» поведение Оленьки, конечно, не походило, но призадуматься было над чем. М-да, кажется, год с лишним без расследований и загадок аукается мне с изрядною лихвою… Что ж, будем теперь и с этим разбираться, раз уж больше пока всё равно не с чем…

Нельзя, кстати, сказать, что за две седмицы необъяснимое поведение таинственного «Иван Иваныча» прямо совсем уж вылетело у меня из головы, но придумать сколько-нибудь внятные предположения на сей счёт я так и не сумел. Что он ещё такого натворил, что его забрали тайные, я и подозревать не пытался, после того как в голову полез почти что химерический бред, который я сейчас и пересказывать не возьмусь. В конце концов, раз предвидение сказало, что с тайными я ещё успею пообщаться, тогда у них и поинтересуюсь. Если, конечно, получится.

…Вышло, однако, так, что уже вскорости мне стало как-то не до «Иван Иваныча». Явился как-то ко мне Андрей Васильков, основоположник дактилоскопии, и что-то в его поведении меня сразу озадачило. Какой-то он был… даже не подберу нужного слова. Он затеял разговор о поверхностно-следовых преобразователях, но в глаза бросалось, что не это его заботит по-настоящему, что очень он хочет что-то мне сказать, что ему самому представляется важным, но и отчаянно боится это произнести. Хм, меня, было дело, трое уже называли страшным человеком, в том числе и сам царь наш государь Фёдор Васильевич, но не до такой же степени я ужасен!

— Андрей Семёнович, — когда предвидение уверило, что поговорить Васильков, слава Богу, хочет вовсе не о том, что у меня было когда-то с его супругой, — давайте уже, рассказывайте, с чем на самом деле пришли. Видно же, что не преобразователи вас сейчас занимают.

— Я… Я, Алексей Филиппович, денег у вас попросить хотел, — виновато признался он.

— Вот как? — удивился я. Такого я и правда не ожидал.

— Да, — похоже, удивился и Васильков. — И вы даже не спросите, сколько? — ну да, вот и причина его удивления. Денежные вопросы всегда, насколько я помнил, вызывали у него некоторую неуверенность.

— Сказать по чести, меня более занимает, на что вам деньги, — пояснил я. — От этого и будет зависеть, сколько. И да, Андрей Семёнович, я уже вижу, что немало. Денежные возможности супруги вашей мне, как вы, возможно, знаете, известны, вас, помимо ордена и дворянства, казна и премиальным жалованьем не обидела, так что… — я развёл руками.

— Лида говорит, беда, что с женою Ивана случилась, не такая уж редкость, — начал Васильков. — Вот ей и захотелось в память о невестке своей учредить в Москве лечебницу для женщин, чтобы такое реже бывало.

— А разве в обычных больницах женщин не лечат? — я, конечно, прекрасно понимал суть идеи, но нарочно своё понимание не показал, чтобы побудить Василькова более подробно изложить замысел Лиды, а заодно убедиться, что он и сам понимает тот замысел правильно.

— Лечат, конечно же, — признал Васильков, но тут же пустился в пояснения: — Но беременным, получается, особо и негде лечиться. Родильные дома и палаты уже для рожениц, а обычные больницы беременных берут с неохотой, да и сами женщины туда ложиться не сильно и хотят. А вот была бы особая лечебница по женской части, туда бы их и клали. Лида уверена, что при надлежащем уходе и постоянном наблюдении невестка её очень даже могла бы живою остаться.

— А такое дело требует денег, и денег больших, — что ж, Андрей Семёнович всё понимал правильно, но пусть уж договаривает до конца.

— Именно так, Алексей Филиппович, — согласился он. — Да, Лида не бедная, я тоже, но наших с нею денег только и хватит, чтобы под лечебницу здание построить, а чем лекарям и сёстрам платить, на что больных содержать…

— Построить? — перебил я. — Не выкупить?

— Именно что построить, — уже вполне уверенно говорил Васильков. — Поверьте, Алексей Филиппович, жилой дом под лечебницу приспособить не так-то просто, да и дома такие большие продают нечасто… И всё равно переделка дома обойдётся дорого, едва ли не столько же, как и покупка. Заново строить тоже недёшево, зато сразу всё по уму сделать можно, как оно для лечебного заведения надобно.

Спорить тут даже на мой взгляд было не с чем. Пахому Загладину здание под выделку детских колясок мы выкупили, дешевле вышло, чем новое строить, но так мы и купили у разорившегося владельца экипажную мастерскую, там ещё и кое-что из оборудования в дело пустить можно. А лечебницу действительно проще построить заново, чем переделывать из особняка. Да и денег свободных у меня сейчас не столько, чтобы я мог Васильковым помочь… Хотя…

— Вот что, Андрей Семёнович, — ещё раз подумав, я всё-таки решился. — Денег я вам прямо сейчас не дам, нет у меня их свободных. Но! — я сделал паузу, давая Василькову возможность сменить охватившее было его разочарование на надежду. — Но не далее, как на Светлой седмице мы с царевичем Леонидом Васильевичем, царевной Татьяной Филипповной и моей супругой решили учредить женское гимнастическое общество под покровительством царевны Татьяны Филипповны. Согласитесь, Андрей Семёнович, правильно устроенная гимнастика ведёт к укреплению здоровья, и её таким образом можно рассматривать как действие лечебное…

— Женская гимнастика? — Васильков изумился настолько, что позволил себе меня перебить. — Даже не слышал никогда о такой!

— Супруга моя, боярыня Варвара Дмитриевна, стала её открывательницей, — не моргнув глазом, выдал я версию появления женской гимнастики, которая отныне станет официальной. — Пока только сама она, царевна Татьяна Филипповна, да некоторые княжны и боярыни в Москве ею занимаются, но все довольны. Потому как и красоте телесной, и здоровью гимнастические упражнения изрядно способствуют. Обещать я вам ничего пока не стану, кроме того лишь, что постараюсь убедить царевну обратиться к царице Марии Георгиевне с просьбою об учреждении общества женского здоровья, чтобы при оном состояло и женское гимнастическое общество. Вы же понимаете, что такое общество смогло бы собрать деньги, потребные как на учреждение женской лечебницы, так и на её содержание?

— Вы, конечно, правы, Алексей Филиппович, — согласился Васильков. — Но послушает ли вас царевна?

— Знаете, Андрей Семёнович, — усмехнулся я, — до сего дня я полагал, всей Москве известно, что царевна Татьяна Филипповна родною младшею сестрою мне приходится. Вижу, ошибался…

— Простите, Алексей Филиппович, я и правда не знал, — стушевался Васильков. Ну да, он и во дворянском-то состоянии толком пока не освоился, а тут дела ещё более высокие.

— Супруга ваша, кстати сказать, и сама с Татьяной Филипповной знакома, — вывалил я ещё одну подробность на слегка ошарашенного собеседника. — И я, Андрей Семёнович, буду очень вам признателен, если вы с Лидией Ивановной подготовите письменное обоснование, сколько и на что может потребоваться денег. Имея такое, я смогу говорить с царевной уже предметно.

Ничего удивительного, что ушёл от меня Васильков хоть и озадаченным, зато обнадёженным. Обо мне такого сказать было бы, однако, нельзя. Нет, я, конечно, поведение своё продумал, но… Собственно, главную сложность я тут видел вовсе не в том, удастся ли вообще продвинуть саму идею царицыного попечения над женским здоровьем. Татьянку научить я сумею, она у меня и так-то не глупая, Васильков со своей умной головой и Лида с её опытом тоже постараются, но… Но отказываться от учреждения женского гимнастического общества я не собирался, а для этого придётся знакомить Вареньку с Лидой. На то, что супруга моя не поймёт, кем была для меня Лида, я даже не надеялся, и с уходом Василькова продумывал, как мне избежать вполне возможных в таком случае затруднений или хотя бы, как в таких случаях говорилось в прошлой моей жизни, минимизировать ущерб.

Впрочем, насколько я себе представлял, тут не всё выглядело так уж плохо. Всё-таки Лида во время нашей с нею связи была мещанкой, то есть о каком-то серьёзном увлечении говорить не приходилось — мои родители согласия на такой брак уж точно не дали бы, а я не сильно похож на бунтаря, что пойдёт против родительской воли[24]. Вот о Кате, баронессе фон Майхоффен, я супруге даже не заикнусь, пусть и было это давно и вообще в Баварии.

С другой стороны, историю первоначальных планов своих и моих родителей относительно моей женитьбы я Варварушке рассказал, так что она прекрасно знает, что выбор я сделал по любви, да и то, не против воли двух семей пошёл, а умом своим всё устроил. Опасаться после такого каких-то соперниц Варваре смысла не было, ни разу после нашей свадьбы супруга моя подобных опасений не выказывала, и я не видел ничего, что могло бы внести в эту картину изменения. Тут, конечно, немало зависело и от того, как и что скажет Лида, когда Варенька начнёт её расспрашивать, но от этой неглупой и, как сказали бы немцы, практичной, женщины я никаких подвохов не ждал. Впрочем, женщины есть женщины, и нет в мире такой силы, что смогла бы удержать их от непредсказуемых поступков, ежели к тому сложатся обстоятельства. Как нет в мире и такого ума, что мог бы оные обстоятельства предвидеть.

Глава 10

Мудрая книга

Посылку из Мюнхена принесли не с обычной утренней почтой, а уже позже — мы с Варенькой как раз закончили с завтраком, супруга отправилась в детскую, я же собирался перед отбытием на завод немного посидеть с бумагами. Вот в приёмной я с почтальоном и пересёкся. Пока Сафонов принимал посылку и вписывал её в журнал корреспонденции, я порылся в карманах и вручил почтальону серебряный полтинник, после чего довольный письмоносец убыл, а слегка озадаченный я удалился в кабинет и принялся разглядывать, что же такое мне прислали.

Вид посылка имела солидный — аккуратно зашитый суровыми нитками брезентовый мешочек, никак не менее двух фунтов[25] весом, обвязанный шпагатом, с бумажными наклейками и печатями красного сургуча с памятными по учёбе в Мюнхене баварскими гербовыми лёвушками. Отправителем числился адвокат и доктор права Карл Вайссвайлер, получателем — понятно, кто. Для вскрытия посылки мне пришлось вооружиться ножом, и через несколько минут работы моему взору предстали три бумажных пакета, также запечатанные сургучом — один совсем небольшой, второй побольше и потолще, третий же был откровенно большим и толстым, он-то и обеспечивал посылке увесистость.

Первым я вскрыл самый маленький пакет, и не только из вполне естественного желания двигаться от меньшего к большему, а потому, что его отправителем был указан профессор Вильгельм Левенгаупт. С учётом того, что не так давно я писал посвящённый великому учёному некролог, выглядело это по меньшей мере удивительно. Но письмо, извлечённое из конверта, удивило меня куда как сильнее:

'Мой дорогой доктор Левской!

Если вы читаете это письмо, известие о моей смерти должно уже до вас дойти. Все мы смертны, изменить это не в наших силах, а потому не стоит слишком по этому поводу переживать, тем не менее, я надеюсь, что вы обо мне хотя бы немного погрустили. Скажу прямо, мне самому было приятно с вами заниматься, поэтому я и решил особо обратить ваше внимание на дискуссию в магиологии, каковая, по моему убеждению, развернётся в самом скором времени, но сам я её застать, увы, не успею.

Я на днях закончил свой последний труд, и вряд ли уже доживу до его опубликования. Саму книгу вы найдёте в этой же посылке, я позаботился, чтобы вы получили её одним их первых.

Не обольщайтесь, дорогой коллега, этот подарок я приготовил для вас вовсе не только из-за приятных воспоминаний о нашей совместной работе в Мюнхене. Я внимательно изучил вашу диссертацию, и то, что вы в ней написали, а в особенности же то, о чём вы умолчали, убедило меня в том, что вы лучше, чем кто бы то ни было, сможете понять один из главных тезисов моей работы и, возможно, донести его также до понимания прочих участников дискуссии. Но не буду предвосхищать, скоро сами всё и увидите.

Я оставил господину Вайссвайлеру завещательное распоряжение пересылать вам всё, что будет публиковаться в ходе ожидаемой мной дискуссии, поэтому самому вам следить за нею будет удобно и ничто мимо вас не пройдёт.

Конечно же, дорогой Левской, вы вправе от моего приглашения отказаться. Я понимаю, что человек вы теперь занятой, и ваши дела, в коих я искренне желаю вам успехов, занимают немало вашего времени и внимания. Я понимаю и уважаю выбор, сделанный вами в пользу артефакторики, однако прошу не забывать и о вашем дипломе магистра магиологии, который я имел удовольствие подписать, и надеюсь, что ваше мнение будет интересно и полезно участникам дискуссии и науке в целом.

Примите, дорогой коллега, мои искренние уверения в глубоком к вам почтении. От души надеюсь, что следующая наша встреча состоится очень и очень нескоро.

Профессор доктор Вильгельм Конрад Левенгаупт,

Мюнхен, 30 января 1828 года Господня'

Я вроде бы сказал, что письмо Левенгаупта меня удивило? Наврал. Наврал грубо и беззастенчиво. Оно, письмо, меня потрясло и чуть не раздавило силой духа научного гения. Я пребывал в полной уверенности, что книги и подобные письма получили наряду со мной многие из тех, с кем великий учёный поддерживал отношения. Менее месяца оставалось человеку жить, а он работал. Работал, даже зная, что сам поучаствовать в затеянной им дискуссии не успеет. И до самого конца, как и князь Белозёрский, сохранял разум. Ох, повезло же мне на знакомство с такими титанами!

И ладно бы речь шла только о силе духа, письмо наглядно и ярко убеждало в невероятной мощи разума гения современной науки. Как ловко, как изящно показал Левенгаупт, что раскусил мою хитрость с умолчанием в диссертации! Хюбнер, например, этого не заметил, он тогда написал мне, что идея разделять работу по наполнению артефактов на нескольких артефакторов с разными разрядами хотя и представляется ему интересной своею новизною, но никаких выгод и преимуществ от её практического применения он не видит, и на его взгляд, применимо таковое разделение тогда лишь, когда нет возможности собрать требуемое количество мастеров с необходимыми разрядами, да и то сложностей он тут предполагает столь много, что польза от такового решения их не оправдывает. Но то Хюбнер, а то Левенгаупт — как говорили в прошлой моей жизни, почувствуйте разницу! Как ненавязчиво напомнил учитель о выказанном им уважении, когда собственноручно подписал мои дипломы, как и о том, что пора мне оправдать столь высокое доверие. А с каким мягким, пусть и довольно своеобразным, юмором пожелал мне господин профессор долгих лет жизни! Нет, гений, он гений и есть. Жаль только, на большое письмо мудрый немец поскупился, я бы сейчас читал и читал… Впрочем, не мне о том судить. Чувствовал же человек, что его время истекает, вот и старался тратить уходящие минуты лишь на самое, по его мнению, важное.

Чтение бумаг из второго пакета заняло у меня времени намного больше, и вовсе не потому только, что по своему содержимому он заметно превосходил письмо Левенгаупта. Мне и на родном своём русском языке продираться сквозь письмена законников и крючкотворов бывает нелегко, а тут ещё и по-немецки… Но я упорно вгрызался в многословные тяжеловесные формулировки и в конце концов героически преодолел-таки препятствия, вольно или невольно нагромождённые доктором Вайссвайлером и его подручными на пути к пониманию мною смысла составленных ими документов.

Письмо самого Вайссвайлера, пусть и не блистало изящными оборотами, но и особо неудобочитаемым тоже не оказалось. Господин адвокат уведомлял меня о том, что согласно завещанию господина профессора доктора Левенгаупта является душеприказчиком[26] покойного и, исполняя волю завещателя, пересылает мне только что вышедшую из печати книгу, а также копии бумаг, удостоверяющих его, доктора Вайссвайлера, права, и форму, каковую мне надлежало заполнить и отослать обратно в случае моего согласия получать издания, упомянутые завещателем. Следующим документом в пакете оказалась заверенная выписка из завещания Левенгаупта.

Закончив с творчеством баварских законников, я призадумался, а чтобы думалось лучше, приказал подать в кабинет кофею и шоколаду. О чём задумался? Да о том, когда мне вскрывать третий, самый объёмистый, пакет. Я же прекрасно понимал, что достав из него книгу, сразу же её и раскрою, а значит, все мои дела на сегодня отправятся известно куда, и уж точно совсем не в сторону их выполнения.

Выпив две чашечки крепкого кофею и закусив их венскими шоколадными конфетами, я принял сразу два важных решения. Во-первых, отложил пока что чтение книги и постановил поехать, как и собирался, на завод. Во-вторых, заполнил присланную доктором Вайссвайлером форму и отдал её Сафонову, велев сегодня же отправить письмом в Мюнхен. Да, вот так — даже не открыв книгу, согласился участвовать в дискуссии по её содержанию, но с учётом того, от кого именно я получил приглашение, ни о каком отказе тут и речи быть не могло.

Завод порадовал деловитой суетой — работники, артефакторы, инженеры и конторские служащие отпраздновали Пасху и вернулись к работе отдохнувшими, пусть и слегка расслабленными. Ну да ничего, Келин их быстро приведёт в должное состояние. Авансовый платёж прусского министерства внутренних дел мы получили как раз перед Пасхой, и сейчас взялись за исполнение заказа. Это хорошо, деньги лишними не будут.

Обойдя цеха, мы с Павлом Сергеевичем укрылись от заводской суеты в его кабинете, где я выслушал краткий, но, как это было свойственно управляющему, весьма содержательный доклад о текущем положении дел, просмотрел и подписал некоторое количество бумаг, отдал несколько распоряжений, не сильно ограничивающих самостоятельность Келина в их исполнении, да и отбыл домой, не дожидаясь обеда.

Воспользовавшись тёплой солнечной погодой, мы с Варенькой и Андрюшей гуляли два с лишним часа, докатив коляску аж до Немецкого сада. В сам сад, правда, только сунулись, да тут же и развернулись обратно — дорожки ещё как следует не просохли. У Загладина вот-вот начнётся выделка первой товарной партии детских колясок, так что наша прогулка стала очередной, так сказать, рекламной акцией нового изделия. Обед после столь длительного пребывания на свежем воздухе пошёл на ура, а отдых, потребовавшийся после обильного застолья, я решил совместить с пользою для ума — открыл-таки книгу Левенгаупта.

Книга именовалась, как это любил господин профессор, скромно, но многообещающе: «О состоянии, развитии и будущем магии в Европе и Азии», и, как я понял уже с первых страниц, названию своему целиком и полностью соответствовала. Оторваться от чтения я сумел лишь ближе к ночи, да и то, потому лишь, что зашла Варвара и с хитренькой улыбкой сообщила, что Андрюшенька крепко спит. Однако же утром я делал гимнастику, брился и умывался, мечтая не о завтраке, а о продолжении чтения, благо, как и всегда у великого учёного, читать там было о чём.

Левенгаупт до крайности точно и убедительно показывал, что на сегодня развитие магии в упомянутых в заглавии частях света протекает по-разному — если Европа уже более трёх столетий назад сделала ставку на артефакторику, то Азия продолжала по старинке обходиться преимущественно натуральной магией. Проведя краткое, но вполне обстоятельное сравнение особенностей двух разновидностей магии, мудрый немец подводил читателя к тому, что именно это принципиальное различие обусловило отставание Азии от Европы не только и не столько в магических практиках, сколько в своём общем развитии. Принципиально новым этот вывод я бы не назвал, нечто подобное я уже слышал как-то и от Маевского, да и сам считал так же, но вот дальше… Дальше Левенгаупт со всей суровостью предостерегал европейцев от уверенности в том, что это различие и обусловленное оным их превосходство над азиатами будет сохраняться вечно. «Рано или поздно, — прогнозировал он, — Азия в своём стремлении выстоять перед лицом превосходящей её Европы сделает выбор в пользу заимствования европейского устроения магии, и если кто-то полагает, будто вместе с тем Азия позаимствует у Европы и её культурные основания, постепенно превращаясь в некое подобие, а затем и в часть Европы, то распространение таких воззрений стало бы для европейцев фатальною ошибкою. При всей своей отсталости и местами даже дикости азиатские народы, как и многие прочие, именно себя считают носителями абсолютной истины, а потому все заимствования будут совершать исключительно для сохранения себя в таком состоянии. И тогда многочисленность народонаселения азиатских стран, его многовековая привычка к скудному довольствованию и послушанию властям, станут, вкупе с распространённостью среди азиатов натуральной магии, той силою, опираясь на которую, Азия сможет не только выдержать превосходство Европы, но и шаг за шагом начать это превосходство сокращать, вплоть до полного его уничтожения». Ну что тут скажешь? Мудр Левенгаупт, мудр и прозорлив, в чём я имел теперь очередную возможность убедиться.

Но мой наставник не был бы самим собой, если бы ограничился лишь указанием на проблему без предложения способов её решения.

Во-первых, учил Левенгаупт, имеющееся превосходство необходимо всячески сохранять и наращивать, для каковой цели не только постоянно совершенствовать европейскую артефакторику, но и продавать в Азию исключительно товары, выделанные с помощью артефактов, а никак не сами артефакты, в особенности артефакты для промышленности.

Во-вторых, Левенгаупт призывал Европу не забывать и о магии натуральной. Пусть её место он видел ниже артефакторики, но справедливо указывал на виды человеческой деятельности, где натуральная магия имела неоспоримые преимущества над артефакторикой — то же целительство, изящные искусства и так далее. Напоминал мудрый немец и о том, что именно познания и навыки в натуральной магии лежат в основе создания и наполнения артефактов.

В-третьих же, Левенгаупт напоминал, что распространять европейскую магию на Азию следует исключительно путём завоевания азиатских земель и их присоединения к европейским державам, дабы вместе со своей магией Европа приносила в Азию и свои основания жизненного устройства, чтобы лишить азиатские народы возможности развивать и укреплять свою самобытность, тем самым и лишая их стремления к отстаиванию оной.

С последним тезисом я бы, с позиций своего послезнания, поспорил, да и без послезнания мог бы напомнить, куда именно смотрит волк вне зависимости от количества и качества кормёжки в зверинце, но в общем и целом труд Левенгаупта впечатлял. Я же пересказал его предельно сжато, но у самого гениального учёного все его выводы делались на основании накопленных им знаний, каковыми он по ходу изложения щедро делился с читателями.

На книгу у меня ушло чуть больше седмицы — всё же я не мог себе позволить уделять чтению всё своё время, да и скорость усвоения немецкого текста не шла ни в какое сравнение с тем, если бы книгу перевели на русский язык. Но, как говорится, за неимением гербовой пишем на простой. Я и написал кратенький такой реферат с изложением основных тезисов труда, с каковым рефератом отправился в университет.

— Книгу непременно надо выписать, — постановил профессор Маевский, внимательно прочитав написанное мною. — И реферат ваш опубликовать в университетском вестнике. Кстати, Алексей Филиппович, мне прекрасно известна ваша занятость, но не взяли бы вы на себя труд перевести книгу вашего учителя на русский язык? Не скажу, что оплата за перевод будет такой уж значительной, но…

М-да, как изящно Михаил Адрианович зашёл, напомнив мне, об ученичестве у Левенгаупта! А что, перевод последнего труда великого учёного навсегда бы связал в науке моё имя с именем наставника — ведь в русском издании наши имена будут стоять рядом. Нет, молодец Маевский, умеет поставить вопрос правильно, ничего не скажешь! Мне оставалось только согласиться, оговорив, однако, что быстрого завершения работы ждать от меня не следует. Тут уже пришлось соглашаться Маевскому, а и куда бы он делся?

Вернувшись из университета, я велел вставить письмо Левенгаупта в рамку и застеклить, чтобы повесить на почётное место в своём кабинете. Впрочем, уже в ходе исполнения своего приказа я его несколько изменил, сказав, что нужна ещё подпорка для установки рамки с письмом на стол. Так лучше, всегда будет у меня перед глазами. А когда письмо наставника заняло почётное место на моём столе, я принялся за более развёрнутое изложение сути книги — есть же ещё господин Смирнов и его замечательный журнал «Русское слово»…

Глава 11

Деловые беседы

— Статью вашу, Алексей Филиппович, я в «Русском слове» напечатаю, в ближайшем же нумере, — сказал Смирнов, бегло прочтя мою рукопись. — Пусть на русский язык книга Левенгаупта пока не переведена, но о самом её выходе в свет образованная публика должна узнать. А позвольте поинтересоваться, у вас книга откуда?

Я, помнится, не раз уже отмечал, что наружностью своей издатель являл выраженные признаки нездоровья, вот и сейчас выглядел Иван Фёдорович едва ли не хуже, чем когда мы виделись прошлый раз. Не все болезни подвластны здешней медицине со всеми её магическими штучками, не все… Однако же на хваткости господина Смирнова его неведомая мне хворь не сказывалась никак.

— Левенгаупт оставил поверенному завещательное распоряжение выслать мне книгу немедленно по выходе её из печати, — на мой ответ Смирнов понимающе и почтительно кивнул. Затем он быстро подсчитал количество строк и сумму моего гонорара, каковой незамедлительно и выплатил. Тут, конечно, не в сумме дело, восемьдесят рублей для меня деньги крайне невеликие, но вот всегдашнее стремление Ивана Фёдоровича вести дела аккуратно и честно снова порадовало. Хотя не знаю, может, это он так не со всеми?

Мы со Смирновым поговорили ещё и о других наших общих делах. Уже вышла за авторством всё того же «Александра Волкова» книга про Урфина и его деревянных солдат, и близился день окончательного расчёта издателя со мной и с Оленькой, а вот относительно приключений деревянного мальчишки мне пришлось Ивана Фёдоровича огорчить — написание сказки пока что откладывалось. Впрочем, узнав причину этой задержки — моё согласие взяться за перевод книги Левенгаупта — Смирнов понимающе закивал.

Вопрос с рекламой новейших детских колясок выделки мастерской Загладина в Москве тоже удалось решить к взаимному удовлетворению, в итоге денег у Смирнова очень скоро прибавится, а чуть попозже прибавится их и у Загладина. У меня, ясное дело, тоже.

— Алексей Филиппович, — издатель слегка замялся, но тут же и продолжил: — У меня к вам вопрос несколько неожиданный…

Я безо всякого притворства показал своё внимание. Что речь пойдёт о чём-то ином, нежели только о публикации моей заметки о последнем труде Левенгаупта, я понял ещё утром, когда позвонил Смирнову по телефону и предложил ему отправить рукопись с посыльным, но Иван Фёдорович вежливо настоял на личной встрече, и пока мы с ним беседовали, всё ждал, когда же издатель перейдёт к главному на сегодня вопросу. Что вопрос этот будет ни о книге Левенгаупта, ни об издании моих сказок, ни о рекламе детских колясок, я понимал, но теперь, кажется, дождался.

— Вы ведь знакомы с Ангелиной Красавиной? — ого! Вот уж чего не ожидал…

— Знаком, — просто сказал я, ожидая продолжения. Чего бы такого могло Ивану Фёдоровичу от Ангелины Павловны понадобиться?

— И что вы можете сказать о ней? — вопрос издателя показался мне не особо удачным, и я попытался мягко, но доходчиво довести до Смирнова необходимость задавать такие вопросы более обдуманно.

— Многое, — я позволил себе многозначительно усмехнуться. — Очень многое. Но, чтобы не красть своё и ваше время, я бы попросил вас, Иван Фёдорович, сформулировать ваш интерес более предметно.

— Более предметно? — похоже, господин Смирнов несколько растерялся. Причину его растерянности я, как мне казалось, понял, и понимание это никакой радости мне не принесло.

— Именно, — подтвердил я. Пусть уж сам скажет…

— Видите ли, Алексей Филиппович… — нерешительность Смирнова только усиливала мои подозрения, — … у меня сложилось впечатление, что Ангелина Павловна, хм, старается вызвать к себе мой интерес… определённого свойства. Надеюсь, вы понимаете.

Я мысленно выругался. Надеется он… Но какая же она всё-таки неуёмная зараза! Опять взялась за старое!

— В таком случае, — я тяжело вздохнул, — у меня для вас, Иван Фёдорович, плохие новости.

— Даже так? И какие же? — видно было, что издатель напрягся.

— Я не врач и не возьмусь судить о состоянии вашего здоровья, — сразу выставил я защитную оговорку, — но вот Ангелина Павловна, надо полагать, считает, что вы тяжело больны и жить вам осталось недолго. Простите, Иван Фёдорович, я не вполне точно выразился, — поправился я. — Не считает. Она в том уверена.

Смирнов нервно зашевелил пальцами, на его лице отчётливо проступила смесь испуга и недовольства.

— Почему вы так говорите? — спросил он.

— Потому что именно так Ангелина Павловна и привыкла устраивать свою жизнь, — ответил я. — Заводчик Фалалеев, с коим она сожительствовала в Минске, через год скончался от застарелой болезни. Отставной палатный советник Гуров, если бы его не отравила невестка, также прожил бы недолго, потому как был давно и неизлечимо болен. Причём о болезни Гурова Красавиной было точно известно ещё до того, как они познакомились. Согласитесь, Иван Фёдорович, это уже выраженный modus operandi[27], — ввернул я учёную латынь, чтобы придать своим словам убедительности.

— Пожалуй, вы правы, Алексей Филиппович, — криво усмехнулся Смирнов. — Прямо чёрная вдова какая-то…

— Не совсем так, — решил я добавить своим словам объективности. — И с Фалалеевым, и с Гуровым Ангелина Павловна жила душа в душу, оба они прожили остаток своих дней, окружённые с её стороны добротою и любовью. Это установлено доподлинно[28].

— Что же, Алексей Филиппович, премного вам благодарен за прямоту и столь ценные сведения, — задумчиво произнёс Смирнов. — Но вы же понимаете…

— Понимаю, — оборвал я его. — Строго между нами.

Уж не знаю, в каких мыслях и чувствах оставил я уважаемого издателя, сам же покинул его в некотором недоумении. Вот почему, спрашивается, наводить справки о Красавиной он взялся у меня, а не у своих приятелей из Палаты тайных дел? Хотя… Ну что они могли ему сказать? Только то, что есть в розыскном деле по отравлению Гурова. А я-то с актрисой знаком лично, да и по розыскному делу знаю куда как больше, нежели в нём можно вычитать. Впрочем, у того, что Смирнов не обратился с этим вопросом к тайным, могла быть и другая причина — дело-то сугубо личное, вот и не пожелал Иван Фёдорович посвящать в него своих партнёров. В любом случае, не настолько вопрос этот для меня важен, чтобы так уж сильно о нём задумываться, и уж тем более не стал важным сейчас, так что не буду я в дальнейшем Смирнова о том спрашивать. Пусть моя осведомлённость об особых отношениях успешного издателя с тайным ведомством остаётся пока что при мне.

Кстати, а вот с вопросом, откуда госпоже Красавиной известно состояние его здоровья, Иван Фёдорович к тайным наверняка обратится. М-да, тут Ангелине Павловне не позавидуешь — её образ действий в данном случае может доставить ей куда больше неприятностей, чем пользы.

Но какова Красавина! Неужели кончились деньги, что покойный супруг оставил ей в облигациях? Или она полагает, что лишними деньги не бывают? Поговорить, что ли, с нею да сделать ей внушение? А вот зачем? Так ли оно мне нужно? Как я понимаю, это и тайные сделать могут, а уж их-то внушение всяко построже моего окажется. С другой стороны, на Красавину у меня были виды в привлечении средств к устройству общества женского здоровья или хотя бы женского гимнастического общества, и если тайные совсем уж её застращают, могут возникнуть известные, то есть как раз пока и неизвестные, сложности, но всё же, поразмыслив, я решил от профилактической беседы с актрисой воздержаться. Вот если она сама, испугавшись тайных, ко мне прибежит, тогда и поговорю.

Встал передо мной и другой вопрос — стоит ли рассказать об очередной затее Ангелины Павловны Шаболдину? Оно, конечно, разговор со Смирновым вышел доверительным и разглашать даже приставу обстоятельства частной жизни собеседника я не вправе. Опять же, случись, не дай Бог, что с Иваном Фёдоровичем, розыск там вести тайные будут, а не губные. Нет, можно рассказать приставу сей анекдот, не называя предмет нового интереса Красавиной, но в чём тогда вообще будет смысл такого сообщения? В общем, подумал я, подумал и решил ничего приставу не говорить, во всяком случае, не говорить сейчас. Получит эта история своё развитие, тогда и поглядим. Если, конечно, получит.

Имелась, однако же, и другая причина, по которой рассказывать Шаболдину об очередных поползновениях Красавиной я желанием не горел. Состояла она в том, что пусть и сам пристав, и его начальство прекрасно понимали, от каких неприятностей избавило их моё предложение устроить мировую с Мартыновым, пусть они и оформили всё самым безупречным образом, но история с воровским проникновением в мой дом так и осталась досадной неудачей губного сыска, хотя и никакой вины самих губных в том не было. Если бы не Палата тайных дел с её непонятными играми, того «Иван Иваныча» Шаболдин рано или поздно разыскал, а так… В общем, подбрасывать после такого Борису Григорьевичу ещё одну задачку, решить которую ему наверняка опять не дадут, было бы с моей стороны по меньшей мере неприличным.

Кстати, Мартынов и Курдюмов, когда тайные вернули их губным, поведали, что да, предъявили им для опознания «Иван Иваныча», живого и вроде бы даже не сильно помятого, но какого-то очень уж грустного. Оба его опознали, опознали уверенно и сразу. Что ж, значит, моему дому теперь точно ничто не угрожало, и понимание этого несколько примиряло меня с потерей возможности эту загадку разгадать. Оставалось только плюнуть, выругаться, выкинуть всё это из головы и окунуться в свои дела, коих мне, уж поверьте, более чем хватало.

…Если кто полагает, что переводить книгу с чужого языка на родной, да ещё когда и чужой язык знаешь неплохо, и родным владеешь на должном уровне, так уж легко, то спешу разочаровать — вот ничего подобного. Во-первых, речь идёт о научном труде, а значит, термины, определения и сведения должны быть переведены и предельно точно, начисто исключая даже малейшую возможность их неверного понимания и толкования, и именно так, как их привыкли понимать те, кто говорит с тобою на одном языке. Во-вторых, крайне желательно сохранять присущую автору манеру изложения, однако же не в ущерб пониманию теми, для кого язык автора родным не является. И, в-третьих, старательно ограничивая всяческую отсебятину, иногда всё же приходится вставлять от своего имени примечания, при этом долго размышляя над каждым из них, а так ли оно здесь необходимо.

Впрочем, не так всё и страшно, как я тут расписываю. Есть у немецкого языка одна схожесть с языком русским книжным, который вырос из церковнославянского, и схожесть эта заметно облегчала мне работу. Я говорю о сложных составных словах. Тут, конечно, нам до немцев далеко, это они запросто слепят одно слово чуть ли не из десятка[29], а мы, если речь не идёт об углублении в научные дебри, почти всегда обходимся двумя. Так что я с лёгким сердцем просто и без особых прикрас переводил составные немецкие слова такими же русскими, и то, что многие из этих русских слов под моим пером появлялись на свет впервые, меня никак не пугало — читателю понятно, а что ещё надо? Тем не менее, трудностей со сложностями было всё-таки больше, и работа над переводом последнего труда Вильгельма Левенгаупта шла у меня далеко не так легко, а главное, не так быстро, как того хотелось бы. Зато я стал лучше представлять себе, что именно могу я по поводу этой книги сказать. Кстати, господин Вайссвайлер успел уже прислать мне пару вышедших в Германии отзывов, так что параллельно с переводом я уже набрасывал свой ответ на один из них, уж больно интересным он мне показался.

Продвигались и другие мои дела. Я всё-таки набрался храбрости и свёл Лиду с Варенькой. Предварительно я поговорил с супругой, и, не раскрывая ей подробностей своих былых отношений с госпожой Васильковой, посоветовался насчёт принятия замысла Лидии Ивановны и самой идеи преобразования проекта создания женского гимнастического общества в более широкий и, можно сказать, всеобъемлющий проект по общему усилению в Царстве Русском заботы о женском здоровье. Варварушку такая перспектива сначала даже слегка ошеломила, но супруга быстро сообразила, что причастность к столь большому делу выведет её на одно из первых мест в неофициальной иерархии прекрасной половины московского боярства, а потому выразила самое горячее желание свести близкое знакомство с дворянкой Васильковой.

Васильковых мы пригласили обоих, иначе оно смотрелось бы не особо прилично. Лиду я последний раз видел на похоронах Ваниной Любаши, тогда она была в салопе[30], теперь же я имел возможность рассмотреть её в нормальном платье, а не в том мешке, что она носила в бытность сестрой милосердия. М-да, должно быть, на её фигуре сказались роды, а потому гимнастические упражнения новоявленной дворянке точно не помешали бы. Что ж, личный интерес будет тут кстати. Впрочем, не в одной фигуре дело. Было хорошо заметно, что в новом своём качестве госпожа Василькова освоилась далеко не в полной мере — и держалась слегка зажато, и к модному платью не привыкла, разве что речь её стала почти что правильной.

Когда хозяйка и гостья после взаимного представления и коротенькой необязательной беседы удалились в покои Варвары, мы с Андреем Семёновичем укрылись в моём кабинете, где и махнули по шкалику можжевеловой — за успех, как говорится, нашего безнадёжного предприятия. Заодно о том самом предприятии и побеседовали в ожидании, пока Варвара Дмитриевна и Лидия Ивановна к нам вернутся.

Вернулись они почти через час, раскрасневшиеся и подуставшие, так что продолжилась встреча за столом, к которому подали горячего шоколаду. Под угощение пошла уже общая предметная беседа, и в ней супруги Васильковы проявили себя более чем неплохо. Приведённые ими расчёты и оценки показывали проект женской лечебницы вполне осуществимым, по крайней мере, само строительство лечебницы с выкупом земли под неё смотрелись делом более чем посильным, даже если участвовать в нём будем только мы, Васильковы и Леонид с Татьянкой. О том, что здание женского гимнастического общества стоит разместить по соседству, мы тоже договорились. В итоге Васильковым досталась дальнейшая проработка проекта с учётом платы лекарям, сёстрам и служительницам, мы же с Варварой взяли на себя разговор с их высочествами, на чём и расстались. Да, Лида унесла с собой подарок — гимнастический обруч.

— У тебя, Алёша, хороший вкус, — с лёгким смешком сказала Варя, когда мы проводили гостей.

— Разумеется, — не стал я скромничать, сообразив, что сцена ревности мне не грозит. — Потому тебя и выбрал, — высказать любимой супруге комплимент я всё же посчитал нелишним. Тут мы с Варенькой хитренько переглянулись и, взявшись за руки, отправились на третий этаж. Заглянув в детскую, Варя убедилась, что Андрюша спит, и мы, стараясь ступать тихо, двинулись в спальню…

Глава 12

Удачная поездка

Как известно, до Мюнхена от Москвы намного дальше, нежели до Усть-Невского, однако же письма от Хюбнера и от Дикушкина пришли мне одновременно. Удивившись этакому совпадению, сперва я всё-таки взялся за письмо Хюбнера — честно говоря, толку от него я ждал меньше, вот и решил закончить с ним поскорее. Моих ожиданий господин профессор не обманул. Сам он знал только двоих таких мастеров, и уверял, что ни один из них никогда не имел дел с русскими заказчиками или покупателями. Ещё двое, кто, по мнению Хюбнера, смогли бы такие артефакты изготовить, состояли на службе — один у кайзера Священной Римской империи, второй — у французского короля, так что и они вряд ли бы взялись за иностранные заказы. В общем, тот случай, когда отсутствие результата не огорчало.

А вот письмо от Дикушкина оказалось куда как интереснее. Был, по словам Ивана Матвеевича, в Усть-Невском один умелец, некий Максим Терехов, у коего и мастерства хватило бы на изготовление такого артефакта, и жадности. Более того, Дикушкин, не ручаясь за точность своих сведений, краем уха слышал, будто оный Терехов зимою похвалялся большими деньгами, что заплатил ему какой-то московский заказчик за работу, которую, как хвастался мастер, никто бы кроме него и не сделал.

Прочитав письмо, я задумался. Да, до «Иван Иваныча», раз его забрали тайные, мне теперь не дотянуться, но кто сказал, что у меня так уж прямо и не получится размотать эту запутанную историю до сколько-нибудь вразумительного состояния? В конце концов, никакого прямого запрета и даже пожелания прекратить поиски я от тайных не получал. А раз так, надо собираться в Усть-Невский. Помнится, Дикушкин, когда мы с ним устроили эпическую пьянку по поводу защиты моей диссертации[31], приглашал у него погостить…

Принял меня Дикушкин со всем радушием, хоть и приехал я не один. Из-за необходимости осчастливить подарками многих знакомых багаж мой оказался объёмным и увесистым, вот и пришлось взять с собой Федю, парня юного, но вполне себе рослого и крепкого. Ничего, и для него нашлось в доме Ивана Матвеевича место.

Мне у Дикушкина понравилось. Дом не сказать, что большой, зато какой-то весь продуманный и удобный. Супруга Ивана Матвеевича, Аграфена Ефимовна, женщина статная и ещё сохранившая немало от былой красоты, показала себя хлебосольной хозяйкой, сыновья Матвей и Ефим радовали родителей рассудительностью и послушанием, а супруга старшего, Матвея, Алёна, ещё и красотой, про трёх дочерей сказать ничего не могу — все они были замужем и выбраться к родителям за время моего гостевания не удосужились. Но уют уютом, а дела — делами, и проведя у Дикушкиных день своего прибытия в Усть-Невский, уже следующим утром я отправился наносить визиты и другим своим знакомым.

— Алексей Филиппович⁈— старший губной пристав Поморцев выбрался из-за стола, чтобы меня поприветствовать. — Какими судьбами? О, поздравляю с новыми орденами! Да вы присаживайтесь, сей же час велю подать чего к столу!

— И мои поздравления примите, Афанасий Петрович, — я показал взглядом на орден Михаила Архангела четвёртой степени и серебряную Михайловскую медаль на груди пристава.

— Премного благодарю, Алексей Филиппович! — довольно ответил Поморцев. — Вот, и службу мою беспорочную государь отметил, и маньяка нашего поимку, чтоб ему там с чертями не скучать[32]!

Скоро на столе появился разогретый самовар, рядом встал благоухающий свежей заваркой чайник, чашки с блюдцами и ложечками, сахарница да большое блюдо с маленькими аппетитно выглядевшими булочками с корицей. Подмигнув, Афанасий Петрович выставил по соседству с этим великолепием полуштоф анисовой и пару чарок. Выпив за встречу и за здоровье государя Фёдора Васильевича, мы под чай с булочками вспомнили былые времена, поиски маньяка, войну со шведами, немногочисленных общих знакомых. Я кратенько рассказал о своих новостях — женитьбе, рождении сына, замужестве сестры, совсем чуть-чуть — о достижениях в оружейном деле и артефакторике, заодно и вручил Поморцеву подарки, в качестве коих выступили револьверы Левского и Гаврилова с Семёновым, к обоим прилагались кобуры для скрытого ношения и по коробке с патронами. Новостями моими Поморцев впечатлился, подаркам обрадовался, пора было переходить к делу.

— Э-э, кхм, — Афанасий Петрович по привычке огладил лысину, — правильно ли я, Алексей Филиппович, вас понял? Вы хотите, чтобы я взял того Терехова, вместе с вами его допросил, но, как вы изволили выразиться, неофициальным порядком? Да ещё говорите, будто тайные вмешаться могут?

— Именно так, Афанасий Петрович, — подтвердил я. — Сами же знаете — нет бумаги, нет и дела. Так меньше вероятность внимание тайных привлечь. А ваше участие в допросе заставит Терехова быть намного более откровенным, чем ежели я сам и один к нему приду.

— Хм, а ежели мы с вами к нему явимся? — предложил Поморцев.

— Не так он сильно тогда испугается, — предположил я. — А вот если его губные под белы рученьки возьмут, да к вам доставят…

— Ну так-то оно да… — Поморцев снова провёл ладонью по лысине. — Вот кому другому отказал бы сразу, но вам… Дайте мне, Алексей Филиппович, сроку до завтра или послезавтра, прикину, как лучше провернуть.

Ничего иного, кроме как принять предложение, мне не оставалось. Я оставил Афанасию Петровичу адрес Дикушкина, мы вернулись к чаепитию, по завершении коего и простились. Что же, выторгованное Поморцевым время у меня было на что потратить.

…Дом на окраине города я нашёл быстро. Что дом тот самый, видно было по двум весьма упитанным котам, серому и рыжему, устроившимся на крыльце и блаженно жмурившимся в лучах неплохо уже пригревающего солнышка.

— Здравствуйте, господин, — на крыльцо вышла молодая, лет двадцати с небольшим, женщина с непокрытой головой, одетая по-мещански — в белое с голубым ситцевое платье. — Ищете кого?

— Здравствуй, красавица, — высокая и статная, с серыми глазами и толстой русой косой, молодка вполне заслуживала такого звания, — Кошкин мне нужен, Архип Петрович.

— Так помер дедушка, Царствие ему Небесное, — на красивое лицо набежала тень грусти, — год уж, почитай, как помер. А вы, господин, по делу по какому?

— Боярин Левской, Алексей Филиппович, — представился я. — Знал я дедушку твоего по войне, всё хотел повидаться, да не успел, упокой, Господи, душу раба твоего Архипа…

— Так вы проходите, ваше сиятельство, — засуетилась женщина. — Это ж вы, стало быть, так по-доброму про дедушку в книжке вашей написали! Наталья я, Наталья Демидова Кошкина, травница да целительница здешняя, теперь вот в доме хозяйствую!

Я снял шляпу и вошёл. Перекрестившись на иконы, увидел на полке рядом с ними свою книгу, что посылал генералу Михайлову для передачи Кошкину[33]. Получить её Кошкин Дед, значит, всё-таки успел.

— Дедушка в последний год ослеп совсем, — не умолкала Наталья, суетливо убирая со стола всякие склянки, ступки и миски, — вот книжку вашу я ему и читала, а он слушал. Доволен был, о вас всё добрые слова говорил, душевный, мол, человек его благородие прапорщик Левской…

Слушая вполуха хозяйку, я осмотрелся. Обстановка в доме, по сравнению с той, что я помнил, несколько поменялась — стало больше ковриков и дорожек, в основном верёвочных, но были и шерстяные, на стенах прибавилось полок, а на них всяческой посуды, что при ремесле хозяйки и понятно, поменялись окна и занавески на них. Чего я не обнаружил совсем, так это следов проживания в доме мужчины. Зато были коты…

Помимо тех двух, что встретили меня на крыльце, в горнице имелось ещё трое, да наверняка были и другие, просто шлялись сейчас где-то по своим важным делам. Возле печки сидел в позе копилки совершенно чёрный котейка, внимательно меня разглядывавший, на лавке у стола дрых здоровенный мохнатый котяра народной масти «серый тигр» и, не открывая глаз, отмахивался пушистым хвостом от котёнка той же расцветки, старательно на этот самый хвост охотившегося.

— Неужели Васька? — кивнул я на спящего зверя.

— Нет, — вздохнула Наталья. — Васька, как дедушка помер, в тоску смертную впал, две седмицы с места не сходил да не ел ничего, вот и тоже ушёл… А это Мурзик, сынок Васькин.

Кот открыл глаза, с некоторым недоумением уставившись на чужого. Я протянул к нему руку, дождался, пока зверь её обнюхает и, прикрыв глазищи, дозволит мне себя погладить. Мелкий, видя такое дело, прекратил попытки поймать большого за хвост и с любопытством разглядывал происходящее. Его я тоже захотел погладить, но малыш решил, что поохотиться теперь можно и на меня, точнее, на мою руку, и схватил её лапами, выпустив маленькие острые коготки.

— Барсик, скотинка грешная, а ну брысь! — прикрикнула Наталья, и маленький хищник моментом исчез, нырнув под лавку. — Тоже Васькин потомок, — хозяйка виновато улыбнулась. — С пониманием, но мал совсем, вот и балует вовсю.

— А остальные? — спросил я. — У Архипа Петровича их много было…

— Так дедушка их со всего околотка собрал тогда, — напомнила Наталья. — А как шведов побили, хозяева вернулись и всех обратно разобрали, мыши-то никому дома не надобны. Но какие-то котейки и остались. У меня вот восемь их живёт, да ещё трое приходят иной раз по старой-то памяти.

Я улыбнулся, вспомнив популярный на излёте моей прошлой жизни мем про Наташу и её котов, но хозяйка, похоже, расценила мою улыбку иначе.

— Не хотите, ваше сиятельство, котика взять? Того же Барсика? Не смотрите, что мал, всё соображает, ходить в одно место приучен, гадить где попало не станет. Всё веселее вам будет, а уж деткам-то вашим…

— Возьму, — решил я. — Буду из города уезжать, зайду за ним. А сейчас, Наташа, проводи-ка меня на кладбище, — велел я. — Хоть так с Архипом Петровичем повидаюсь.

Идти до кладбища пришлось почти через весь околоток, и как я понимаю, поход наш надолго дал местным пищу для пересудов. Всю дорогу то тут, то там поднимались над заборами любопытные лица здешних обывателей, кто-то наверняка и в окна глазел. Встречные, с коими Наташа любезно раскланивалась, тоже провожали нас взглядами, по большей части завистливыми. Саму Наташу такое внимание, кажется, даже забавляло — уж с больно довольной улыбкой вышагивала она рядом со мной.

Постояв у скромной ухоженной могилки, мы вернулись в дом с котами. Выпили хлебного вина[34] — я чарку, Наташа шкалик, потом хозяйка, извинившись, что сегодня ещё не стряпала, угостила меня совершенно чудесным квасом с травами и ягодами. То ли кто-то из здешних (или нездешних) мужчин к ней всё-таки хаживал, то ли и правда коты выбирают женщин сильных и независимых, но никаких поводов заподозрить себя в доступности Наташа мне не давала. Да и ладно, я теперь человек женатый, портить жизнь себе и любимой супруге ради сиюминутного удовольствия не собираюсь.

Ещё один день я провёл в уютном доме Дикушкина, прежде чем старший губной пристав Поморцев исхитрился-таки придумать, как и мне помочь, и самому тайным дорожку не перебегать. Выяснив, что предмет моего интереса проживает на земле, подведомственной в плане охраны порядка Крестовой губной управе, он и спихнул дело её заведующему старшему исправнику Горюшину. С Дмитрием Ивановичем у меня при розыске маньяка отношения сложились хорошие, и подкрепив его добрые воспоминания теми же подарками, я получил от старшего исправника столь нужную мне помощь.

От идеи схватить Терехова и притащить его в губную управу Горюшин меня отговорил, объяснив, что в этом случае скрыть дело от тайных уж точно не выйдет. Он взял двоих надёжных урядников и мы вчетвером нанесли господину Терехову неожиданный и совсем не обрадовавший его визит.

— Вы, Максим Аникеевич, не представляете даже, в какую историю вляпались, — со всею строгостью внушал Горюшин перепуганному артефактору. — Изготовленный вами артефакт был задействован против очень и очень влиятельной персоны, которую лишний раз лучше всуе не упоминать, и вам, и мне так спокойнее будет. А потому давайте-ка, рассказывайте всё, что вы о вашем заказчике знаете, может, и пронесёт вас мимо больших неприятностей.

Что ж, если с мастерством и жадностью у Терехова всё было неплохо, то со смелостью дело у него обстояло куда как хуже, а потому молчать он не стал.

Для начала с Максимом Аникеевичем обстоятельно поговорил я, доподлинно установив, что именно его изделие обеспечило Мартышке с Плюхой проникновение ко мне на двор, и записав все характеристики глушителя. Затем настала очередь Горюшина задавать вопросы.

И почему я не удивился, узнав, что заказывал Терехову глушитель охранных артефактов некий Иван Иванович Иванов, по данному исполнителем заказа описанию один в один Мартышкин наниматель и посетитель Курдюмова? Сам не знаю… Говоря откровенно, меня это поначалу разочаровало, потому как опять всё упиралось в человека, дотянуться до которого не давала Палата тайных дел, но уже очень быстро я понял, что в Усть-Невский приехал не зря. Терехов вспомнил, что запрошенных им денег у заказчика не было, он испросил отстрочку, чтобы их найти, но уже к концу следующего дня явился за заказом с нужной суммой на руках. Горюшин мне при этих словах Терехова хитро подмигнул и тут же свернул допрос, настрого наказав Максиму Аникеевичу молчать о нашей беседе, если не хочет беды на свою голову.

Когда мы вернулись в управу, Дмитрий Иванович пояснил, что ежели на поиск денег приезжему заказчику понадобились сутки с лишним, то, скорее всего, он телеграфировал кому-то в Москву и получил недостающие деньги переводом. Возможность узнать, кто и сколько перевёл денег на имя Ивана Ивановича Иванова, у Горюшина, по его словам, имелась, но на это он попросил ещё два-три дня.

Так оказалось даже лучше — можно было нанести ещё несколько визитов. К генерал-поручику Михайлову я не попал, он отбыл по служебным делам в Выборг, зато встретился с майором, прошу прощения, уже подполковником Степановым. Револьвером моей системы Иван Данилович уже обзавёлся, но револьвер Гаврилова и Семёнова принял с благодарностью, ему же я оставил подарки и сопроводительную к ним записку для генерала. Повидался с товарищами по ополчению — капитаном Паличем и поручиком Ломовым, с капитаном Туганбековым встретиться не вышло, он полтора года назад получил наследство в Астрахани, куда и перебрался.

Дмитрий Михайлович Палич, мой командир в ополчении, искренне обрадовался и мне самому, и подаренным револьверам, и тому обстоятельству, что знаком теперь не только с изобретателем колючей проволоки, но и создателем новых винтовок для армии. Засиделся я у Палича допоздна, и к Дикушкину вернулся, прямо скажу, не совсем твёрдой походкой. С Ломовым встреча вышла более скромная, но мы на войне особо и не сближались. Тем не менее, и ему достались всё те же подарки, а к ним ещё и охотничья двустволка с серебряной инкрустацией, про страсть бывшего сослуживца к охоте я помнил.

Последним, кого я посетил, стал штаб-лекарь Труханов. Фёдор Антонович, конечно же, со всем вниманием выслушал мой рассказ о нынешнем состоянии раненой ноги, но от осмотра по всем правилам меня это не избавило. Итоги осмотра Труханова удовлетворили, так что дальше мы беседовали за кофием. За бывшую старшую сестру в госпитале, а теперь дворянку и зачинательницу большого благотворительного проекта Фёдор Антонович от души порадовался, саму идею учреждения женской лечебницы поддержал, выразившись в том смысле, что раз есть медицина военная, отличная от обыкновенной, то и медицина женская с её специфическими особенностями должна быть, а также добавил, что Усть-Невскому такая женская лечебница тоже не помешала бы.

Я ещё раз встретился со старшим исправником Горюшиным и получил от него листок бумаги с именем и адресом человека, что перевёл деньги из Москвы в Усть-Невский на имя Ивана Ивановича Иванова. Ни имя, ни адрес ничего мне не говорили, но у меня же есть возможность навести справки, так что Дмитрия Ивановича мне оставалось лишь сердечно поблагодарить. Ещё я купил большую и цветастую персидскую шаль, каковую вручил Наташе Кошкиной в обмен на мелкого хищника, и, тепло попрощавшись с Дикушкиными, отбыл в Москву. В общем, поездка в Усть-Невский мне явно удалась.

Глава 13

Дела домашние и не только

— Калмыков Прокофий Данилович, — прочитал вслух Шаболдин на листке, что я ему подал. — Доходный дом Нифонтова, нумер третий по Лубянскому проезду, квартира десятая.

— Именно так, Борис Григорьевич, — подтвердил я. — Мне бы про этого человечка узнать всё, что можно, и хотя бы половину того, чего нельзя.

— Позволите спросить, зачем? — моей шутке пристав, конечно, весело посмеялся, но тут же и вернулся к серьёзному настрою.

— Он дал «Иван Иванычу» деньги на глушитель охранных артефактов, — объяснил я.

— Раскопали, — точно опознать чувство, с каковым Шаболдин принял новость, я не сумел.

— Раскопал, — признал я со сдержанной гордостью.

Мы с приставом сидели у меня в кабинете с красным вином, пригласил я Бориса Григорьевича к себе после службы. Ну а что, не в управе же у него об этом говорить?

— Стало быть, не смирились, Алексей Филиппович? — кажется, приставу такой поворот всё-таки понравился.

— Не смирился, Борис Григорьевич, не смирился, — я согласно кивнул.

— Разузнаю, — с хищной усмешкой Шаболдин спрятал листок в карман. — Обязательно всё разузнаю, даже не сомневайтесь, Алексей Филиппович. И что можно разузнаю, и что нельзя, — он ещё раз усмехнулся. — Жаль, служебным порядком я тут не могу ничего сделать…

Что ж, всё ожидаемо. Для Шаболдина моя просьба стала возможностью хоть как-то поквитаться с людьми князя Свирского за полученный от них щелчок по носу, не столь болезненный, сколь унизительный. Для меня, чего уж скромничать, тоже, но сейчас у нас тот редкий случай, когда я тут даже побольше сделать смогу, нежели Борис Григорьевич. Я пока и представления не имел, как можно будет использовать сведения, что разыщет для меня пристав, да и что это будут за сведения, тоже, но розыск — дело такое, где никакие знания лишними не бывают. А значит, пусть тех самых знаний станет побольше.

…Дела мои по возвращении из Усть-Невского снова пошли по накатанной дорожке — я старательно переводил Левенгаупта, мотался на завод, не забывал отцовский дом, время от времени заезжал к дяде Андрею и тестю. Тесть, впрочем, на днях отбыл на Кубань, где завёл небольшие посадки купленных у маньчжур чайных кустов во исполнение царского приговора[35]. О товарном чаеводстве никакой речи пока и близко не шло, но Дмитрий Сергеевич смотрел в будущее уверенно. Васильковы зависли с проектом женской лечебницы, и собирать обсуждение с участием их высочеств смысла до окончания их работы не было.

Освоился в доме привезённый из Усть-Невского котейка. Наташа Кошкина не обманула — Барсик оказался зверёчком до крайности сообразительным. Начал он, естественно, с обследования нового местожительства, и первым делом отправился на кухню, откуда был с позором изгнан тамошними живыми мышеловками Муркой и Муськой. Досадная неудача Барсика не обескуражила, и он наладил добрые отношения с Варенькой — как-то очень быстро выяснилось, что Андрюша засыпает скорее и спит крепче, если в кроватку к нему укладывается тёплый и убаюкивающий своим мурчанием котейка. А уж если зверушка вдруг ни с того, ни с сего из кроватки выскакивает, да ещё и с недовольным мявом, это верный сигнал — Андрюшеньке пора менять пелёнки. Естественно, столь ценный помощник в заботе о маленьком бояриче был незамедлительно принят на довольствие, каковое получал в изрядном количестве, надлежащем качестве, с неизменным добавлением добрых слов и с доставкой — еду ему Варины служанки носили с кухни.

Ещё одним любимым местом Барсика стала наша спальня. Поскольку дверь в спальню мы с Варей имели вполне понятную привычку держать закрытою, пришлось распорядиться прорезать в её низу отверстие, чтобы котейка не заставлял своим жалобным мяуканьем вставать с кровати и впускать его. Сообразительность свою Барсик проявлял ещё и в том, что в спальню к нам приходил только когда мы уже спали, или я спал один, если Варварушка засиживалась ночью с Андрюшенькой. Такой вот тактичный и деликатный жилец, да.

Подружился Барсик и с Оленькой, и с Дементием Силаевым, вот и вышло, что хоть и потерпел мелкий поражение в битве за кухню, господские помещения в доме перешли под его полный контроль. Однако в столь юном возрасте котишка показал себя не только неплохим стратегом, но и искушённым политиком, быстро разобравшись, кто в доме главный, и выказывая мне всяческое почтение, особенно при других людях. Но вот Варю, Оленьку и Дементия он явно считал себе ровней, а всех прочих ставил, похоже, ниже себя. Ну, у котов-то такое поведение сплошь и рядом встречается, а у Барсика оно вообще наследственное, так что ничего удивительного я в попытках зверёчка занять высокое место в домовой иерархии не увидел. А вот что меня удивило, так это хитроумие, каковое он при том проявлял. Мы с Варенькой, например, не могли нарадоваться, что обои и мягкую мебель он не драл, но… Но это ровно до того дня, когда узнали, что столь воспитанно котейка вёл себя исключительно в спальне, детской, покоях Варварушки и комнате Оленьки, а вот у Дементия и Вариных служанок подрать коврики и кровати очень даже любил и умел. Вот откуда, спрашивается, в маленькой меховой головушке столько сообразительности?

Но, что называется, не котиком единым, хватало у меня и других забот. Я, помнится, говорил как-то, что Оленька, когда я договорился с родителями относительно её проживания у меня, приняла перемену места жительства без ожидавшегося мною восторга? Говорил, да. Названая моя сестрица, ясное дело, поступила как велели старшие, и Варваре в работе над гимнастическим самоучителем всячески помогала, однако же что я, что Варенька постоянно чувствовали в Оленьке какую-то непонятную зажатость. Поначалу я полагал, что связано это с взрослением сестрицы, ей всё-таки четырнадцать уже, потому и спихнул попытки разобраться с непонятным поведением Оленьки на супругу, но, как вскоре выяснилось, ошибся…

Признаться, когда в кабинет, где я продолжал трудиться над переводом Левенгаупта, вошёл Сафонов и доложил, что Ольга Андреевна просит её принять, я даже не сразу сообразил, что Миша говорит о моей названой сестрице. Нет, что прислуга именует её именно так, я, разумеется знал, что так обращается к ней Смирнов, тоже помнил, но вот самому звать её так мне и в голову не пришло бы. Опять же, это был первый раз, когда Оленька сама и одна попросилась ко мне в кабинет, до того, если приходила, то только с Варварой. Секретарь мой, кстати сказать, и сам выглядел изрядно удивлённым, докладывая о приходе Оленьки. Что ж, раз пришла, надо впустить.

— Проходи, садись, — ради такого случая я даже выбрался из-за стола и выдвинул стул за приставным столом, чтобы сестрице было удобно занять место.

Поблагодарив и усевшись, Оленька умолкла. Подождав с минуту, я понял, что ведение беседы надо брать в свои руки.

— Оленька, — мягко сказал я. — Раз уж ты решилась прийти, решись и сказать.

— Алёша… — она замялась и опустила глаза, — … а правда, что моя матушка была твоей… — головушку она всё-таки подняла, но старалась на меня не смотреть, — твоей… первачкой? — смогла наконец выговорить сестрица.

Та-а-ак… Нет, рано или поздно оно бы случилось, но я, честно сказать, надеялся, что попозже. Кто, интересно, ей нашептал? Ладно, это я обязательно узнаю, но потом, а сейчас надо отвечать.

— Правда, — не стал я ходить вокруг да около.

— Меня в семью из-за этого взяли? — тихо спросила она.

— Нет, — ответил я. — То есть не только.

— А из-за чего? — пришла очередь Оленьки удивляться. Хм, странно как-то — кем была её мать, девчонке сказали, но тем, похоже, и ограничились… Ну да успею ещё, разберусь. Сейчас, однако, надо рассказать правду Оленьке, да так рассказать, чтобы и вопросов у неё больше не было, и как-то пощадить сестрёнку… Впрочем, нет, пощадить, боюсь, не получится.

— Меня хотели убить, — начал я. — Стреляли из ружья. А убили Аглаю… Матушку твою. Она, получается, собою меня закрыла от пули[36].

— Аглая… — имя матери Оленька произнесла медленно, почти нараспев, будто заново к нему привыкая. Не знала, выходит? Как-то оно всё страннее смотрелось…

— Аглая Вавиловна Савельева, — я подчёркнуто назвал отчество по-господски. — Двадцать один год от роду ей был. Ты хоть её помнишь?

— Плохо очень, — призналась Оленька. — Помню, платье у неё было красное… И улыбка добрая… Да и всё, больше и не вспомню ничего…

Ну да. И было ей тогда четыре годика, и матушку она видела не особо часто… Что ж, пора переходить к деловой части разговора.

— Откуда узнала? — спросил я.

— Фрося сказала, хромоножка с кухни, — ответ поставил меня в тупик. Ни одной Фроси и ни одной хромоножки не было не то что на кухне, а вообще среди прислуги.

— У Филиппа Васильевича в доме, — уточнила Оленька раньше, чем я сам успел догадаться.

Опять странно. Фросю эту приняли в службу уже после моего отъезда в Мюнхен, то есть знать Аглаю она никак не могла. Потому, наверное, и не назвала сестрице её имя.

— А когда Фрося тебе сказала? — продолжил я допрос.

— Ну, как ты с Филиппом Васильевичем и Анастасией Фёдоровной договорился, что я у тебя поживу. Я тогда на кухню забегала за пирожком, Фросе сказала, что жить у тебя буду, а она…

Так, это уже пахло очередным приступом паранойи. А и как тут тому приступу не случиться, если очень уж вовремя эта Фрося подвернулась? Это не в огород отца с матушкой камешек, это в мой. Надо с этой Фросей поговорить, да хорошо так поговорить, обстоятельно… Но это, пожалуй, послезавтра только — я завтра на завод собирался, а тут стараниями Оленьки вышло так, что поеду я туда не с самого утра.

— Утром завтра на кладбище к матушке твоей съездим, — объявил я сестрице. — Поклонимся. Мы с тобой всё ж таки оба живём на свете благодаря ей.

Больше пока что сказать было нечего, Оленька сообразила, что на сегодня разговор исчерпан, и испросила дозволения удалиться.

— С вами поеду, — сказала Варя, когда я ночью поделился с ней новыми знаниями. — Я же ей тоже обязана.

Возражений у меня не нашлось. Да и не пытался я их искать, если честно…

На следующий день мы сразу после раннего завтрака двинулись в лёгкой открытой коляске, благо погода позволяла. Доехали быстро, я для начала переговорил со сторожем, он заверил меня, что всё чисто, вести людей не стыдно, и получил от меня ещё пятёрку — и за свои старания, и чтобы дальше старался.

— Красиво как… — не сдержалась Варварушка, увидев памятник. Оленька даже тихонько ахнула.

Сестрица подошла поближе, склонила головушку и что-то зашептала. Молилась? Разговаривала с матерью, которую почти не помнила? Не знаю, в любом случае это не предназначалось для чужих ушей, и мы с Варей отступили на пару шагов. Сквозь только-только раскрывшиеся листья многочисленных деревьев ярко светило солнце, щебетали птицы, но здесь, внизу, их щебет никак не воспринимался, будто и не было его вовсе. Сколько это всё длилось, не знаю, не смотрел я на часы…

Мы потом зашли ещё в храм, поставили свечки, Оленька заказала сорокоуст[37] на поминовение рабы Божией Аглаи, и уже затем поехали домой.

— Алёша, это ты такой памятник придумал? — спросила сестрица, когда мы заняли места в коляске и она тронулась.

— Да где уж мне, — приписывать себе чужие заслуги я не собирался. — Я только мрамор выбрал. Это Вителли.

— Вителли? — изумилась Варя.

— Сам Вителли⁈ — ахнула Оленька.

Ну да, что супруга моя, что сестрица названая, обе в изящных искусствах толк понимают, и кто такой Вителли, знают очень даже хорошо.

— Делали его работники, — пояснил я, — а проект он рисовал сам.

Остаток пути прошёл в молчании. Уже когда остановились у входа, и я помог Варе и Оленьке выбраться из коляски, сестрица тихо сказала:

— Спасибо, Алёша. Ты уж прости меня, что сразу тебя не спросила… И Фросю, пожалуйста, не ругай сильно, хорошо?

— Посмотрю, — не стал я ничего обещать. — Это от её ответов зависеть будет.

Должно быть, строгость, изрядную долю каковой я добавил в голос, Оленька уловила, потому что умолкла и попытки просить за добрую (а добрую ли?) кухарку оставила. Я же, дождавшись, пока супруга и сестрёнка поднимутся по ступенькам и скроются за дверьми, велел Федоту ехать на завод.

Завод, как это часто случалось в последнее время, порадовал. Дела идут, доходы растут, потихонечку, но всё же становится больше заказов на артефакты сложные и дорогие, хотя основные доходы по-прежнему дают те, что попроще и подешевле. Зато их и заказывают много. В общем, каких-то грандиозных прорывов не наблюдается, но всё идёт вполне неплохо. Более чем неплохо, я бы сказал. Но надо, надо искать вкусные заказы…

Вот относительно поисков этих самых вкусных заказов мы с управляющим и побеседовали. Кое-какие предложения нашлись у Павла Сергеевича, какие-то у меня, мы свели их вместе и получили вполне пригодный для работы план. На этом я посчитал своё участие в работе на сегодня исчерпанным и отбыл домой. Домашний обед, он знаете ли, всегда лучше…

Старший губной пристав Шаболдин зашёл ко мне вечером. Мы засели в кабинете, я наполнил бокалы вином, и Борис Григорьевич передал мне листок бумаги.

— Здесь, Алексей Филиппович, всё, что удалось узнать о господине Калмыкове без наблюдения за ним, — пояснил пристав. — С наблюдением, конечно, сведений было бы много больше, но, уж простите, без постановки в известность начальства послать людей не могу. Если совсем без того никак не обойтись, одного-двух человек отправлю, но на день-другой, больше уже никак.

Пристава я, конечно же, поблагодарил, и тут же принялся просматривать то, что он принёс. Так, Калмыков Прокофий Данилович, тридцати семи лет от роду, православного вероисповедания, лицо свободных занятий, помощник присяжного поверенного Карцева, проживает… ну, это я знаю, супруга Гликерия Макаровна, урождённая Фокина, сыновья Даниил пятнадцати лет, Фома одиннадцати лет, Николай восьми лет, дочери Антонина двенадцати лет и Мария шести лет.

Дальше шла кратенькая справка о конторе присяжного поверенного Карцева Василия Лукича, и при её чтении мне стало немного не по себе. Из справки следовало, что последние шесть лет присяжный поверенный Карцев занимался только и исключительно обслуживанием Русского телеграфного агентства и издательства господина Смирнова. То есть, получалось, что деньги, которых «Иван Иванычу» не хватило для оплаты глушителя охранных артефактов, ему дал пусть не сам Иван Фёдорович, но контора, на него работающая. Что называется, приплыли…

Нет, конечно же, можно было предположить в этом частный интерес господина Калмыкова, но такую вероятность я оценивал как крайне низкую — вряд ли хороший присяжный поверенный (а плохого Смирнов бы уж точно не нанял) позволит своим служащим проворачивать собственные делишки в присутственные часы, а именно в такое время были, как говорил старший исправник Горюшин, переведены деньги.

Ну, Иван Фёдорович, ну, подгадил так подгадил… Вот что, позвольте спросить, такого нехорошего я ему сделал, за что он мне этакую свинью подложил? Нечто похожее на догадку, в голове было промелькнуло, но как-то очень уж быстро — не успел ухватить. Ладно, раз появилось, ещё вернётся, мне бы сейчас сообразить, как тут хотя бы что-то прояснить до более-менее приемлемой степени. Хм, а если вот так:

— Борис Григорьевич, — я понимал, что просить буду многого, но что мне оставалось? — А нельзя ли мне получить полный список служащих конторы господина Карцева?

Глава 14

Новые события и новые размышления

Список Шаболдин мне пообещал, но особых надежд на эту бумагу я не питал — вряд ли «Иван Иваныч» официально числится в штате конторы, а если и числится, то уж точно не под собственным именем, которое, кстати, я не знаю, и скорее всего даже не как «Иван Иванович Иванов». Тем не менее, иметь такой список лишним не будет.

Куда как сильнее занимал меня вопрос, какое вообще отношение к этой совершенно непонятной истории с проникновением в мой дом имеет господин Смирнов. Нет, его особые отношения с Палатой тайных дел открывали тут широчайший простор для воображения, вот только ничего более-менее осмысленного у меня вообразить не получалось, даже стыдно было бы излагать, какие безумные фантазии приходили мне в голову, да и интерес они представляли бы разве что для конспирологов бывшего моего мира. К месту вспомнились и некоторые странности в поведении Ивана Фёдоровича — например, эта его постоянная привычка смотреть так, будто он подозревает меня в чём-то нехорошем. С другой стороны, сам Смирнов никогда этих подозрений не высказывал и даже ни разу на них не намекал, да и вообще, опыт моего с Иваном Фёдоровичем взаимодействия пока что оставался для меня исключительно положительным. И не только для меня — Оленька по достижении шестнадцати лет получит доступ к счёту, где её дожидаются уже почти двенадцать сотен рублей гонорара от Ивана Фёдоровича за рисунки. Да и сам Смирнов на мне уже столько заработал, что вряд ли его заинтересовала бы пожива в моём доме. Да, кстати, об Оленьке. Надо бы побеседовать с этой чрезмерно говорливой Фросей-хромоножкой, хорошо так побеседовать, вдумчиво… Но дело к ночи, так что только завтра.

Утром, ещё собираясь к завтраку, я получил неприятный сюрприз от предвидения — оно бесстрастно шепнуло, что разговора с Фросей у меня не будет. Тем не менее, к отцу я всё же отправился.

Рассказ мой боярину Филиппу Васильевичу Левскому ожидаемо не понравился. Не сам, конечно, рассказ, а его содержание. До крайности нелестно высказавшись о длинных языках вообще и об одной обладательнице этакого сомнительного достоинства в особенности, отец вызвал дворецкого Матвея Суханова и велел ему сей же час привести Ефросинью Крюкову, чем бы она ни была занята. Тут я в очередной раз понял, что просто так предвидение шуметь не станет — Суханов виновато пояснил, что дал Крюковой на сегодня выходной без содержания, очень уж Крюкова просила, сказала, что замуж собирается, вот и хочет с женихом своим что-то там уладить. А поскольку старшая из кухарок не возражала, то и он не стал. Что ж, вот тебе и предвидение…

Впрочем, предвидение или что, но раз уж дело начато, надо было довести его до сколько-нибудь внятного результата, поэтому я взял у Суханова адрес Крюковой, и отправился к ней, благо, жила она неподалёку, в переулках ближе к Яузе. Что кухарка она приходящая, в доме не живёт, я у дворецкого тоже уточнил, как и её возраст — двадцать три года. То есть по здешним понятиям Ефросинья Крюкова почти что старая дева, так что дела, связанные с предстоящим замужеством, смотрелись вполне пристойным поводом для начальственной доброты.

Маленький домик за покосившимся заборчиком, что я с трудом отыскал в совсем уж глухом переулке, встретил меня злобным тявканьем собачонки, которую от посаждения на цепь не спасли ни малые размеры, ни общая несуразная наружность. Захлёбывалась собаченция брёхом довольно долго, но никто из домика так и не вышел посмотреть, чего ради весь этот шум. Зато вышла женщина в возрасте из дома по соседству, но толку от неё оказалось немного — ничего она не видела, ничего не слышала, где сейчас может быть Фроська, даже понятия не имеет. На том соседка посчитала долг вежливости исполненным, ко мне интерес потеряла и принялась орать на несчастную псину, укоряя её, и в общем-то вполне справедливо, за то, что она своим дурным брёхом добрым людям покоя не даёт. Псина попыталась было обгавкать соседку ещё более злобно, чем до того меня, но через пару минут признала своё поражение в дискуссии и заткнулась. Признать поражение пришлось и мне, после чего я отправился домой — книга Левенгаупта сама себя не переведёт.

На следующий день, однако, выяснилось, что поражение моё оказалось даже более тяжёлым — позвонил по телефону отец и сообщил, что сегодня Крюкова на службу не вышла и мальчишка, коего Суханов отправил к ней домой, вернулся ни с чем, сказав, что дома её нет. Я посоветовал отцу обратиться к Борису Григорьевичу, отец проворчал, что так и сделает. Меня, признаться, посетили нехорошие предчувствия — знал уже, чем такое может обернуться.

…Шаболдин появился у меня вечером на другой день. Вид старший губной пристав имел настолько усталый и недовольный, что я даже не предложил ему выпить, а молча налил чарку можжевеловой да велел принести в кабинет нарезанных хлеба и ветчины. Ну и себе плеснул, так, чуть меньше, чем наполовину.

— Дело с этой Крюковой нехорошее получается, Алексей Филиппович, — угрюмо начал пристав, выпив и закусив. — Очень нехорошее.

Я показал готовность слушать самым внимательным образом, что бы он мне ни сказал, и Шаболдин продолжил:

— Дома её нет. Никаких признаков, что увели её силою, нет. Никаких признаков поспешных сборов тоже нет. Следов того, что в доме что-то искали, опять-таки нет. Тем не менее, ни носильных вещей, ни денег, ни чего-то ценного в доме не осталось.

— И то верно, нехорошо как-то получается, — согласился я.

— Это ладно, — пристав уж очень недобро усмехнулся, — дальше ещё хуже.

Я уже приготовился услышать, что найдено мёртвое тело незадачливой невесты, но оказалось и вправду хуже.

— Опросил я соседей, — продолжал Шаболдин. — Двое ранним утром, часу в седьмом, видели Крюкову с неким мужчиною, шедшими под ручку в сторону Яузы. Шедшими, кстати, налегке, без какой-либо поклажи. Было это в выходной день Крюковой. Эти же двое, как и четверо других, видели Крюкову с тем же мужчиною и раньше, но давно. Как давно, вспомнить не могут, но вроде бы зимою. И описание того мужчины, что они дали, очень уж похоже на того самого «Иван Иваныча», который, как нам с вами сказали, сидит у тайных.

Я выругался. Просто, без виртуозных пассажей, зато грубо и злобно. Нет, я всё понимаю, тайные дела далеко не всегда делаются в белых перчатках, в делах этих, как в моём мире выразился кто-то из специалистов, «нет отбросов, есть только кадры»[38], но сейчас, когда сам стал пострадавшей от подобных методов стороной, даже столь разумные оправдания на меня не действовали. Да ещё и Смирнов, как оказалось, ко всему этому каким-то боком причастен.

Самое же неприятное крылось тут в том, что никаких способов прояснить дело я не видел. Нет, попробовать поговорить по душам со Смирновым я, конечно, могу. Могу и прямо в Палату тайных дел обратиться. Да и Леониду что сказать, у меня тоже найдётся. И что? Мне на голубом глазу скажут, что «Иван Иваныч», настоящую личность коего, кстати, они ни мне, ни губным так и не раскрывают, сидит у них под замком и ни о каком его хождении под ручку с кухаркой из отцовского дома и речи быть не может, а что соседи той кухарки говорят, будто видели это своими глазами, так мало ли кто на того «Иван Иваныча» похож…

Проводив Шаболдина, я продолжил свои невесёлые размышления, попытавшись хотя бы просто упорядочить всё, что мне на сегодня известно, а заодно как-то эти сведения истолковать. Порядок я выбрал хронологический, излагая известные мне события по времени их свершения.

Первое. Некий господин, именующий себя Иваном Ивановичем Ивановым, покупал у артефактора Терехова глушитель охранных артефактов. Денег на оплату заказа «Иванову» не хватило, и ему перевели недостающую сумму из Москвы. Перевёл служащий конторы присяжного поверенного Карцева, обслуживающей интересы господина Смирнова.

Что тут можно сказать? С уверенностью только одно — у Карцева «Иванову» не очень-то и доверяли, выдав ему на руки довольно ограниченную сумму. И, кстати, похоже, что тут имела место либо частная инициатива самого Смирнова, либо перестраховка Карцева при выполнении поручения своего нанимателя. Причастность к событию именно Палаты тайных дел смотрелась неубедительно — эти бы просто вручили «Иванову», который почти наверняка и есть тот самый «Иван Иваныч», глушитель, не передоверяя дело посторонним.

Второе. Некий «Иван Иваныч», проявив профессиональные навыки в губном сыске, нашёл старого московского вора на покое Печёного и, мастерски используя кнут и пряник, сделал его посредником в найме вора Мартышки для проникновения в мой дом.

Да, в этом случае, конечно, объяснением того, как именно «Иван Иваныч» отыскал самого Печёного и сведения о его причастности к воровским делам, могла быть наводка из Палаты тайных дел, а не сыскные навыки «Иван Иваныча». Но могла и не быть — обе версии не имели ни подтверждения, ни опровержения.

Третье. «Иван Иваныч» заказал Мартышке выкрасть у меня некие изделия из чёрного стекла, показав воришке рисунки тех самых изделий. Вещей таких до того (впрочем, и после тоже) Мартышка никогда не видел.

Вообще тёмный лес. Пока не станет понятным, что это за изделия, ничего правдоподобного тут не придумать. Про бесславный провал моих попыток разобраться с артефактами из чёрного или хотя бы просто цветного стекла я уже говорил.

Четвёртое. «Иван Иваныч» купленным у Терехова глушителем обеспечил Мартышке и его подручному Плюхе проникновение ко мне на двор и указал окно моего кабинета. Мартышка влез ко мне, но был пойман, бит и сдан губным.

Единственный пункт, по которому вопросов нет — сам в половине изложенных событий поучаствовал.

Пятое. «Иван Иваныч» разыскивает и убивает Плюху, изменяя внешность, чтобы скрыться после убийства.

И зачем, спрашивается? Ну, убил он Плюху, мог и Печёного убить, а толку? Мартышка-то всё равно уже у губных сидел, так что было кому опознавать заказчика. Или это привычка такая — нет возможности всех свидетелей поубивать, так хотя бы попытаться стоит? Нехорошая привычка, прямо скажу…

Шестое. После неудачи Мартышки «Иван Иваныч» следит за моим домом. Возможно, не только за домом, но и за мной, однако точно выявлена только его слежка за домом. При этом «Иван Иваныч» показывает изрядное умение как вести слежку, так и уходить от неё.

Смысла этой слежки я и тогда не понимал, и сейчас не понимаю. Ну не понимаю — и всё! Нельзя в одиночку успешно вести слежку, невозможно. Вон, губные соглядатаи, коих Шаболдин отрядил за мной присматривать, и то сколько раз «Иван Иваныча» упускали, а они-то не по одному работали!

Седьмое. Тайный исправник Мякиш сообщает нам о том, что «Иван Иваныч» пойман тайными и находится у них. Предоставить какие-либо сведения по деятельности «Иван Иваныча» Мякиш отказывается.

Опять полная неизвестность. Как пойман, за что пойман? Даже предположить нечего…

Восьмое. Человек, к коему подходит известное нам описание «Иван Иваныча», уводит неизвестно куда служащую в отцовском доме кухарку Фросю Крюкову. Незадолго до того открылось, что Крюкова сказала Оленьке, кем была её мать, представив это таким образом, будто Оленьку взяли в семью исключительно из-за заслуг матери в ублажении меня.

А вот тут можно и предположить, и сказать много чего, а спросить — так и ещё больше. Начнём с того, что увёл этот, как говорили в прошлой моей жизни, человек, похожий на «Иван Иваныча» Крюкову как раз когда я пожелал расспросить её и выяснить причину проявленной ею нездоровой болтливости, из чего можно было заключить, что он же к этой самой болтливости и причастность имеет. Зачем ему это? При попытке ответить на этот вопрос открывался столь широкий простор для воображения, что аж дух захватывало. Из сколько-нибудь правдоподобных версий наиболее убедительно смотрелось предположение о том, что это была попытка выбить меня из колеи, внеся разлад в отношения с названой сестрой, и заставить меня совершить под влиянием чувств что-нибудь необдуманное. Что именно, уж не знаю, но, повторюсь, ничего более осмысленного на ум не приходило. Впрочем, убедительным такое объяснение выглядело в том лишь случае, если «женихом» Фроси Крюковой и правда был тот самый «Иван Иваныч», а не кто-то, на него похожий, но я в такие совпадения давно не верю, жизненный опыт отучил. Почему «Иван Иваныч» обзавёлся знакомством в доме отца, а не в моём? Ну, у меня-то прислуга состоит, за редкими исключениями, из людей молодых. При чём тут, спросите, возраст? Ну так молодым девушкам мужчины в годах, каковым, судя по описаниям, является «Иван Иваныч», не так уж интересны, если не богаты, а в его случае и того нет. Это Фросю с её возрастом и хромотою охмурить легко и просто, а поди попробуй так зацепить молодую и красивую!

Что Фрося найдётся живой, я не верил. Да, конечно, мне было её жалко, но, сказать по правде, ещё больше жалел я о том, что не удастся узнать, когда именно она связалась со своим «женихом». Такое знание могло бы дать какие-то зацепки, а теперь… Хотя был же случай, когда «Иван Иваныч», первый раз уходя от губных соглядатаев, пропал именно в тех переулках, где Фрося жила, так что их знакомство уже тогда, в начале марта, можно с высокой степенью вероятности считать установленным, да и соседи, пусть и нетвёрдо, но говорят, что видели их вместе ещё зимой.

Ещё один вопрос, вставший во весь рост в связи с этой историей: откуда такая своевременность в похищении Фроси Крюковой? Что, у «Иван Иваныча» были и остались другие осведомители в доме отца? Ну вот уж вряд ли. Будь оно так, никакой бы воришка Мартышка «Иван Иванычу» не понадобился, подобраться что ко мне, что к моему дому ему было бы намного легче. Следил за мною, пользуясь тем, что губные свой пригляд сняли? Тоже маловероятно — не думаю, чтобы тайные даже под своим присмотром отпустили бы его надолго. Так что, скорее всего, оно оказалось совпадением — для кого удачным, а для кого и не очень. Ну и сам я сплоховал, чего уж там — мне бы сразу после того разговора с сестрицей отцу позвонить, никакого выходного Фрося тогда и не получила бы, и не увёл бы её «жених» не знаю куда.

И вопрос пока что последний: за каким таким чёртом тайным потребовалось отпускать «Иван Иваныча»? Какой, спрашивается, для них прок в гибели хромоногой кухарки?

Проглядев составленный мною вопросник, я решил поразмышлять над ним завтра. Утро, оно, знаете ли, вечера мудренее, вот и пусть за ночь отлежится, а с утра я на свежую голову за него и возьмусь…

Завтра, как это с ним всегда и бывает, наступило, и после утренней трапезы я принялся рассматривать вчерашнюю свою писанину свежим взглядом. Сразу же бросилось в глаза, что весь перечень, за вычетом пунктов восьмого и, возможно, второго, указывал на то, что действовал «Иван Иваныч» в одиночку. Что же, кажется, с мыслью о частном детективе я не ошибся. Выяснить бы ещё, на кого этот частник-одиночка работал…

Ещё один вывод, который следовал из перечня — Мартынов, Курдюмов и соседи Крюковой описывали истинную наружность «Иван Иваныча», в предположении, что и этот его облик был маскарадным, мы с Шаболдиным ошиблись. Если у «Иван Иваныча» были какие-то отношения с Фросей, а они, скорее всего, были, встречаться с нею в изменённом обличии ему оказалось бы до крайности неудобно. Да и те же люди Шаболдина видели «Иван Иваныча» в другом облике один только раз.

Ну вот, уже лучше. Но останавливаться нельзя — раз уж предвидение говорило, что тайные ко мне ещё придут и помощи попросят, надо к тому времени иметь на руках хоть какие-то козыри, чтобы заставить их поделиться со мною истинным смыслом всей этой запутанной истории.

А пока продолжу свои дела — на чём там я остановился в переводе Левенгаупта?..

Глава 15

Своим чередом

Уф-ф-ф… Скорее всё с себя стащить и в душ! Больно уж жаркими выдались эти денёчки, они бы и в разгар лета изрядно докучали жарой и духотой, а сейчас-то, в середине мая, такая жара воспринималась просто вызывающе неуместной. Хорошо бы, не затянулась надолго…

Свежее бельё и чистую одежду Дементий мне приготовил, и выйдя из душа, я с удовольствием облачился в полотняные брюки и шёлковый домашний халат, уже без особого ужаса вспоминая полдня, проведённые в суконной одежде.

Что за надобность была мне одеться не по погоде, а с полным соблюдением всех и всяческих приличий? А как иначе нарядиться на заседание Палаты народного просвещения по артефакторскому обучению⁈ Да, палата дала-таки добро на открытие в будущем году первого артефакторского училища с преподаванием по методе доктора Левского. То есть добро дал царь, а палата начала действовать во исполнение государева указа. Речь идёт пока только об одном таком училище, ясное дело, в Москве. Обучаться в нём будут первоначально шестьдесят человек — полсотни наберут среди выпускников народных школ с полученным при выпуске разрядом одарённости не ниже третьего, да возьмут десяток столь же одарённых старших воспитанников Московского воспитательного дома, платить за обучение которых будет казна. Программа обучения с учётом как набранного мною в Александрове и Туле опыта, так и того, что учить придётся людей, вообще никакого опыта работы не имеющих, рассчитана на восемь седмиц, и первые три потока обучать буду я сам, да ещё в помощь мне дадут десятерых артефакторов, их же мне придётся учить преподаванию, каковое они смогут потом продолжать и без меня. После этих первых потоков моё участие предусматривалось только в обучении преподавателей по мере выявления надобности в оных, и уже с меньшей загрузкой. То есть почти полгода главным моим занятием будет преподавание, да и после ещё не менее полугода, хоть уже и не каждый день.

С одной стороны, это не просто дополнительная нагрузка на бедного-несчастного меня, но и отвлечение моего времени от завода товарищества «Русский артефакт», а это не очень хорошо в рассуждении моих дел. С другой же стороны, под такое я выторговал себе немалые льготы и преимущества. Главным из них стало моё производство в чин столового советника, то есть, если по-военному, майора. Ну да, сейчас я отставной капитан, а переход с военной службы на гражданскую всегда идёт с повышением в чине. Чин у меня, правда, вне уряда, то есть жалованье мне будут платить только во время преподавания. Ещё я выбил чин приказного дьяка, тоже вне уряда, для Вани Лапина — отказываться от его помощи я не собирался. Опять же, поскольку приказной дьяк — это как в армии подпрапорщик, то после полугода преподавания в училище Лапину светит производство в помощники надзирателя, а это уже статный чин, дающий личное дворянство. Правда, это не для чинов вне уряда, но если Ваня решит в преподавателях остаться, то и потомственное дворянство себе выслужит. Не решит — его дело, бедствовать я Ивану всё равно не дам, у меня и другой работы для него хватит. Придумать только надо, как ему совмещать учёбу в университете с преподаванием в училище, но как-нибудь я с профессором Маевским договорюсь…

С воплощением другой идеи, что я предложил государю, относительно стандартизации, дело обстояло иначе. Особое совещание по установлению в промышленности обязательных образцов было создано, провело с полдюжины заседаний, в двух из коих поучаствовал и я, после чего мудро постановило выработать предварительно условия и образцы отдельно по палатам, и уже затем сводить их вместе и создавать, как сказали бы в прошлой моей жизни, отраслевые и государственные стандарты. На днях вот прислали бумагу из Промышленной палаты, запросили мои соображения по приведению к единообразию артефактов для промышленности. Ну это они по адресу, хе-хе, уж я им соображу, так соображу!.. Однако же тут дело будет небыстрым, и раньше будущего года ни о каких заметных результатах речи не пойдёт, хорошо хоть, вообще с мёртвой точки сдвинулось.

Двинулось и дело с женской лечебницей и женским гимнастическим обществом. Васильковы просто-таки блестяще выступили с представлением своего проекта перед их высочествами царевичем Леонидом Васильевичем и царевной Татьяной Филипповной, после чего мой приятель и моя сестрёнка прониклись мощью их замысла и Татьянка, насколько мне было известно, уже обратилась с соответствующим прошением к царице.

Для меня же главным во всех этих движениях стал разговор с Леонидом. Наябедничал-таки я царевичу на тайных, представив дело в наиболее выгодном для себя свете — обидно, мол, что меня, артефактора не из последних, не позвали разбираться с поиском ворами таинственных артефактов из чёрного стекла, что те воры по скудоумию своему у меня же искать пытались. И ладно бы просто не позвали, так ещё и главного подозреваемого от меня скрывают, а сами, такие-сякие-нехорошие, выпустили его, чтобы он увёл кухарку, что в доме отца служит, да ещё так увёл, что есть у меня вполне обоснованные опасения за саму жизнь той кухарки. Не скажу, что решение поговорить с царевичем далось мне легко, но всё-таки я решился. Предварительно, кстати, посоветовался и с Шаболдиным, он же тут тоже лицо заинтересованное, это у него люди князя Свирского увели «Иван Иваныча» почти что из-под носа. На тот случай, если тайные разобидятся и начнут пенять нам с приставом на то, что мы продолжаем розыск по «Иван Иванычу», мы с Борисом Григорьевичем условились отговариваться розыском пропавшей кухарки Крюковой — мол, именно её ищем, а что предполагаемого похитителя девушки свидетели описывают больно уж похожим на «Иван Иваныча», так мы тут ни при чём, мало ли, кто на кого похож бывает. Оставалась, конечно, и вероятность того, что тайные прознают про мои дела в Усть-Невском, но тут я готов был брать всё на себя, потому как меня, в отличие от Шаболдина, тайным просто так не заткнуть — я и племянник старосты Боярской Думы, и видный заводчик и изобретатель, и, что особенно приятно, нет у меня начальства, которое мне может что-то запретить. Нет, есть, конечно, над всеми нами царь наш государь Фёдор Васильевич, и уж если запретит он, тут поневоле подчиниться придётся, но как раз чтобы столь нежелательного поворота избежать, я и преподнёс Леониду дело именно в таком виде, о котором уже сказал.

— Ты хочешь, чтобы я попросил брата сказать тайным, чтобы тебя оставили в покое? — Леонид не только внимательно меня выслушал, но и некоторое время подумал, прежде чем задать уточняющий вопрос.

— Никоим образом, Леонид, никоим образом! — подчёркнуто пылко возразил я. — Я ещё не выжил из ума, чтобы просить государя делать что-то такое, в чём он понимает куда больше меня! Если именно так и надо, значит, так тому и быть, но хотелось бы всё же какой-то ясности, сам же видишь, насколько тут всё сложно и путано. Просто мне, как боярину, просить тайных дать пояснения невместно, особенно после того, как они прямо в том отказали…

— А сам к государю почему обратиться не хочешь? — заинтересовался царевич.

— Видишь ли, Леонид, какие-никакие заслуги перед Царством Русским и перед государем Фёдором Васильевичем у меня есть, — тут я попытался изобразить приличествующую моменту скромность. — И государь за те заслуги может явить мне милость и осадить тайных. А дела тайные, сам понимаешь, на то и тайные, чтобы не говорить о них всем да каждому, вот и может так выйти, что через ту милость у подчинённых князя Свирского какие затруднения в их службе возникнут… А ты подай это государю как этакий анекдот[39] — вот, дескать, пожаловался Левской тебе сам не поймёт на что. И, умоляю тебя, не проси за меня государя.

— Ну ты хитёр! — хохотнул Леонид. — Так просишь, что и как будто не просишь вовсе!

— Не мы такие, жизнь такая, — притворно вздохнул я, вспомнив популярное в бывшем моём мире универсальное оправдание на все случаи жизни. Царевич с пониманием хмыкнул.

Если кому покажется, что я пытался манипулировать царевичем, то совершенно напрасно. Я, можно сказать, играл в открытую и на самом деле хотел, чтобы Леонид передал мои слова царю под видом анекдота. Не возьмусь утверждать, что князь Свирский держит государя в неведении, но вряд ли он доложил царю вот прямо все-все-все подробности дела, в коем как-то затронут некий боярин, имеющий пусть и не прямое, но всё какое-то отношение к царской семье. То есть государь общее представление о деле имеет и не станет придерживать тайных из-за моих слёзных жалоб, вот я и решил сделать так, чтобы слёзными они не выглядели. Я надеялся, что поданные в столь необычном виде жалобы побудят царя и решение по ним принять необычное, а ещё больше надеялся, что решение это будет в мою пользу. Вот и посмотрим, какие основания имеют под собою мои надежды…

Что же касается самих поисков Фроси Крюковой, то губные в них ничуть не преуспели — несчастная девушка как в воду канула. Никакой ясности не было и в пропаже вещей из её дома. Раз уж соседи утверждали, что уходила Фрося с неизвестным мужчиной налегке, то когда эти вещи пропали — до их ухода или после него? Шаболдин было посчитал, что вещи украли те самые соседи, но от мысли этой отказался настолько быстро, что даже не стал их трясти на допросах.

— Я, Алексей Филиппович, по здравом размышлении пришёл к мнению, что вещи Крюковой «Иван Иваныч» и унёс, уже после того, как увёл её, — пояснил пристав такую перемену. — Чтобы оно смотрелось, будто она куда уехала. Не повезло ему, что соседи их заметили…

Не скажу, что сам был с Шаболдиным полностью согласен, но это его объяснение и впрямь больше походило на правду, нежели мысль о соседях-ворах. По крайней мере, сам же пристав и говорил, что в доме Крюковой каких-то видимых следов сборов и поисков не обнаружил, а уж соседи наверняка бы всё там перевернули вверх дном, разыскивая что-то ценное.

Тем временем ни повторные, более тщательные, допросы соседей, ни допросы слуг в доме отца, что с Фросей в той или иной степени приятельствовали, ни какие иные розыскные действия не привели хоть к какому-то дальнейшему прояснению обстоятельств исчезновения кухарки, и закономерным итогом всех этих неудач стала подача Елоховской губной управой прошения в Иосифо-Волоцкий монастырь о молитвенном розыскании девицы Ефросинии Крюковой, ответа на каковое нам с Шаболдиным теперь и оставалось ожидать.

Вперемешку со всеми этими делами, как и с периодическими поездками на завод, я наконец закончил перевод Левенгаупта, и на днях сдал рукопись факультетскому учёному совету. Сильной загруженностью университетская типография не страдала, а потому выход русского перевода книги в свет ожидался уже скоро. Кстати, это будет хороший повод сходить к Смирнову, если, конечно, я придумаю, о чём и как поговорить с ним помимо рекламы книги.

Ох, Смирнов-Смирнов… Как не понимал я раньше ни его места во всей этой истории, ни мотивов, что могли бы вызвать у него столь нездоровый интерес ко мне, так и продолжал не понимать. Вот какой, простите, толк для Ивана Фёдоровича был во всём этом⁈ Или это затея присяжного поверенного Карцева? Хотя нет, это как раз маловероятно — раз контора Карцева обслуживает интересы Смирнова, вряд ли стоит ждать от неё этакой самостоятельности. Но в любом случае, понять, хотя бы приблизительно, какую такую лихву и поживу, не обязательно, кстати, денежную и вообще материальную, надеется Смирнов со всего этого поиметь, мне очень и очень хотелось.

К месту вспомнилось, как что-то похожее на догадку, мелькнуло в голове, когда я впервые услышал от Шаболдина, что Калмыков, переведший деньги «Иван Иванычу» на покупку глушителя охранных артефактов, служит у присяжного поверенного, работающего со Смирновым. Как я ни пытался, саму тогдашнюю мысль так и не вспомнил, а потому с сожалением отложил попытку на будущее. Что ж, получается, что-то, ведущее к разгадке, где-то в глубинах моего разума угнездилось, а значит, рано или поздно я это вспомню. Не сильно большой повод для радости, но всё лучше, чем ничего…

Полторы седмицы необычной для мая месяца жары сменились проливным дождём с грозою, за нею последовали ещё два дождливых дня, и погода вернулась в приличное для текущего времени года состояние. Смыв с московских улиц накопившуюся за жаркие дни пыль, дожди вместе с нею смыли и мои тяжкие раздумья, хотя, если начистоту, за другими делами мне просто стало как-то не до них.

Наконец принесли свои плоды старания Келина по продвижению изделий товарищества «Русский артефакт», и переговоры с Палатой казённых имуществ завершились подписанием договора на поставку казённым заводам аж одиннадцати типов артефактов, причём артефактов наиболее сложных и дорогих. Заказ на артефакты попроще да подешевле, зато числом побольше, поступил и от братьев Антифеевых, чьи железоделательные заводы выпускали массовый плотницкий, столярный и шанцевый инструмент, а медеплавильные были главным в Царстве Русском производителем листа красной и жёлтой меди[40]. Что же, похоже, в будущем году занятость преимущественно преподаванием на моих доходах не сильно и отразится. Подписав договор с Яковом Дмитриевичем Антифеевым, представлявшим и пятерых своих братьев, я выписал Келину хорошую премию, и воодушевлённый ею управляющий немедленно кинулся заслуживать ещё одну, с новыми силами продолжая поиски очередных покупателей и заказчиков.

В делах домашних тоже появились некоторые изменения. Оленька попросила у меня дозволения пожить до конца лета в моём доме, я, конечно, объяснил ей, что с прошением этим обращаться надо не ко мне, а к моим родителям, но обещал замолвить за сестрицу словечко. Исчезновение Фроси Оленьку встревожило и напугало, так что лучше пока и правда забрать её из дома, где многое связано с покладистой кухаркой, у которой хитрая Оленька всегда могла разжиться вкусненьким в неурочное время. Впрочем, окончательное дозволение матушка поставила в зависимость от оценок, с коими сестрица закончит пятый класс. Что же, до этого события не так долго и осталось, и последние дни учебного года Оленька проявляла похвальное усердие в учёбе. Понятно, что и мне было выставлено условие девицу особо не баловать, да я и сам такой педагогической ошибки допускать не собирался. Впрочем, названую свою сестрицу я прекрасно понимал — там строгие и требовательные Филипп Васильевич и Анастасия Фёдоровна, да Василий с Анной, с которыми у неё приятельские отношения так и не сложились, там тягостные раздумья о судьбе Фроси, а тут я и Варенька загружают её любимым рисованием, с нами можно увлекательно поговорить, а с Варварушкой — ещё и заняться гимнастическими упражнениями, которые хорошо сложенная и вполне себе развитая Оленька воспринимала как весёлую забаву, а не изнурительную необходимость.

…Старший губной пристав Шаболдин, зайдя ко мне уже почти в самом конце мая месяца, выглядел малость озадаченным, но в общем и целом даже довольным. Обрадовался и я — такой вид пристава обещал хорошие новости, в нашем деле давно уже не встречавшиеся.

— Вот, Алексей Филиппович, извольте прочесть, — пристав протянул мне лист бумаги. — Сегодня утром доставили.

Первым делом я глянул в нижнюю часть листа, отмеченную обманчиво скромной подписью архимандрита Власия. Подпись не оставляла никаких сомнений, что из Иосифо-Волоцкой обители прислали итоги молитвенного розыскания. Я вчитался в бумагу с её начала и…

— Миша, Ольгу Андреевну мне позови сей же час, — велел я секретарю, явившемуся в кабинет по моему вызову. — Порадую названую сестрицу, очень она за Фросю переживала, — пояснил я Шаболдину, когда Сафонов отправился исполнять повеление. Пристав с пониманием кивнул.

Да уж, порадую, это точно. Архимандрит Власий в своём письме прямо утверждал, что на момент совершения молитвенного розыскания по чину Святителя Антония душа рабы Божией Ефросинии, дщери Матвеевой, по прозванию от предков Крюковой с телом оной девицы разлучена не была.

Глава 16

Поиски, находки и раздумья

Известию о том, что Фрося-хромоножка жива, Оленька ожидаемо обрадовалась. Не будь рядом Шаболдина, наверняка бы выразила свою радость со всею живостью, но при постороннем человеке, да ещё и в немалом чине на государевой службе состоящем, ограничилась безупречно исполненным поклоном с полуприседанием и кратенькой устной благодарностью за приятное известие, высказанной в высшей степени внятно и в должной мере учтиво. Понятно, что и в гимназии много чему научилась, и у Варварушки нахваталась, и года уже такие, что хочется всем показать, какая она взросленькая, однако же привыкнуть к столь изящным манерам у названой сестрицы я пока как-то не успел. Но мне понравилось, чего уж скрывать.

С уходом Оленьки мы с приставом вернулись к нашим делам. Итак, Фрося Крюкова не убита, по крайней мере, не была убита на днях, а значит, и сразу после своего исчезновения тоже. Это вселяло надежду — уводить девушку и где-то её держать, чтобы убить потом, выглядело делом бессмысленным, тем более для «Иван Иваныча», на примере несчастного Плюхи наглядно показавшего, сколь мало ценит он человеческую жизнь. Другое дело, что мы совершенно не понимали, зачем ему Фрося понадобилась живою — не о сердечных же чувствах тут говорить, в самом деле! Впрочем, тут, как говорится, вилами на воде писано. Как могла кухарка из отцовского дома пригодиться тайным, тоже оставалось большим вопросом, хотя если с нею «Иван Иванычу» в той золотой клетке, куда его посадили люди князя Свирского, будет сидеть уютнее, то такое выглядело вполне объяснимым.

Что монахи, если молитвенное розыскание показывает предмет оного живым, почти всегда ограничиваются лишь уведомлением о том без указания на местонахождение, я помнил из разговоров с губным приставом Крамницем[41], стало быть, искать пропажу придётся Шаболдину. С моей посильной помощью, да. Больших надежд на успех этих поисков, впрочем, мы оба не питали — не позволяла тень Палаты тайных дел, мрачно нависавшая над всем, что связано с «Иван Иванычем», но и опускать руки, тем более вот так прямо сразу, не собирались. Однако никаких более-менее толковых соображений по поводу розыска ни я, ни пристав высказать не сумели, а потому просто выпили по бокалу вина за успех нашего безнадёжного предприятия, да и расстались.

То ли вино в откупоренной бутылке оказалось особенно хорошим, то ли тост я произнёс с должным пафосом, но успехи, пусть поначалу и небольшие, не замедлили последовать. Первый из них пришёлся на мою долю — меня посетил Леонид.

— Брат велел сказать тебе, чтобы ты успокоился, — сразу выдал царевич. — Всё узнаешь, сказал, в своё время, и даже больше узнаешь, чем сам того ждёшь.

Слов государь наш Фёдор Васильевич на ветер не бросает, и такое обещание, конечно же, обнадёживало, но вместе с тем даже несколько пугало, или, скорее, озадачивало. Играть с нашим царём в шахматы я если бы и сел, то для того лишь, чтобы потом хвастаться детям и внукам, что вот, мол, самому государю проигрывал, и суть затеянной самодержцем игры оставалась для меня непонятной. Но что игра эта ведётся уже давно, раньше даже, чем я впервые сам предстал пред государем, я ни секунды не сомневался. Надобно от меня что-то царю, очень уж надобно, да такое, чего я и представить пока не могу. Главным, однако, я посчитал то, что никаких запретов или ограничений в переданных мне царских словах не содержалось, а значит, я мог с чистой совестью продолжать попытки разобраться в этом запутанном деле.

Не успел я поделиться хорошей новостью с Шаболдиным, как Борис Григорьевич порадовал меня и сам. Он опросил не только соседей Крюковой, но и прочих жителей тамошних домов до самой Яузы, и нашёл-таки некоего вполне, по словам пристава, надёжного свидетеля, показавшего, что видел, как не сильно молодой мужчина помогал девице явно младше себя садиться в лодку. По словам очевидца, посадка осложнялась заметною хромотою девицы. Уже одно упоминание хромоты не оставляло особых сомнений в том, что речь шла именно о Фросе Крюковой, но и данное свидетелем описание как её, так и помогавшего ей мужчины, ложилось в ту же строку. Про лодку тот свидетель показал, что была она самая обыкновенная, четырёхвёсельная, без каких-либо украшений, надписей и яркой раскраски, о гребцах смог сказать лишь, что были это молодые парни, а кормщика не разглядел, потому как тот сидел к нему спиной. Главное же, свидетель самым уверенным образом показывал, что лодка, приняв пассажиров, двинулась вверх по течению.

— А свидетель этот не может быть подсадной уткой? — с некоторой опаской спросил я и, видя непонимание на лице пристава, пояснил: — Лжесвидетелем, которого нам подсунули, чтобы увести по ложному следу.

— Вряд ли, — Шаболдин покачал головой. — Человека я не первый год знаю, мне бы он врать не стал. Ежели о наведении на ложный след говорить, так скорее уж о самой посадке в лодку…

Спорить с приставом я не стал, ему уж точно виднее, кому на поднадзорной земле верить можно, а кому нельзя. То, что «Иван Иваныча» с Фросей могли высадить где-то неподалёку и перевезти куда тайным надо посуху, я тоже понимал, как и то, что такой вариант заметания следов вовсе не оставался единственным и при желании можно было придумать с десяток других, столь же правдоподобных.

— Однако же, ложный след или не ложный, а проверять места вверх по Яузе придётся, — вздохнул Шаболдин. И вновь спорить тут было не с чем. Ну и ладно, хоть какие-то подвижки в деле наметились, и то хлеб. Опять, правда, получалось, что работать будут Шаболдин и его люди, а мне вроде как и нечем заняться, но что поделать, подменить в одиночку машину губного сыска я не смог бы при всём желании. Если бы оно ещё у меня было — мне, знаете ли, и на своём месте забот хватает.

Вот в эти свои заботы я и погрузился. Справедливости ради должен сказать, что назвать заботами нынешние мои дела было бы неверно, скорее стоило говорить об успехах. Завод товарищества «Русский артефакт» вовсю трудился над недавно полученными большими заказами, Келин старательно искал заказы новые и имел в том известные успехи — пусть столь же крупных заказов, как от казны и от Антифеевых, пока не поступало, число заказчиков и покупателей помельче неуклонно росло. Александров исправно отгружал армии винтовки, карабины и револьверы, из Костромы по всему Царству Русскому расходилась колючая проволока, в Коломне благодаря переоснащению завода новыми артефактами тоже нарастили выделку паровых машин, сумки, портфели, ридикюли и рюкзаки по моим, а с недавних пор и по Оленькиным рисункам шили уже не только в Москве, и со всего этого мне поступали деньги. Теперь вот с наступлением лета пошёл в рост спрос и на детские коляски, а это тоже золотые, серебряные и тихонько шуршащие бумагою капельки в мой карман. Всё это, однако, требовало постоянного пригляда, каковым я и занимался, но уже вскоре в этих, чего уж скрывать, приятных занятиях пришлось сделать перерыв — через неполных две седмицы Борис Григорьевич навестил меня снова.

— Нашёл, Алексей Филиппович, нашёл! — торжествовал пристав. — Уж как и что там дальше выйдет, не знаю, но нашёл!

Под такое дело я налил себе и гостю вина да велел подать закуски — оно явно того стоило.

— Близ села Богородского у князя Свирского дача, — Шаболдин принялся излагать подробности. — Я как про то узнал, велел своим туда даже не соваться, всё одно же не пустят, но посмотреть внимательно и осторожно.

Это да, дача, она потому и дача, что дана вельможе царём, дабы жил как в имении, но к Москве и месту службы поближе[42], и числится она не за тем, кто там живёт, а за государем, потому и губным туда хода нет, в отличие от любого имения, хоть дворянского, хоть боярского, хоть даже княжеского. Если, конечно, нет на то особого распоряжения, согласованного с Палатой государева двора. У Шаболдина, ясное дело, такого распоряжения не было. Вот интересно, кстати: Леонид, помнится, говорил, что тайные с Палатой государева двора не ладят, а тут, стало быть, сам главнозаведующий Палатой тайных дел на даче, подведомственной Палате государева двора, живёт. Впрочем, если царь что решил, дело Палаты решение царское исполнять.

— Обывателей тамошних расспрашивать я им тоже не велел, — продолжал Шаболдин, — у тайных там, как я понимаю, ушей более чем хватает. Подумал, да к вечеру всех вообще оттуда убрал от греха подальше, но кое-что высмотреть они успели. Три маленьких домишки стоят отдельно от господского дома, для прислуги, надо полагать, или для охраны. И вот что я, Алексей Филиппович, придумал, — пристав прервался на глоток вина и попытку устроиться в кресле поудобнее.

— И что же, Борис Григорьевич? — простимулировал я разговорчивость гостя вопросом.

— Про его светлость князя Свирского говорят, что к поведению людей своих он строг, — поведал пристав. — Служба у них, конечно, такая, что не всегда по заповедям Божиим поступать приходится, но в частной жизни князь такого не терпит. Вот я и послал, — Шаболдин хитренько усмехнулся, — в Богородское одного только Куркова, да строго по розыску Ефросинии Крюковой, да чтобы к даче княжьей приближаться даже не думал. А вот в Спасо-Преображенский храм Степан Данилович сходил, да церковную книгу там поглядел…

Кажется, зря я Шаболдина с Альбертом знакомил. Недолгого общения с прусским графом приставу, похоже, хватило, чтобы заразиться от моего старого приятеля не лучшими его привычками — тем же пристрастием к театральным паузам, например.

— … где и нашёл запись о венчании и сочетании в законном браке раба Божия Анатолия, сына Николаева, прозванием Тихонова и рабы Божией Ефросинии, дщери Матвеевой, прозванием Крюковой с получением ею прозвания по супругу своему Тихоновой! — торжествующе завершил Шаболдин.

Я полез в ящик стола за списком служащих присяжного поверенного Карцева, но Шаболдин меня остановил:

— Не стоит, Алексей Филиппович. Я уже посмотрел, нет среди служащих Карцева такого человека.

Сильно горевать по этому поводу я не стал — ну нет, и нет.

— Однако же, — пристав заметно погрустнел, — ни в каких списках Московской городской управы ни Анатолия Николаевича Тихонова, ни Анатолия Николаева Тихонова тоже нет. Запрос в Палату внутренних дел на поиск по всему Царству Русскому я отправил, но ответ получить — дело, сами понимаете, не скорое.

А вот это уже хуже. Намного хуже. Спасибо князю Свирскому с его строгостью, теперь мы знаем настоящее имя «Иван Иваныча», но какой с того толк, если и под этим своим настоящим именем нигде он не значится? Неужели он настолько ценный для тайных человек, что они озаботились полной зачисткой записей о нём? И если так, в чём эта его ценность состоит? А ведь ценный, раз князь Свирский на своей даче его держит. М-да, не первый уже раз сталкиваемся с тем, что ответ на один вопрос порождает сразу несколько вопросов новых, не первый… Но что делать, так уж устроен розыск.

Ладно. В любом случае есть в этих новостях и хорошее. Фрося, например, мало того, что жива, так и замуж наконец вышла — хоть кому-то стало лучше. Оленьке, правда, я о переменах в жизни доброй кухарки говорить пока не стану, чтобы не сболтнула случайно, где не надо, а вот что сказать отцу? О том я пристава и спросил.

— Строго-то говоря, Алексей Филиппович, розыск Ефросиньи Крюковой, виноват, Тихоновой уже, мы по заявлению Филиппа Васильевича проводим, так что сообщить отцу вашему следует, — задумчиво начал Шаболдин. — Но и все выявленные нами подробности рассказывать Филиппу Васильевичу было бы пока что несвоевременным, — пристав вопросительно посмотрел на меня, я ответил согласным кивком. — Стало быть, скажу лишь, что сбежала девица да вышла замуж, а за кого — сошлюсь на тайну розыска, дескать, пока ничего поведать не вправе.

— Пожалуй, так лучше всего и будет, — сказал я. Предложение пристава меня вполне устраивало, а что и как там дальше выйдет, тогда и поглядим. С тем Борис Григорьевич и отправился домой, а я по привычке предался размышлениям.

В каких ещё списках можно искать сведения о господине Тихонове, мне на ум так и не пришло, зато подумалось, что и «Анатолий Николаевич Тихонов» может оказаться в одном ряду с «Парамоновым»[43] и «Татьяной Поляновой»[44], хотя, пожалуй, такое было бы уже слишком. Впрочем, с тайных станется, эти напустить туману любят и умеют. Кстати, сыскные навыки, что мы с Шаболдиным приметили у того Тихонова, он мог получить и на службе в Палате тайных дел, а не в губном сыске, потому Шаболдин его среди губных отставников и не нашёл, но с этим, вполне, в общем-то, разумным предположением очень уж плохо согласовывалось то, что действовал под личиной «Иван Иваныча» господин Тихонов по большей части в одиночку. В общем и целом приходилось признать, что дело всё ещё оставалось в том положении, когда рост количества ответов не поспевал за ростом числа новых вопросов, что, конечно же, никоим образом меня не радовало.

Зато радовали дела домашние. Боярич Андрей Алексеевич научился ползать и вовсю предавался освоению нового навыка, пытаясь охотиться на изрядно уже подросшего Барсика. Котейка оказался прекрасным учителем — он почти давал Андрюше ухватить себя за хвост, уворачиваясь от малыша подчёркнуто медленно, но именно что почти. В итоге и Андрюшенька продолжал верить, что способен изловить меховика, ради чего всячески старался, и кот помогал человеческому детёнышу развиваться без ущерба для своего хвоста. Кстати, весенняя линька на пушистости этой важной детали кошачьего тела никак не сказалась, и Барсик со своими линялыми боками и роскошным помелом смотрелся довольно забавно, особенно, когда важно расхаживал по дому, подняв этот самый хвост и распушив. В таком своём виде котик больше походил на парусник, чем на зверушку.

На Оленьку история с открытием обстоятельств жизни её матери и последовавшими за тем приключениями кухарки-хромоножки заметно подействовала в рассуждении взросления. Взросления умственного и в поведении, я имею в виду, хотя и с взрослением телесным у названой сестрицы всё шло куда положено. Думать о женихах, конечно, и ей самой, и всем нам пока рано, девице ещё два года учиться в гимназии предстоит, но я уже начал задумываться, как бы оставить Оленьку жить у себя — с Варварушкой сестрица явственным образом подружилась, а уж у супруги моей приготовить золовку к взрослой жизни всяко лучше получится, чем у строгой матушки и у безразличной к Оленьке Васькиной Анны. Тем более, условие, выставленное матушкой, Оленька исполнила, закончив пятый класс с отличными и хорошими оценками, получив за год «удовлетворительно» только по естественной истории, что и понятно — магической одарённости на долю сестрицы не досталось, а без таковой естественную историю в полной мере не поймёшь. Но право жить у нас до конца лета, с перерывом, конечно, на отдых в Ундольском имении, Оленька честно заслужила.

Не мудрено, что в столь доброй и умиротворяющей обстановке мой разум и мои чувства получали самый что ни на есть полноценный отдых от раздумий и переживаний, связанных с розыскными делами. Но как для поддержания в должном порядке тела необходимо мыть его и нагружать гимнастическими упражнениями, так и разум с чувствами содержать в правильном состоянии следует не только добрыми переживаниями, но и полезными рассуждениями, а потому я опять вернулся к мыслям о запутанной истории, что длилась вот уже четвёртый месяц с того дня, как в окно моего кабинета влез почти уже забытый мною воришка. Ответа на вопрос, что кроется за всеми этими событиями, по-прежнему не было, а значит, надо искать его дальше. Искать, пока не найду.

Глава 17

О благих делах, трудностях сыска и столкновении интересов

С наступлением настоящего календарного лета пришла и пора всерьёз браться за наше с Леонидом, Татьянкой и Васильковыми начинание. И так уже май упустили, а успеть к зиме закончить не то чтобы стройку в целом, но хотя бы земляные работы да фундамент, было бы крайне желательным. Это при том, кстати, что стройка ещё и не начиналась. Вот и собрались мы у меня, чтобы наметить на ближайшее время действия Русского общества женского здоровья и Женского гимнастического общества царевны Татьяны Филипповны.

Мою идею формально разделить общества и увязать с именем Татьянки только одно из них у нас в своё время приняли не сразу, но я сумел растолковать всем нашим преимущества именно такого подхода. Всё же учреждение женской больницы — дело великое, и пусть попечительское над этой затеей общество именуется с замахом на всё Царство Русское. А вот оздоровительная гимнастика долго ещё будет оставаться забавой не для всех, и тут имя царевны Татьяны окажется очень даже к месту, чтобы это самое «не для всех» лишний раз подчеркнуть. Ощущение собственной причастности к великому делу, как и принадлежность к некоему узкому кругу избранных, согреет душу кому угодно, а потому объяснения мои были быстро и даже с известным воодушевлением приняты.

Сегодняшнее наше собрание началось с приятного — их высочества царевич Леонид Васильевич и царевна Татьяна Филипповна предъявили на общее обозрение должным образом заверенные в Палате внутренних дел уставы обоих обществ, а также бумаги об открытии счетов обществ в Московском земельном банке и квитанции о перечислении на эти счета различных сумм Палатою государева двора, Царицыным благотворительным обществом, государем Фёдором Васильевичем, государыней Марией Георгиевной и всеми совершеннолетними царевичами и царевнами. Несовершеннолетними, кстати, тоже — от их имени взносы сделали царь с царицей. Даже я проникся, про Варварушку, Оленьку и Васильковых уж и не говорю. Столь наглядно проявленная государем и его семейством забота о здоровье прекрасной половины своих подданных задала соответственный настрой и всем присутствующим.

Ясное дело, и я, и Андрей Васильков, и Лида тут же выписали чеки на пожертвование обоим обществам денежных сумм, впрочем, сравнительно небольших — основные свои взносы на первое время мы вознамерились сделать в натуральном выражении. Я, например, взялся заказать и оплатить архитектору Клингоферу проекты женской больницы со всеми положенными постройками и здания для гимнастических занятий. Денег работа Клингофера стоит, конечно, немалых, но хочется же, чтобы всё по уму было сделано. При перестройке своего дома дело с Антоном Адольфовичем я уже имел, а потому снова с ним взаимодействовать мне было проще. При необходимости я собирался привлекать к обсуждению подробностей проекта Василькова, он всё же куда лучше меня понимает, что и как должно быть устроено в больнице.

Место для больницы и гимнастического общества Васильковы присмотрели почти что идеальное — в Сокольниках, прямо на самом краю леса. И в рассуждении здорового воздуха весьма полезно, и близость широкой мощёной проезжей дороги немалое удобство обеспечивает. Теперь вот Леониду предстояло договориться с владельцами земли о её выкупе, да хорошо бы поскорее. Административный ресурс здесь действует пусть и не совсем так, как в бывшем моём мире, но всё равно сходным образом, так что план смотрелся вполне осуществимым — вряд ли кто захочет очень уж старательно торговаться с младшим братом царя, про невозможный в принципе отказ продать землю такому покупателю я вообще не говорю.

Ещё одной задачей, исполнение коей мы возложили на Леонида с Татьянкой, стала подготовка большого благотворительного праздника для лучшей московской публики, где мы рассчитывали собрать пожертвования в количестве, достаточном не только для строительства, но и для начала полноценной работы больницы и гимнастического общества. По времени решили устроить собрание незадолго до массового отъезда той самой публики на летний отдых, потому что после возвращения с отдыха всё внимание московской знати будет приковано к приёму у Пушкиных, этой всемосковской ярмарке невест. Осталось ещё определиться, как это сказали бы в прошлой моей жизни, с форматом мероприятия — будет ли это приём, то есть собрание с угощением а-ля фуршет без танцев, или приём с концертными номерами и тем же фуршетом, или же бал с танцами, но это пусть Татьянка и решает, если что, то и царица со старшими царевнами подскажут.

Хлопоты с изданием пособия по гимнастике и диете взял на себя Андрей Васильков, пообещав через учёный совет медицинского факультета устроить печать книжек в университетской типографии. Издание пойдёт за счёт Женского гимнастического общества царевны Татьяны Филипповны, так что и университет на нас немного заработает, и мне к Смирнову идти не придётся. Не хочу сказать, что избегаю уважаемого издателя с его двусмысленным и непонятным ко мне отношением, но идти к Ивану Фёдоровичу считаю целесообразным тогда лишь, когда у меня будет что издателю по поводу его прегрешений предо мною сказать или хотя бы о чём его прямо спросить. Пока же обойдусь как-нибудь без его общества.

Кстати, после встречи с Альбертом я списался с бароном фон Мюлленбергом и теперь у нас с ним шла средней оживлённости переписка. Честно говоря, как в бывшем моём мире обстояло дело с возрождением Олимпийских игр, я почти не помнил, разве то лишь, что и у нас инициатор всего этого тоже был бароном, хоть и французским, но несколько советов, надеюсь, дельных, Фрицу дал. По крайней мере, идею провести первые возрождённые игры именно в Греции я ему подбросил, а на будущее и затею с олимпийским огнём и его доставкой к месту игр живой эстафетой. В конце концов, если в том моём прошлом такую эстафету придумали как раз в Германии[45], почему бы не сделать это в Германии здешней? Опять же, Греция тут сама по себе, турки ею, слава Богу, не владеют, и для захолустного княжества на самом краю Европы заявить этаким образом о своей великой истории на весь цивилизованный мир — это ж государственного престижа дело! Денег у греков, впрочем, на этот самый престиж не хватит, а потому я настоятельно советовал Фрицу озаботиться в первую очередь именно их поиском.

Идею женской гимнастики барон воспринял с интересом, в том числе и с личным, он тоже женат и по числу детей меня аж втрое уже превзошёл, так что из тиража, который напечатают в университете, одна книга ему и уйдёт, с переводом её на немецкий сам пусть разбирается, не маленький. Ясное дело, товарищ сдержанно посетовал на то, что вывести женскую гимнастику на те самые олимпийские игры никак не получится, не поймут-с. Оно, конечно, так, но что-то кажется мне, что не навсегда. Ну да ладно, может, и доживём. Но вообще сложилось у меня впечатление, что рассудительность, коей Фриц славился среди студентов, никуда не делась, и Альберт, оценивая затею барона как некое умственное расстройство, сильно преувеличивал — ожидающие его трудности Фриц прекрасно себе представлял, а потому и программу действий по их преодолению составил вполне осуществимую, соразмеряя свои мечты со своими же возможностями. А возможностей тех у него скоро прибавится — я обещал барону изрядное пожертвование, как только будет учреждён Международный олимпийский комитет. Да, на международном статусе олимпийского комитета настоял, понятное дело, тоже я, но и Фриц никаких возражений против такой постановки вопроса не имел.

М-да, становлюсь потихоньку благотворителем… А куда деваться? Сказано же в Писании, что кому много дано, с того много и спросится[46], а мне дано ох как немало… И раз уж мне так повезло со второй моей жизнью именно в этом мире, не приложить хоть каких-то усилий к тому, чтобы сделать этот мир лучше, было бы с моей стороны просто свинством. Вот и прилагаю, да. Вроде бы даже что-то получается…

…Как бы там ни было со всеми моими делами, никуда не исчез клубок загадок в нашем с Шаболдиным деле. Да, розыскные дела по проникновению ко мне вора и по пропаже неведомо куда Ефросинии Крюковой были официально закрыты — первое по примирению, второе по установлению местонахождения девицы и выхода её замуж, но как-то ни у меня, ни у Бориса Григорьевича не возникло желания смириться с нашими неудачами, а вот желание тот самый клубок распутать, напротив, у обоих только укрепилось. Я, было дело, поинтересовался у пристава, не принесёт ли ему такое внеслужебное усердие сложностей с начальством, но он с хитрой усмешкой поведал, что начальство само вовсе не в восторге от того, что тайные у них верное дело из-под носа увели, а потому самовольного усердия одного старшего губного пристава старательно не замечает. С одной стороны, оно, конечно, и неплохо, но с другой, самого Шаболдина, если что, выставить крайним у его начальников не заржавеет. Сам пристав, надо сказать, прекрасно это понимал, но отступаться не собирался. Однако же, собирался, не собирался, а никаких новых сведений и зацепок так пока и не обнаружил, и наш с ним розыск в очередной, который уже, раз застрял на месте. Утешались мы с Борисом Григорьевичем тем лишь, что место это наверняка располагалось ближе к разгадке, нежели сколько-то времени назад. Да, утешение, конечно, так себе, но другого у нас всё равно не было.

— Я, Алексей Филиппович, вот что думаю, — говорил Шаболдин, зайдя как-то ко мне после службы. — А не с прошлого ли нашего с вами дела ниточка тянется?

— Это, простите, как? — не понял я.

— Да вы же сами, помнится, говорили, что за Ангелиной Красавиной присматривать надобно, ежели она кого в сердечные друзья себе приищет… Я и присмотрел.

— И что высмотрели? — а приставу палец в рот не клади. И когда только всё успевает?

— Да вот, зачастил к ней за кулисы господин Смирнов, Иван Фёдорович, издатель тот самый, вам хорошо знакомый, на кого контора присяжного поверенного Карцева работает, — с подчёркнутой деловитостью сообщил пристав.

Ого! Вот это поворот! Не зря, значит, Иван Фёдорович про Красавину меня спрашивал, не зря! Но что же получается-то? Не стал он тайных к прояснению её интереса привлекать? Или тайные сами решили не вмешиваться? Или вмешались, но Красавиной почему-то не препятствуют?

Тут же полёт моих мыслей резко поменял направление. Поделиться с Шаболдиным тем, что знаю я о новом увлечении нашей обворожительной Ангелины Павловны, или нет? А заодно и тем, что я знаю о мало кому известной стороне жизни многоуважаемого издателя? Да, Смирнову я обещал про интерес к нему Красавиной никому не говорить, но теперь-то приставу это и самому известно стало… Вмешалось предвидение, подсказав, что при любом моём выборе подстерегают меня тут изрядные сложности, а немного подумав, я хорошо представил себе, какие именно. Вот это самое представление и побудило меня всё приставу рассказать.

Ну как всё? Не всё, конечно. Что Красавина провоцировала Смирнова на интерес к себе, рассказал. Что Смирнов наводил у меня справки по ней, рассказал тоже, как и то, почему я сохранил это в тайне тогда. Что Иван Фёдорович ведёт какие-то дела с тайными, опять-таки рассказал, заодно и поделился своими соображениями, что это могут быть за дела. Ну и, понятно, не стал скрывать свои выводы относительно пусть и непонятной, но явно видимой причастности Смирнова к нашему с приставом делу.

— Вот, значит, как… — задумчиво произнёс Шаболдин, на какое-то время перед тем погрузившись в размышления. — Даже предположить не возьмусь, до чего тут докопаться можно… Если тайные нам вообще до чего-то докопаться дадут.

— Я, Борис Григорьевич, другого тут боюсь, — играть с приставом я решил честно, главных своих опасений от него не скрывая.

— И чего же, Алексей Филиппович? — спросил он.

— Может так выйти, что узнаю я нечто такое, чем с вами поделиться не смогу, — не стал я ходить вокруг да около. — Или вы такое выведаете, известности чего другим людям я бы избежать старался. Дружбой нашей с вами я дорожу, и мне бы очень не хотелось, чтобы пришлось выбирать между нею и интересами моими собственными, моей семьи и моего рода. А такое, хотим мы с вами того или нет, очень даже может случиться…

На сей раз пристав завис надолго. Вторгаться своими словами в его мысли я не стал, ожидая, пока он сам всё обдумает и скажет своё по этому поводу мнение.

— Я так понимаю, Алексей Филиппович, вы знаете о чём говорите, — медленно начал пристав и уже более уверенно продолжил: — И вам уже, — на слово «уже» пристав заметно надавил, — известно нечто, говорить о чём мне вы нужным не считаете. Потому, видимо, что имеет оно касательство к тем самым интересам, о коих вы упомянули.

А и умнейший человек старший губной пристав Шаболдин! И сыщик настоящий, вот уж с кем портить отношения не хочется…

— Но у нас же, Алексей Филиппович, нечто подобное было уже, — напомнил Шаболдин. — Когда Полянову искали и доктора Ломского бумаги[47]. Обошлось же тогда, понадеемся, что и сейчас обойдётся.

— Очень на это надеюсь, Борис Григорьевич, очень, — согласился я, ни капельки не кривя душой.

Проводив пристава, я принялся обдумывать новые сведения. Кажется, жить господину Смирнову и прямь осталось не так уж много, и сам он с тем уже смирился, раз пошёл Красавиной навстречу. Но как такое пропустили тайные? Вот уж не поверю ни за что, что образ действий Ангелины Павловны они не раскусили! А если не пропустили, а допустили? Перестало их по каким-то причинам сотрудничество с Иваном Фёдоровичем удовлетворять, вот и решили дать молодой любовнице залюбить своего пожилого и больного содержателя насмерть? Смотрелось этакое допущение более-менее правдоподобно, по крайней мере, никакого другого я не видел вообще. Может, конечно, к людям князя Свирского у меня слишком пристрастное отношение, но ничего иного, кроме преступного безразличия, в коем тайных обвинять было бы, на мой взгляд, совсем уж глупо, я тут разглядеть не мог, а потому принял своё предположение за основу для дальнейших умствований. И чем же тогда мог господин Смирнов своих тайных друзей разочаровать?

Своя рубашка, как известно, ближе к телу, поэтому о том, что причина тут как раз во мне, я подумал в первую очередь, а поскольку ничего иного на ум так и не пришло, принялся именно эту тему и развивать. Ну в самом деле, пресловутый «Иван Иваныч», он же Тихонов, пока в одиночку действовал, имел какое-то отношение к конторе Карцева, что интересы Смирнова обслуживает, и того, что сам уважаемый издатель каким-то боком к делишкам оного Тихонова причастен, я исключить никак не мог. А раз тайные Тихонова взяли и посадили на дачу к князю Свирскому, да ещё и законный брак ему устроили, чтобы даже не думал бежать, получается, не сильно довольны они его художествами оказались. Заодно часть того недовольства на самого Смирнова и перенесли.

Такая цепочка умозаключений выглядела тоже вполне убедительно даже на фоне отсутствия каких-то других версий. А раз так, то может, не стоит ждать, пока Иван Фёдорович даст повод с ним побеседовать? Может, стоит дать ему возможность создать повод для прямых вопросов прямо в личном общении?..

Глава 18

Дела духовные

Я ведь рассказывал уже об охране моего дома, которую наладил после проникновения ко мне в кабинет вора? Так она никуда не делась, даже несмотря на некоторое улучшение обстановки по сравнению с теми временами, когда в такой охране появилась надобность. Именно что некоторое — «Иван Иваныча», он же Тихонов, как показала история с хромоножкой Фросей, тайные запросто могут выпустить, и раз однажды они так уже поступали, где гарантия, что второго раза не будет? Правильно, нет такой гарантии. А вот устроенная на артефактах защита и охранники есть, и потому живётся мне намного спокойнее. Другое дело, что для некоторых посетителей моего дома такие меры безопасности оборачивались определёнными неудобствами. Большинство тех, кого можно пропустить через ворота, охрана уже знала в лицо, остальным же следовало назваться и подождать, пока охранник свяжется с Игнатовым или Сафоновым, а те со мной. Долго ждать не приходилось — получив моё дозволение на пропуск человека, охранник со всем почтением провожал его к крыльцу, куда одновременно спускался слуга, чьей обязанностью было принять у визитёра пальто, головной убор и трость, а затем проводить в кабинет. Ещё я позаботился о том, чтобы у охраны имелся перечень людей, в лицо ей пока не знакомых, но право прохода через ворота имеющих. Самозванство у нас строго карается, и вряд ли кому придёт в голову назваться, например, моим тестем или лейтенантом Азарьевым — оба у меня тут ещё не были, и в лицо их охранники пока не знали. И о том, чтобы ожидание, пусть и недолгое, не тяготило гостя, я позаботился тоже — ждать приходилось не на улице, а в своеобразном «предбаннике», где для зимы имелся обогрев, а для лета вентиляция. Конечно, в рассуждении принятых здесь приличий смотрелось такое не вполне безупречным, однако в свете уже привыкли, что Левские, они, конечно, с причудами, но им можно — высоко взлетели и даже самому царю государю нашему Фёдору Васильевичу какой-никакой роднёй заделались. В особенности, кстати, такие пересуды относились к одному из Левских — тому самому, коего я имею удовольствие ежедневно наблюдать в зеркале.

Вот и иеромонаху Роману пришлось чуть-чуть подождать у ворот — пусть и были мы с ним знакомы уже десять лет, но в этом моём доме он впервые. Просто так скромный насельник Иосифо-Волоцкой обители на моём жизненном пути никогда не появлялся, и пока его провожали ко мне, я пытался сообразить, что на сей раз может такой гость с собой принести. Предположения у меня были разные, но как только отец Роман изложил суть дела, с которым пришёл, выяснилось, что я не угадал — настоятель Иосифо-Волоцкого монастыря архимандрит Власий сейчас находился по своим делам в Москве и на завтра или послезавтра приглашал меня к себе в удобное для меня время. Благорасположение одного из влиятельнейших священнослужителей, проявленное в виде предоставления мне выбора времени встречи, я оценил, и заставлять его высокопреподобие долго ждать не стал, сказав его посланцу, что завтра к десяти пополуночи и буду. От угощения отец Роман вежливо отказался и сразу же убыл, оставив меня в лёгком недоумении — что же такое высокопреподобному архимандриту от меня понадобилось, что он прислал ко мне гонцом инока, чьё положение среди монастырской братии было уж точно не самым низким?

К московскому подворью Иосифо-Волоцкого монастыря в Большом Голутвинском переулке я прибыл за пять минут до назначенного времени, и ровно в десять меня впустили к архимандриту.

Его высокопреподобие снова явил мне свою благосклонность, встретив меня стоя перед рабочим столом, на котором, как я успел заметить, царил образцовый порядок. Высокий и худой, при этом весьма осанистый пожилой человек в светло-сером полотняном подряснике[48] с тёмно-синим поясом внимательно смотрел на меня серыми глазами, но добрым я бы его взгляд не назвал. Умным — да, изучающим — однозначно, но не добрым. Злым, впрочем, он мне тоже не показался.

Я учтиво поприветствовал архимандрита, подошёл под благословение и, получив оное, был тут же приглашён за отдельно стоявший стол, совершенно пустой, если не считать лежавшей на нём книги Левенгаупта — той самой, которую я переводил и которая вот только-только вышла в свет из университетской типографии, а если судить по многочисленным закладкам, была архимандритом уже и прочитана.

— Давно хотел познакомиться с тобою, Алексей Филиппович, — манеру разговора архимандрит избрал некую промежуточную, обращаясь на «ты», но называя меня по имени-отчеству, а не «сын мой».

— Великая честь для меня, ваше высокопреподобие, — почтительно ответил я. Сейчас, сидя напротив архимандрита Власия за столом, я мог рассмотреть настоятеля поближе. Когда ещё представится случай вот так побеседовать с одним из самых влиятельных священнослужителей? Официальной инквизиции у нас в церкви нет, а вот неофициальную как раз отец Власий и возглавляет, так что его вес в делах церковных повыше будет, чем у иного архиепископа, а то и митрополита. Да и не только в церковных — мне, например, переведённую мной же книгу доставили только позавчера, а отец Власий успел уже её прочитать, а значит, получил её раньше меня.

Лицо архимандрита, и само-то по себе худое и удлинённое, казалось ещё более худым и длинным из-за свисавшей почти до середины груди бороды. При всём этом измождённым отец Власий не выглядел, более того, производил впечатление мужчины, несмотря на немалые свои года и худое телосложение, здорового и крепкого. Про умный, внимательный и оценивающий взгляд архимандрита я уже говорил. Особой доброты в этом взгляде я не увидел и при более внимательном рассмотрении, но и любопытства не заметил тоже — кажется, не само знакомство со мной интересовало высокопреподобного Власия, а что-то куда более определённое, в чём требовалось моё участие.

— Левенгаупта книгу ты переводил, — вопросительного тона в словах Власия не было, что и понятно, учитывая указанное на титульном листе имя переводчика, — сам у него учился, стало быть, знал учёного немца хорошо.

— Именно так, ваше высокопреподобие, — я постарался, чтобы признание моё звучало с хорошо заметным достоинством. А что, как по мне, есть чем гордиться.

— Без титлов, Алексей Филиппович, — с едва заметным нетерпением отмахнулся архимандрит.

— Да, отче, — очередное проявление благосклонности я принял с поклоном-кивком, изобразить, сидя за столом, какой-то более выразительный знак почтения было невозможно.

— Вот и растолкуй мне тогда кое-что, — с этими словами отец Власий раскрыл книгу на первой закладке…

Следующие два часа прошли в череде вопросов и ответов. Вот только не надо думать, будто архимандрит что-то в книге не понял. Всё он понял, и понял правильно, но вам, например, разве не было бы интересно узнать, что о понравившейся вам книге думал сам её автор, исходя из чего он написал именно так, а не иначе, почему вообще он её написал? Хорошо, пусть это будет не сам автор, а человек, лично с тем автором знакомый? Вот и отцу Власию тоже стало интересно, и возможностью свой интерес удовлетворить он воспользовался.

Интерес архимандрита, как быстро выяснилось в ходе беседы, отличался некоторыми особенностями, обусловленными его положением. Продвигаемая Левенгауптом идея сохранения и усиления превосходства европейских христианских народов над народами азиатскими и нехристианскими заинтересовала отца Власия в рассуждении доказательства через то превосходство христианской веры над иными и способствования таким образом проповеди христианства среди магометан и последователей иных культов, причём как в Царстве Русском, так и за пределами оного. В какой-то мере такой интерес перекликался с моими собственными соображениями, высказанными в приснопамятной статье о национальной безопасности, так что беседа наша с высокопреподобным Власием за рамки переведённой мною книги благополучно вышла.

Когда надобность в периодическом обращении к заложенным страницам Левенгаупта отпала, отец Власий предложил продолжить разговор на прогулке, на что я с благодарностью согласился — и ноги размять нелишним показалось, и воздухом свежим подышать. За ворота подворья мы не выбирались, неспешно прохаживаясь вокруг храма, причтового дома и других построек, а когда вернулись, стол был накрыт для чаепития. Впрочем, угощение, обильное и вкусное, никак не мешало нашей беседе, постепенно превратившейся в чередование вопросов архимандрита с моими ответами. Отец Власий заинтересовался и моими делами с артефакторским обучением, и заводской выделкой артефактов, и даже затеей со стандартами, причём содержание вопросов выдавало его немалые познания в магии. Оно и понятно — от священнослужителя на его месте трудно было бы ожидать иного.

Стал спрашивать отца Власия и я. Поинтересовался для начала судьбой доктора Ломского[49], узнал, что он так и сидит в монастырской тюрьме, и уже не один — двух своих сообщников по запрещённым магическим практикам он выдал, обоих судили закрытым заседанием, после чего одного с соблюдением всех положенных в таких случаях мер предосторожности повесили, а второй делит теперь с Ломским принудительное монастырское гостеприимство. Помнится, говорил я о том два с лишним года назад с отцом Диомидом[50], но тогда речь шла о розыске тех сообщников монахами и тайными, а сейчас, стало быть, дело закончено — и нашли, и наказали уже.

— Отче, — я решил воспользоваться удобным случаем и прояснить для себя интересный вопрос, — я вот не раз и не два сталкивался с применением магии для совершения преступлений. Но то обычные практики были, которым много кто научиться может. Чем же от них тогда запрещённые практики отличаются?

— Запрещённые практики потому так именуются, что запрещены не из-за целей своих, а из-за способов совершения, — ответил архимандрит и, видя, что я не вполне понял, принялся пояснять: — Прежде всего это практики, совершение коих невозможно иначе как через нанесение вреда душе, разуму или телу самого совершающего. То есть если для совершения магического действия требуется принять на душу тяжкий грех, одурманить себя вином или ядом, нанести себе рану, пустив из неё кровь, это уже относится к запрещённым практикам вне зависимости от того, для чего именно совершается. Магические действия, совершаемые на убиении, увечении или мучении людей и скотов, также к запрещённым отнесены. Запрещены и магические практики, для совершения коих потребны мёртвые тела или части оных, кровь, семя, кал, моча и блевотина, как человеческие, так и скотские.

М-да, нечего сказать, объяснение исключительно толковое и столь же исчерпывающее. Никакой тебе чёрной магии, никакой некромантии, ежели не хочешь на собственной шкуре узнать много нового о смиренных монахах… Ну и правильно, не надо нам такого добра, обойдёмся как-нибудь. Интересно стало, что из перечисленного практиковал доктор Ломский, но что-то не потянуло меня о том спрашивать.

— Жизнь показывает, — продолжал отец Власий, — что артефакторы к запрещённым практикам куда реже обращаются, нежели натуральные маги. А потому твоё, Алексей Филиппович, артефакторное обучение — дело благое, и церковь наша за тебя молить Господа будет.

Ага, вот, стало быть, почему архимандрит книгой Левенгаупта так заинтересовался — немец же там как раз на важность артефакторики напирает. То есть чем внимательнее наши одарённые к советам Левенгаупта прислушаются, тем легче отцу Власию и его братии будет со своим делом управляться. Ну да, всё правильно.

Но вот высказанное отцом архимандритом одобрение, тем более не от себя лично, а от лица всей церкви — это сильно… Особенно если поддержка церкви не одними молитвами ограничится, хотя и так очень даже хорошо, да ещё когда молиться в храме будут, да не в простом, а в монастырском. Но если о нашем с Леонидом, Татьянкой и Васильковыми проекте говорить, то благосклонное отношение церкви ему уж точно не помешает.

Вот как раз о том я и собрался было завести речь, но архимандрит меня опередил.

— А теперь, Алексей Филиппович, скажи-ка мне, что за дело затеял ты с женскою больницею и женскою гимнастикой? Да ещё царевича Леонида с царевною Татьяною в него вовлёк? — какой-то особой строгости в голосе отца Власия я не услышал, но задан вопрос был уже без благосклонно-заинтересованного тона, к которому я за время беседы успел привыкнуть. Кажется, известия о нашей затее до архимандрита дошли в каком-то искажённом виде, и хорошо, если смысл её настоятелю исказили по глупости, а не по недоброму умыслу.

В ответе я постарался и развеять опасения отца Власия, и сделать это так, чтобы слова мои не выглядели оправданиями. Стыдиться или бояться мне тут было совершенно нечего, и я просто изложил своими словами обосновательные бумаги, что писали для Татьянки я сам и Андрей Васильков. Не забыл, понятное дело, упомянуть и о пожертвованиях, сделанных в пользу начинания государем и его семьёй.

— Вот, значит, как… — ответил архимандрит после некоторого раздумья, и голос его на этот раз звучал уже куда мягче, хотя некоторая осторожность в нём ещё ощущалась. — Что же, тело есть храм души, а потому содержать его, как и храм Божий, в должном порядке следует. В чистоте и здравии, стало быть. И раз государь наш Фёдор Васильевич дело одобрил, то и спрашивать тут больше нечего. Мне-то, знаешь ли, про затею с этим гимнастическим обществом много чего говорили… Уж не обессудь, Алексей Филиппович, пересказывать тебе не стану. Но высоко ты поднялся, и завистников у тебя прибавилось. Ну да цену их словам я теперь знаю, так что ежели опять до меня их речи дойдут, так и пропадут втуне. Только ты, вот что, Алексей Филиппович…

Я весь обратился во внимание. Архимандрит прав, завистников у меня наверняка хватает, и завистников деятельных — вон, даже его высокопреподобию накляузничали. Пожалел меня отец Власий, пожалуй, напрасно, что пересказывать те кляузы не стал, я и так неплохо себе представлял, что там могло быть написано, но расположение своё показал. И как вот после такого к его словам не прислушаться?

— Ты как точно известно станет, где больницу и гимнастический дом строить будут, мне о том сообщи. Прямо сюда, на подворье, пришли письмо, мне передадут. А я посмотрю, кто там в ближайшем храме Божием настоятель… — ну да, про то, что если архимандриту тот настоятель чем не угодит, тут же его и поменяют, вслух говорить и правда нет смысла, я не дурак, уже и так понял. То есть присмотр церкви Женскому гимнастическому обществу царевны Татьяны Филипповны обеспечен. И не просто церкви, а церковной тайной службы. Ну да ладно, раз так, то так. Избежать, как я понимаю, такого счастья не выйдет, значит, будем жить и работать с ним. Хм, а может, оно и к лучшему?

— И про завистников, Алексей Филиппович, не забывай, — похоже, архимандрит взялся приводить нашу беседу к завершению. — Они ещё не раз и не два жизнь тебе попортить возжелают… Но ежели ты сам чист останешься, ничего у них не выйдёт, кроме вреда собственным их душам. Веруй в Бога, молись Ему, уповай на Него, и устроит Господь тебе всё по правде Своей. А мы с братией за тебя Бога молить будем ежедневно, дабы укрепил Он тебя и направил. Помощь Божия никому не лишняя, и тебе лишней не будет.

Перед прощанием архимандрит подарил мне серебряный медальон-икону Михаила Архангела, небесного покровителя князей и бояр, и выказал преизряднейшее уважение, лично проводив меня до ворот подворья.

Домой я ехал в смешанных чувствах. Благорасположение его высокопреподобия — это в любом случае хорошо, даже в совмещении с неявно обещанным мне присмотром. Так, царь за мной уже присматривает, глава церковной тайной службы теперь тоже. И кто тут может оказаться следующим?..

Глава 19

Два провокатора

Справившись с впечатлениями от беседы с архимандритом Власием, я уже вскорости вернулся к заботам текущим, а потому и более для меня важным на сегодня. И едва ли не главное место среди тех забот занимали раздумья, как бы прояснить роль многоуважаемого Ивана Фёдоровича Смирнова во всём этом переплетении непонятных и неприятных событий, происходящих вокруг меня с конца февраля. Во-первых, я полагал, что прояснение это станет ключом для разгадки смысла всех прочих происшествий. В самом же деле, господин Тихонов имел какие-то дела с присяжным поверенным Карцевым, а, возможно, и с самим Смирновым тоже, до того ещё, как пришёл к Курдюмову искать вора, способного влезть ко мне в окно, стало быть, стоит Смирнов у самого начала всей этой злополучной цепи. Во-вторых, мне представлялось, что в любом случае понять, какое отношение имеет Иван Фёдорович к вышеназванным событиям, или хотя бы более-менее правдоподобно что-то на сей счёт предположить для меня будет легче, чем тягаться с тайными. И, в-третьих, тешил я себя надеждою, что само общение с людьми князя Свирского проще пойдёт, если я разберусь, при чём тут Смирнов. При всём при том я не забывал, что сильно портить отношения с Иваном Фёдоровичем мне тоже совсем не с руки. Вот и откладывал я встречу с издателем до того, как смогу что-то такое придумать, что заставит многоуважаемого господина Смирнова хотя бы в какой-то степени передо мной раскрыться. И раз уж я посчитал, что у Ивана Фёдоровича с тайными вышла какая-то размолвка, то и неприятных, а тем более опасных для меня последствий с его стороны не ожидал.

Вышло, однако, так, что со Смирновым мы совершенно случайно встретились в театре и Иван Фёдорович, улучив момент, когда Варварушка с Оленькой отвлеклись на коротенький разговор с княжной Засельской, пригласил меня к себе, причём именно меня одного. Приглашение пришлось принять — не хватало ещё показывать, что я избегаю общения, но пару дней времени на раздумья я получил, сославшись на всяческие дела. Как следует продумать, однако, за эти дни свои замыслы я так и не смог, и к Смирнову отправился проводить, как говорят военные, разведку боем, благо, предвидение подсказывало, что разведка эта окажется не бесполезной.

Едва переступив порог особняка Смирнова, я понял, что ждёт меня нечто интересное. Да и как тут не понять, если слуга, приняв мои трость и шляпу, проводил меня не в кабинет, где до того мы с Иваном Фёдоровичем только и встречались, а в гостиную, а уж там господин Смирнов встретил меня в обществе хорошо мне уже знакомой Ангелины Красавиной⁈

Пока Ангелина Павловна старательно и, как она это умеет, весьма убедительно показывала, насколько сильно рада она новой встрече со мною, Иван Фёдорович явственным образом наслаждался произведённым на меня впечатлением. М-да, и ведь было чем наслаждаться… От Шаболдина я уже знал, что актрисе удалось-таки завлечь издателя в любовную сеть, но всё-таки одно дело — слышать, что господин Смирнов ходит к Красавиной за кулисы, и совсем другое — видеть, что они вдвоём принимают гостя в доме Смирнова. Особенно при том, что гость этот я сам и есть.

Необязательная, но весьма, должен сказать, занятная беседа, которой мы втроём предавались, всё же стала мне потихоньку надоедать. Не сама по себе, нет, как я уже сказал, собеседниками ни о чём что Иван Фёдорович, что Ангелина Павловна оказались вполне приятными, но я-то шёл сюда не за этим! Но Смирнов, конечно, тот ещё нехороший человек — нет бы, с супругой меня пригласить! Варварушка смогла бы, пожалуй, замкнуть Красавину на себя, а я бы попытался разговорить хозяина дома, используя свои заготовки, а тут теперь сиди один против двоих…

До наступления обеденного времени было ещё далеко, поэтому напитки и лёгкие закуски подали прямо в гостиную. Иван Фёдорович горячительного не пил вообще, ограничиваясь ягодными взварами, Ангелина Павловна маленькими и нечастыми глоточками пила белое вино, не стал налегать на хмельное и я.

Беседа как-то сама собою переключилась на тему изящной словесности, что в доме издателя выглядело вполне естественным, и когда Смирнов крайне увлекательно и с явным знанием дела описал предпочтения русской читающей публики, я решил, что вот и пришло время сделать вброс.

— А скажите, Иван Фёдорович, — как бы между делом вставил я вопрос, — как, на ваш взгляд, восприняла бы публика сочинения, повествующие о разгадке таинственных преступлений и поиске виновных в оных? Будут, по-вашему, такое читать?

Почему я заговорил о детективной литературе? Да потому, что за десять лет успел убедиться — нет её в этом мире, отсутствует напрочь, ни у нас, ни где-то ещё такого никто пока не сочинил и не издал. Вот мне и показалось, что расшевелить издателя таким вопросом очень даже получится, и что потом можно будет вывернуть беседу в любую сторону, как в чисто литературную, так и дать Смирнову понять, что кое-что о его неявных делишках мне известно. Согласен, не самая лучшая затея, но ничего иного я, к сожалению, не придумал.

— А вы, Алексей Филиппович, что же, хотите нечто такое написать? — отвечать вопросом на вопрос у нас хорошим тоном не считается, и в оправдание Ивану Фёдоровичу можно было сказать то лишь, что мой вопрос его явно озадачил, и теперь он с озадаченностью той справился, пусть и не вполне удачно с точки зрения хороших манер.

— Обещать не возьмусь, но, признаться, была такая мысль, — я сразу обозначил себе путь к отступлению. Ну да, раз уж свой поход в гости я представлял как разведку боем, то и принятые у военных термины тут более чем уместны.

— Хм, пожалуй, такое чтение имело бы у публики успех, — с лёгкой задумчивостью начал Смирнов. — Нет, определённо имело бы!

— Важно только не написать о том скучно, — заметила Красавина. — Я же рассказывала тебе, — повернулась она к Смирнову, — как это было со мною?

— Да-да, рассказывала, — хозяин дома не очень-то вежливо оборвал любовницу. То ли сама та история была ему неприятна, то ли присутствие одного из её участников, но неудовольствие его бросалось в глаза.

— Скажите, Алексей Филиппович, — униматься Красавина явно не собиралась и переключилась на меня, — а можно ли сочинить такую пьесу? Чтобы весь розыск как бы за один день прошёл?

— Не вижу к тому никаких непреодолимых препятствий, — ответил я. Читал когда-то в прошлой жизни что-то в этом духе, кажется, у Агаты Кристи.

— Я бы с удовольствием в ней сыграла! — у Красавиной прямо горели глаза. Ну да, кто бы сомневался, не только с удовольствием, но ещё, пожалуй, и с успехом…

— А я вот, Алексей Филиппович, о другом подумал, — похоже, Смирнов собрался перехватить ведение беседы.

— И о чём же, Иван Фёдорович? — заинтересовался я.

— Вы, надеюсь, слышали или читали о сказках для детей господина Александра Волкова? — хм, а вот этого я не ожидал. Кажется, на мою провокацию издатель приготовил достойный ответ…

— У вас же в «Русском слове» читал, — как можно спокойнее ответил я. — Но сёстры мои для сказок слишком уже взрослые, а сын ещё маловат.

— Поверьте, Алексей Филиппович, сказки просто замечательные! — молодец Смирнов, даже Красавиной меня не выдал. — Но они всё-таки для детей, а я вот хотел бы услышать ваше мнение о сказках для взрослых.

— Сказки для взрослых⁈ — удивление мне и разыгрывать не пришлось, уж этакое услышать я точно не ожидал.

— Именно, Алексей Филиппович, именно! — пылко подтвердил издатель. — Вы же наверняка знаете, что подобные сочинения давно издаются во Франции и в Англии. Там есть литераторы, что крайне увлекательно пишут о полётах на Луну, о создании гомункулов, даже о путешествиях во времени!

В нынешней своей жизни я такого, должен признать, не читал, но по жизни прошлой помнил, что задолго ещё до Жюля Верна в Европе что-то похожее на фантастику уже пописывали, и это не говоря про всяческие утопии, коими некоторые умы на Западе забавлялись и намного раньше. Поэтому, а также для поддержания разговора я неопределённо ответил, что да, мол, слышал что-то подобное и даже, кажется, почитывал.

— Но мне представляется, что такое можно писать и у нас, — не унимался Смирнов. — Я совершенно уверен, что наша публика читала бы эти книги с немалым удовольствием.

— А вы бы, Иван Фёдорович, с таковым же удовольствием на этом чтении зарабатывали, — подпустил я издателю шпильку.

— Не без того, Алексей Филиппович, не без того, — с некоторым самодовольством признал Смирнов. — Но, сказать по совести, очень хотелось бы, чтобы пришёл ко мне сочинитель, чьи творения и по полёту воображения, и по красоте изложения превосходили бы английские и французские. И чтобы описывал он невероятные приключения героев именно русских, нашему читателю близких и понятных.

— Не стану спорить, Иван Фёдорович, — слишком углубляться в развитие темы я, по понятным причинам, не стремился, но вошедшего в раж издателя было уже не остановить.

— Нет, Алексей Филиппович, вы только представьте! — вещал Смирнов. — Представьте себе блестяще написанный роман о человеке из будущего, попавшем в наше время!

— Откровенно говоря, Иван Фёдорович, мне не то что роман таковой, мне само этакое событие представить слишком уж сложно, — вымученно усмехнулся я. Да-да, прям так сложно-сложно, сложнее некуда…

— А читать такой роман вы бы стали? — несколько снизив возбуждение, поинтересовался издатель.

— Почитал бы на досуге, — смилостивился я. — Хотя ума не приложу, какой с такого чтения был бы толк, кроме разве что развлечения.

— Не скажите, Алексей Филиппович! — Смирнов снова оживился. — Показать нашу жизнь глазами человека из более развитого, более совершенного времени было бы и занимательно, и поучительно.

— Вы-то, Ангелина Павловна, что на сей счёт полагаете? — переключился я на актрису в попытках сбить Ивана Фёдоровича с осёдланного им конька. Не скажу, что мне так уж не нравился его интерес к этой теме, но чувствовал я себя при её обсуждении как-то не особенно уютно.

— А почему из будущего к нам, а не наоборот? — обратилась она к нам обоим. — Я бы охотнее прочитала о жизни в будущем! Какой там в будущем театр, какие платья носят… — она мечтательно закатила глаза. Хм, если говорить о бывшем моём мире, он всё же по сравнению со здешним за будущее сойти смог бы, то не скажу ничего про театр, а вот тамошние платья, как и вся мода вообще, Ангелину Павловну уж точно бы шокировали. Или, наоборот, привели бы в неописуемый восторг, такого я тоже не исключал.

Эти слова Красавиной вызвали оживлённую и вполне дружелюбную дискуссию, в ходе которой Иван Фёдорович сравнительно легко и быстро растолковал нам с Ангелиной Павловной, что убедительно, так, чтобы читатель поверил, описать будущее — дело крайне сложное и для большинства литераторов едва ли посильное, а вот показать нашу жизнь глазами человека, ранее о ней только читавшего, было бы и вправду очень даже увлекательно. Но тут Красавина со всеми положенными извинениями и даже с заметным сожалением сказала, что ей пора собираться в театр, Смирнов со столь же дежурными извинениями сообщил, что намерен Ангелину Павловну проводить, ну и мне не оставалось ничего иного, кроме как вспомнить о важных своих делах, тоже, разумеется, сопроводив это известие сожалением, что приходится прервать столь интересную и приятную беседу, и надеждой на её продолжение в недалёком будущем.

…И что это было? — размышлял я и по пути домой, и на общей семейной прогулке в ожидании обеда, да и после обеда тоже. Господин Смирнов в этакой слегка завуалированной форме предлагал мне написать первый в этом мире роман о попаданцах? Ну вот уж вряд ли, хотя с него сталось бы. Но это неявно сделанное предложение определённо шло в паре со столь же неявным, но вполне себе подразумеваемым подозрением — Смирнов давал мне понять, что считает или, по меньшей мере, готов посчитать меня таким попаданцем! Причём понять это он давал именно и только мне, потому что для меня его подозрения звучали почти явно, а вот Красавина, судя по её поведению и словам, совершенно не представляла истинный смысл высказываний своего нового содержателя.

К месту вспомнилась та самая мысль, что проскользнула по краю моего сознания, когда я узнал от Шаболдина сведения, заставившие меня задуматься о возможной связи Смирнова с делами, которыми мне пришлось заняться после проникновения в дом незваного гостя. Тогда у меня в памяти мелькнула картинка, как мы с Оленькой представляли издателю рукопись «Волшебника Изумрудного города» и иллюстрации к ней, и как Смирнов тогда с невысказанным, но заметным на глаз подозрением отнёсся к выбранному мной псевдониму[51]. Но такие подозрения имели бы под собой основание в одном-единственном случае — если бы сам господин Смирнов знал, что на самом деле именно Александр Волков и написал книгу, причём написал её не в этом мире и не в этом времени! Но это ладно, тогда, повторюсь, Смирнов ничего не сказал, а взгляд, даже самый-пресамый подозрительный, к делу, как говорится, не пришьёшь. А вот сегодня, заговорив о попаданческом романе, Иван Фёдорович не только свои подозрения высказал почти что открытым текстом, но и дал мне неубиваемый законный повод заподозрить в попаданстве его самого. Случайно ли издатель проговорился или сознательно дал понять, что «сам такой»? Ответ представлялся мне очевидным — никаких случайностей тут и близко быть не могло, это специально поданный сигнал. Поданный, кстати, с умом — кто знает, тот поймёт, а кто не знает, тому и не надо. Зачем вдруг господину Смирнову понадобилось столь отчаянно сигналить, это тоже вопрос. Может, и правда, пошёл у него какой-то разлад с тайными, и он теперь хочет завлечь на свою сторону меня, может, ещё какая причина есть, а то и не одна, теперь и с этим разбираться придётся.

Но тогда получается, что и люди князя Свирского тоже, как сказали бы в моей прошлой жизни, в теме. И господин Тихонов, он же «Иван Иваныч», с ними вместе. Вот же как неудачно вышло — десять лет жил не тужил, деньги и прочие плюшки из послезнания своего извлекал, а теперь… И ведь по собственной глупости спалился, сам же придумал Волковым назваться, плагиатором не хотел сам перед собою выглядеть, любимого автора моего детства уважить решил, чистоплюй! Выдумал бы себе другой какой псевдоним, так бы и жил до сих пор спокойно! Да и сегодня я хорош — заговорил, понимаешь, о детективной писанине, провокатор недоделанный! Поделись, называется, подлянкою своей, и она к тебе не раз ещё вернётся!

Кстати, вот и ещё вопрос: приглашая меня одного и заранее зная, что принимать меня он будет вдвоём с Красавиной, планировал ли сам Смирнов подобную провокацию в отношении меня? Другими словами, этот его вброс про книгу о пришельцах из будущего был на ходу придуманным ответом на мою выходку или же Иван Фёдорович с самого начала собирался о том заговорить? М-да, встретились, получается, два одиночества, два доморощенных провокатора…

Подумав ещё немного, я криво усмехнулся. Вот что, спрашивается, сегодня расстроило меня больше — что Смирнов меня раскусил, или что я тут не один такой уникальный? Даже не знаю…

Так или иначе, предстоит мне теперь как-то из всего этого выкручиваться. Как дальше поведёт себя господин Смирнов, предсказать сложно. Что и как сделают тайные, если Иван Фёдорович им наябедничает, я себе представлял ещё хуже, но просто так ведь наверняка не оставят. Хорошо бы, конечно, чтобы продолжилась эта история ещё одной беседой со Смирновым, теперь уже сугубо приватной, а не настойчивыми расспросами в Палате тайных дел, но тут уж как получится, над этим я, увы и ах, не властен. На всякий случай надо, пожалуй, придумать, что тайным отвечать, если начнут интересоваться…

Глава 20

От размышлений к действиям

Да, литературная беседа у Смирнова — это уж точно не то, чем я могу гордиться, но с самобичеванием пора заканчивать. Во-первых, не самое приятное занятие, во-вторых, и пользы от него вовсе не так много, как того хотелось бы. Куда полезнее сделать из произошедшего правильные выводы и на их основе определиться с дальнейшими своими действиями.

Проще всего тут, как и следовало ожидать, оказалось с выводами, несколько сложнее с их правильностью, и ещё сложнее с планированием дальнейших действий. Изложу, пожалуй, по порядку.

Итак, Смирнов знает, что я тут, как бы это поточнее выразиться, пришелец. Сам он, если судить по его словам, полагает, что сюда я попал из будущего, а не из другого мира. С его знанием всё понятно, так оно и есть, но вот действительно ли он считает, что я именно из будущего, это далеко не факт. Я, например, не уверен, что в будущем этого мира мог бы появиться тот самый Александр Волков и написать того самого «Волшебника Изумрудного города». Не уверен — это ещё предельно мягко сказано. Так что уважаемый Иван Фёдорович вполне мог выразиться в несколько упрощённом виде. Зачем это ему? Ну, не забываем, что в беседе участвовала и Ангелина Красавина, уроженка здешнего мира, а для её понимания допущение существования мира параллельного стало бы едва ли не запредельно сложным.

Дальше. Знают ли о моей злобной иномирной сущности тайные? Похоже, что да, знают, но вот в том, что узнали они это от Смирнова, я уже опять-таки сомневаюсь. Почему? Да потому хотя бы, что какое-то время Смирнов копал под меня самостоятельно — Тихонов, который «Иван Иваныч», всё-таки работал тогда именно на Смирнова, хоть и опосредованно, через контору присяжного поверенного Карцева. Впрочем, и тут особой уверенности в правильности своих выводов я не испытывал — Смирнов мог вести свой подкоп и по заданию Палаты тайных дел, или тайные могли знать или хотя бы иметь представление о действиях своего агента.

Знает ли правду обо мне сам господин Тихонов, мне, честно говоря, было сейчас не особо интересно — сам по себе он в настоящее время никто и на мою жизнь никакого влияния или воздействия оказать не может.

Да. Жаловался я уже на свою горькую участь раскрытия на одиннадцатом году своего попадалова, пожалуюсь и ещё. Вон сколько народу знает теперь о том, кто я такой!

Но не всё так уж плохо — я же и сам могу кого угодно из них в том же самом уличить. Уж Ивана-то Фёдоровича Смирнова точно. Его я ещё и как выходца из моего же бывшего мира определил — по тому же Волкову. Тихонова Анатолия Николаевича я тоже готов обвинить в иномирном и иновремённом происхождении. В его отношении доказательства у меня, правда, только косвенные, зато их не одно, как на Смирнова, а аж целых два. Ну в самом же деле, если человек с явным опытом оперативно-розыскной деятельности не проходит по спискам соответствующих отставников губного сыска, само собой напрашивается предположение о том, что получить такой опыт он мог в прошлой своей жизни. Это у нас доказательство первое. Да, повторюсь, косвенное, зато вполне логичное. Второе доказательство — я наконец-то сообразил, какие такие артефакты из чёрного стекла искал у меня Мартышка по наводке того Тихонова. Если вы из того же мира, в котором когда-то жил я, возьмите ваш смартфон и посмотрите на него, прежде чем активировать. Что вы увидите? Правильно, чёрное стекло. То же самое стекло, только большего размера, увидите вы и на планшете, и на ноутбуке, прежде чем захотите их включить. Напомню, Тихонов показывал Мартынову рисунки этих «артефактов», значит, как они выглядят, знал и сам. А откуда, спрашивается, а? То-то же!

Радости, однако, мне такие умопостроения не принесли. Что-то слишком уж много попаданцев на душу населения у нас приходится… К чему бы это? То, что я тут не весь из себя такой единственный и неповторимый, конечно, и само-то по себе огорчает, но и сложностей с трудностями создать может — мало не покажется. Тем же тайным, например, труда не составит на всём этом целый заговор коварных иномирных шпионов раскрыть, со всеми вытекающими последствиями, а уж последствия те к благоприятным для злобных заговорщиков не отнесёшь.

Но хуже всего тут другое. Похоже, случилось то самое, чем я не так давно пугал Шаболдина — завело меня туда, где Борису Григорьевичу лучше бы не появляться. И завело до крайности не вовремя, потому как точно установить, действительно ли нацеливал Тихонов Мартышку на кражу ноутбука-планшета-смартфона, я только с помощью пристава и могу. То есть, более-менее узнаваемо нарисовать те самые «артефакты» я сумею, Мартышка, если предъявить ему мои рисунки, почти наверняка подтвердит сходство с теми, что ему «Иван Иваныч» показывал, но вот найти сейчас без Шаболдина самого Мартышку — это мне уже не по силам. Нет, смогу, пожалуй, если сильно надо будет, но старший губной пристав сделает это куда как проще и быстрее.

Тоже вот, кстати, вопрос: с чего бы вдруг посчитал Тихонов, что дома у меня имеются артефакты из бывшего моего мира? А ведь именно так он считал, тратя деньги на наём воришки. Тут, конечно, можно предположить, что деньги он тратил не свои, то есть и считал так не он сам, а его наниматель Смирнов. Но могло это быть и инициативой самого Тихонова, Смирновым поддержанной. Как бы там ни было, вопрос не в этом, а в том, повторюсь, почему либо тот, либо другой так полагали? Наиболее вероятным казалось мне, что своим изобретательским и писательским зудом я заставил господ Смирнова и Тихонова предположить или даже поверить, что где-то у меня припрятан некий, так сказать, источник вдохновения, причём именно в виде электронного гаджета — ну не бумажную же библиотеку я с собой притащил! Но из такого предположения следовало и другое — подобные прецеденты уже имели место в этом мире. Что-то меня этакие версии не воодушевляли… Личный мой опыт вообще криком кричал, что такое невозможно, что переносится из одного мира в другой только сознание, а не живые тела и материальные предметы, а допущение обратного вызывало изрядные опасения, что мне придётся соперничать с теми, чьё послезнание подкреплено куда более солидной информационной базой, нежели мои невеликие познания.

Впрочем, тревожился я недолго. Если кому-то и удалось попасть в этот мир, условно говоря, со смартфоном в кармане, резонно же предположить, что попал этот персонаж сюда в своём собственном теле. То есть того, прямо скажем, выгодного стартового положения, что получил здесь я благодаря Алёше Левскому, у такого попаданца в собственном соку не будет. Опять же, одет он не по-здешнему, говорить, как оно тут принято, не умеет, и если что, пусть здесь такое не настолько важно, даже бумаг никаких здешних у него нет. Денег в кармане, кстати, нет тоже, а если и есть, то здесь и сейчас они хождения не имеют. С этаким стартовым капиталом ему только и останется, что сдаться в Палату тайных дел, где его немедленно и со всем уважением посадят в золотую клетку, там он и будет прогрессорствовать. И это, замечу, в лучшем для него случае, потому как до тайных такой «попаданус вульгарис» может просто не добраться, загремев по пути в сумасшедший дом, где непонятную штуковину у него отберут и спрячут куда подальше, дабы не смущала никого своим видом. Или ворам каким попадётся по дороге, так в этом случае самой вероятной перспективой будет проникающее ножевое ранение брюшной полости или нанесённая тупым твёрдым предметом черепно-мозговая травма, потому как начнёт он и им сулить всякие плюшки, ежели они его властям сдадут, а эта публика дел с властями иметь не стремится. Это, кстати, если его сразу и без разговоров не зарежут или по башке не приголубят. В общем, участь такого попаданца стоило признать незавидной и безрадостной, а раз так, то думать следовало не о нём, сиром и убогом, а о себе любимом.

В данном случае думать о себе означало думать о том, как мне в этих новых условиях быть и что бы такое сделать, чтобы сохранить, а по возможности и улучшить то положение, что было у меня на конец прошлого, одна тысяча восемьсот двадцать седьмого, года. Ни добровольно-принудительное сотрудничество с Палатой тайных дел, ни, тем более, золотая клетка приемлемыми перспективами для меня не являются, только сохранение статус-кво и никак иначе!

Самым простым решением представлялось поклониться царю нашему государю Фёдору Васильевичу, признаться ему во всём, да и испросить царского дозволения жить как раньше. Но самое простое — не всегда самое лучшее, а уж в данном-то случае такой вариант стоило, пожалуй, признать едва ли не худшим. Что царь мне благоволит и за мной присматривает, я заметил уже довольно давно, а раз так, то почти наверняка тайные доложили ему о своих в отношении меня подозрениях, но государь решил не вмешиваться, а благосклонно понаблюдать. Что-то представлялось мне, что при таком отношении царя ко мне моё признание государь расценил бы как трусость и слабость — со всеми неприятными для меня последствиями. Нет уж, доставлю его царскому величеству удовольствие понаблюдать за моими трепыханиями, глядишь, и оценит по достоинству. Если, конечно, трепыхаться буду успешно. В общем, идея сдаться царю была с ходу отвергнута, и я принялся искать другие решения, более изящные и действенные.

Идти к тайным у меня опять-таки никакого желания не появилось. Помнится, предвидение подсказывало, что они сами ко мне придут, вот тогда и поговорим. А вот с кем бы я поговорил до встречи с тайными, так это с тем же Смирновым, только исключительно с глазу на глаз. А что, выкачу ему претензию за Тихонова и его художества, и пусть оправдывается. Оправдания его мне, честно говоря, без надобности, но вот получить в виде компенсации морального ущерба подробные сведения о том же Тихонове и его делишках было бы в преддверии общения с тайными очень даже неплохо…

Я попытался раскачать предвидение, но оно скромно помалкивало. Ну да ничего, ближе к делу попробую ещё разок.

Вспомнились слова архимандрита Власия, именовавшего моих недоброжелателей не иначе как завистниками. Подбирать нужные слова к любому случаю священнослужители умеют лучше многих, и именно о завистниках отец Власий говорил, как я понимаю, сознательно и целенаправленно. Даже не представляю, знает ли и он о моей сущности, хотя не удивлюсь, если знает, но ведь и правда же, есть в чём завидовать мне прочим лицам иномирного и иновремённого происхождения! Всё-таки общество у нас тут сословное, и пусть каждое сословие имеет свои права, боярином быть уж всяко удобнее, нежели купцом, как господин Смирнов, или вообще не пойми кем, как господин Тихонов. Удобнее, кстати, не только по положению в обществе и уровню жизни, но и в рассуждении дел чисто попаданческих — и денег на воплощение прогрессорских идей побольше, и продвигать те идеи как сами по себе, так и воплощённые в изделия попроще. Хотя вон тому же Смирнову денег на организация телеграфного агентства тоже хватило… А Тихонову уже хватило только на наём Мартышки, и то не факт, что это были его собственные деньги, а не того же Смирнова. Так что да, тут со стороны названных господ и зависть очень даже может иметь место. Ну да пёс с ней, с той завистью, вернусь-ка я к своим делам.

…В Елоховскую губную управу я отправился утром следующего дня к самому началу присутственных часов. Шаболдин моему приходу ожидаемо обрадовался, давненько я тут у него не бывал, последнее время всё больше он ко мне заходил. Ясное дело, пристав немедля велел подать чаю, и в ожидании угощения я, мысленно перекрестившись, заговорил о делах:

— Борис Григорьевич, мне бы с Мартыновым побеседовать, — начал я, — недолго и приватно. Без записи.

— То самое, Алексей Филиппович, о чём вы в прошлый раз говорили? — понимающе отозвался Шаболдин.

— Увы, Борис Григорьевич, оно самое, — признал я. — Но есть у меня для вас и хорошая новость.

— Какая же? — оживился Шаболдин.

— Да вот, придумал я, как Тихонова, который «Иван Иваныч», ущучить, — похвастался я. — Убийство Плюснина на нём же так и висит, а такое спускать нельзя, пусть и живёт убийца у самого князя Свирского на даче.

Да, я и правда нашёл способ устроить Тихонову небо в клеточку. На Плюснина, конечно, плевать я хотел, но оставлять безнаказанным всё то, чем Тихонов нагадил мне, уж точно не собирался. Это балбеса Мартышку я мог простить, особенно после того, как мои люди его всё же поколотили, балбеса Плюху тоже простил бы, если бы Тихонов его не застрелил, а Тихонова — не мог и не хотел. Он, паскудник, мне и за ночной переполох ответит, и за мой страх за Вареньку и Андрюшу, и за переживания Оленьки. И пусть накажут его не за это, а за убийство сопляка-воришки, меня и так устроит. В конце концов тех же воришек убивать закон только для пресечения воровства дозволяет, но это к гибели Плюснина уж никак не относится.

— И каким же образом? — ухватился пристав за мои слова.

— Давайте, Борис Григорьевич, с этим чуть подождём, — слегка остудил я его пыл. — Как заставить тайных выдать его вам для завершения розыска и предания суду, я придумал и даю слово, что приложу к тому все силы.

— Что же, Алексей Филиппович, вашего слова мне довольно, — согласился Шаболдин с моим нежеланием говорить о подробностях. — Вот только насчёт Мартынова… Он вам сей же час надобен или можете подождать до вечера?

— Подожду, Борис Григорьевич, это уж вам виднее, — а что, мне так даже удобнее, успею перед обедом или сразу после него нарисовать те самые «артефакты», что Тихонов Мартышке заказывал.

За чаем Шаболдин рассказал, почему ему потребовалась такая отстрочка. Мартынов-то, оказывается, за ум взялся, оставил воровство и устроился подручным каменщика в строительной артели.

— Сейчас на стройке самая работа, ежели мои люди Мартынова прямо с неё уведут, парня и рассчитать могут, от его безделья вся артель же пострадает, — объяснил пристав. — А так увидит, что раз сам опомнился, то и отношение у губных к нему человеческое, глядишь, и укрепится в новой жизни.

Что ж, раз уж решил пристав помочь малому в начале честной жизни, мешать доброму делу я не стану. Мешал приставу исполнять служебные обязанности я тоже недолго — мы выпили по одному стакану чаю, и я отправился домой, получив обещание Шаболдина известить меня по телефону.

Звонок от пристава последовал ближе к половине седьмого пополудни. Борис Григорьевич уведомил, что послал за Мартыновым, и вскоре я снова оказался в губной управе, куда ещё через четверть часа доставили бывшего воришку, а ныне честного артельщика-строителя. Увидев меня, парень слегка испугался, особенно, когда нас оставили в допросной вдвоём, но, стоит отдать ему должное, со страхом своим справился и падать мне в ноги не стал.

— Посмотри-ка, Мартынов, — я положил на стол лист со своими художествами, — такие диковины искать у меня тебе Иван Иваныч заказывал?

— Такие, ваше сиятельство, — ткнул Мартынов пальцем в изображения смартфона и планшета, ноутбук его отметки почему-то не удостоился. Для себя я отметил, что губные, не иначе как по приказу Шаболдина, дали парню не только закончить работу, но и привести себя в порядок — руки у малого были чистыми и одежда обычной, а не теми обносками, в которых тут сплошь и рядом работают мастеровые.

— Что ж, Мартынов, вот тебе за помощь и за беспокойство, — я протянул ему полтинник. — Пойдём к Борису Григорьевичу, он тут главный, а не я, ему тебя и выпускать.

— Премного благодарю, ваше сиятельство!

Глава 21

О делах, отдыхе и снова о делах

Как там сказал кто-то из древних? — Делай, что должен и далее по тексту. И пусть всем прочим попаданцам остаётся лишь завидовать мне, сам я возможности кому-то завидовать лишён. Хорошо это или плохо, дело в моём случае вообще десятое, потому как выбора у меня тут никакого нет. А раз так, значит, надо мне и далее делать, что я должен, в том числе и то, что я взвалил на себя сам. Вот и делаю, и, как ни странно, многое даже получается.

На прошлой седмице состоялся-таки большой благотворительный приём в пользу Русского общества женского здоровья и Женского гимнастического общества царевны Татьяны Филипповны. По воле царя с царицею, хозяйкой приёма числилась упомянутая царевна, само действо происходило в Васильевском дворце Кремля. Устройство приёма влетело, конечно, в копеечку, но все эти немалые затраты окупились многократно. Особо важным гостям разослали именные приглашения, остальным же попасть на приём можно было исключительно по билетам, что пущены были в продажу через Боярскую Думу и Московское дворянское собрание. Желающих заплатить за возможность показать себя и посмотреть на других в присутствии царской семьи среди московского боярства и дворянства набралось, как того и следовало ожидать, более чем изрядно, и сборы с продажи билетов радовали глаз, да ещё на самом приёме многие гости сделали щедрые пожертвования в пользу обоих обществ. Государь Фёдор Васильевич с государыней Марией Георгиевной, как и было обещано, почтили собравшихся своим присутствием, впрочем, не особенно долгим, но для гостей и это стало событием, а уж появление вместе с ними и двенадцатилетнего царевича Владимира Фёдоровича, наследника престола Царства Русского, делало то событие в глазах собравшихся прямо-таки историческим. Однако же почти все царевичи и царевны оставались на приёме ещё долго, а царевич Леонид Васильевич с царевной Татьяной Филипповной — так и до самого его завершения. Опять же, если царь с царицею и наследником удостоили краткими беседами лишь немногих избранных, в число коих, понятно, попали все устроители обществ, включая Васильковых, то царевичи и царевны показали себя куда более общительными, осчастливив немало присутствовавших личным знакомством.

Понятно, что присутствовали на приёме все Левские, являя единство рода в поддержке начинания происходящей из оного царевны. И отец с матушкой, и дядя Андрей с тёткой Натальей, сыном Александром и его супругой Ольгой, и Василий с Анной, и Митька с Лизой, про нас с Варенькой я уж и не говорю — все наши держались со сдержанной, но хорошо заметной гордостью за Татьянку и её начинание. Ну да, сказано на самом верху — её, значит, именно её.

Вопрос об участии в приёме Оленьки до последнего момента пребывал в подвешенном состоянии — положение воспитанников благородных семейств законодательно регулируется у нас в том только, что касается наследования, в остальном же определяется обычаями и традициями. Оно, конечно, и законы иной раз так написаны, что требуют многословных разъяснений особо обученных тому людей, а уж обычаи-то с традициями — это просто настоящий заповедник непуганых двусмысленностей. Да, присутствие в благородном собрании человека, к благородным сословиям не принадлежащего, обычаем не одобряется, но к какому, скажите на милость, сословию отнести Оленьку, если отец покойный у неё государевым человеком был, матушка, вечная ей память, лицом свободных занятий, а сама она мало того, что воспитанница в боярской семье, так и в ту же гимназию принималась в своё время на положении дворянки, то есть общим порядком, а не по итогам соревновательных испытаний для способных к гимназическому учению мещанских детей?

Пока вы над этой задачкой думаете, я вам ещё одну подкину: что считать благородным собранием? Тем самым, на котором лицам иных сословий делать нечего? Ведь ежели по букве законов и писаных правил судить, только голосование в Боярской Думе или любого уровня дворянском собрании, когда из залы заседаний и правда удаляются все, к боярскому или дворянскому сословиям не принадлежащие! До и после голосования писари и прочие служители, в благородном положении не состоящие, в зале вполне себе присутствуют и обязанности свои исполняют. Есть на приёме голосование? Нет. А на нет, сами же знаете, и суда нет…

Опять же, преданность и верность новой семье для воспитанников традиция ставит едва ли не выше всех прочих добродетелей, а обычай предписывает им особое, чуть ли не большее, нежели у детей родных, послушание старшим. Татьянка для Оленьки как раз старшая названая сестра, так что её Оленька слушаться обязана, и раз старшая велела прийти, то дело младшей — исполнять оное повеление беспрекословно.

Тем не менее, лаконичное и скромное Татьянкино «да» в ответ на мой вопрос, сложно ли было ей уговорить царицу на приглашение названой сестры, меня не удивило. Но, скажу ещё раз, не удивило и то, что в конечном-то итоге Оленька поехала на приём с нами вместе, благо, четырнадцать лет от роду, начиная с какового возраста на увеселительных действах и собраниях присутствовать дозволяется, названой моей сестрице уже исполнилось.

Сколько Варварушка надавала Оленьке указаний относительно поведения на приёме, даже не спрашивайте, я сам-то не все их слышал, но держалась девица и правда безукоризненно. Даже царица Мария Георгиевна, чьё дозволение на присутствие Оленьки Татьянке было так сложно испросить, приняла почтительное приветствие названой моей сестрицы с благосклонным кивком и милостиво изволила сказать несколько добрых слов ей в ответ…

Чем хороши светские собрания, так это возможностью перекинуться парой слов с людьми, с коими в повседневной жизни почти не пересекаешься, обозначив тем самым этакое поддержание общения, хотя бы ради соблюдения приличий. Я даже со счёта сбился, скольких облагодетельствовал краткою беседою с братом хозяйки приёма и скольким персонам, с которыми когда-либо ранее общался, дал повод порадоваться, что столь высоко поднявшийся Левской не зазнался и не делает вид, будто не помнит старых знакомых. Некоторые такие встречи, впрочем, были даже приятны — например, я с немалым удовольствием побеседовал с Мишкой, простите, Михаилом Фёдоровичем, конечно же, Селивановым, с которым когда-то в гимназии дважды бился на кулаках[52]. Мы вспомнили гимназические года, я рассказал Мишке о Ване Лапине и выслушал Мишкины новости. У него всё шло обычным порядком — тоже отличился на войне со шведами, откуда вернулся с орденом Михаила Архангела четвёртой степени с мечами и Невским крестом заслуг с мечами же, сейчас управляет семейным делом, женился, дочка у него… Оставалось только порадоваться за старого приятеля.

Происходили на приёме и другого рода встречи — с людьми, в рассуждении моих дел интересными и полезными. С генералом-воеводой князем Романовым, например.

— Я вам, Алексей Филиппович, удивляюсь, — кажется, генерал-воевода и правда пребывал в лёгком удивлении. — То вы придумываете новые орудия истребления, винтовки ваши с револьверами, колючую проволоку ту же, артиллеристы говорят, вы им по пушкам новым и снарядам к ним дельные советы давали, а тут вдруг — женское здоровье с женской гимнастикой. Определённо, удивляете!

— Как раз ничего удивительного, Константин Иванович, — ответил я. — Люди — главная сила и главное богатство державы, а кому их рожать, как не здоровым женщинам?

— Узнаю ваши доводы, — усмехнулся князь. — Что тогда в Вешняках[53], что потом в «Военном вестнике»[54]. Вы, Алексей Филиппович, умеете всё увязать одно с другим. Вот и скажите-ка мне, при чём тут ещё женская гимнастика?

— Да то же самое здоровье, — пояснил я. — Ещё и красота — осанка, стройность…

— Хотите сказать, женская гимнастика от мужской отличается? — ухватил генерал-воевода суть.

— Именно так, Константин Иванович, — подтвердил я. — Разными задачами определяются и разные способы их решения.

— А про гимнастику солдатскую что тогда скажете, Алексей Филиппович? — заинтересовался князь Романов. — Тоже, по уму если, должны быть свои отличия?

— Несомненно, Константин Иванович, — вновь согласился я с начальственной мудростью. — Для солдата важны сила и выносливость телесные, а также сила воли, именно эти качества гимнастика в армии и должна развивать.

— И как, по-вашему, развивает? — уцепился генерал-воевода за это моё «должна».

Я вспомнил свою недолгую службу в чине подпрапорщика, когда мне, как и подстатным чинам, приходилось в обязательном порядке выполнять обязательные в армейской гимнастике упражнения — бегать, прыгать в длину, приседать и поднимать разными способами двенадцатифунтовые[55] гантели, и ответил:

— Пожалуй, да. Но я бы добавил ещё подтягивание на перекладине и отжимание от пола в упоре лёжа.

— Отжимание от пола в упоре лёжа? Это как? — живо заинтересовался генерал-воевода.

Я объяснил, генерал-воевода меня, похоже, понял.

— Напишите, Алексей Филиппович, записку для Генриха Арнольдовича, — генерал-воевода, кажется, решил сделать вид, будто забыл, что я давно уже не его подчинённый, — это тоже по его части. И хорошо бы с рисунками, чтобы сразу понятно было.

— Непременно, Константин Иванович, — я не стал указывать заслуженному полководцу на его забывчивость. Ни к чему мне, имеющему отношение к выделке оружия, с главноначальствующим Военною палатою портить отношения. И хорошо, кстати, что генерал-воевода напомнил о Генрихе Арнольдовиче — генерал-бригадире Бервальде, что возглавляет «Особое совещание по изысканию полезных для военного дела новшеств», что-то давно я с генералом не виделся, а лишний раз с ним побеседовать у меня есть о чём и помимо введения новых упражнений в армейскую гимнастику.

…Собранные на приёме деньги мы немедленно принялись тратить — лето, оно, знаете ли, имеет нехорошее свойство как-то незаметно кончаться, а потому подготовку к началу строительства зданий больницы и гимнастического общества следовало ускорить. Землю Леонид выкупил, архитектор Антон Адольфович Клингофер, получив от меня неплохой задаток, уже вовсю трудился над проектом, Андрей и Лидия Васильковы составляли списки тех, кого будут звать в больницу врачами, сёстрами и служительницами, в университетскую типографию ушли рукопись и рисунки «Краткого руководства по гимнастике и питанию для женской красоты и здоровья», а Пахом Загладин принялся заготавливать материалы и оснастку для выделки гимнастических снарядов.

В общем, дел с нашим начинанием мне более чем хватало, а если прибавить к ним ещё и обязательные периодические поездки на завод, несколько реже в последнее время случающиеся, но вовсе не прекращённые занятия с шашкой у Турчанинова и всякие прочие дела, не столь важные, но всё равно необходимые и неизбежные, то не следует удивляться, что до Смирнова я так пока и не добрался. Ничего, думал я, вот уедут мои в Ундол на отдых, тогда и займусь. Сам я собирался уделить отдыху в Ундоле седмицу-полторы, никак не больше. Отдохнуть, конечно же, надо, а то совсем так умотаюсь, но и дела свои, тем более столь серьёзные, оставлять надолго никак нельзя.

Что ж, отдохнул я и правда неплохо. Да, сборов было чуть ли не больше, чем самого отдыха, но это разве только для меня самого, да и то всё больше этими хлопотами Варя с Оленькой занимались, да, царило в Ундоле то ещё многолюдье, потому как и выбрались всем семейством, без Татьянки, понятно, и детей взяли, но несколько беззаботных дней на мою долю досталось. Даже обязательные любезности с соседями в виде взаимных посещений с застольем не портили мне настроение. Пострелял в своё удовольствие с отцом и братьями из винтовок, карабинов и револьверов, поездил верхом, разок даже на охоту с соседями выбрался, не подстрелил никого, но всё равно весело было, от души выспался — красота же! Но уже к концу первой седмицы пребывания в имении предвидение шепнуло, что пора бы вернуться в Москву, а в течение двух следующих дней шёпот этот превратился в настойчивые напоминания о том, что вот прямо сейчас в Москве происходит нечто, требующее моего обязательного присутствия. Оставить такое без должного ответа я не мог и за очередным семейным ужином объявил о своём отъезде.

Меня ожидаемо не поняли, но мнения родных разделились — Василий с Дмитрием принялись уговаривать меня одуматься и остаться, матушка с Варварой согласились, что мне виднее, отец внимательно всех их выслушивал, Оленька, Анна и Елизавета от участия в дискуссии благоразумно самоустранились. Да и не было той дискуссии как таковой, потому что не мог же я объяснить родне, что вот, мол, грозит мне раскрытие моей истинной сущности, надо срочно спасать положение. Тогда заодно пришлось бы и про ту самую сущность рассказывать, а насколько нужно мне такое счастье, думаю, понятно. Решающей в итоге оказалась позиция матушки и Вари, потому как именно к ним отец и прислушался. Меня такое не удивило — всё-таки обе они практиковали семейную магию, а значит, и отцу было легче понять, что не просто так супруга и сноха его на мою сторону встали.

Тем не менее, выехать в Москву наутро пораньше у меня не вышло. Полночи мы прощались с Варенькой, которую я оставлял в Ундоле на ближайшие две седмицы, если не больше, в итоге встать рано не получилось, да и завтрак я затребовал более сытный, чем обычно, чтобы потом в дороге на трактиры не отвлекаться. Варя, кстати, почуяла некоторую мою тревожность, но я всё же сумел не выдать себя полностью, поскольку заранее подготовил любимую супругу к своему скорому побегу с отдыха — ещё во время сборов постоянно жаловался на обилие дел и затруднений на заводе, да опасениями делился, что нелегко будет Васильковым со строителями договариваться. Не очень хорошо, конечно, с моей стороны, но до прямого обмана я же тут не опустился, да и старался исключительно ради Варенькиного спокойствия. В общем, утром после завтрака я Ундольское имение покинул, а уже к ужину оказался дома.

Сразу по возвращении я и понял, что просто так предвидение подавать сигналы не стало бы — дворецкий Игнатов передал мне визитную карточку приходившего третьего дня некоего Михаила Дорофеевича Мякиша, указания на род занятий оного не имевшую. Но мне и не требовалось, кто это, я и без того знал. Не было в карточке и указания на адрес или телефон, что тоже понятно — тайный исправник не из тех людей, кого ищут, он из тех, кто сам ищет, причём в большинстве случаев ещё и находит. Вот пусть и поищет меня, скажем, завтра, а то мне ещё с дороги отдохнуть надо. Пусть даже и найдёт, я, так и быть, не против. А вот господину Смирнову я, едва помывшись и переменив одежду, позвонил, уж с ним-то мне хотелось встретиться раньше, чем с Мякишем. Тут и выяснилось, что предвидение не только визит Мякиша имело в виду…

— Доброго вечера вашему сиятельству, домоуправитель господина Смирнова Юревич говорит, — прозвучал из трубки незнакомый голос. — Прощения вашего сиятельства покорнейше прошу, хозяин тяжко болен, никого не принимает и говорить не может, — даже при том, как сильно искажают голоса здешние телефоны, в голосе Юревича слышались печаль и тревога.

Пожелав Ивану Фёдоровичу через его домоуправителя скорейшего выздоровления и положив трубку, я с чувством выругался. Вот только этого мне не хватало!

Глава 22

Неожиданные напасти

— И нам теперь, Алексей Филиппович, нужна ваша помощь, — перешёл к главной цели своего визита тайный исправник Мякиш, закончив с рассказом о постигшем Смирнова несчастье.

Сказать, что многоуважаемому издателю и владельцу телеграфного агентства не повезло, означало бы выразиться чрезмерно мягко и до крайности неточно. Случился с ним апоплексический удар, а это, если я ничего не путаю, в бывшем моём мире называлось инсультом[56]. Крайне неприятная и опасная пакость, должен заметить, что своим рассказом о текущем состоянии Смирнова Мякиш и подтвердил. По словам тайного исправника, у Ивана Фёдоровича отнялись ноги и правая рука, он лишился речи, а попытки общаться с ним посредством записок и знаков показывали, что и с рассудком там далеко не всё в порядке. В столь незавидном состоянии Смирнов пребывал почти уже седмицу. Поведал Мякиш и о том, что усилиями докторов удалось не допустить ухудшения того состояния, но и хотя бы на малейшее его улучшение усилий тех пока не хватало.

— И чем же, Михаил Дорофеевич, могу я вам помочь? — я старался говорить спокойно, хотя меня так и тянуло добавить в голос издёвки, пусть и совсем чуть-чуть. — Я не лекарь, исцеление после апоплексического удара мне, увы, не по силам…

— Из кабинета Смирнова пропали некоторые его бумаги, — с явственным недовольством поведал Мякиш. — В доме они тоже не найдены. Помощь ваша, Алексей Филиппович, в том нам и нужна, чтобы бумаги найти.

— Почему именно моя? — прежде, чем ставить Мякишу условия сотрудничества, я хотел вызнать побольше, чтобы хоть как-то представить себе дело. И кажется, с бумагами Смирнова тайных действительно изрядно припекло, потому что исправник не стал требовать моего согласия, прежде чем возьмётся изложить секретные сведения, что непременно бы сделал, будь его положение более благоприятным, а ответил:

— У нас есть основания полагать, что бумаги те вынесла из дома Смирнова Ангелина Красавина. И очень может быть, что вовсе не для себя. Вы же, Алексей Филиппович, с нею дело имели, отношения у вас, насколько нам известно, сложились с госпожою Красавиной приязненные, надеюсь, вы сможете её касательство к пропаже бумаг прояснить.

— А вы что же, не можете? — искренне удивился я.

— Мы Красавину взяли, — поморщился Мякиш, — допросили. Тут и началось…

Так-так, кажется суть затруднений Палаты тайных дел я себе представлял. На всякий случай всё же поинтересовался:

— Московская городская управа?

— С Московской городской думой вместе, — догадку мою Мякиш подтвердил охотно, но аж скривился. — И с Московским Дворянским собранием, также и Московской театральной гильдией. Сразу все вместе и нам прошение подали, и государыне, и Палате государева надзора.

А чего, спрашивается, тайные хотели? Сборами с театров доходы городской управы пополняются более чем неплохо, а кто театрам поступления обеспечивает, с коих они те сборы платят? Правильно, лучшие актёры и актрисы. С остальными ходатаями за Красавину тоже всё понятно — городская дума в паре с управой идёт, Дворянское собрание — это большая часть публики, что в театры ходит, а уж среди тех, кто на лучшие места и за самые большие деньги билеты покупает, так опять же почти только они, театральная гильдия, как ей и положено, взносы отрабатывает, заступаясь за своих, так что ничего удивительного в том единодушии, с каковым все они принялись просить за Ангелину Павловну, нет. Уточнять у Мякиша я ничего тут не стал, он и сам всё понимает, но интересно, что там было дальше…

— Допрашивать Красавину под заклятием мы, говоря откровенно, и сами-то не собирались, — продолжал Мякиш, — не того полёта птица, сама бы в конце концов не выдержала взаперти сидеть и всю правду бы рассказала. Но не прошло и пяти дней, как велено было её выпустить, — тут тайный исправник с сожалением вздохнул. — Выезжать из Москвы ей запретили, конечно, и являться на допрос она по первому нашему требованию обязана, да только ничего такого мы от неё так и не узнали, за что можно было бы зацепиться и на те допросы её вызывать.

Ого! Пять дней, пусть и неполных, выдержать в камере — чего-чего, а такого я от Ангелины Павловны не ожидал. Может, и вправду ни при чём она тут?

— Поговорите с Красавиной, Алексей Филиппович, — принялся увещевать меня Мякиш. — Объясните ей по-доброму, что чем раньше мы выясним правду и чем больше она нам в том поможет, тем мягче с нею обойдутся. А ежели вдруг случится такое, что невиновность её проявится, так обязательство не покидать Москву с неё немедля и со всеми почтительными извинениями снимут и сможет она с театром на гастроли ехать да деньги с того получать. Да, против Красавиной говорит очень многое, скрывать не стану, но и того не скрою, что твёрдой уверенности в её виновности у нас тоже нет.

— А вы, Михаил Дорофеевич, не находите, что прежде чем моего согласия на участие в ваших делах просить, неплохо было бы по старым долгам со мною рассчитаться? — спросил я, сделав честное-пречестное лицо.

— Я, Алексей Филиппович, в государевой службе состою и начальству своему повиноваться должен согласно данной мною присяге, — со сдержанной гордостью напомнил Мякиш. — А начальство на сей счёт никаких указаний новых, отменяющих указания прежние, мне не давало. Понимаю, что обиду на нас таить вы, Алексей Филиппович, в полном праве, потому и прошу, а не настаиваю. Надеюсь всё же, мнение своё вы перемените, а потому, с вашего позволения, навещу вас послезавтра. Только я вас, когда вы раздумывать будете, вот какое соображение принять во внимание покорнейше попрошу…

— И какое же? — сухо спросил я.

— В бумагах, что у Ивана Фёдоровича пропали, и ваше имя названо быть может, — в других обстоятельствах я бы, может, и поверил в искренность сожаления, с которым Мякиш это сказал, — и вы, Алексей Филиппович, сами понимаете, в каком ключе. Вряд ли вам понравится, если бумаги эти уйдут… — он призадумался, подбирая нужные слова, — … куда не надо.

Я мысленно выругался — всего несколькими словами Мякиш разрушил мои надежды на то, что тайным придётся дорого заплатить мне за помощь. И умеет же сказать! За этим его «куда не надо» столько всего могло прятаться, что перебирать все эти возможности даже не хотелось, ясно же, что ничего хорошего я там не угляжу. Мне даже показалось, что поработать вместе с таким умным человеком будет интересно…

— Что же, Михаил Дорофеевич, жду вас послезавтра, — я встал из-за стола, показывая, что разговор закончен. Принять предложение тайных я уже согласился, но сразу о том говорить, раз уж Мякиш и сам дал мне два дня, не стал. Лицо сохранить тоже, знаете ли, дело нужное, да и стремление Михаила Дорофеевича соблюдать в отношениях со мной приличия, пусть сильно искренним и не выглядело, но мне понравилось.

— Как скажете, ваше сиятельство, — поклонился Мякиш. Молодец какой, ловко извернулся! Даже сиятельством протитуловал, не иначе, почтение своё выказывал.

Уже на следующий день стало, однако, понятно, что начальство Мякиша приготовило для меня не только пряник, послав ко мне столь вежливого и в чём-то даже приятного собеседника, но и кнут. Через четверть часа после завтрака заявился ко мне царевич Леонид, и не успел я предложить ему красного вина, огорошил меня вопросом:

— Алексей, ты что такого натворил? — должно быть, на лице моём проявилось нечто, что заставило царевича тут же и передать мне царскую волю: — Брат велел сказать тебе, чтобы ты гордыню свою унял и тайным в их розыске помог.

— Да ничего особенного, просто напомнил тайным про должок, — усмехнулся я. Надо же, не иначе, сам князь Свирский царю на меня нажаловался! Но, видать, и впрямь у тайных дело не ладится, раз через царя на меня нажать решили…

Понятно, рассказывать Леониду я ничего не стал, ограничившись напоминанием об истории с непонятными артефактами, на том он и успокоился. Не он один, кстати — обещание царя, что в своё время я всё узнаю, я помнил, кое-что узнал уже и сам, спасибо Шаболдину, так что повеление царское принял к исполнению без каких-то сомнений.

Тайного исправника Мякиша я приказал охране пропускать отныне через ворота беспрепятственно, и в назначенный день попасть ко мне вышло у Михаила Дорофеевича проще. Я распорядился подать нам кофе, объявил тайному исправнику своё согласие помочь в прояснении роли Красавиной в деле и попросил его ознакомить меня с делом вообще и сутью подозрений против актрисы в особенности. Мякиш принял моё согласие с положенными словами благодарности и принялся рассказывать. Рассказчиком мой гость оказался неплохим, но вот поведанное им мне не особо понравилось.

Со слов секретаря Смирнова, некоего Тимофея Павлова, имелся у Ивана Фёдоровича особый портфель, старый и потёртый, с медным замочком, в коем всегда лежали синего картона укладка с бумагами и записная книжка в кожаном переплёте, тоже заметно потёртом. С бумагами из того портфеля работал Смирнов часто, время от времени заменяя некоторые листы в укладке на новые, а старые сжигая в стоявшей на столе мраморной пепельнице. Табак Смирнов не курил и пепельницу ту только для сожжения бумаг из укладки использовал, это Павлов утверждал со всей определённостью. Выходя из кабинета, даже ненадолго, Смирнов неизменно запирал портфель на замочек и убирал в несгораемый шкаф, ключ от которого, как и ключик от портфеля, постоянно держал при себе. Что хозяин в тех бумагах и книжке писал, Павлов не знал. Более того, Павлов особо показал, что если ему по какой надобности требовалось в кабинет войти, когда хозяин с теми бумагами работал, Смирнов всегда переворачивал листы исписанной стороной вниз, а книжку закрывал. Когда же с Иваном Фёдоровичем случился удар, только с появлением в доме тайных, за которыми послал дворецкий Юревич, обнаружилось, что несгораемый шкаф в кабинете на ключ не заперт, портфель со всем его содержимым пропал и ключей от несгораемого шкафа и портфеля при Смирнове тоже не нашли. Несколько позже портфель обнаружился в одном из ящиков письменного стола — открытый и пустой, там же нашли и пустую синюю укладку.

— А вам, Михаил Дорофеевич, или из ваших кому-то содержание тех бумаг известно? — спросил я.

— Нет, — ответил Мякиш.

— Да неужели? — я позволил себе усмехнуться. — Может, скажете ещё, что ваших людей среди прислуги не было? Тот же секретарь Павлов, он не из ваших разве?

— Из наших, — с кривоватой усмешкой признал Мякиш. — Только он от нас в доме служил негласно, Иван Фёдорович не знал, что секретарь его наш человек. Потому и велено было Павлову вести себя тихо и не выдавать, что он за хозяином присматривает. Что привратник Тёшин и дворник Перфильев из наших, Смирнов знал.

— А дворецкий Юревич? — удивился я. Надо же, как у них всё запущено…

— Не из наших, — тут усмехнулся и сам тайный исправник, — но к нему мы подход нашли. Однако я, с вашего позволения, продолжу.

— Да-да, конечно, — согласился я.

Явившись в дом, тайные застали там доктора Шиманского, каковой и объявил им об апоплексическом ударе хозяина. Уже ближе к ночи Смирнова осмотрел доктор, присланный Палатой тайных дел, и полностью согласился с мнением коллеги. Шиманский показал, что к его приходу в доме находилась и Ангелина Красавина, но незадолго до появления тайных убыла, сославшись на своё выступление в вечернем спектакле.

— И почему же вы Красавину заподозрили? — ответ я себе представлял, но хотел услышать его от Мякиша.

— Так кроме неё никто дом до нашего прихода не покидал, — ну да, как раз о том же и я подумал.

— А в кабинет кто входил? — вопрос напрашивался сам собою.

— С этим хуже, — лицо Мякиша исказилось крайне недовольным выражением. — Когда Красавина прибежала с криком, что Ивана Фёдоровича удар хватил, в доме суета началась с беготнёй, и Павлов какое-то время на своём месте в приёмной отсутствовал — помогал хозяина на кровать укладывать. Говорит, четверть часа его на месте не было, не более, но сами же понимаете, похитителю и того было довольно.

Ну да, забрать у Смирнова ключи, войти в кабинет, открыть несгораемый шкаф, вынуть и открыть портфель, забрать книжку и бумаги из укладки, впихнуть портфель с укладкой в ящик стола и покинуть кабинет — четверти часа и правда хватит, особенно если не особо при всём этом мешкать.

— Он же, однако, и сказал, что Красавина с ними была, но не всё время, отходила куда-то, — добавил тайный исправник. — Она утверждает, что распоряжалась насчёт вызова доктора, Юревич эти её слова подтвердил, но по времени, сколько всё это заняло, никто и ничего толком сказать не может. Однако же дом покинула до нас только Красавина, — повторил Мякиш главное, что было у тайных против актрисы.

Вообще, насколько я знал Ангелину Павловну, ожидать от неё такого внезапного налёта на кабинет Смирнова не стоило. Будь ей нужны те бумаги, она бы постаралась так устроить, чтобы её новый содержатель сам их ей и отдал бы. Тоже не особо вероятным мне такое представлялось, но лихая кража — это почти наверняка не к Красавиной. Да и вряд ли она даже знала об этих записях. Нет, определённо бумаги украл кто-то другой. Но если никто, как уверяет Мякиш, из дома не выходил… Да, что-то очень уж всё запутано. Хорошо запутано, качественно, от души.

А вот с дисциплиной у тайных, прямо скажем, не очень… Не оставь секретарь своё место, похитить бумаги ни у кого бы не вышло. Кстати, а ведь самому-то секретарю сделать это было куда как проще, нежели кому другому. Сомнениями на сей счёт я с Мякишем тут же и поделился, но тайный исправник принялся уверять меня, что кого попало его начальство к Смирнову не приставило бы, а заодно снова напомнил, что дом никто не покидал.

— Не покидал, не покидал… — пока я ворчливо повторял эти слова за тайным исправником, меня осенило: — Но раз не покидал, то и бумаги могли в доме оставаться?

— Мы лучшими поисковыми артефактами их искали, — терпеливо повторил Мякиш.

— Значит, поищите теперь глушитель артефактов, — ответил я. — Охранные и поисковые артефакты устроены схожим образом, стало быть, и глушить можно что те, что другие. Если конечно, бумаги за прошедшие дни из дома не вынесли.

— Поищем, — судя по тону, каковым оно было сказано, одним этим словом Мякиш заменил сразу много слов иных, кои в книгах писать не дозволяется. Впрочем, и не заменил бы, я бы его понял и те слова ему бы простил.

— С отпечатками пальцев на портфеле, кстати, что? — вот тоже, сам, пусть и с помощью Василькова, это новшество продвинул, сам же о нём сразу и не вспомнил. Привычка, она такая…

— Только самого Смирнова, — отозвался Мякиш. — Уже проверили.

Опять мимо. Нет, что-то тут не так…

— Ладно, Михаил Дорофеевич, — от всей этой непонятной истории мой разум начал уставать. — С Красавиной я поговорю сегодня же.

— Да, вот что, Алексей Филиппович, — слегка оживился тайный исправник. — Жить в доме Смирнова мы Красавиной запретили, хоть она и намеревалась. Так что дома её ищите или в театре.

— А вы тогда, — лёгким кивком я поблагодарил тайного исправника за полезное уточнение и продолжил, — ищите глушители поисковых артефактов. И если они найдутся, а бумаги нет, хорошо бы точно установить, кто, когда и куда выходил из дома до сего момента.

— Так и сделаем, Алексей Филиппович, — заверил меня Мякиш.

И с чего бы вдруг такая покладистость? Хех, а ведь государь наш Фёдор Васильевич, не одному мне, похоже, велел гордыню унять…

Глава 23

Яснее не стало

Наскоро пообедав (а что, пока супруги с сыном и сестрицы нет, можно и так), я двинулся в театр Московского актёрского товарищества, рассудив, что начать поиски Красавиной следует именно там. Однако господин Габалье сообщил, то до вечернего представления Ангелина Павловна не появится, а заодно и поделился со мною новым её адресом. Надо же, не у меня одного случилось в прошлом году новоселье. На всякий случай я уточнил у театрального распорядителя, давалось ли представление в день, когда со Смирновым случился удар — проверил, так сказать, была ли у Красавиной причина покинуть любовника. Причина, как выяснилось, вполне себе была — новую комедию Яновского в тот вечер действительно давали.

…Дом в Потаповском переулке, где жила теперь Ангелина Павловна Гурова, она же Ангелина Красавина, сильно походил на тот, что я купил, выйдя в самостоятельную жизнь — тоже в один этаж с мезонином, разве что был самую малость поменьше.

— Ох, Алексей Филиппович, всё познаётся в сравнении, — в ожидании, пока подадут угощение, актриса без умолку болтала, не давая мне никакой возможности вставить хоть слово. — Вы же помните, я, было дело, на губных жаловалась, а вот побывала у тайных и убедилась теперь, что губные — милейшие и добрейшие люди, храни их Господь! Вообще не пойму, почему в дом Ивана Фёдоровича тайные заявились, а не губные!

Далее мне пришлось выслушать душераздирающую историю о пребывании Ангелины Павловны в страшном узилище, где её держали чуть ли не в подземелье, служанку-надзирательницу приставили совершенно криворукую, кормили впроголодь да стращали на допросах всяческими пытками, если ответы её тайных не удовлетворят. Честно сказать, доведись мне такую муть почитать, плюнул бы и забыл, но в живом исполнении великой актрисы послушать и посмотреть оказалось даже занятно. Я, конечно, расспрошу потом Мякиша, что и как там на самом деле происходило, интересно будет сравнить…

Дождавшись, когда Красавина то ли устала живописать ужасы, испытанные ею в мрачных застенках, то ли поведала мне всю эту кошмарную историю полностью, я выразил самое глубокое сожаление и недоумение, сокрушаясь о том, что тайные даже не удосужились принять во внимание особую приязнь между Ангелиной Павловной и Иваном Фёдоровичем, и обвинили актрису в краже каких-то бумаг. Как я и ожидал, это моё замечание побудило Красавину к подробному и обстоятельному рассказу о событиях того дня. По ходу изложения ею своей истории мне иногда удавалось вставлять свои наводящие вопросы, и через какое-то время картина, в том, по крайней мере, её виде, в каком она выглядела глазами Ангелины Павловны, стала видна в полном своём объёме и мне.

Со слов актрисы, удар со Смирновым случился не вдруг, он в тот день с самого утра чувствовал себя не лучшим образом. Когда же, вскоре после обеда, он неожиданно осёкся на полуслове и повалился на бок, Ангелина Павловна, не мешкая ни секунды, взяла оказание ему помощи в свои руки, во всяком случае из её рассказа выходило именно так. С помощью дворецкого Юревича, секретаря Павлова и ещё двух слуг Смирнова раздели и уложили в кровать, после чего Юревич, по распоряжению Красавиной, вызвал телефонным звонком доктора Шиманского. Затем Красавина удалилась в отведённую ей Смирновым комнату привести себя в порядок к приходу доктора, и кто куда перемещался по дому, не видела. Несмотря на некоторое, на мой взгляд, приукрашивание собственной роли во всех названных событиях, рассказ Ангелины Павловны смотрелся если и не особо убедительно, то в любом случае непротиворечиво.

Спрашивать Ангелину Павловну, не она ли похитила бумаги из кабинета Смирнова, и выискивать в её словах недомолвки и противоречия я даже не пытался. Раз уж тайные уломали меня побеседовать с актрисой, упирая на то, что я её хорошо знаю, этим самым знанием я и воспользовался. Не её это образ действий, вот совсем не её. Более того, сложилось у меня впечатление, что и сам Мякиш, и все прочие тайные, кто имел касательство к делу, в виновность Красавиной тоже уже не верили, сразу после первого же её допроса. Если я понимал всё правильно, к Ангелине Павловне Мякиш направил меня для того лишь, чтобы я втянулся в розыск и помогал тайным и далее.

Неприятно, чего уж скрывать, было осознавать, что тайные меня, что называется, на раз просчитали, но себя переделывать как-то не хотелось. Да, нравится мне совать нос в запутанные дела, нравится их распутывать, ну что теперь поделать? Опять же, не забываем про личный интерес — мне ведь и правда совсем не улыбалась возможность ухода записей Смирнова, как незамысловато, но точно выразился Михаил Дорофеевич, куда не надо. Поразмыслив ещё немного, я нашёл во всём этом и нечто приятное — своей хитростью тайные показали крайнюю заинтересованность в моём участии в розыске, а раз так, у меня оживала надежда сделать свою им в том услугу, скажем так, не бесплатной. Так что от Красавиной я уходил в очень даже хорошем настроении.

Но тайные не были бы самими собой, если бы не попытались мне его подпортить. По пути домой меня не покидало ощущение чужого присмотра, и как-то слишком уж быстро после моего возвращения явился ко мне тайный исправник Мякиш. Не казалась мне такая своевременность простым совпадением, ох и не казалась…

Глушителей поисковых артефактов тайные в доме Смирнова нашли аж две штуки — один в кабинете, другой во флигеле, где размещались комнаты прислуги. Быстро управились, ничего не скажешь. Впрочем, когда знаешь, что искать, оно всегда быстрее и проще. Естественно, я загорелся желанием познакомиться с находками поближе, и Мякиш даже согласился такую возможность мне предоставить, но только у них — сами, мол, понимаете, Алексей Филиппович, секретность и всё такое прочее. Ну да, я понимал, и мы с Михаилом Дорофеевичем двинулись в Никитников переулок.

Ни в Палате тайных дел, ни даже в самом Никитникове переулке я никогда раньше не был, так что здание Палаты рассматривал с интересом. До мощи и помпезности хором госбезопасности на Лубянке в бывшем моём мире оно, ясное дело, и близко не дотягивало, да и по здешним меркам выглядело не так чтобы прямо очень внушительно, по крайней мере, со стороны фасада. Похоже, тайные даже в самом облике их главного пристанища старались не выставлять свою службу напоказ. Внутри же на первый взгляд всё походило на любое иное присутственное место, разве что народу в коридорах было заметно меньше. Присмотревшись, я всё же обратил внимание, что сами эти коридоры отличались множественными поворотами и перепадами по высоте своего расположения, так что если бы вдруг, не приведи Господь, конечно, в здание ворвались враги или какие мятежники, препятствовать их продвижению защитникам было бы намного проще, чем при обычной планировке.

Минут за десять хождения по этим коридорам Мякиш привёл меня в небольшую комнатку с массивным столом, на котором стояла довольно сильная лампа, и парой удобных стульев, где и попросил немного подождать. Что выходить из комнатки не следовало, он тактично промолчал, но я же и сам понимаю… Не прошло и четверти часа, как тайный исправник вернулся, и не один. Компанию ему составили урядник в мундире Стремянного охранного батальона и человек постарше меня, невыразительностью своего облика столь сильно походивший на Мякиша, что я невольно задался вопросом, уж не по такой ли наружности подбирают людей в Палату тайных дел? Урядник водрузил на стол небольшой деревянный ящичек и отошёл к двери, на его ремне я увидел кобуру явно под револьвер моей системы. Пустячок, как говорится, а приятно…

— Илья Сергеевич Спицын, магистр артефакторики, — представил Мякиш своего невыразительного сослуживца. — Боярин Левской, Алексей Филиппович, доктор магии, — это уже обо мне.

— Большая честь для меня, ваше сиятельство, — прежде чем принять протянутую мной руку, Спицын почтительно поклонился.

— Алексей Филиппович с сего момента, — раз уж Мякиш познакомил нас как коллег, я счёл необходимым применить в общении со Спицыным правила, принятые в учёном мире.

— Извольте, Алексей Филиппович, — Спицын открыл ящичек, извлёк из него завёрнутые в чистые тряпицы артефакты, выложил их на стол и протянул мне лупу, которую вынул из кармана.

Даже на глаз видно было, что один из артефактов покрупнее и, не иначе, посильнее второго. С одной лишь лупой полное реверсивное прочтение инкантации провести было, конечно, невозможно, но мне оно и не требовалось, хватило и тех следов наполнения, что я сумел обнаружить на глаз. Очень уж напоминали те следы особенности изделий артефактора из Усть-Невского Терехова, что сделал схожие глушители для «Иван Иваныча». Не зря я тогда подробно расспросил мастера о его работах, вот и пригодилось. Понятно, рассказывать тайным о своей поездке в Усть-Невский я желанием не горел, нечего им о том знать, а потому просто посоветовал Мякишу и Спицыну сравнить этот глушитель с тем, который был у того же «Иван Иваныча», именовать какового Тихоновым я при них тоже не стал.

— Я уже сравнил, Алексей Филиппович, — сдержанно похвастался Спицын, мол, я и сам не лыком шит. — Одного мастера работа, готов в том поручиться.

Что ж, право гордиться собой Илья Сергеевич имел полное, что и понятно — кого попало в Палату тайных дел артефактором не приняли бы. Артефакты вернулись в ящичек, и Спицын с урядником удалились. Ушли и мы с Мякишем — Михаил Дорофеевич пригласил меня к себе в кабинет.

Кабинет у Мякиша выглядел намного солиднее, чем у Шаболдина — и мебель получше, и самой той мебели побольше, и стены крашены куда более аккуратно, и занавеси на окнах покрасивее, даже портрет государя Фёдора Васильевича в кабинете тайного исправника выполнен был в холсте и масле, а Шаболдин обходился литографическим[57]. Оно и понятно — Мякиш и чином выше, и ведомство у него посерьёзнее, и служит он в том ведомстве в самой Палате, а не каком-то её отделении.

— С Красавиной вы, Алексей Филиппович, прояснили что-то? — спросил Мякиш, когда подали чай.

— Ни при чём тут она, Михаил Дорофеевич, — ответил я. — Вот совершенно ни при чём.

— Да я и сам теперь так думаю, тем более в свете нынешних-то находок, — признался Мякиш. — Получается, в самый день, когда со Смирновым удар случился, вору и выходить из дому не надо было. Подождал, пока мы с обыском закончим, да и вынес бумаги. Теперь его искать придётся.

— Есть какие-то соображения? — поинтересовался я.

— Есть, — Мякиш довольно усмехнулся. — Я в доме своих людей оставил, чтобы они опросили всю прислугу и составили перечень всех, кто после несчастья с Иваном Фёдоровичем выходил из дома, с указанием, когда ушёл, по какой надобности и когда вернулся. Вот потом прямо по перечню тому и пройдём…

— Кстати, Михаил Дорофеевич, такой вопрос, — неожиданно пришедшая в голову мысль показалась мне требующей прояснения прямо сейчас, — а что теперь с делом Смирнова будет? С издательством? С телеграфным агентством? С «Московским вестником» и «Русским словом»? Кто Ивану Фёдоровичу наследует?

— Известных ему или нам родственников у Смирнова нет, одинок он, — ответил Мякиш. — Ежели Иван Фёдорович, не дай Бог, конечно, преставится, а завещания не оставит, имущество будет по суду объявлено выморочным, да всё в казну и перейдёт. Доктор Шиманский уверяет, что есть возможность печального исхода избежать, но если рассудок к Смирнову не вернётся, чего доктор также не исключает, опять-таки суд опеку над ним установит. А раз нет наследников, то и опека будет также казённой. Вот только в случае кончины Ивана Фёдоровича всё равно придётся либо по завещанию поступить, либо полгода ждать объявления наследников, а при установлении казённой опеки она будет отменена, если вдруг те самые наследники объявятся, и возложена на них.

Хм, вот даже как… Что-то кажется мне, я даже знаю, кто именно от казны те самые наследство или опеку примет… Получается, казна в лице Палаты тайных дел тут в прямой заинтересованности пребывает. Озвучивать эти свои соображения я, понятное дело, воздержался.

— Однако же с глушителями этими странность имеется, — Мякиш вернулся к тому, ради чего я тут оказался.

— Какая же? — сейчас для меня это и вправду смотрелось интереснее наследственных дел.

— Я понимаю, зачем Смирнову такой глушитель нужен был в кабинете, — принялся тайный исправник пояснять. — Так он скорее не от нас свои секреты закрывал, а от посторонних недоброжелателей. Но вот зачем, скажите на милость, второй глушитель Смирнов поместил в помещении для прислуги⁈ Там-то он что прятал?

И верно, выглядело это как-то странно. Впрочем, придумать разные объяснения таковой странности казалось мне не особо сложным, но и эту задачу я захотел себе упростить.

— А в чьей именно комнате тот второй глушитель нашли? — вопрос представлялся мне само собой разумеющимся.

— То-то и оно, что не в комнате, — Мякиш, похоже, и сам был тому удивлён. — В коридоре, под половой доской.

— И был это тот, что побольше и помощнее, — предсказал я.

— Именно так, — подтвердил Мякиш.

Ну да, вполне ожидаемо. Сам ли Смирнов спрятал там глушитель или нет, но решение умное — мощный артефакт прикрывал от поисков сразу несколько комнат. Интересно жил уважаемый Иван Фёдорович, очень интересно… Или всё-таки не он? А кто тогда? Кто-то из слуг? Хм-хм-хм…

— Вы, Алексей Филиппович, не замечали случаем, никому из слуг Иван Фёдорович особого доверия не выказывал? — спросил тайный исправник.

— Не замечал, — ответив, я ещё раз вспомнил свои визиты к Смирнову. Вроде и правда не замечал, но кое-что посчитал необходимым уточнить: — Я его слуг только троих и видел, привратника, дворецкого да секретаря. Но привратник и секретарь из ваших, про дворецкого вы тоже говорили, что он на вас работает.

— Не посчитайте, Алексей Филиппович, за труд и Красавину о том же спросить, — сказал Мякиш. — Прислугу мы допросим, но взгляд со стороны тут едва ли не важнее был бы.

— Конечно, Михаил Дорофеевич, — согласился я.

На том мы и закончили. Дома я принялся обдумывать всё, что узнал за день, но особыми успехами в тех размышлениях похвастаться к концу дня так и не смог. Какая-то ерунда у меня получалась…

Можно, конечно, было бы предположить, что ерунда выходила не у меня, а у Смирнова. Вот зачем, в самом деле, ему понадобилось обезопасить от поисковых артефактов не только кабинет, но и комнаты прислуги? Но я давно уже успел привыкнуть — если я чего-то не понимаю, это вовсе не значит, что тот, о ком я думаю, дурак. Это значит лишь то, что знаний у меня не хватает. Вероятность того, что в коридоре глушитель самостоятельно разместил кто-то из прислуги, я отбросил сразу — не тех денег стоят такие изделия, чтобы хозяин не обратил внимание, что платил за два, а получил один. Так что именно сам Смирнов и позаботился, чтобы при обыске в доме поисковые артефакты в комнатах некоторых слуг оказались бесполезны. Мякиш прав — кто-то среди прислуги пользовался особым доверием Ивана Фёдоровича, настолько особым, что хозяин даже от тайных его прикрывал. А раз так, выходило, что и сделать для своего хозяина этот неведомый кто-то должен был что-то очень и очень важное, такое, что доверять посторонним, повторюсь, даже тайным, Смирнов не хотел. Эх, слишком много в моих размышлениях этих «кого-то» и этого «чего-то», не дело это, совсем не дело. Ладно, понадеемся, что тайным тут повезёт больше. Вот только соизволят ли они поделиться своими находками со мной? Что ж, вот и посмотрим. А к Красавиной ещё раз сходить надо, может, и правда, её взглядом я смогу увидеть нечто большее…

Глава 24

Кража, которой не было?

К середине второй седмицы отсутствия супруги, сына и сестрицы я попытался вспомнить, приходилось ли мне когда-либо раньше в этой жизни проводить столько же времени в одиночестве. Да, сейчас одиночество моё было чисто условным, то есть, если точнее, сословным, потому как в доме оставалась та часть прислуги, что не уехала с моими в Ундол. Барсика, кстати, Оленька тоже увезла в имение, так что и он не скрашивал мне одинокую жизнь, а обе кошки, что жили на кухне, ладили только с кухарками, а от прочих людей старательно и, как правило, успешно прятались.

С некоторым удивлением я понял, что и раньше подолгу жить в одиночестве мне как-то не доводилось. До шестнадцати лет в отцовском доме с родителями, братьями и сестрой, потом четыре с половиной года в Мюнхене с приятелем и соседом Альбертом, а там и с домохозяйкой Гертой и служанкой Анькой отношения стали, хм, совсем уж близкими, потом опять дома в Москве, потом в казарме, потом, в Усть-Невском на квартире с майором Лахвостевым, снова в Москве, сначала у родителей, затем с Варенькой, теперь и с Оленькой тоже. В общем, не было у меня к одиночеству никакой привычки, а потому приходу тайного исправника Мякиша я даже обрадовался, а то и его последние два дня не видел. Кстати, сам Михаил Дорофеевич тоже выглядел очень уж довольным, но что-то мне подсказывало, что причиной тому стало для него нечто иное, нежели встреча со мной.

— Как, Алексей Филиппович, вспомнила Красавина хоть что-нибудь? — поинтересовался тайный исправник, устроившись в кресле. От вина он вежливо отказался, зато за предложение кофею ухватился с радостью.

— Вспомнила, Михаил Дорофеевич, — раз уж приходу Мякиша я был рад, то и хорошей новости для него не пожалел. — Сказала, что ей показалось, будто особо Иван Фёдорович из прислуги некоему Мите доверял. Описала она его как человека молодого, приятной наружности, хорошо сложенного, русоволосого и кудрявого, сероглазого, без усов и бороды.

— Митя, значит? — Мякиш с довольным видом хмыкнул. — А почему госпожа Красавина посчитала, что именно Мите тому господин Смирнов особенное доверие оказывал, она не сказала?

— Сказала, — что именно в моих словах так радовало тайного исправника, я не понимал, но, похоже, скоро он и сам расскажет. — Ангелина Павловна так посчитала, из того исходя, что именно Митя почти всегда прислуживал за столом, когда она с Иваном Фёдоровичем наедине оставалась.

— Всё сходится, стало быть, — кивнул Мякиш сам себе. — Вот этот самый Митя, Дмитрий Иванов Родимцев, двадцати двух лет от роду, православного вероисповедания, мещанин, уроженец села Балашина Чижевой волости Николо-Архангельского уезда земли Московской, в Москве проживающий в доме Ивана Фёдоровича Смирнова, и есть наш похититель, — тут тайный исправник внезапно помрачнел и добавил: — Осталось только его изловить. Хитрым оказался, сбежал вовремя.

Далее Михаил Дорофеевич перешёл к подробностям. По показаниям прислуги, в том числе и людей, внедрённых в дом Палатой тайных дел, в службу Родимцева Смирнов принял пять лет назад и с самого первого дня взял его себе в личное услужение. Мне это показалось странным, потому как я, сколько у Смирнова ни бывал, подходящего под данное Красавиной описание слугу там не видел. Впрочем, за столом я у Смирнова один только раз и сиживал, когда втроём с Ангелиной Павловной в гостиной беседовали, но тогда напитки с закусками подал в гостиную дворецкий Юревич.

Кстати, сам Юревич дал о Родимцеве несколько более широкие сведения. Помимо личного услужения и исполнения каких-то неведомых дворецкому хозяйских поручений, Смирнов определил нового слугу к Юревичу в учение. Не сказать, что дворецкий сильно тому обрадовался, но перечить хозяину не посмел, тем более, Смирнов за ходом усвоения юным слугою домоправительской науки следил внимательно, да и опасения Юревича, что ему самому приходится учить того, кто займёт его же место, развеял, сказав, что собирается поставить Родимцева управляющим в одно из своих дел. Родимцев неизменно выказывал Юревичу послушание и почтение, даже именовал дворецкого по имени-отчеству и на «вы», так что Юревич в конце концов привык и успокоился.

С прочей же прислугой держался Родимцев отстранённо, приятельских отношений ни с кем не имел, а когда дворник Ефим Перфильев, что тайными в дом определён был, попытался с ним приятельство завести, Родимцев ему отказал грубо и невежливо, чуть не по матери обложил. Среди прислуги парня, мягко говоря, не любили, даже тёмную раз хотели ему устроить за его заносчивость, но побоялись, потому как хозяин Митьке явно благоволил — и в личное услужение определил, и дворецкому в учение, и читать в своей библиотеке дозволял, иной раз и разговоры даже с Родимцевым вёл, никто не слышал, о чём. Обедал Родимцев на кухне, приходя туда, когда прочие слуги обедать ещё не начинали или уже закончили, завтраки и ужины забирал к себе в комнатку. Так у себя в той комнатке и сидел безвылазно, ежели от службы свободен бывал. Кстати, по словам того же Юревича, а также Павлова, секретаря Смирнова и человека от тайных, когда с хозяином удар случился, Родимцев в переносе его в кровать не участвовал, а где в то время обретался, оба не видели.

Поголовный опрос прислуги, устроенный тайными, чтобы выявить всех, покидавших дом после несчастья, показал, что Родимцев выходил из дома дважды. Как объяснил Юревич, он поручал Родимцеву покупку съестного и прописанных доктором Шиманским лекарств — успел уже привыкнуть к исполнительности и толковости своего ученика, вот и пользовался этими его достоинствами вовсю.

Незадолго до дого, как тайные начали искать глушители поисковых артефактов, Родимцев доложил Юревичу, что на кухне уронили на только что вымытый пол жестянку с молотым чёрным перцем, и весь он оказался рассыпанным по мокрому. Юревич немедленно отправился на кухню, провёл розыск, установив виновность в том одной из кухарок и отправил Родимцева за перцем, постановив вычесть непредвиденный расход из жалованья косорукой девки. Родимцев отправился исполнять поручение, да так и не вернулся.

— Девка та, — сказал Мякиш, — оправдывалась тем, будто и стояла жестянка так, что не задеть её нельзя было, да и крышку, видать, прикрыли еле-еле, иначе бы перец не рассыпался. И знаете, Алексей Филиппович, я склонен ей верить. Очень уж вовремя для Родимцева оно приключилось…

Да уж, и правда, вовремя. Что-то в этакие совпадения не особо и верится. Впрочем, фокусом с жестянкой хитрость Родимцева не ограничилась — в комнатке его тайные не нашли никаких отпечатков пальцев. Вообще.

— Уж простите, Алексей Филиппович, — развёл Мякиш руками, — мы, грешным делом, подумали даже, что с преобразователями вашими что-то не так, послали за новыми, так и они тоже самое показали. Ничего, то есть, не показали. Потом уже с лупою пригляделись, видно стало, что всё в комнате тщательно протёрто, похоже, влажною тряпицею.

М-да, насколько я понял, тайные столкнулись с первым в этом мире случаем применения противодактилоскопических мероприятий. Но Родимцев силён, ничего не скажешь…

Кстати, вещи свои носильные Родимцев так в хозяйском доме и оставил, за исключением тех лишь, что были на нём надеты. А вот бумаг, не то, что украденных, а и своих собственных, не оставил ни одной, хотя всё тот же Юревич показал, что бумаги были. Сам он видел только похвальный лист из народной школы, название которой уже не помнил, но были и какие-то иные, в них заглянуть дворецкому не удалось. Ещё одна странность — комнатка Родимцева имела замок, ключа от коего у дворецкого не было.

— Родимцева этого искать теперь придётся, — деловито говорил Мякиш. — Искать сложно будет, хитёр, стервец, но да ничего, найдём. Знаем, кого искать, уже неплохо. И что искать, знаем тоже. Он бумаги украл, тут всё одно к одному прямо!

— А как вы, Михаил Дорофеевич, полагаете, зачем они ему? — поинтересовался я.

— Скорее всего, за границу продать попытается, — сразу ответил Мякиш. — Если сам не шпион чей-то. Не думаю, что у нас в Царстве Русском сможет покупателя найти на такое…

— Попытается? — придрался я к словам тайного исправника. — Считаете, ещё не продал?

— Три с половиною часа у него на то было, — Мякиш задумчиво почесал правый висок. — Но ежели он в те часы покупателям бумаги не отдал, то они при нём и сейчас. А он, я так понимаю, не отдал…

Если я правильно понимал названный Мякишем срок, три с половиной часа — это от выхода Родимцева из дома и до того, пока тайные не убедились, что бумаг в доме нет и не начали принимать меры. Тут, на мой взгляд, стоило дать Родимцеву ещё час-полтора преимущества, потому как тайным надо было окончательно увериться в том, что он не вернётся. Однако же тайный исправник полагает, что бумаги всё ещё при Родимцеве…

— А почему, Михаил Дорофеевич, вы считаете, что бумаги он не отдал ещё? — спросил я.

— Посольства иностранные Стремянная охранная стража караулит, просто так в них не зайдёшь, — начал пояснять Мякиш. — С консульствами попроще, но там не те люди сидят, да и ходят туда тоже не те. Одет Родимцев, уходя из дома Смирнова, был не по-господски совсем, и ему хотя бы переменить одежду надобно. Жильё какое-то тайное в Москве у него наверняка есть, где он мог бы наружность поменять, но, как я понимаю, не особо близко от хозяйского дома.

Рассказчиком тайный исправник показал себя, надо сказать, замечательным. Умел Михаил Дорофеевич и вниманием завладеть, и затем внимание то поддерживать. А сегодня был, надо полагать, в ударе — так у него всё выходило гладко и, я бы даже сказал, убаюкивающе, что я далеко не сразу заметил провал в его повествовании, и это при том, что провал при ближайшем рассмотрении оказался просто-таки огромным.

— А скажите, Михаил Дорофеевич, — провал явно пришла пора восполнять, — неужели так вышло, что ваши того Родимцева при поступлении в службу к Смирнову не проверяли? Что за человек такой, чем живёт и дышит, не будет ли от него вреда какого?

— Почему же, Алексей Филиппович, не проверяли? — голос Мякиша звучал как-то виновато. Или мне показалось? — Проверяли, как же. Не я ту проверку проводил, но бумаги читал. И в село Балашино ездили, и в волостном правлении бумаги смотрели, даже с кем-то из его знакомцев поговорили, да ничего подозрительного не обнаружили. Но оно же пять лет тому назад было…

— Пять лет назад правила проверки другими были? — иронию в своём вопросе я постарался не выпячивать, уж не знаю, насколько оно у меня вышло.

— Пять лет назад нам от Смирнова только его телеграфное агентство нужно было, через него зачастую удобнее наши дела за границею проворачивать, — невесело усмехнулся Мякиш.

— А теперь, стало быть, решили и в самом Царстве через Ивана Фёдоровича дела крутить? — тут я уже иронию не скрывал.

Тайный исправник посмотрел на меня как на… ладно, уточнять не буду, прикрыл глаза и помотал головой.

— Я вам, Алексей Филиппович, и так сказал довольно, — в его голосе снова прорезались убаюкивающие нотки. Вот, кстати, интересно, а как у Михаила Дорофеевича с одарённостью?

Разговор на том сам собою и затух. Выпили ещё по чуть-чуть кофею и Мякиш откланялся. Уж чем он собирался заняться, покинув меня, я даже и предположений не строил — куда больший интерес представляли для меня выводы из сегодняшней нашей беседы.

Смирнова-то, получается, Михаил Дорофеевич если и не сдал мне с потрохами, то всё равно выдал головою. Правильно посмотрел на меня Мякиш не скажу как, когда я спросил насчёт желания тайных работать через Смирнова не только за границей, но и в Царстве Русском. Взглядом своим он ясно дал мне понять — не их это было желание и решение. Значит, вся эта возня «Иван Иваныча», оказавшегося просто Тихоновым, проистекала, как я и предполагал, из частной инициативы господина Смирнова. Другое дело, я до сих пор не понимаю, за каким таким лядом Ивану Фёдоровичу оно понадобилось.

А уж как заинтересовала меня история с Родимцевым… То ли тайные проверку молодого человека проводили чисто для проформы, то ли Смирнову удалось что-то, уж простите за каламбур, утаить от тайных, то ли Мякиш по укоренившейся привычке чего-то не договаривает, но в рассказанном Михаилом Дорофеевичем виде смотрелась та история, мягко говоря, неправдоподобно. Ну в самом деле, является к преуспевающему дельцу какой-то юнец из села Балашина, и сразу (ну ладно, не сразу, но в любом случае невообразимо быстро) попадает к хозяину в фавор. На содомита господин Смирнов никак не походит, Красавина не даст соврать, так что хозяйская заинтересованность в судьбе молодого человека имела тут какие-то иные причины, более разумные и объяснимые, но какие именно, я понять никак не мог. И что-то мне кажется, что в Чижево волостное правление Николо-Архангельского уезда земли Московской неплохо бы прокатиться и мне. Тем более, это по тому же Владимирскому тракту, у начала коего стоит завод товарищества «Русский артефакт». Хотя ехать всё равно не так уж и близко, пусть и по прямой, так что есть, пожалуй, смысл через старшего губного пристава Шаболдина нужные сведения поискать. Что-то такое должно иметься в жизни этого малого, за что его столь высоко ценил Смирнов, обязательно должно.

Вспомнились рассуждения Мякиша о возможной причастности Родимцева к делам шпионским и тут же оживилось предвидение, настоятельно советуя к тем рассуждениям не прислушиваться. Да не больно-то и хотелось, если начистоту. Вот что хотите думайте, а я уверен — выгоду себе от похищения хозяйских записей ищет Родимцев не за границей и даже не просто в Царстве Русском, а именно в Москве. И очень на то похоже, что не в одних лишь деньгах, какими бы большими ни могли они быть, тут дело.

Вот тут-то передо мной и встал вопрос: а имело ли вообще место похищение бумаг как таковое? Нет, с выносом их из дома вопроса нет, тут остаётся только согласиться с Мякишем — бумаги вынесены и вынес их Родимцев. Но вот крал ли он их, это, знаете, как ещё посмотреть… Чтобы теми бумагами завладеть, требовалось извлечь их из запертого портфеля, а сам портфель вытащить из запертого несгораемого шкафа, правильно? Правильно. Ключ от шкафа и ключик от портфеля Смирнов всегда держал при себе? При себе. Но почему же тогда не было при Иване Фёдоровиче тех ключей, когда с ним удар приключился? А их ведь не было, потому как пока слуги под командованием Ангелины Павловны хлопотали вокруг хозяина, Родимцев те самые ключи уже использовал по прямому назначению! Нет, могло, теоретически, выйти и так, что при упомянутых хлопотах кто-то ключи у Ивана Фёдоровича выкрал, да Родимцеву потом и передал, но именно что теоретически — провернуть такое на виду у остальных четверых человек, что вокруг Смирнова суетились, было бы до крайности затруднительно, если вообще возможно. А что из всего этого следует? А то, что сам же Смирнов ключи Родимцеву и отдал, причём заранее — говорила же Красавина, что чувствовал он себя в тот день не лучшим образом уже и до несчастья. Стало быть, ничего Родимцев и не крал, а исполнял хозяйскую волю. Причём подготовился Смирнов к такому заранее, разместив в доме глушители поисковых артефактов с таким расчётом, чтобы защитить от обыска не только собственный кабинет, но и комнату Родимцева. Наверняка и распоряжение соответствующее дал любимому слуге, и тоже заранее.

А слугой-то, выходит, Родимцев оказался не только любимым, но и верным. Не зря, получается, Смирнов ему доверял, не зря и выделял его среди прочей прислуги. И если получится выяснить причины такого благоволения хозяина и такой верности слуги, дело будет в тот же час и раскрыто…

Глава 25

Начистоту

Ладно, хорошо, дело будет раскрыто, бумаги найдутся и вернутся… А куда, кстати? Ну, куда-нибудь да вернутся, пока не возьмусь гадать, куда именно. В кабинет Смирнова, если Иван Фёдорович от удара оправится, или в Палату тайных дел, если исход для издателя окажется неблагоприятным, может, и в какой тайный архив. Хорошо бы, конечно, те бумаги перед этим их возвращением неведомо куда почитать самому — наверняка что-то интересное для меня в них найдётся. Но вот что?

Помнится, Мякиш говорил, что там и моя скромная особа может быть упомянута. Не удивлюсь, если так оно и окажется, но хотелось бы всё-таки убедиться лично. Неплохо было бы и с другими вопросами касательно тех записей Смирнова разобраться. С какими? Ну, прежде всего, предполагает Михаил Дорофеевич, что обо мне там что-то написано, или же знает. А ежели знает, сразу встаёт вопрос: а откуда, собственно? Вроде Павлов, секретарь Смирнова говорил, что содержание записей ему неизвестно, а он-то сам как раз из тайных… Хотя чин у Мякиша всяко повыше, нежели у Павлова, стало быть, Михаил Дорофеевич может иметь какое-никакое представление о том, что там написано, и без того, чтобы те записи видеть. В любом случае, есть тут, над чем задуматься.

Вот только какой, спрашивается, вообще смысл в этих моих умствованиях, если тайные ограничили моё участие в розыске какими-то совсем уж неопределёнными рамками? Просят иногда узнать что-то у госпожи Красавиной, рассказывают мне новости розыскных действий, но меня самого к тем действиям если и подпускают, то на слишком уж почтительное расстояние и крайне редко. Зачем я вообще им при таком-то раскладе? Но нет, понимаешь, тот же тайный исправник Мякиш заходит время от времени, делится известиями… Надо будет в следующий раз вытащить его на откровенный разговор, если, конечно, Михаил Дорофеевич опять не спрячется за приказы начальства, в суть тех приказов меня вовсе не посвящая. Ладно, пёс бы с ними, с тайными, мне и без них есть чем заняться.

Да уж, есть. Архитектор Клингофер закончил проект строительства в Сокольниках. Я и Васильковы пришли в полный восторг — Антон Адольфович в очередной раз показал, что светилом зодчества в Царстве Русском его считают с полным на то основанием. Да, в его исполнении будущая больница смотрелась больше похожей на дворец, но для здешней архитектуры оно вполне нормально. В бывшем моём мире, кстати, дело с этим обстояло точно так же — вспомните хотя бы институт Склифосовского. Тоже ведь сразу как больница и строился, а на вид — дворец дворцом. Конечно, следовало показать проект ещё царевне Татьяне и царевичу Леониду, как и Варе с Оленькой, но я взял на себя смелость дать дозволение на начало земляных работ, благо, снести старые постройки на выкупленной земле уже успели. Вот вернутся в Москву мои и Леонид с Татьянкой, тогда и утвердим, но копать-то можно уже сейчас, а раз можно, то и пора. Впрочем, Антон Адольфович уверял, что при правильной организации работ к наступлению зимы уже можно будет начать возводить стены, а будущим летом строительство к общей радости благополучно и завершить. И одними уверениями тут не обошлось — план работ Клингофер сам же и составил, и даже согласовал его со старостами артелей землекопов и строителей, как и с городскими властями. А уж кому следить за тем, чтобы план соблюдался, найдётся — если что, я и сам смогу, но, думаю, хватит и Васильковых.

Провёл я целый день и на заводе, лишний раз убедившись, что дела идут вполне неплохо. Да, столь больших заказов, как недавно от Палаты казённых имуществ и братьев Антифеевых, пока не было, но мы и с исполнением названных ещё полностью не закончили. Зато заказов небольших Келин сумел набрать немало, да и выпуск артефактов попроще и подешевле тоже себя оправдывал — долго они у нас на складе не залёживались. Управляющий тем не менее на лаврах отнюдь не почивал, продолжая искать и, что особенно приятно, находить выгодные заказы. Мы с Павлом Сергеевичем прошлись по всем цехам, заглянули в заводскую контору, не обошли своим вниманием склады и прочие заводские помещения, убедившись, что всё работает, как оно и нужно, отобедали в заводской столовой, где тоже обнаружили полный порядок, обсудили за долгим чаепитием дела на ближайшее будущее, и с завода я убыл в самом прекрасном расположении духа. В том же благостном состоянии я проснулся следующим утром, с удовольствием позавтракал и даже явление тайного исправника Мякиша воспринял как событие не то чтобы совсем уж приятное, но и определённо не плохое.

От вина тайный исправник снова отказался, не иначе как по привычке, по той же привычке предложение кофею принял с благодарностью, кажется, даже искренней.

— Скорого улучшения состояния Ивана Фёдоровича доктор Шиманский не обещает, — начал Мякиш с новостей о виновнике, если можно так выразиться, торжества, — но об избежании опасности для его жизни говорит вполне уверенно. Боюсь, однако, дожидаться, пока сам Смирнов сможет отвечать на наши вопросы, мы возможности не имеем.

— А куда вы так спешите? — поинтересовался я. — По-прежнему полагаете, что Родимцев передаст бумаги за границу?

— Пока что таковой возможности исключать не следует, — Мякиш неопределённо качнул головой, — однако чем дальше, тем сложнее ему будет это сделать. За посольствами и консульствами мы уже самым внимательным образом наблюдаем, как и за их служащими, здания дипломатических миссий покидающими. Встретиться с ними незаметно для нас Родимцев не сможет, и наши люди в такую встречу немедленно вмешаются. Не в том тут беда, Алексей Филиппович…

— В чём же тогда, Михаил Дорофеевич? — поспешил я воспользоваться словоохотливостью собеседника.

— Найти Родимцева мы пока никак не можем, — посетовал Мякиш.

— Мне кажется, Михаил Дорофеевич, по поводу Родимцева я вам могу кое-что подсказать, — Мякиш показал самый неподдельный интерес, даже чашку на стол поставил. — Но прежде хотелось бы прояснить у вас несколько важных для меня вопросов.

— И каких же, Алексей Филиппович? — похоже, в голос тайный исправник вложил всю доброжелательность, какая на сей момент у него имелась, но и некоторой настороженности скрыть не смог.

— В каком качестве видите вы моё участие в деле? — упоминание трудностей, с коими столкнулись тайные, представлялось мне более чем подходящим поводом для разговора начистоту. — Простите, Михаил Дорофеевич, но я пока не наблюдаю настоящей вашей заинтересованности в этом моём участии. Не о вас лично я говорю, прошу ещё раз прощения, но о Палате тайных дел в целом. И, опять-таки простите, если вы пожелаете отговориться приказами свыше, будьте лучше так добры промолчать, я это уже не раз слышал. Не посчитайте мои слова проявлением невежливости, но складывается у меня впечатление, что начальство ваше желает использовать меня втёмную, а я такого отношения к себе не приемлю.

— Строго между нами, Алексей Филиппович, — ответил Мякиш не сразу, но и сильно долго над ответом своим не думал, — но моё начальство не вполне себе представляет, как вас применительно к этому делу воспринимать. С одной стороны, не хотелось бы оставлять без пользы для нас неоднократно проявленные вами выдающиеся способности к розыску, с другой же, вы в деле этом лицо заинтересованное, причём расценивать ваши интересы можно по-разному. Опять же, родство ваше с семьёю государя Фёдора Васильевича не забываем. Что именно государь по поводу вас его светлости сказал, мне, как вы сами понимаете, неведомо, но я имею указание препятствий вам в ознакомлении с ходом розыска не чинить, однако к самому розыску вас без крайней на то необходимости не привлекать.

Упомянутая Мякишем «его светлость» — это, надо полагать, князь Свирский, главнозаведующий Палатой тайных дел. Значит, указание ограничить меня в действиях при отсутствии ограничений в знаниях, дано тайному исправнику с самого верха палатной иерархии. Но, должен сказать, вышло занятно — ответ Мякиша на первый вопрос побудил меня вторым задать вопрос совсем не тот, что я заранее собирался.

— Что ж, Михаил Дорофеевич, я очень вам благодарен и признателен за вашу откровенность, — благодарность моя была непритворной, столь честного и прямого ответа я от тайного исправника не ожидал. Теперь пришло время и непредвиденного вопроса: — А вы лично, Михаил Дорофеевич, хотели бы, чтобы та самая крайняя необходимость, без коей меня к розыску привлекать не следует, наступила?

— Не скажу, Алексей Филиппович, чтобы так уж сильно хотел, но, честно говоря, было бы, пожалуй, неплохо, — Мякиш еле заметно улыбнулся. — Вы умеете находить решения даже в крайне затруднительных случаях. С супругой майора Лугового вы, помнится, вывернулись до крайности ловко, узнав всё, что вам нужно было, однако же моё условие ничуть не нарушили[58].

— И снова примите мою искреннюю признательность, Михаил Дорофеевич, — я уже начал опасаться, не скрывается ли за неожиданной искренностью тайного исправника какая-то неведомая мне пакость, но останавливаться было поздно. — Вместе с последним вопросом: почему вы полагаете, что моё имя названо в пропавших записях Смирнова?

— Вот тут, Алексей Филиппович, мне бы промолчать, как сами вы в начале нашей беседы и просили, — намёк на начальство вышел у Мякиша не особо изящным, зато более чем понятным, — но вы же должны понимать причины такого интереса Ивана Фёдоровича к вашей особе.

— Как и то, что в удовлетворении этого своего интереса господин Смирнов вышел за установленные вами границы? — с самым невинным видом спросил я.

Мякиш молча кивнул — медленно и многозначительно. Ну да, нечто подобное я и раньше предполагал, да и сам же тайный исправник мне то же самое в прошлый раз дал понять, а теперь вот подтвердил, пусть и снова без слов. Честно говоря, с чего бы вдруг Мякиш так разоткровенничался, я и близко не представлял, однако же столь небывалая для него открытость явно заслуживала поощрения. Вот я и пересказал, причём весьма обстоятельно, Михаилу Дорофеевичу свои соображения относительно Родимцева — и о том, что записи Смирнова он забрал не просто с дозволения самого Ивана Фёдоровича, но почти наверняка по его прямому распоряжению, и о том, что выгоду от тех записей искать будет Родимцев не за границею, а в Москве, и что выявление истинных причин хозяйского благоволения к Родимцеву даст ключ как к розыску его самого и вынесенных им из хозяйского дома бумаг, так и к выявлению цели и смысла произошедшего.

— Никакого изъяна в ваших, Алексей Филиппович, рассуждениях я не вижу, — на сей раз задумчивость тайного исправника продолжалась довольно долго. — Однако вынужден заметить, что выявить эти причины у нас получится, лишь дождавшись возвращения к господину Смирнову рассудка и речи. Столько ждать, боюсь, мы не сможем.

— Ну почему же лишь так? — Я тоже не терял времени, пока Мякиш раздумывал, и пришла мне в голову интересная мысль. Если тайный исправник клюнет на мою задумку, то и как поднести её начальству своему так, чтобы оно дозволило ему поступить именно таким образом, придумает. — Есть и другой способ…

— Какой же? — оживился Мякиш.

— Не буду гадать на кофейной гуще, — ага, это я, пожалуй, неплохо придумал упомянуть кофейную гущу за распитием кофею, — но кажется мне, что вашему, Михаил Дорофеевич, ведомству сподручнее шпионов и заговорщиков ловить, нежели по делам частных лиц проводить розыск. У вас и людей в городе меньше, и привычки у них работать с такими делами нет, даже осведомители ваши совсем к иной публике принадлежат.

— И с кем это вы, Алексей Филиппович нас сравниваете? — ревниво спросил Мякиш. Конечно же, всё тайный исправник уже понял, и понял правильно, но вот надо ему зачем-то, чтобы это сказал именно я. А я что, я скажу, ничего со мной от того не сделается…

— Как это с кем? — подчёркнуто деланно удивился я. — С губною стражею и губным сыском, разумеется!

— И как вы это себе представляете? — Мякиш недоверчиво ухмыльнулся.

— Есть такой очень толковый сыщик, старший губной пристав Шаболдин Борис Григорьевич, — начал я. — Впрочем, вы, Михаил Дорофеевич, и сами с ним знакомы. И, кстати, в некотором долгу у него. Да, я понимаю, что дом Смирнова не на той земле стоит, где Елоховская губная управа закон охраняет, но кто помешает вашему начальству договориться с Московской городской губной управой, чтобы она именно Шаболдину розыск поручила и соответствующие распоряжения на место дала? Лучше ведь будет, если совсем новых людей в дело посвящать не придётся, не так ли? Я, кстати, тоже с Борисом Григорьевичем совместно действовать привык…

— А Шаболдин ваш с меня «Иван Иваныча» себе затребует, — недовольно буркнул Мякиш.

— И правильно сделает, — подтвердил я. — Потому как в отношении названного вами лица имеются вполне обоснованные подозрения в совершении им убийства. — Подумав немного, я решил пойти на риск и представить тайному исправнику способности Шаболдина в наиболее выигрышном свете: — Внимание его светлости князя Свирского к следованию законам нравственности вызывает, несомненно, должное почтение, однако есть и закон писаный, перед которым господин Тихонов должен ответить в суде.

— Тихонов⁈ — изумился Мякиш. — Откуда вы знаете?

— От Бориса Григорьевича, — только бы всё вышло по-моему, иначе с Шаболдиным мы рассоримся насмерть, только бы вышло! — Розыск Ефросинии Крюковой, простите, теперь уже Тихоновой, служившей в доме моего отца и неведомо куда пропавшей, как раз Шаболдин и вёл.

— А как вообще, Алексей Филиппович, вы себе представляете отдачу под суд такого человека? И заодно отправку его на каторгу? — вкрадчиво осведомился Мякиш.

— А что, начальство ваше не сумеет убедить Судебную палату провести суд над ним в закрытом заседании? — парировал я. — И заодно разъяснить Тихонову, какие неприятности последуют для него, если он в суде позволит себе наговорить лишнего? И почему же обязательно на каторгу? Можно же и к тюремному заключению приговорить, а отбывать его он у вас же и будет. И делать то же самое, что делает сейчас. А молодая жена подождёт, потому как перед Богом клялась мужу в верности. Кстати, за хорошее поведение можно им время от времени и свидания дозволять…

Мякиш поглядел на меня, как будто увидел вдруг на моём месте какую-то неведому зверушку. Впрочем, сам я смотрел на него точно таким же слегка ошалелым взглядом — Тихонов что, ничего им про сталинские «шарашки»[59] не рассказывал⁈

Молчал и думал тайный исправник минут, наверное, пять. Я терпеливо ждал и никаких попыток поторопить его не предпринимал. Пусть дозреет, пусть решение его будет осознанным и продуманным. Хорошо бы ещё, конечно, и правильным, но это уж как получится. Я, по крайней мере, искренне полагал, что сделал для того всё, что мог.

— Обещать вам, Алексей Филиппович, я могу то же самое, что и тогда с Татьяной Луговой, — я даже вздрогнул, когда Мякиш наконец заговорил. — Я доложу ваше предложение начальству и буду просить его это предложение принять. Вы меня убедили. И прошу прощения, но откладывать я не стану, а потому прямо сейчас вас и покину. Благодарю за кофей, он был превосходен.

Ради такого случая я не стал важничать и проводил гостя аж до ворот.

Глава 26

Искать надо умеючи

Неожиданно свалившимися на него начальственными милостями старший губной пристав Шаболдин был одновременно обрадован и озадачен. Обрадован, потому как Московская городская губная управа поставила его старшим от губного сыска в совместном с Палатой тайных дел розыске Родимцева, выдав приставу на руки соответствующую бумагу, предписывавшую всем чинам губной стражи и губного сыска оказывать ему всяческое содействие, и озадачен, потому как столь высокое доверие следовало только и исключительно оправдывать, никакими же неудачами отнюдь не омрачать.

Засев в кабинете Шаболдина в Елоховской губной управе (менять своё месторасположение Борис Григорьевич не пожелал), мы с Шаболдиным и Мякишем уговорили полувёдерный[60] самовар чаю с изрядным количеством пряников да баранок и в итоге явили миру плоды своей мудрости, приняв в ходе оживлённого обсуждения известных нам событий несколько важных решений. Не стану, впрочем, утверждать, что мир так уж сильно нашей мудростью впечатлился, но самим нам принятые решения представлялись правильными, а главное — вполне осуществимыми.

Итак, поиск Родимцева мы полагали необходимым вести по трём основным направлениям. Во-первых, стоило порыться в прошлом нашего беглеца. Всё-таки он до поступления в службу к Смирнову успел прожить семнадцать лет и прожил их не в пустыне, поэтому вероятность того, что он спрятался у кого-то из старых своих знакомых или родни, представлялась довольно высокой. Во-вторых, человек Родимцев молодой, а значит, наверняка либо сердечную привязанность имел, либо ходил по девкам, так что и к этой стороне его жизни следовало присмотреться повнимательнее — мог же и у зазнобы какой отлёживаться. И, в-третьих, не стоило сбрасывать со счетов и предположение о том, что раз Смирнов Родимцеву благоволил и покровительствовал, то и сам мог для верного слуги заранее отнорок приготовить.

Работу, потребную для исполнения столь важных и мудрых решений, поделили не то чтобы по справедливости, но уж точно по уму — первые два направления достались губным, как более опытным и сведущим в подобных делах, третье оставили тайным, как лучше знающим Смирнова, мне же выпало помогать по мере сил тем и другим. И первое, что мы предприняли, определившись с направлениями поисков и разделением труда, так это все втроём отправились в дом Смирнова, осмотреться, так сказать, непосредственно на месте.

Для начала побеседовали с доктором медицины Евгением Юрьевичем Шиманским. Ничего нового он нам не сказал, но осторожную надежду на улучшение состояния больного вновь выразил, как и ранее, без указания каких бы то ни было сроков. Более того, доктор со сдержанной гордостью поведал, что Иван Фёдорович уже шевелит пальцами при совершении над ним различных процедур, а иногда даже явно силится что-то сказать, впрочем, безуспешно. На вопрос Шаболдина о том, кто оплачивает лечение Смирнова, доктор Шиманский ответил, что Иван Фёдорович заранее открыл на его, доктора, имя счёт, бумагу на доступ к коему он получил от дворецкого Юревича. Что ж, пришлось признать, что в очередной раз господин Смирнов явил завидную предусмотрительность.

Мы все пожелали ознакомиться с текущим состоянием хозяина дома, Шиманский дозволил, настоятельно попросив нас не шуметь и не пытаться задавать Ивану Фёдоровичу вопросы.

М-да, зрелище, как того и следовало ожидать, оказалось тягостным, да ещё и усугублялось характерным запахом, свойственным всем помещениям с лежачими больными, как бы часто эти помещения ни убирались и ни проветривались. Вспоминая себя в сходном положении, я с некоторым удивлением отметил, что сам тогда этого запаха не ощущал, а вот сейчас прочувствовал, что называется, в полной мере. Когда мы вошли, сестра-сиделка, в таком же мешковатом одеянии, что когда-то носила Лида Василькова, как раз поправляла больному смоченную чем-то синим тряпицу на лбу. Судя по закрытым глазам, Смирнов либо спал, либо находился в забытьи, во всяком случае, на наше появление он никак не отозвался. Возможно, впрочем, по той причине, что мы наказ доктора Шиманского добросовестно исполнили и никак не шумели, даже ступать старались тихо и осторожно. Убедившись, что смотреть-то, строго говоря, и не на что, столь же тихо и незаметно спальню, превращённую в больничную палату, мы покинули. Доктор Шиманский остался с больным, мы же приступили к опросу прислуги, начав, естественно, с дворецкого Юревича.

Сколько я уже таких допросов видел, в скольких участвовал сам, но до сих не перестаю удивляться терпению и въедливости Шаболдина. Борис Григорьевич запросто мог задать один и тот же вопрос два-три, а то и четыре раза подряд, каждый раз спрашивая несколько иначе. В итоге и у допрашиваемого не складывалось тягостного впечатления, будто господин старший губной пристав ему не верит или за дурака его держит, и Шаболдин постепенно выуживал из свидетельской памяти новые и новые крупицы интересующих его сведений. И такая метода принесла свои плоды — даже многократно уже допрошенный-передопрошенный тайными Юревич с помощью Бориса Григорьевича вспомнил, что да, бывало, что когда хозяин давал Родимцеву выходной или свободные часы, тот куда-то уходил, перед этим особенно тщательно бреясь да причёсываясь, и одёжку на выход вычищал со старанием. Увы, но к кому Родимцев так собирался, Юревич и понятия не имел.

С остальной прислугой получилось и того хуже, но Шаболдин даже в этих, казалось бы, безнадёжных, условиях сумел-таки найти крохи сведений, что могли бы оказаться полезными, будь они хоть чуточку полнее. Кто-то вспомнил, что выходя в свободное время из дома, Родимцев всегда шёл по улице налево и никогда направо, кто-то видел его выходящим с какими-то свёртками из галантерейной лавки, кто-то припомнил, что в дом Родимцев после таких выходов возвращался неизменно довольным — «ну чисто кот сметаны объелся!». В общем, наличие у беглого слуги сердечного интереса за пределами дома можно было считать установленным со всею определённостью. Увы, но кто это и где она обретается, так и оставалось неведомым.

Но в любом случае всех нас эти подвижки радовали. Всё же, как ни крути, это был пусть и маленький, но шажок вперёд, приближавший нас к успеху. Да, не так уж прямо сильно и приближавший, однако же хоть какой-то.

Под впечатлением блестящего мастерства, проявленного Шаболдиным в допросах прислуги, загорелся желанием достойно проявить себя и Мякиш. Михаил Дорофеевич взялся за Юревича, успевшего уже перевести дух после общения с приставом, и они вдвоём принялись разбирать денежные бумаги Смирнова, пытаясь найти в них какие-то следы необычных расходов хозяина дома. К концу дня их труды удостоились вознаграждения — осилив записи расходов Смирнова за текущий и прошлый годы, они обнаружили ежемесячно повторявшуюся запись «Д. для М. 15 ₽».

— Пятнадцать рублей? — переспросил Шаболдин за вечерним подведением итогов дня. — Как раз месячная стоимость проживания в очень хороших меблированных комнатах, со стиркою, уборкою и чаем, — определил он.

— Тогда, надо полагать, «Д.» — это Дмитрий, Родимцев, стало быть, а на «М» начинается имя его подруги, — подхватил Мякиш.

— И у этой «М.» есть какой-то свой заработок или же Родимцев ей из своего что-то давал, — я тоже включился в пиршество разума.

— Вряд ли Родимцев её содержал, — с сомнением сказал Мякиш. — Жалованье ему Смирнов двенадцать рублей в месяц платил, не до содержанок тут.

Хм, а Смирнов хитёр… Родимцева он, конечно, баловал, оплачивая жильё его подруге, но самого держал на вполне обычном для прислуги жаловании, не переплачивал. А что, умно — Родимцев в таких условиях просто вынужден был хранить верность щедрому хозяину, но не до такой степени, однако же, щедрому, чтобы слуга имел возможность без хозяйской помощи обойтись.

— Значит, ищем Марию, Маланью или Марфу какую, девицу или вдовицу, что живёт в пристойных меблирашках в весьма приличном доходном доме, имеет свой заработок, наверняка хороша собою и теперь уже живёт не одна? — вопросил Шаболдин.

Как-то настолько всё выходило складно и ладно, что я даже безо всякого предвидения принялся искать в наших построениях нестыковки да подводные камни. Пока искал, предвидение тоже шепнуло, что не стоит возлагать на высказанный Шаболдиным план большие надежды.

— Вот простите, Борис Григорьевич, но не уверен, — подал я голос. — На хорошие меблирашки Смирнов деньги давал Родимцеву, пока здоров был. Сейчас этот источник денег для Родимцева и его подруги закрылся, так что могут и съехать в жильё подешевле.

— Не стану спорить, Алексей Филиппович, — миролюбиво сказал Шаболдин, — но так мы сможем хотя бы имя её установить. А двух человек, да ещё совместно проживающих, искать легче, нежели одного. Опять же, таких доходных домов, где жильё сдадут невенчанной паре или вообще без предъявления хоть какой-то бумаги при записи жильцов, не так уж и много.

Тут уже ни у меня, ни у Мякиша возражений не нашлось. Расстались мы на том, что Шаболдин озадачит здешних губных поиском этой самой «М.», сам займётся прояснением прошлого Родимцева, а Мякиш продолжит разбираться с расходными записями Смирнова. Мне какого-то определённого дела не нашлось, да я пока и не претендовал, объявив о своей готовности помочь Шаболдину либо Мякишу, буде таковая помощь от меня потребуется. Не потребуется — и то ладно, мне бы, пожалуй, лучше посидеть да подумать. Вот не оставляла меня мысль, что что-то мы все втроём тут упустили…

Уже ближе к ночи я вроде даже сообразил, что именно. Заблаговременное открытие счёта для доктора Шиманского и вся история с Родимцевым показывали преизрядную предусмотрительность Смирнова, а ежемесячные выдачи Родимцеву денег на жильё для его подруги говорили о стремлении Ивана Фёдоровича держать свои расходы под своим же неусыпным вниманием. А раз так, то должна где-то быть и некая денежная сумма, заранее приготовленная Смирновым для Родимцева. И вряд ли Иван Фёдорович дал слуге доступ к тем деньгам заранее, не вязалось такое допущение с общим впечатлением от манеры издателя вести денежные и от его отношения к необычному слуге. Значит, пусть Мякиш с Юревичем ищут след этих денег. Найдут, тогда и посмотрим, можно ли за теми деньгами приглядеть и взять Родимцева тёпленьким, когда он решит ими воспользоваться. Предвидение, правда, и тут дало знак не сильно на успех надеяться, но более умных мыслей у меня на тот момент всё равно не нашлось, а потому утром я позвонил Мякишу и договорился встретиться с ним в доме Смирнова.

Найти в хозяйских бумагах след открытия им в Пятой Московской сберегательной кассе счёта на предъявителя в размере трёхсот рублей удалось довольно быстро, и мы с Мякишем и ещё двумя молчаливыми молодцами незапоминающейся наружности поспешили отправиться на место. Я понимал, спасибо предвидению, что в спешке нашей особого толку нет, но благоразумно помалкивал.

Ну да, мы опоздали. Все триста рублей и набежавшие со дня открытия счёта четыре рубля девяносто восемь копеек процентов вот только позавчера снял, предъявив должным образом оформленную сберегательную книжку, некий молодой человек, описание коего, данное кассиром, полностью подходило Родимцеву. Был ли молодой человек один, или же с ним был кто-то ещё, кассир не видел, должно быть, человека ждали в общей зале или даже на улице. Пришлось нам вернуться несолоно хлебавши, и Мякиш с новой силой принялся изучать бумаги Смирнова, я же, раз помощников ему хватало, прокатился ненадолго на завод, после чего вернулся домой. Уже поздним вечером позвонил Шаболдин и назначил на завтра общую встречу у него в губной управе.

Наше утреннее совещание, по традиции проходившее за чаем, начал тайный исправник, поделившийся с приставом нашими вчерашними достижениями и неудачами. То есть неудача, слава Богу, оказалась единственной, а вот с достижениями обстояло чуть лучше — нашлись в бумагах Смирнова и иные записи, что могли бы представлять интерес в нашем розыске, если бы удалось найти им правильное истолкование. Пока же ясно было лишь то, что имелись у предусмотрительного издателя и иные денежные закладки для каких-то неясных нам пока целей. Сильно большими те закладки не были, не превышая тех же трёхсот рублей, но насчитал их Мякиш ещё шесть. Говоря о своих открытиях, Михаил Дорофеевич высказал предположение, показавшееся нам с Шаболдиным более чем резонным, что хотя бы часть тех закладок могла предназначаться опять-таки Родимцеву на тот случай, если прятаться ему придётся долго.

Настала очередь хозяина кабинета делиться новостями о поездке в село Балашино. Мать Родимцева, крестьянская вдова Алёна Матвеева Курнева, как выяснил пристав, умерла за два месяца до того, как её сын принят был в службу к Смирнову, местные даже показали Шаболдину её могилку на сельском кладбище. Родни у неё в селе не было — и муж её покойный, и сама она откуда-то приехали, а откуда именно, никто уже и не помнил. А вот про отца её сына единого мнения у односельчан не имелось. Одни утверждали, что это некий Иван Александрович Харчиков, дворянин и хозяин поместья неподалёку, другие говорили, будто отцом Дмитрия Родимцева был мельник Иван Антонов, третьи же уверяли, что сыночка Алёне заделал какой-то проезжий молодец, которого никто в селе и не знал. Шаболдин добросовестно попытался проверить эти утверждения, но Харчиков отцовство своё отрицал начисто, мельник Антонов уже три года как помер, а проезжий молодец на то и проезжий, что ищи его свищи, как ветра в поле. В церковной книге на том месте, где пишут отца, красовалась запись о том, что полного имени отца Курнева не назвала, записав сына Ивановым, Родимцевым его записали также с её слов, а сельский священник отец Никодим назначен был в село Балашино восемь лет назад взамен почившего в Бозе прежнего батюшки и ничего по этому поводу пояснить не мог, сказав лишь, что прихожанкою Алёна Курнева была не самой ревностной, и в храме Божием появлялась не особенно часто.

У сельского старосты удалось узнать чуть больше. Приехали Курневы из земли Орловской, так что ежели какая родня у них и была, то там только, ни о каких выездах Алёны Курневой за пределы волости староста не слыхал даже, как и саму Курневу никто из иных мест не навещал. Сын её Митька, как мать померла, распродал всё, что ему от неё досталось, подался в Москву и более его в родном селе не видали ни разу.

Не поленился Шаболдин проехаться и в село Чижево, где в волостной народной школе ещё служил учитель, помнивший Митю Родимцева. По словам учителя, учеником Родимцев был способным, успевал по всем предметам на «хорошо» и «отлично», но вот хорошим поведением поначалу похвастаться не мог — другие ученики дразнили его безотцовщиной, а то и совсем уж бранными словами, а он в ответ сразу лез в драку. Впрочем, никогда он на дразнивших не показывал, про синяки неизменно говорил, что упал, так что дети быстро его зауважали за то, что не ябедничал, да и силушкой Митя обижен не был, и получать от него тумаков всем вскорости как-то расхотелось. Во всяком случае, раз Юревич видел похвальный лист Родимцева, выдачу коего учитель и подтвердил, то поведение ему в том листе записали как примерное. Надо ли говорить, что ни про каких родственников Родимцева учитель слыхом не слыхивал? Какого-то особого приятельства у Родимцева тоже ни с кем в школе не завелось, в этом учитель был уверен.

— И потому, Алексей Филиппович и Михаил Дорофеевич, — перешёл Шаболдин к подведению итогов своей поездки, — ни в каком селе Балашине искать Родимцева надобности нет. В Москве он прячется, в Москве!

Глава 27

О делах сыскных и домашних

Не скажу, что пока я в розыскных делах не участвовал, дела те самые так уж сильно продвинулись, но не возьмусь и утверждать, что они стояли на месте. Тайный исправник Мякиш разослал своих молодцов по сберегательным кассам, где господин Смирнов сделал денежные закладки, но к успехам, коими можно было бы похвастаться, это не привело — две из шести тех закладок, по ста пятидесяти рублей в каждой, Родимцев успел опустошить перед появлением тайных, другие четыре оставались пока нетронутыми. То ли Родимцев решил подождать, потому как уже имел на руках более шестисот рублей, то ли вообще не для него Смирнов те закладки приготовил, исключать каковую вероятность тоже не следовало с учётом открывшейся нам чрезвычайной предусмотрительности издателя. Что ещё интересно, сам Родимцев снял деньги только по одной из двух сберегательных книжек, по второй деньги снимала некая девица. Описание её, данное людям Мякиша кассиром, какой-то особой узнаваемостью не отличалось, да и лицо своё, как сказал кассир, она прикрывала веером, коим постоянно обмахивалась, так что только и смог он разглядеть, что одета девица была, как это нередко бывает у среднего достатка мещанок — вроде и по-господски, но явно в очень недорогие вещи. Веер, кстати, в такую манеру подражать благородным сословиям тоже вписывался вполне логично, если только девица целенаправленно не использовала его именно как прикрытие лица. Как бы там ни было, Родимцев со своей подругой тайных тут опередил, и потому я не видел ничего удивительного в том, что рассказывал Михаил Дорофеевич обо всём этом совершенно без удовольствия.

Должен, однако, заметить, что и Шаболдину похвалиться было почти что нечем. Со своими новыми полномочиями Борис Григорьевич зарядил сразу три губных управы проверять на своей земле доходные дома, работа эта ещё продолжалась, но пока что выглядели её итоги ничуть не лучше, чем у тайных. В тех меблированных комнатах, что стоили выделявшихся Смирновым денег, нашлись восемьдесят три девицы с именами на «М», но пятьдесят восемь из них проживали в домах, где приём гостей противоположного пола жильцам не дозволялся, ещё четырнадцать молодых людей у себя не принимали, к одиннадцати кавалеры хаживали, но под описание Родимцева никто из оных не подходил. Среди жиличек, недавно съехавших, имена на «М» носили двадцать восемь, вот как раз сейчас их и проверяли, но к Шаболдину пока что докладов об итогах проверки не поступило. В общем, получалось так, что выпав почти что на седмицу из розыска, я ничего, можно сказать, и не пропустил. Ну, ничего важного уж точно.

Куда, спросите, я на эти дни пропал? Да никуда, собственно, дома был. Просто сначала наши вернулись из Ундола в Москву, потом вовсю шла подготовка к празднованию дня моего рождения, потом мы этот самый день отмечали, а там после всей этой предпраздничной суеты и праздничного застолья пару дней пришлось и отдохнуть.

С возвращением любимой супруги, сына и названой сестрицы в дом вернулась и та жизнь, к которой я уже успел привыкнуть — спокойная и организованная, но всё же время от времени разнообразимая слегка беспорядочным весельем, главным заводилой в котором выступал Барсик. Зверь изрядно подрос и уверенно встал на путь превращения в матёрого котяру, но царственной важности, коей отличались его достойные предки, пока не приобрёл, а потому всячески чудил, развлекая себя и нас. Судя по рассказам Оленьки и её же многочисленным рисункам, на природе Барсик многому научился у тамошних котов, и теперь вовсю применял новоприобретённые знания и навыки. Впрочем, возвращению в городской дом котейка обрадовался, судя по той деятельной помощи, что он оказывал прислуге в разборке и расстановке привезённых вещей, постоянно залезая в короба, чемоданы и сундуки, а затем с радостным мявом выпрыгивая оттуда в самые неожиданные моменты. Варварушке с Оленькой, судя по их цветущему виду, отдых в имении тоже пошёл на пользу, Андрюша, как уверяла супруга, стал лучше кушать и крепче спать, в общем, съездили уж точно не зря. Приехали мои уже в послеобеденное время, так что получилось очень удачно — суета с разборкой вещей помогла нам с Варенькой легко и незаметно пережить время до ночи, а уж тогда-то мы и отметили окончание разлуки, как оно по-настоящему положено…

Хлопоты с обустройством вернувшихся домочадцев плавно перетекли в подготовку к празднованию моего двадцатишестилетия. Дата, конечно, не круглая, но для меня это десятый, юбилейный день рождения в теперешнем моём мире, а потому отметил я его не то чтобы прямо уж с каким-то эпическим размахом, но вполне торжественно. Праздничное пиршество, во всяком случае, закатил такое, что вспоминать его родные мои и близкие будут, думаю, ещё долго. Позвал я только самых близких — родителей, братьев с жёнами и сестру с мужем, дядю с тёткой и двоюродным братом, тестя с тёщей и шурином, по традиции, идущей с времён жизни в родительском доме, ещё и доктора Штейнгафта с отцом Маркелом. Наговорили мне дорогие гости добрых слов, наслушались преисполненных благодарности и признательности речей от меня, надарили подарков, в общем, праздник более чем удался — настолько, что пришлось, как я уже сказал, от него ещё и отдыхать, прежде чем я почувствовал в себе силы вернуться к розыскным заботам.

Нельзя сказать, что за всё время этакого своего отпуска я над нашим делом не задумывался. Просто едва начав размышлять, наткнулся я на одно обстоятельство, лежавшее на самом виду и, должно быть, именно потому ни мною, ни Мякишем, ни Шаболдиным ранее не замеченное. Между тем, оно настолько сильно противоречило всему, что нам известно, что ни о чём другом думать у меня не получалось, а с прибытием моих стало уже и не до того. Так что, едва я выслушал новости, коими поделились со мной тайный исправник и старший губной пристав, как поставил мучивший меня вопрос и перед ними:

— Михаил Дорофеевич, Борис Григорьевич, я тут вот о чём подумал, — Мякиш и Шаболдин посмотрели на меня с некоторой расслабленностью, видимо, ожидая каких-то не самых существенных замечаний по поводу изложенного ими. Портить им настроение я не особо и хотел, но пришлось. — Мы с вами не раз и не два убеждались уже в необычайной предусмотрительности господина Смирнова. — Оба моих собеседника согласно кивнули, даже и почти одновременно. — Так почему же Иван Фёдорович не оставил завещания? Я понимаю, родственников у него нет, но вот уж, простите, не думаю, что Смирнову всё равно, что станет после него с его делом…

— Хм, а ведь и верно, — поддержал меня Шаболдин. — Михаил Дорофеевич, может быть, вы что-то о том знаете?

— Ни о каком завещании Смирнова нам ничего не известно, — покачал Мякиш головою. — В конторе присяжного поверенного Карцева завещания Ивана Фёдоровича точно нет. Но вы, Алексей Филиппович, правы, оно и вправду очень странно… И ведь ни Павлов, ни Юревич тоже ничего не знают… Однако на розыск Родимцева это необъяснимое явление, полагаю, никак не влияет, — Мякиш, похоже, сообразил, что дальнейшие разговоры об этом могут привести к тому, что губные в лице Шаболдина узнают лишнее, а потому решил переменить тему.

— Пожалуй, — согласился с тайным исправником Шаболдин. — Стало быть, продолжаем искать Родимцева…

Решили, что губные пока продолжат проверку съехавших из приличных меблированных комнат жиличек с именами на «М», а дальше будут работать по её итогам, тайным же досталась задача либо найти завещание Смирнова, либо окончательно убедиться в его отсутствии, причём второе нам всем представлялось даже более вероятным. Я же снова остался не у дел, о чём никак не печалился — и подумать мне было над чем, и более практическое занятие себе я тоже нашёл. Вот с него, занятия, и начал, отправившись в колясочную мастерскую Пахома Загладина.

Что я там забыл? Ну, знаете ли, дети имеют свойство расти, и уже скоро Андрюша Левской из своей коляски вырастет, а там, не успеешь оглянуться, и ножками топать начнёт. Вот тогда очень кстати будет коляска сидячая, а её надо придумать, потому что я говорил уже, кажется, какое убогое зрелище в этом мире являют собой такие коляски. Здешние мастера ничуть не глупее конструкторов бывшего моего мира, просто живут они в другой среде и действуют на другой базе знаний и наработок. Зато если им ткнуть пальцем в нужном направлении, суть они схватывают моментально, а дальше уже вполне самостоятельно думают, как поставленную задачу выполнить, и думают в большинстве случаев правильно. Убедившись в этом на опыте работ над винтовками, карабинами и револьверами, я и в колясочном прогрессорстве решил действовать сходным образом. Объяснив Пахому задачу и набросав ему общую схему складной сидячей коляски, я уверился в том, что идею мою он понял, и отбыл домой. Вот сделают у Загладина первый образец, там уже будет во что тыкать пальцем и с похвалами, и с конструктивной критикой, а потом придёт время оформлять очередную привилегию и начинать выпуск новой модели. И людям хорошо, и мне лишние деньги…

Домой вернулся как раз к обеду. Отдав должное сытным и вкусным яствам, поболтав за послеобеденным чаем с Варварушкой и Оленькой, я удалился в кабинет, устроился поудобнее в кресле и принялся размышлять.

Итак, прекрасно зная о собственном нездоровье, составлением завещания Смирнов не озаботился, и это, замечу, при том, что в отсутствие каких бы то ни было родственников в выборе наследников он имел полную, ничем и никем не ограниченную, свободу. Да, очень может быть, что Мякиш, говоря о том, что наследовать Смирнову будет казна, сказал мне не всё, и какие-то заблаговременные договорённости с Палатой тайных дел относительно судьбы своего наследства у Ивана Фёдоровича имелись. Более того, они, эти самые договорённости просто обязаны были существовать, потому как и я не мог поверить, что так уж прямо равнодушен был этот в высшей степени предусмотрительный человек к судьбе своего дела, и Палата тайных дел не допустила бы прекращения деятельности столь полезного для себя предприятия, как Русское телеграфное агентство. Да и кто продолжит издание популярных у образованной публики «Московского вестника» и «Русского слова», для тайных тоже вопрос не из последних. Никакого разумного объяснения такого положения я не видел, но это же вовсе не означало, что того объяснения нет. Есть оно, не может его не быть, а то, что я его не знаю, можно и нужно исправить.

Тут, кстати, и ещё один вопрос вставал во весь свой немалый рост: почему Смирнов, явно покровительствуя Родимцеву, не сделал его своим наследником? Ну или хотя бы одним из наследников? Я понимаю, конечно, что без должного образования толку от Родимцева в издательском деле и в торговле новостями никакого бы не было, но уж дробления собственности и просто прекращения существования предприятий Смирнова наличие наследника и толковых при нём управляющих избежать однозначно помогло бы. И ведь тот же Юревич говорил, что Смирнов вроде как собирался поставить Родимцева на управление каким-то из своих предприятий… Тут, правда, Иван Фёдорович запросто мог ввести своего дворецкого в заблуждение, чтобы тот не лез с ненужными вопросами, а в действительности иметь на Родимцева какие-то иные виды, но поди теперь разбери. Беда здесь в том, что это можно будет прояснить, только разыскав самого Родимцева, с чем пока у нас дело идёт не особо и хорошо.

Что ещё мне во всём этом очень уж не нравилось, так это полное непонимание действий Смирнова как коллеги-попаданца. В том, что Иван Фёдорович именно таковым является, у меня никаких сомнений давно не оставалось, но вот поступал он как-то не по-нашему, не так, как оно нормальному попаданцу положено. Вот какого, спрашивается, чёрта понадобилось ему вообще уличать меня в попаданстве, если, что называется, и сам такой⁈ Чего он этим хотел добиться? Устроился-то ведь вполне неплохо — денег много, влияние, пусть и опосредованное, через новости, газеты и книги, тоже имеется, от каких-то совсем уж ненужных проблем прикроют тайные. Да, не повезло со здоровьем, так сказать, принимающей стороны, но это же тем более лишний повод зря не высовываться. Так нет же, полез куда не надо, Тихонова этого, который «Иван Иваныч», приплёл, тайным своей нездоровой инициативой карты спутал… Зачем⁈

А ведь есть зачем, на идиота господин Смирнов не похож. И опять-таки, если я тут ничего не понимаю, а я уж точно не понимаю, надо искать то, что поможет мне хоть что-то в этом многослойном и донельзя запутанном деле понять. Потому что я тут лицо самое что ни на есть заинтересованное.

Как это пелось в моей прошлой жизни, если долго мучиться, что-нибудь получится. Вот и у меня то самое «что-нибудь» и получилось. Мне удалось-таки придумать непротиворечивое предположение относительно причины благоволения Смирнова к Родимцеву. Парень же запросто мог оказаться его незаконнорожденным сыном! Это объясняло многое, но всё же я, по здравом размышлении, признал, что посчитать такое предположение непротиворечивым, пожалуй, поторопился. Незаконнорожденные дети могут получить наследство, но только по завещанию, в наследовании по обычаю они никаких прав не имеют, а завещания Смирнов не составил. Да, он и не умер, но тут опять стоило припомнить характерную для Ивана Фёдоровича предусмотрительность и в очередной раз удивиться, почему на сей раз он её не проявил. Или всё-таки проявил, но так хитро, что никто этого так и не видит? Хм-хм-хм… Кажется, я знаю, где это можно частично прояснить, но именно что частично. Ладно, думаем дальше.

Думать дальше оказалось решением не сильно правильным — ничего умного в голову мне не пришло, а потому я позвонил присяжному поверенному Веснянскому и договорился встретиться с ним прямо сейчас, с учётом того небольшого времени, что требовалось мне, чтобы до его конторы добраться.

За чашечкой кофею мы с Владиславом Аристарховичем кратенько побеседовали о застывшем на мёртвой точке деле с привилегией на мою учебную методу. Полтора года назад царь обещал передать вопрос на рассмотрение Высшей судебной палаты, но никаких известий оттуда я так до сих пор не получал. Считать, будто царь своего обещания не исполнил, у меня и в мыслях не было, но дело это и вправду настолько сложное, что скорого его решения я и сам не ждал. Веснянскому я про обещание царя не говорил, особой надежды на успех у меня тут давно уже не было, да и не затем я к нему и пришёл.

— У меня, Владислав Аристархович, несколько неожиданно возник вопрос, к нашим с вами делам не относящийся, — кофе попили, на дежурную тему поговорили, пора было переходить к делу. — Может ли незаконнорожденный сын наследовать своему отцу по обычаю при отсутствии завещания и иных наследников?

— Может, Алексей Филиппович, — без раздумий ответил Веснянский, — ежели представит в контору присяжного поверенного письменное признание его своим сыном, собственноручно подписанное отцом, причём подпись отца должна быть заверена присяжным поверенным, его помощником либо тремя свидетелями…

— … не менее двух из коих должны быть лицами мужского полу, и не менее одного из этих двоих принадлежать к тому же сословию, что и отец, — подхватил я.

— Совершенно верно, Алексей Филиппович, — мои познания удостоились благосклонного кивка.

Я поблагодарил Владислава Аристарховича и потихоньку свернул разговор. Разумеется, мои новые знания никак не подтверждали родства Смирнова и Родимцева, но если Смирнов такое признание написал, вряд ли он заверял его при помощи свидетелей, наверняка сделал это у присяжного поверенного. Так что пусть Мякиш потрясёт контору господина Карцева…

Глава 28

Челночная дипломатия

Запись о заверении признания Иваном Фёдоровичем Смирновым, купцом первой тысячи, своего рождённого вне брака сына, как сообщил нам с Шаболдиным Мякиш, в конторе присяжного поверенного Карцева нашлась. Именно так, без указания, кого именно Смирнов своим сыном признал. А вот самого признания в конторе не оказалось — по словам Карцева, как только его подписание было заверено, Смирнов забрал бумагу с собой. На вопрос о личности признанного Смирновым сына Карцев отвечать отказался, ссылаясь на тайну доверителя, всё еще пребывающего среди живых. Мякиш, конечно, попытался на поверенного нажать, но Карцев не преминул напомнить, что закон в данном случае на его стороне, что открыть личность сына Смирнова он, присяжный поверенный Карцев, может только по решению суда, и Мякишу пришлось поумерить свой пыл. Что же, моя догадка получила пусть и косвенное, но подтверждение — сын у Смирнова всё-таки был, и даже если вдруг это не Родимцев, то никаких иных кандидатур у нас всё равно не имелось.

Ощущение своей правоты душу мою, конечно же, согревало, но, увы и ах, на том мои приятные переживания от хода розыска и заканчивались. Чем дальше, тем больше складывалось у меня впечатление, что тайные в совместном с губными и моей скромной персоной розыске, как это в бывшем моём мире говорилось о недобросовестных спортсменах и артистах, отбывают номер, то есть больше изображают участие в общем деле, нежели его по-настоящему проявляют. Ну в самом же деле, кто им мешал быстро и своевременно разобраться с вопросом о наследнике Смирнова? Нет, разобрались, конечно, но после того лишь, как я высказал свои догадки. А пройди я мимо этого, что, так бы до сих пор и не почесались⁈

С прошлым Родимцева почти то же самое. Шаболдин за один день раскопал там больше, чем тайные, когда проверяли молодого человека при поступлении его в службу к Смирнову. Или не больше, но тогда выходило, что Мякиш о многом умолчал и в разговоре со мною, и в передаче Шаболдину необходимых для розыска сведений. Я даже начал сомневаться в том, что моё предположение о родстве Смирнова со своим доверенным слугой стало для Мякиша откровением…

Допрос Шаболдиным прислуги в доме Смирнова также дал куда как больше, чем смогли выявить до того тайные. И пусть добытые приставом сведения выглядели откровенно обрывочными, но они всё же дали нам направление поисков. Да, записи о выдаче Родимцеву денег для «М.» нашли тайные, но после чего они за изучение записей Смирнова засели? Правильно, как раз после тех допросов, где блистал своим мастерством Борис Григорьевич.

В общем и целом всё перечисленное заставляло предположить, что либо тайные не умеют работать, что представлялось мне совершеннейшим вздором, либо очень и очень многое не договаривают. Нет, в помощи губных они, конечно, заинтересованы, без них отыскать и изловить Родимцева им было бы намного сложнее, но вот стремление Михаила Дорофеевича исключить из розыска всё, что связано с самим Смирновым, или хотя бы не привлекать к этому внимание губных я воспринимал как очевидное. Такой подход Палаты тайных дел грозил превращением нашей совместной деятельности в нечто, что в бывшем моём мире описывал дедушка Крылов в басне о Лебеде, Раке и Щуке.

Ничего хорошего эти мои наблюдения и сделанные из них выводы не предвещали, а потому прежде чем пытаться что-то с этим делать, мне захотелось их проверить, а если точнее, не проверить даже, а получить подтверждение их из другого источника. И потому я воспользовался занятостью тайного исправника очередным копанием в бумагах Смирнова или чем там Мякиш занимался на самом деле, и отправился в Елоховскую губную управу.

Старший губной пристав Шаболдин с моим приходом распорядился подать чаю и, извинившись передо мной, какое-то время уделил упорядочению и разгребанию бумаг, коими был завален его стол, в результате чего свободного места на том столе стало намного больше, и нашлось куда водрузить и самовар, и блюдо с баранками, и чашки с блюдцами.

— Что-то новое, Алексей Филиппович? — поинтересовался Шаболдин, когда мы сделали по первому глотку крепкого и благоухающего чаю.

— Боюсь, Борис Григорьевич, только старое, — развёл я руками, лицом же изобразив скорбь с печалью. — Или не столько старое, сколько хорошо вам уже знакомое. Скажите, нет у вас ощущения, что наш многоуважаемый Михаил Дорофеевич ведёт себя с нами не совсем так, как оно подобает доброму товарищу?

— Сам уже собирался с вами о том говорить, Алексей Филиппович, — с явным облегчением выдал пристав. — По чести сказать, я иной раз и не понимаю даже, что за надобность совместно с тайными розыск вести, ежели они и впрямь поступают не по-товарищески.

Я промолчал, сопроводив слова пристава лишь поощряющим кивком — понадеялся, что выговорится Борис Григорьевич и без моих наводящих вопросов. Кажется, не ошибся…

— Мы же с Михаилом Дорофеевичем, когда у его превосходительства были, — Шаболдин, надо полагать, имел в виду первого государева советника Вельяминова, главнозаведующего Московской городской губной управой, — о чём договорились? Что розыск будем вести совместно, что ежели какие по ходу дела обстоятельства сложатся, касательство к государственным тайнам имеющие, господин тайный исправник объявит о том особо, чтобы нежелательных сложностей не возникало, что Тихонова, в совершении убийства подозреваемого, нам для допроса и дальнейшего поступления с ним по закону передадут. А что я ежедневно вижу? Что Михаил Дорофеевич говорит нам не всё, что ему известно, так то вы, Алексей Филиппович, и сами наверняка уже заметили!

— Заметил, Борис Григорьевич, сложно было бы не заметить, — частично заполнил я паузу в речи пристава, понадобившуюся ему на то, чтобы разломить баранку, половину отправить себе в рот, прожевать и запить добрым глотком чаю.

— Вообще сплошь и рядом бывает, спросишь о чём Михаила Дорофеевича, он вроде и так ответит, что прямо соловьём заливается, а ведь по существу-то вопроса почти ничего и не скажет, — да уж, прав Шаболдин, искусством забалтывать неудобные вопросы тайный исправник владеет в совершенстве, по себе знаю.

— С Тихоновым этим господин тайный исправник просто-таки тянет время, — продолжал пристав свои жалобы. — То одно у него обстоятельство препятствует передать мне Тихонова, то другое, то пятое, то десятое, в итоге же всё остаётся, как и было, то есть совсем никак! — Что старший губной пристав не особо склонен ругаться, я заметил уже давно. Вот и в этот раз крепкое словечко, а то и не одно, Борис Григорьевич в последний момент придержал. — Вы, Алексей Филиппович, поговорили бы с Михаилом Дорофеевичем по душам, а лучше сразу с его высочеством Леонидом Васильевичем, — предложил Шаболдин свой вариант выхода из сложившегося положения, и не самый, должен сказать, плохой. Но мне казалось, что обращаться к Леониду было бы пока преждевременным.

— Хорошо, Борис Григорьевич, попытаюсь разрешить наши затруднения, — в меру уклончиво пообещал я. — Заставить тайных передать вам Тихонова я буду стараться в любом случае, а вот поменять как-то их манеру вести дела — это уж как получится.

— Уж постарайтесь, Алексей Филиппович, буду очень признателен, — повторил Шаболдин. — Я так понимаю, в рассуждении тех противоречий, о возможном наступлении коих вы меня предупреждали, тайные побольше моего знают? Может, хоть это вам поможет убедить тайного исправника…

— Понимаете вы, Борис Григорьевич, всё правильно, — подтвердил я догадку пристава. — Вот только интересы с тайными у меня всё равно разные. И мне они точно так же недоговаривают многое, как и вам. Так что здесь мы с вами на одной стороне.

— А не получится так, Алексей Филиппович, что сейчас мы с вами на одной стороне, а завтра вы с тайным исправником на одной стороне окажетесь? — поставил пристав вопрос ребром.

— Не получится, — заверил я его. — В самом худшем для всех нас случае каждый будет сам за себя, но мой союз с тайными против вас я полагаю невозможным. И, поверьте, Борис Григорьевич, я знаю, о чём говорю.

— Стало быть, союз со мною против тайных вы, Алексей Филиппович, возможным видите? — Шаболдин переставил вопрос на другое ребро.

— Ну зачем же против тайных-то? — усмехнулся я. — Одно дело делаем, пусть господа из Палаты тайных дел и участвуют в нём несколько, хм, своеобразно, — пристав с пониманием покивал головою. — Но я постараюсь убедить Михаила Дорофеевича поступать в общем деле более приличествующим тому образом.

— Да мне бы, откровенно говоря, Тихонова с тайного исправника заполучить, а там хоть трава не расти, — махнул пристав рукой. — Хотят найти Родимцева, буду им его искать, хотят кота за хвост тянуть, сами же пусть потом не жалуются.

Такую ноту я посчитал достаточно оптимистичной, чтобы на ней и закончить, аккуратно перевёл разговор на не столь животрепещущие темы и через недолгое время гостеприимный кабинет Шаболдина покинул.

…Найти повод для разговора по душам с тайным исправником Мякишем особого труда не составило — я напросился к нему в помощники в разборе очередной партии бумаг Смирнова. Бумаг неразобранных осталось, слава Богу, ни две, ни полторы, я имею в виду, конечно же, ни две, ни полторы сотни, так что и на разговор времени хватило, и на то, чтобы больного навестить. Ивану Фёдоровичу, как похвастался доктор Шиманский, стало несколько лучше, в чём мы и получили возможность убедиться. Смирнов выказал явное узнавание нас с Мякишем, причём сложилось у меня впечатление, что мне он даже обрадовался, а вот тайному исправнику — вроде бы как и не очень. Интересное, знаете ли, наблюдение.

— Тут, Михаил Дорофеевич, такое дело, — начал я, когда количество просмотренных нами бумаг перевалило за половину, — Борис Григорьевич мне на вас жалуется.

— И чем же я перед старшим губным приставом провинился? — Мякишу почти удалось изобразить оскорблённую невинность, самую малость до убедительности не дотянул. Впрочем, и дотянул бы — я бы всё равно не поверил.

— Сообщаете ему далеко не всё, что для розыска важно, — принялся я перечислять прегрешения тайного исправника, — с передачей Тихонова время тянете…

— Ну вы же, Алексей Филиппович, сами должны понимать, дело-то к государственным тайнам касательство имеет, да ещё столь необычайного свойства, — по предсказуемости ответа Мякиш превзошёл сам себя.

— Так у вас же договорённость с боярином Вельяминовым была, — напомнил я, — что ежели таковое касательство по ходу дела случится, вы особо о том объявите. А вы безо всяких объявлений о многом умалчиваете, в итоге приставу лишнюю работу делать приходится. Кто вам не давал рассказать Борису Григорьевичу о прошлом Родимцева, к примеру? Пристав, между прочим, целый день на том потерял, а вы всё, что он раскопал, наверняка уже и заранее знали.

— Здесь да, наша вина, — со вздохом согласился Мякиш. — Пока я у начальства дозволение получал на передачу тех сведений губным, Борис Григорьевич уже и сам всё разузнал…

Ну да, сослаться на любимое начальство всегда удобно. Нет, я, конечно, могу задействовать свои связи и даже с самим князем Свирским встретиться, чтобы слова Мякиша проверить, но я же этого делать не буду, мне такие сложности даром не нужны, тем более, толку с них никакого.

— Вы, Алексей Филиппович, лучше бы о вашем интересе подумали, — принялся Мякиш меня увещевать. — Если Борис Григорьевич чего лишнего о Смирнове по ходу дела узнает, он же точно так же и о вашей сущности прознать сможет, чего не следует. Не опасаетесь?

А вот это он напрасно… Вот уж пугать меня тайному исправнику точно не стоило — не люблю я такого с собой обращения. Настолько сильно не люблю, что обязательно при случае припомню. Осталось лишь такого случая дождаться, а пока заняться прояснением других вопросов.

— Уж с Борисом Григорьевичем я как-нибудь объяснюсь и без ущерба для своих секретов, — отмахнулся я. — Более десяти лет знакомы, как-никак. Лучше, Михаил Дорофеевич, скажите, когда Тихонова губным отдадите? А то нехорошо получается, будто Палата тайных дел убийцу покрывает…

— Ну что вы, Алексей Филиппович! — Мякиш аж руками всплеснул. — Никакого покрывательства! Просто мы Тихонова готовим к выдаче, как вы же сами и подсказали: втолковываем ему, что можно говорить и чего нельзя. Опять же, с судейскими надобно договориться, чтобы по судебному заседанию и по приговору никаких заминок не случилось. Вот как только это всё уладим, сразу же его Шаболдину и передадим!

— А давайте, Михаил Дорофеевич, вы Борису Григорьевичу сами о том и скажете? — сделав самое честное, какое только мог, лицо, предложил я. — Согласитесь, так оно лучше будет, нежели я просто ваши слова ему передам. Вы уж простите, что лишний раз напомню, но в розыске Родимцева именно губные большую часть работы делают, и раз уж губное начальство Шаболдина в деле старшим поставило, покажите ему наглядно, что вы в его участии заинтересованы. А с Тихоновым, кстати сказать, я и сам побеседовать могу, если хотите. Надеюсь, найду подходящие слова, чтобы объяснить ему, как себя вести следует…

— О предложении вашем поговорить с Тихоновым я начальству обязательно доложу, Алексей Филиппович, — Мякиша от того предложения аж передёрнуло, но в руки он себя взял сразу и, не иначе как по привычке, опять прикрылся ссылкой на начальство. — А что касается Шаболдина… Давайте закончим уж с бумагами, да вместе к нему в губную управу и поедем?

…Описывать трогательную сцену взаимных объяснений и извинений тайного исправника Мякиша и старшего губного пристава Шаболдина я, пожалуй, не стану. Понятно же, что ни единого слова от чистого сердца сказано не было, и ожидать от тайных, что они вдруг перестанут поступать обычным для себя образом, никак не следовало. Главное, что Мякиш связал себя обещанием Шаболдину относительно передачи Тихонова губному сыску. Здесь данное слово значит куда больше, чем в прошлой моей жизни, и ни Мякишу, ни всей Палате тайных дел теперь не отвертеться. Я же, обеспечив Шаболдину пусть и не саму выдачу Тихонова, но хотя бы слово тайного исправника, мог рассчитывать на то, что признательность Бориса Григорьевича будет преизрядной. А таковая признательность с его стороны вовсе мне не помешает. Тайные же, когда Тихонова губным передадут, наверняка постараются так устроить, чтобы я с ним не пообщался, а вот признательный и благодарный старший губной пристав, особенно ежели я его хорошо попрошу, такое общение устроить мне посодействует. Ну вот хотелось, очень хотелось мне в глаза этому Тихонову посмотреть, да поспрашивать его о многом… И с помощью Шаболдина сделать это мне будет куда как проще, чем через тайных. Опять же, если у нас с приставом и вправду случится то самое столкновение интересов, лучше же будет, чтобы Борис Григорьевич был к тому времени мне благодарен и обязан. Я, конечно, постараюсь того столкновения не допустить, но кто знает, как оно сложится, так что заранее пристава задобрить будет нелишним.

Пообщался бы я и с Родимцевым, тоже интересно было бы, но его предстояло ещё изловить. Однако, похоже, не так долго до той поимки и оставалось — губные продолжали проверять девиц, поменявших одни меблированные комнаты на другие, и находка той из них, что получала деньги от Родимцева, была делом уже ближайшего времени. Или не была? Что-то предвидение на сей счёт как-то очень уж подозрительно помалкивало…

Глава 29

Приятные события и занимательная беседа

Успехами своими в челночной дипломатии я ничуть не обольщался, продолжая ожидать от тайных ещё каких-нибудь мелких пакостей, а то и чего похуже. Нет, я всё понимаю — что бы ни говорили о внимании князя Свирского к добропорядочному поведению его подчинённых, это касается их частной жизни, служба же у тайных развитию положительных человеческих качеств никак не способствует. Но больше меня тут раздражало не это. Самыми для меня неприятными были постоянные намёки Мякиша на мою заинтересованность в этом деле. Да, кто бы спорил, заинтересованность таковая имеет место, вот только не совсем она такая, какую постоянно подразумевает своими намёками тайный исправник. Он же подаёт моё попаданство как нечто нехорошее, неправильное и постыдное, ну или в любом случае то, что следует в обязательном порядке скрывать, даже пугать меня пытался тем, что Шаболдин про то узнать может. Ну, в какой-то мере я с Михаилом Дорофеевичем согласен — чем меньше будет знающих о моей иномирной сущности, тем мне будет и проще, но не потому, что в этом есть что-то не то, а исключительно чтобы никого не смущать и никому каких-то неоправданных надежд не подавать. Все мои успехи здесь связаны с тем лишь, что я мог припомнить какие-то изобретения из прошлого бывшего моего мира и внедрить их в мире нынешнем, и, сами понимаете, одно дело, если меня считают пусть и не гениальным, но вполне удачливым изобретателем, и совсем другое — прослыть простым копировщиком чужих изобретений. Опять же, есть опасение, что выстроится ко мне очередь желающих открыть грядущее, причём не только своё, и я либо просто умаюсь объяснять им всем, что я попал сюда не из будущего их мира, либо боюсь даже предположить, кем меня тут посчитают, поскольку идея множественности реальностей для большинства здешних умов попросту непредставима. Это, заметьте, я даже не говорю о тех сложностях, что неминуемо возникнут у меня с моими нынешними родными и близкими. Так что да, распространение таких о себе сведений мне совершенно ни к чему.

Что же касается какой-то неправильности и постыдности самого факта попадания, то интересно, с чего бы вдруг Мякиш вообще на такое намекает. Уж не в тех ли бумагах Смирнова следует искать ответ? Впрочем, я этого так и не узнаю, пока те самые бумаги не увижу, а значит, надо мне озаботиться знакомством с эими записями. Ну и с Тихоновым поговорить, это само собой.

Но как быть с самим Мякишем? Он же так и будет палки вставлять в колёса что мне, что Шаболдину. Сделать, что ли, личико кирпичиком да послать тайного исправника в даль светлую? А то ещё и спросить с нехорошим таким прищуром: а с чего это вы, Михаил Дорофеевич, вообще какую-то непонятную сущность мне приписываете? Мне, боярину, многих орденов кавалеру и царскому родичу⁈ Интересно было бы послушать его ответ…

Впрочем, от столь решительной отповеди я почёл за лучшее пока что воздержаться, потому как куда бы я Мякиша ни послал, он туда всё равно не пойдёт, а напакостить втихую очень даже сможет. Зуб на тайного исправника я, конечно, отрастил, и при случае не упущу возможности Мякиша больно укусить, но не сейчас. Пусть сначала отдаст Шаболдину Тихонова, тогда и посмотрим.

Жизнь, однако, шла своим чередом, и от размышлений о нравственных оценках деятельности Палаты тайных дел вообще и одного отдельно взятого тайного исправника в особенности мне пришлось на какое-то время отвлечься. В Москву вернулись Леонид с Татьянкой и пришла пора придать ускорение делам с женской больницей и гимнастическим обществом. Проект Клингофера был принят, что называется, на ура, моё решение начать земляные работы признано правильным, и вскоре с должной торжественностью в строительство был заложен первый камень. Церемонию почтили своим присутствием государь Фёдор Васильевич с государыней Марией Георгиевной, царевичами и царевнами, молебен провёл патриарший викарий[61] епископ Лонгин, на камень нанесли памятную надпись, а чести заложить его удостоился царевич Леонид Васильевич, как супруг попечительницы Русского общества женского здоровья и Женского гимнастического общества царевны Татьяны Филипповны. Торжество удалось на славу, а уже со следующего дня стройка началась по-настоящему, и строители клятвенно обещали к концу сентября с фундаментом закончить.

Совмещать приятное с необходимым и пытаться говорить с царём или Леонидом об особенностях поведения тайных я не стал. Во-первых, всему своё место и своё время, а, во-вторых, мне им сейчас и сказать-то, по большому счёту, нечего. Нет у меня пока ничего такого, с чем стоило бы обращаться к царю, хоть напрямую, хоть через Леонида.

За одним приятным событием вскорости последовало и второе — тайные передали-таки Шаболдину Тихонова. Правда, и в эту бочку мёда тайные заложили ложку дёгтя, обставив передачу условием присутствия их человека при допросах, причём условие своё тайные выставили не для обсуждения, а исключительно в паре с самим передаваемым человеком — или Тихонов и принятие условия, или ни условия, ни Тихонова. Не сказать, что мы с Шаболдиным условию такому обрадовались, но и сильно переживать не стали.

Описанию своему, данному в разное время разными людьми, Тихонов вполне соответствовал, с той лишь разницей, что теперь сбрил и бакенбарды, не иначе, так ему было привычнее. А так — да, не молодой и не старый, лет сорок с хвостиком, в очках, одет вроде бы по-господски, но в дешёвые вещи. Вот снять ему здешнего фасона очки и сразу видно человека из бывшего моего мира. Не то, совсем не то лицо, что здесь и сейчас встретить можно. Умное, кстати, лицо, должен сказать.

Поработали с господином Тихоновым тайные неплохо и легенду ему для губного сыска и суда составили вполне правдоподобную. О себе показал он, что от роду ему сорок один год, что родился в Москве, православного вероисповедания, мещанин, проживает в Москве, однако же постоянного места жительства не имеет. В попытке обокрасть мой дом сознался, как и в убийстве Плюснина, на вопрос, собирался ли он убить и Курдюмова, отвечать отказался. Украсть у меня якобы хотел некие ценные артефакты, о которых слышал от разных людей. Использование Тихоновым глушителя охранных артефактов вообще не озвучивалось, благо, официальным порядком в деле Шаболдин розыск по этому вопросу не отразил, и сейчас не стал даже упоминать о том, чтобы лишний раз не дразнить тайных. Затем, на следующий уже день, Борис Григорьевич устроил доставку в губную управу Курдюмова и Мартынова, каковые Тихонова опознали, что должным образом и было занесено в дело. В общем, хоть завтра в суд.

Про «завтра» я не для красного словца упомянул, именно на том тайные и настаивали, чтобы уже следующим днём доставить Тихонова в суд, видимо, уже договорились и с судейскими. Поэтому, когда Михаил Дорофеевич нас покинул, мне пришлось просить Шаболдина о проведении ночного допроса арестанта, без записи и без самого пристава. Не буду говорить, что согласился Борис Григорьевич прямо так легко и просто, но и сильно уговаривать его мне тоже не пришлось — человек он умный, сообразил, что и то самое здесь, чего ему и вправду лучше не знать, да и тайным оказать ответную «любезность» был уж всяко не против.

…Странное я испытывал ощущение, разглядывая сидевшего передо мной человека. Вот не видел я в нём ужасного злодея, которого сам же совсем ещё недавно мечтал законопатить в тюрьму или на каторгу, совсем не видел. Да, он устроил нам ночной переполох, он заставил меня тревожиться за жену и сына, переживать за названую сестру, но… Но сейчас я этого, повторюсь, не видел. Помнил, но не видел. Человек, что сидел напротив, выглядел надломленным, усталым и каким-то не то чтобы запуганным, но, как это сказали бы в бывшем моём мире, отрицательно замотивированным[62]. Очень качественно отрицательно замотивированным, я бы добавил.

— Ну что, Анатолий Николаевич, здравствуйте, — начал я, предварительно дав Тихонову недолго поиграть со мной в гляделки. — Это, кстати, ваше настоящее имя?

— Николаевичем назвали, спасибо, — криво усмехнулся Тихонов. — Так-то тут меня Николаевым обзывают… Да, настоящее.

— А что вы хотите, сословные различия, — я постарался скопировать его усмешку, не знаю уж, насколько у меня это получилось. — Для вас, как я понимаю, самое сложное в нашей жизни. Да, я же не представился — боярин Левской, Алексей Филиппович. Можно по имени-отчеству, нам с вами так проще будет.

— Я знаю, кто вы, — спокойно сказал Тихонов. — Но вот что вам от меня нужно, ума не приложу…

— Тогда я сам вам скажу, — а неплохо держится, чтоб ему… — Расскажите о себе. Как оказались у нас, что связывало вас со Смирновым и Палатой тайных дел, зачем послали ко мне Мартынова, какого чёрта пытались баламутить мою названую сестру, в общем, всё рассказывайте. Я никуда не тороплюсь, а вы завтра на скамье подсудимых отоспитесь, сами же понимаете, что суд будет чисто формальным.

— Издеваетесь? — очередная усмешка вышла у него какой-то вымученной, что и понятно. — Будто сами не знаете, что мне будет, если я тут с вами разоткровенничаюсь.

— Имею некоторое представление, — на самом деле я даже не собирался об этом думать. — Но на вашем месте я бы другого опасался.

— И чего же? — насторожился Тихонов.

— Сколько вам дадут в суде, предсказать не берусь, — я и правда не хотел изображать предсказателя. — Как вы этот срок проведёте, думаю, и сами понимаете, — Тихонов кивнул, — но что потом?

— Потом? Когда потом? — не понял он.

— Потом — это когда кончится срок, что вам судья отмерит, — пояснил я.

— Опять издеваетесь, — теперь это не звучало вопросом. — Кто ж меня выпустит?

— Да неужели? — изобразил я удивление. — А на каком, спрашивается, основании держать вас под замком по отбытии назначенного судом наказания? Я, конечно, такие решения принимать и исполнять не вправе, но обратиться хоть к самому государю, чтобы с вами было поступлено по закону, очень даже могу. Попробуйте сообразить, кто ещё из ваших здешних знакомых может вам такое обещать. А так — выйдете на свободу, с чистой, так сказать, совестью, найдёте себе занятие по душе и способностям… У нас тут полным дураком или лентяем быть надо, чтобы нищенствовать. На шибко умного вы, Анатолий Николаевич, уж простите, не особо похожи, по вашим действиям судя, но на лентяя похожи ещё меньше.

— Вы серьёзно⁈ — вскинул он голову. — Вы всерьёз полагаете, что я смогу выйти на свободу⁈

— И даже готов вам в том посодействовать, — подтвердил я.

— А какая вам с того выгода? — недоверчиво спросил Тихонов.

— Ну что значит какая⁈ — настала моя очередь удивляться. — Вы мне сейчас расскажете всё, о чём я говорил, на вопросы мои ответите, ежели у меня таковые по ходу вашего изложения возникнут…

— Утром деньги — вечером стулья? — сообразил Тихонов. — Как-то оно не очень…

— А другого ничего у меня для вас нет, — развёл я руками. — Уж простите, Анатолий Николаевич.

— Ну да, нет… — задумался он. — А если… Если я попрошу вас сначала устроить так, чтобы Фросю мою вытащить?

— Не пойдёт, — вздохнул я. — Она, как вы знаете, и мне не совсем чужая, и забрать её у тайных я уж в любом случае постараюсь, но это не сегодня и не завтра. А ваш рассказ мне нужен сейчас, потому что после суда у меня к вам доступа, насколько я понимаю, не будет.

Тихонов надолго задумался. В общем и целом я его понимал — обещание свободы потом и требование оплатить действия во исполнение того обещания прямо сейчас выглядит не особо воодушевляющим, но ничего другого я ему предложить всё равно не мог.

— А если тайные узнают, что мы с вами сейчас говорим? — с опаской спросил он. Я даже вздрогнул, настолько привык уже к тишине.

— Вам сильно хуже уже не будет, — честно говоря, в этом я уверен не был, но кое-что придумать тут можно. — А мне если они и попытаются что-то не то устроить, так это мои трудности будут, а никак не ваши.

— Хорошо, Алексей Филиппович, — решился Тихонов. — Я расскажу.

…Я не ошибся — в бывшем моём мире Тихонов действительно был полицейским опером. Дослужился аж до капитана, потом захотелось ему свободы и независимости, и подался бывший опер в частные детективы. Надолго на вольных хлебах его не хватило, потому что хлебов оказалось не так чтобы очень уж много, и новое место приложения своих способностей нашёл он в частном охранном предприятии. Клиенты у ЧОПа были не сильно законопослушными, и в итоге попал наш герой в какую-то нехорошую историю, от рассказа о сути которой изящно уклонился. Но история и вправду оказалась нехорошей, потому что в конце её Тихонова пришли убивать. Не успели — товарищу резко поплохело, в глазах потемнело, разум помутился, а очнулся он уже здесь. Выяснить, где он и когда, опытному оперу труда не составило, столь же быстро он сообразил, что это какое-то не такое прошлое, каким оно, по идее, должно быть, и в конечном итоге, опять-таки, как я в своих рассуждениях и предполагал, сдался тайным.

Тут я поменял тему и несколькими наводящими вопросами выяснил, что мы с Тихоновым земляки — то есть сюда попали из одного и того же мира. Я уж было захотел узнать, что там произошло после моего, хм, ухода, но то ли пространственно-временной континиум забарахлил, то ли ещё что случилось, однако Тихонов покинул бывший наш мир через неполных полгода после меня, а в этом мире очутился всего три с небольшим года назад.

— Оружия нашего у меня при себе не было, — продолжал Тихонов, — в смартфоне только контакты, музон и фотки с видосами, по работе главным образом. В общем, подержали меня тайные у себя годик с чем-то, всё выспросили, ну и пристроили к Ивану Фёдоровичу, консультантом по моей основной специальности. Уж кто из нас с ним кого первым спалил как земляка, хрен теперь разберёт, но общий язык мы нашли быстро. Вас-то он не сразу признал за своего, а когда признал, предложил мне по вам поработать.

Ага, вот, значит, откуда тут ноги растут! Смирнов всё-таки… Похоже, сейчас начнётся самое интересное.

— И чего это ему такая шлея под хвост попала? — поинтересовался я.

— Тайным хотел нос утереть, — Тихонов недобро хмыкнул. — Он же с ними по забугорным попаданцам работал, в России искать таких ему не давали, вот и захотел показать, что и сам с усам.

М-да, дураками тайных уж точно не назвать. Не давали, и ведь правильно делали! С другой же стороны — вот какая, спрашивается, была им надобность сводить Смирнова с Тихоновым⁈ Ничего же хорошего не вышло!

— Вас он вычислил как раз когда я у него работал уже, и сказал, что вы из таких самый успешный, — вещал Тихонов. — Он, как и вы, не тушкой сюда попал, а душкой, это он сам так говорил. Но Смирнов считал, что какой-то носитель информации у вас есть, потому что слишком много всего вы тут понаделали. Я-то не понимал, как такое вообще могло получиться, чтобы перенос был сознанием, но и что-то с собой прихвачено, но тоже не нашёл другого объяснения вашим успехам. Нет, я понимаю, вы в парня из правильной семьи попали, деньги там, связи, всё такое, но в голове же столько всего держать невозможно!

Если я ничего не путал, в том мире Тихонов был младше меня лет на пятнадцать. Ну да, я-то нормальное образование получить успел, что в школе, что в институте, и читать мне всегда было интересно всякий научпоп, а вот он как раз из того поколения, которому ничего этого не досталось. Ну то есть досталось только тем, кто сам хотел что-то узнать, а в мои молодые года так было, что если ты не дебил или асоциал какой, всё равно чего-то да нахватаешься, что за рамки школьной программы и институтского курса выходит. А этому, понимаешь, уже невозможно. Эх, похоже, вовремя я оттуда сюда перебрался, пусть и не по своей воле…

— Возможно, как видите, — подытожил я вслух свои размышления. — И что дальше было?

Глава 30

О последствиях чрезмерного усердия

— Дальше? — Тихонов на несколько мгновений замолк, потом тяжело вздохнул и продолжил: — Дальше я и предложил Смирнову нанять вора, чтобы к вам в дом залез. Я так прикинул, что вы тут давно уже, успокоились, расслабились, гаджет, на котором у вас инфа, в кабинете держите. Какие тут у вашего сословия в домах порядки, мне Смирнов растолковал, вот я и решил, что раз жене к вам в кабинет хода нет, то и храните носитель вы не обязательно в сейфе, запросто в ящике стола можете. А нет, так занервничаете, дёргаться начнёте и всё равно себя выдадите.

— Поэтому и следили потом за мной? — захотел я уточнить.

— Ну да, — подтвердил Тихонов выводы, что сделал я ещё тогда, после Мартышкиных подвигов. — Толку, правда, оказалось ноль целых, хрен десятых… Да чего теперь, провалил я дело, надо было получше всё подготовить.

— И что вам мешало? — стало мне интересно.

— Да Смирнов и мешал, — поморщился Тихонов. — Всё торопил меня, зараза. Он, конечно, и помог мне, я без него и так-то не смог бы. На глушители меня вывел в Питере, то есть Усть-Невском, а то с этой вашей магией я ж никогда дела не имел. На Печёного-то я сам вышел, тут дело привычное, и то Смирнов на всё денег давал. Но как Печёный меня с Мартышкой свёл, так началось всё это «давай-давай»…

— А почему он вас торопил? — свои предположения на сей счёт у меня имелись, но хотелось сравнить их с тем, что скажет Тихонов. Он-то, в отличие от меня, причину торопливости Смирнова знает.

— Боялся, что тайные пронюхают, — хм, а я думал, из-за нездоровья… — Мы же с ним всё это без них мутили, вот он и торопился, чтобы не успели помешать.

Впрочем, не так уж сильно я, похоже, и ошибся. Как раз из-за болезни и опасения её скорого обострения Смирнов и мог спешить с опережением тайных. Да, пожалуй, так оно и было.

— Но они всё равно пронюхали, — это, ясное дело, был не вопрос, просто чтобы как-то простимулировать разговорчивость Тихонова.

— Пронюхали, — не стал он спорить. — Какой втык они Смирнову сделали, не знаю, не видел и не слышал, а меня опять к себе забрали.

— То есть эта идиотская затея с моей сестрой — их дело? Или всё-таки ваше? — спросил я.

— Моё, — нехотя выдал Тихонов. — Сама идея заставить вас нервничать им понравилась, вот они и захотели, чтобы я что-то ещё в том же смысле придумал. А я с Фроськой закрутил ещё когда мы со Смирновым насчёт вас соображать начали, вот и задействовал её…

— Для этого и закрутили? — я подпустил в голос строгости.

— Нет, оно само собой вышло, когда я отслеживал, где вы бываете, — виновато улыбнулся он. — Она девчонка хорошая, хоть и не особо умная. Но для женщины это же не главное! Помогите ей, прошу вас, Алексей Филиппович, с сестрой вашей чисто моя идея была, Фросе я на мозги накапал, сама она ни при чём!

Что ж, всю подноготную истории, что для меня началась с проникновением ко мне в дом воришки, я вроде как размотал. Но пока Тихонов делился со мною подробностями, всплыли упоминания и о других интересных моментах, пусть напрямую ко мне отношения и не имеющих…

— А что там с попаданцами в других странах? — взялся было выяснять я.

— Да я так-то не в курсе, — неуверенно ответил Тихонов. — Смирнов со мной не особо об этом и говорил… Точно вроде бы один только известен, француз какой-то. Или не француз, но там, во Франции… Ну и сколько-то под подозрением, вот Смирнов тайным и помогал по ним работать. Кажется, с десяток, точнее не скажу.

М-да, прямо скажем, не густо. Это я не про попаданцев, это про полноту ответа.

— Как помогал? И где этот десяток? В каких странах? — я всё же попытался уточнить.

— Помогал как… — Тихонов ненадолго задумался. — Мне он много чего не говорил, но я так понял, что люди Смирнова по заграницам отслеживали новые изобретения и вообще всякие события, необычные для этого времени. А потом уже тайные по этим наводкам работали. Иногда и тайные говорили Смирнову, за кем присмотреть, тогда его люди выискивали все новости, что относятся к тем, за которыми присматривать надо было. Где тот десяток, не знаю, врать не буду, — умалчивать Тихонову смысла вроде бы нет, так что скорее всего и правда не знает. — Хотя, погодите… Кажется, про английские колонии в Северной Америке, тьфу, Окказии, никак не привыкну, был разговор, я случайно услышал. Там какая-то история с крупной денежной афёрой произошла, вот Смирнов афериста того и заподозрил, сказал, схема, как из нашего времени. Да, точно. Только имя афериста он не называл, и информация через Англию пришла, ещё и с большой задержкой. И дело не новое, я это год назад слышал.

— Что же, Анатолий Николаевич, на том, пожалуй, и закончим, — больше мне от Тихонова ничего нужно не было. Впрочем, по доброте своей я решил дать ему полезный совет, а как он им воспользуется, дело уже не моё. — Только вот что ещё: учитесь говорить по-здешнему. Честное слово, вам же лучше будет.

— Да, вы правы, Алексей Филиппович, — благоразумно согласился он. — Так-то я немного умею уже, но очень сложно привыкать…

— У вас будет время, — напомнил я, после чего оставалось только позвать дежурного стражника. Тихонова под надзором Шаболдина водворили обратно в камеру, и мы с приставом махнули по шкалику клюквенной настойки — раз уж Борис Григорьевич терпеливо дождался завершения нашей с Тихоновым беседы, не выпить с ним было бы с моей стороны некрасиво.

— Всё узнали, что хотели, Алексей Филиппович? — вежливо осведомился пристав.

— Не всё, — не стал я врать. — Но от него я большего не узнаю.

— Знаете, Алексей Филиппович, — пристав налил по второй, — какое-то не шибко приятное чувство у меня со всем этим делом…

— И дело вроде закрыто, и всё равно как-то неправильно? — понимающе отозвался я.

— Именно так, именно так, — согласился Шаболдин. — Ну да и ладно. Дело закрыто, а что неправильно… На вас, Алексей Филиппович, надеюсь. Хорошо было бы, чтобы вы за неправильность эту тайным отплатили.

А молодец пристав! Прямо бальзам на душу… Да, устроить тайным какую-нибудь неприятность было уж точно нелишним после всех их выкрутасов. Кстати…

— Борис Григорьевич, но дело-то у вас закрыто только по убийству Плюснина, — напомнил я приставу. — А как же дело по розыску Фроси Крюковой, простите, уже Тихоновой? По форме ежели, то и его закрывать надо.

— Надо, — подтвердил пристав. — Но она же у князя Свирского на даче живёт.

— Так обратитесь к нему официальным порядком, — подсказал я. — Она же должна дать показания, что с Тихоновым по доброй воле ушла, что замуж за него вышла без принуждения, и показания дать именно вам, раз уж вы розыском её занимались. И не думаю, чтобы его светлость стал здесь чинить вам препоны. А вы ей на допросе и напомните, что она, ежели князю и тайным никаких обязательств не давала, вольна жить далее, как сама пожелает, пока муж в тюрьме будет. Не знаю, примет её отец обратно или как, но с её умением по кухонной части службу она себе найдёт, так что и домой вернуться в полном праве.

— Думаете, не давала? — усомнился Шаболдин.

— А кто она такая, чтобы тайные с неё что-то требовали? — спросил я и сам себе ответил: — Да никто!

— Хорошо, Алексей Филиппович, — оживился пристав. — Пожалуй, вы правы. Ну, давайте по последней, да и по домам пора, мне-то завтра опять на службу…

Замечание я посчитал вполне резонным и поступил в полном с ним соответствии — махнул с Борисом Григорьевичем ещё по шкалику, попрощался и отправился домой. Размышления о том, чего я от Тихонова услышал, как и о том, чего я не услышал, я оставил на утро, которое, как известно, вечера мудренее.

В судебное заседание являться мне надобности не было — Шаболдину я оставил письменные показания, а Мякиш заверил меня, что уточнять их живым допросом суд не будет. Ну и ладно, мне же проще, а на судьбу Тихонова оно вообще никак не повлияет. Так что предаться размышлениям после завтрака и решения нескольких текущих вопросов по содержанию дома, коих как-то незаметно накопилось не так уж и мало, мне ничто не мешало.

Итак, с тем, что затеял всю эту возню именно Смирнов, я вроде как разобрался. Как, кстати, и с тем, зачем оно ему понадобилось. Захотел, значит, Иван Фёдорович перед тайными отличиться, меня им преподнести на блюдечке. А они, стало быть, такие-сякие-нехорошие, не оценили… Смотрелось такое предположение вполне себе убедительно, причём как относительно Смирнова, так и относительно тайных. Смирнов, выходит, захотел поднять в глазах своих тайных союзников собственную ценность и получить от них через то какие-то дополнительные блага. Какие именно? Да какие угодно, кроме разве что денежных — уж деньги-то Иван Фёдорович и сам умел зарабатывать. А вот с передачей дела внебрачному сыну тайные могли бы Смирнову и помочь изрядно, и столь же изрядно помешать. Да, по закону Родимцев имеет все права на наследство, раз уж отец его признал. Но это по закону, а по жизни прижать и запугать простого мещанина, да ещё молодого и не сильно искушённого в коммерческих делах, заставить его отказаться от наследства в обмен на небольшие для всего состояния Смирнова, но более чем неплохие для Родимцева отступные тайным было бы вполне по силам. Полный контроль над агентской сетью Смирнова за границей для тайных уж точно стал бы таким лакомым куском, ради которого они бы и через закон переступили, тем более, насколько я видел по истории с тем же Тихоновым, а до того и с Поляновой-Луговой[63], не так много закон для них и значит. Думаю, понимал это и Смирнов, а потому решил задобрить тайных, а заодно и внимание их переключить, подсунув им попаданца для них куда более удобного. Я же не в какой-нибудь Франции или Окказии, тут я, в Царстве Русском и вообще в Москве. Опять же, фигура я в Москве тоже не из последних, тайным тут важности на себя напустить самый что ни на есть повод.

Другое дело, важность тут обоюдоострая, и раздуть дело о какой-то угрозе, которую я могу представлять для царства, не так-то просто, а вот зубы об меня обломать тайные очень даже могут. Сами они прекрасно это понимали, потому и пытались заставить меня выдать источник моих знаний или хотя бы подтвердить своим поведением, что таковой источник существует. С этим они и к царю могли бы пойти — дескать, вот, государь, скрывает от тебя Левской вместилище чужой премудрости, а с чего бы? Может, недоброе что замышляет? Ты, государь, только прикажи, а уж мы быстренько выясним, что там к чему, и ежели тот Левской и впрямь восхотел свои интересы выше государевых поставить, мы его…

Вот только и Смирнову хотелось не просто наводку на меня тайным кинуть, а передать им хитрого попаданца в товарном, так сказать, виде — с доказательствами и с материальным источником послезнания. Ну да, он же, как и я, прекрасно понимает, что готовый товар стоит много дороже сырья, из которого его выделывают. Понимают это и тайные, раз решили отобрать у Смирнова товар, полностью не выделанный, и довести его до ума самим.

Ладно, с интересом что Смирнова, что тайных к моей особе и путями, коими они пытались свой интерес обеспечить, всё ясно. Осталось прояснить, в чём суть устроенного Смирновым побега его сына с секретными записями.

С самим ответом особых сложностей тут тоже не возникло — раз уж добром у Ивана Фёдоровича с тайными вокруг меня не вышло, озаботился он гарантиями безопасности наследника, чтобы у него на руках нечто такое имелось, что представляло бы Палату тайных дел в невыгодном для неё свете. Кстати, вовсе не обязательно, что это компромат в чистом его виде — например, заверенная тремя свидетелями запись о том, что тайный исправник Мякиш съел за завтраком младенца. Как я понимал, достаточно было начальству того же Мякиша сравнить сведения, переданные оному Мякишу Смирновым, с тем, в каком виде доложил о них сам тайный исправник, или же сопоставить, что передавал Смирнов тайным, и о чём они посчитали необходимым доложить царю. С такими бумагами Родимцеву было бы куда как легче не делить с тайными отцовское наследство, если бы удар, хвативший Смирнова, оказался роковым, да и если доктор Шиманский сумеет обеспечить благополучный исход, дома эти бумаги держать Смирнову будет уже небезопасно.

Однако кто такой Родимцев, чтобы пугать тайных отцовскими бумагами? На данный момент почти что никто — мещанин, состоящий в услужении, внебрачный сын, не вступивший в наследство, да ещё и вынужденный от тех же тайных, а теперь ещё и от губных, скрываться. Значит, что? Правильно, значит, Родимцев должен с теми бумагами прийти в такое место, где бумаги смогут правильно оценить, где уж точно не отдадут их тайным, и где ему, Родимцеву, помогут с умом ими воспользоваться. Так и этак прикинув, я подобных мест насчитал целых три. Правда, само существование одного из них я мог только предполагать, хотя и с очень большой долей вероятности, зато два других знал точно. Что-то мне подсказывало, что и сам Смирнов тоже догадывался о наличии одного из тех мест, как раз того же, что и я, и знал о двух других, опять-таки тех же самых, о коих я подумал. Тут, впрочем, особого ума просчитать это не требовалось, потому как никаких иных мест, отвечающих заданным условиям, попросту не было в природе.

Оставались, конечно, ещё иностранные посольства, о чём, помнится, говорил Мякиш в самом начале розыска, но по здравом размышлении эту вероятность я перенёс в разряд отсутствующих, потому как при обращении к иностранцам Родимцев стал бы государственным изменником, и светило бы ему в этом случае не отцовское наследство, а нечто совсем иное. Да и самому Смирнову при таком раскладе стало бы едва ли не хуже, чем после удара, так что сыну он наверняка всё это доступно объяснил заранее.

Спросите, что за такие волшебные места? Да нет, места самые обычные. То, о существовании коего я мог только догадываться, это какое-то сравнительно небольшое ведомство, занимающееся охраной самого царя, понятия даже не имею, как оно называется, что, однако, не мешает мне считать само его наличие несомненным. Но обращение Родимцева в это неизвестное мне ведомство я полагал практически невозможным. Хотя бы потому, что и сам Смирнов вряд ли точно знал о его существовании, а если и знал, то должен был понимать, что попасть туда его сыну в своём нынешнем положении настолько сложно, что лучше и не пытаться.

Два других места я знал лично. В одном из них, московском подворье Иосифо-Волоцкого монастыря, не так давно побывал даже. Попасть туда Родимцеву было, как я представлял, проще всего — достаточно обратиться в любой храм и попросить настоятеля устроить встречу с монахами, но и обращение Смирнова через сына к церкви я посчитал маловероятным. С одной стороны, само наличие у церкви своей тайной службы предполагало возможность её соперничества с Палатой тайных дел, с другой же, даже не особо глубоких познаний в Боголюбовском уложении мне хватило, чтобы сильно усомниться в желании монахов взяться за такое дело. Проведя чуть больше часа в библиотеке за изучением самого Боголюбовского уложения и приложений к оному, дозволенных к обнародованию, я убедился в том, что в данном случае монахи перебегать дорожку тайным не станут, и немедленно позвонил в Елоховскую губную управу.

Дежурный сообщил, что его благородие старший губной пристав Шаболдин ещё не вернулся из суда. Ну да, это мне туда не надо, а приставу вот пришлось. Я назвал себя и получил заверения в том, что как только его благородие вернётся, мою просьбу позвонить ему передадут сию же минуту, и велел подавать обед, понадеявшись, что до возвращения Бориса Григорьевича как раз и успею с трапезой закончить. Потому как до того, как Родимцеву надоест прятаться, и он заявится в то самое единственное оставшееся место, мне с Шаболдиным очень, очень и очень надо кое о чём договориться…

Глава 31

Беспокойные дни

— Ну вы, Алексей Филиппович, дали жару! — уважительно прокомментировал Шаболдин мутный поток отборной ругани, извергнутый мною после ухода Мякиша. — Прямо-таки целую речь сказали! Я и не знал даже, что вы так умеете, половину словечек так и не слышал никогда и ни от кого!

— Теперь знаете, — буркнул я. — Прощения, конечно, прошу, Борис Григорьевич, не сдержался…

Ну да, не сдержался. А и как тут было сдержаться, с такими-то событиями⁈

…Как я и просил, телефонным звонком дежурный Елоховской губной управы уведомил меня о возвращении старшего губного пристава Шаболдина из суда. Я ещё порадовался, что мы с Варварушкой и Оленькой как раз закончили с обедом, и поспешил в управу. Там-то моя радость сразу и поумерилась, потому как вернулся Шаболдин не один, а с Мякишем, а уж когда Борис Григорьевич и Михаил Дорофеевич принялись делиться со мной новостями, от радости той не осталось и следа.

Что меня так огорчило? Да уж вовсе не то, что суд приговорил Тихонова к восьми годам тюремного заключения за убийство Сидора Плюснина, чего-то в этом роде я и ожидал. Поскольку с Мартыновым мы заключили мировую, участие Тихонова в попытке меня обокрасть суд не рассматривал, соответственно, не говорилось в судебном заседании и о Курдюмове, который «Печёный», судили Тихонова только за убийство. Приговор, повторюсь, неожиданным для меня не стал и потому никак на моё настроение повлиять не мог. А вот новости о ходе розыска Родимцева не только могли, но и повлияли, причём далеко не лучшим образом.

Проверка девиц, съехавших не так давно из дорогих меблированных комнат, привлекла внимание губных к некой Марии Даниловой Киреевой, девятнадцати лет от роду, православного вероисповедания, мещанке, родившейся в Москве, золотошвейке в ателье госпожи Бертольди, до недавнего времени проживавшей в меблированных комнатах доходного дома Анурова, нумер шестой в Слободском переулке. Заинтересовались ею губные по той причине, что по показаниям прислуги, убиравшейся в дорогих комнатах дома, к Киреевой часто хаживал молодой человек, описание коего, данное ими, почти что идеально подходило Родимцеву. Сейчас губные занимались роднёй этой Киреевой, потому как выходило, что раз она съехала с одного доходного дома и за прошедшее время так и не появилась ни в каком другом, то обретается где-то у родных или знакомых, и, вполне вероятно, не одна, а с Родимцевым вместе. В их положении это было бы самым разумным решением, и вряд ли они поступили как-то иначе…

— С чего это вы так, Алексей Филиппович? — поинтересовался Шаболдин причинами моей, хм, велеречивости.

С чего, с чего… Да с того, что день, когда Родимцева отыщут и поймают, уже не за горами, и, более того, неумолимо приближается. А когда Родимцеву стукнет, наконец, в башку обратиться по третьему из тех адресов, где бумаги его отца оценят по достоинству и помогут парню с умом ими воспользоваться, одному Богу известно! На Бога я, конечно же, надеюсь, но вот как бы тут ещё и самому не сплоховать?

Ах да, я ж до сих пор не назвал это самое третье место, куда только и остаётся податься Родимцеву, когда он решит, что хватит уже прятаться и отсиживаться! Ну вот в данное время я от того места совсем неподалёку находился, и как раз оттуда в Елоховскую губную управу и пришёл. Кто ещё не понял, я имею в виду свой дом. Да-да, раз в охрану царя Родимцеву хода нет, а к церкви обращаться нет смысла, то ему прямая дорога ко мне.

В том, что Смирнов наказал сыну поступить именно так, я почти не сомневался. Ну не было у него никакой иной возможности получить со своих записей те выгоды, что ему требовались, просто не было! Да, со стороны Смирнова обращаться ко мне после того, какую пакость он же сам мне и устроил, выглядело бы, как бы это помягче выразиться, не сильно красиво, но, как там говорили в бывшем моём мире? Ничего личного, просто бизнес. Или не «просто бизнес», а «только бизнес»? Уже и не помню теперь… И для Смирнова, раз уж он тут весь из себя успешный предприниматель, поступить именно так было бы вполне естественным. Не удивлюсь, если заранее и письмецо покаянное для меня заготовил да сыну оставил, занятно было бы почитать. Только вот с такими успехами розыска я очень даже могу без столь занимательного чтения остаться. А не хотелось бы…

— Борис Григорьевич, вы тайным насолить хотите? — прямо спросил я. Понятно, что вопросом на вопрос отвечать неприлично, но уж с приставом-то мы той соли вместе съели немало, можно сказать, свои уже. — Хорошо так насолить, и при том чисто, вы там как бы и ни при чём останетесь.

— Неплохо бы, Алексей Филиппович, — отозвался пристав, мстительно потирая руки. — А что для того нужно?

— Вы же знаете, Борис Григорьевич, тайным Родимцев надобен из-за бумаг Смирнова, что он при себе держит, — напомнил я. Пристав кивнул. — Так вот, если я те бумаги раньше тайных прочитаю, есть у меня очень и очень обоснованное предположение, что государь, когда я ему о том поведаю, устроит его светлости князю Свирскому знатную выволочку. А уж что его светлость после того одному тайному исправнику скажет и сделает, это вы сами попытайтесь додумать.

Шаболдин мечтательно закатил глаза — похоже, попытался и что-то у него даже получилось. Я чуть было не начал переживать за Мякиша, но отложил это до более спокойных времён.

— Что, Борис Григорьевич, сможете так устроить, чтобы я с Родимцевым и его бумагами раньше увиделся, чем Михаил Дорофеевич? — поинтересовался я.

Пристав задумался. Крепко задумался, основательно. Я не торопил — уж кто мне тут может помочь, так только он. Лучше продумает — быстрее поможет.

— Сложно это, Алексей Филиппович, — наконец ответил пристав. Ответил с тяжёлым вздохом и хорошо слышным в голосе сомнением. — Очень сложно. Даже не скажу сразу, что и как тут можно сделать, да и можно ли…

— А что так? — с тревогой спросил я.

— Тайные на днях больше людей на розыск отрядили, — пояснил Шаболдин. — И что с того толку, что Михаил Дорофеевич у меня тут в управе не сидит, а лишь захаживает, если в каждую другую управу, что Родимцева ищет, они своих посадили⁈ Так тайные о находке Родимцева узнают чуть ли не раньше меня даже!

Да уж, вот засада, так засада… Умеют у князя Свирского работать, ох, умеют… Как грамотно поступили, чтоб их!.. И что теперь с этим делать?

— Впрочем… — осторожно вмешался Шаболдин в мои лихорадочные попытки придумать хоть какой-то выход из положения, — … кое-что можно и тут попытаться устроить.

— И что же? — я, как тот утопающий, готов был хвататься за любую соломинку.

— Как только появятся наводки на адреса, где с наибольшей вероятностью Родимцев укрываться может, я по ним сей же час Сергея Даниловича пошлю, — мысль показалась мне дельной, поскольку помощник губного пристава Курков зарекомендовал себя сыщиком способным и добросовестным. — Ну и людей потолковее дам ему в помощь. Он Родимцева возьмёт и ко мне доставит раньше, чем тайные о том проведать успеют.

— Не к вам, Борис Григорьевич, — поправил я пристава. — Ко мне. Ко мне домой. И с бумагами. Иначе у меня запустить тайным ежа в штаны не выйдет. А тайным или вам я его сам отдам, когда с бумагами разберусь.

— Ежа в штаны? — переспросил Шаболдин и засмеялся. — Хорошо сказали, Алексей Филиппович! И да, пожалуй, впрямь лучше будет Родимцева к вам отвезти. Что же, значит, так и поступим. Тогда тем более за ним Куркова посылать надо, уж он-то лишнего спрашивать не станет.

Это да, тут пристав снова прав. Курков со мною уже имел дело[64], опять же, и у истоков всей этой подзатянувшейся истории стоял, явившись ко мне по вызову, когда Мартышка влез в мой кабинет. Так что если и будут у Куркова какие вопросы к Шаболдину, то и вправду не лишние, а строго по делу, и ответы у Бориса Григорьевича найдутся соответствующие. Делать в управе мне больше было нечего, и я вернулся домой.

Дома я по привычке предался размышлениям. Впрочем, если и был от них толк, то в том лишь, что они удерживали меня от превращения испытываемого мною лёгкого беспокойства в полноценную тревогу, а далее и в нервозное раздражение. А основания для беспокойства (пока ещё беспокойства!) у меня имелись более чем весомые.

Помощник губного пристава Курков малый, конечно, толковый и надёжный, и поручение Шаболдина выполнять будет со всем усердием и с присущей ему сообразительностью. Вот только успеет ли он обернуться с поимкой Родимцева и доставкой его с бумагами ко мне раньше, чем весть о том дойдёт до тайных? Оно же и так выйти может, и этак, а мне-то этак не надо, мне надо, чтобы только так!

Да и сам Родимцев, чтоб ему от души икнулось, тоже хорош! Сидит где-то со своей золотошвейкой, жизни радуется, а ко мне что-то не торопится… И ладно бы, дураком каким был, не понимал своей выгоды, но ведь нет же! Не закончил бы дурак школу с похвальным листом! Да, народная школа — это вам не гимназия, и похвальный лист оттуда с гимназическим равнять нельзя, но всё же это подтверждение наличия умственных способностей выше среднего для данного учебного заведения уровня. Да и сам Смирнов сыночка наверняка поднатаскал, а уж в вопросе со своими бумагами и точные распоряжения дал, как с оными поступить, а этот балбес отсиживается пёс знает где, видите ли!

Я сходил к охранникам на воротах и велел им человека, что назовётся Родимцевым, ежели таковой придёт, проводить ко мне сей же час и с особым доглядом, чтобы и сам он по пути ничего не отчебучил, и с ним никто и ничего сделать не смог. Успокоило это меня ненадолго, и я продолжал мысленно костерить смирновского сынка нехорошими словами, пока ещё, впрочем, предпоследними.

К вечеру зашёл Шаболдин и поделился новостями о ходе розыска. Родных Киреевой опросили почти всех, за исключением троих лишь, да и то не самых близких родственников, которых оставили на завтра, но никакой ясности это не принесло — она у них не объявлялась. Ну, или они говорили, что не объявлялась, что тоже представлялось и мне, и приставу вполне вероятным. Побочным результатом работы с роднёй подружки Родимцева стало появление перечня знакомых золотошвейки, в родстве с нею не состоящих, но вполне способных приютить её с дружком у себя. Да мне ж так никаких нервов не хватит, пока их ищут!

В какой-то мере моё состояние передалось и приставу, так что предложение красного вина он принял с искренней благодарностью. Подлечившись живительной влагой с виноградников моего тестя, мы с Борисом Григорьевичем уговорились относительно дальнейших наших действий, в особенности о том, как будем извещать друг друга о срочных новостях, чтобы известия эти проходили мимо тайных. Нечего, понимаешь, людей князя Свирского зря волновать, у них служба и без того нелёгкая…

Вино помогло несколько успокоиться, ни с засыпанием, ни со сном никаких затруднений у меня, слава Богу, не случилось, однако же утром беспокойство вернулось. Как я ни пытался его скрывать, Варя с Оленькой моё состояние заметили и насели с вопросами. Хорошо, что ещё в родительском доме я научился выдерживать натиск Татьянки и Оленьки, когда им что-то было от меня нужно, так что и сейчас отвертеться от расспросов любимой супруги и названой сестрицы я сумел, хотя не так легко это у меня и вышло. Кстати, эта героическая битва с женским любопытством как-то неожиданно помогла мне заметно умерить свои переживания, так что до самого обеда я получил передышку. Зато на послеобеденном отдыхе меня начали одолевать опасения насчёт того, что тайные вполне могли повторить мои умозаключения и теперь будут стараться перехватить Родимцева по пути ко мне. Имелись, правда, тут два обстоятельства, что могли бы им помешать, но оба они от меня никак не зависели, а это тоже не радовало.

Что за обстоятельства? Ну, во-первых, это мне, ещё не забывшему общеупотребительную в прошлой моей жизни относительность морально-нравственных оценок, было легко предположить, что подставивший меня Смирнов у меня же и будет искать защиты для своего сына, здесь и сейчас такое придёт в голову далеко не всем. Да, понимаю, сильно на это полагаться не стоило, но если больше не на что, то почему бы и нет? И, во-вторых, оставались старший губной пристав Шаболдин и помощник губного пристава Курков, а заодно и надежда, что они не подведут. Да, ни на особенности мышления чинов Палаты тайных дел, ни на удачливость Шаболдина с Курковым я повлиять не мог, однако же надеяться что на одно, что на другое никто бы мне не запретил. Как, впрочем, и ожидать, когда Родимцев, черти бы его побрали, проявит наконец сообразительность. Давно же пора!

Вечером снова зашёл Шаболдин, и мы с ним снова залили беспокойство красным вином. В весьма осторожных выражениях пристав сообщил, что появилась сегодня наводка на место, где могут находиться Родимцев с Киреевой, и вроде как удалось отложить до утра доклад о том в тамошнюю губную управу. Рано утром, ещё до начала присутственных часов, Шаболдин собирался отправить по разузнанному адресу Куркова, чтобы тот, если Родимцев там отыщется, успел взять его до того, как оно станет известно тайным.

Утром, однако, всё вышло, как оно часто случается в жизни, совсем иначе. Шаболдин позвонил по телефону и сказал, что взять удалось только Кирееву, Родимцев успел уйти, едва они с подругой занесли в снятый дом в неприметном переулке свои вещи, разминувшись с Курковым буквально на четверть часа. Куда именно он ушёл, Киреева не знала или не пожелала сказать, и её доставили в Елоховскую губную управу. Никаких бумаг в доме Курков тоже не нашёл, но, по словам Киреевой, ушёл Родимцев с кожаной сумкой, в которой он какие-то бумаги и держал. Что за бумаги, он не говорил, и даже трогать ту сумку запретил ей настрого, но, опять же, это именно и только с её слов.

Честно говоря, слушал я пристава вполуха, потому что тот самый Родимцев во время нашего с Шаболдиным разговора сидел как раз напротив меня в моём же кабинете и с почтительным терпением ждал, пока я закончу с записями его отца. С ранья заявился, поганец, я как раз только умылся-побрился да велел завтрак готовить, когда охрана мне долгожданного гостя привела. Так что познакомил я пристава с текущей действительностью в её состоянии на сей момент и попросил успокоить Кирееву, да внушить ей, что если она своему дружку неприятностей не желает, пусть на всех допросах то же самое и говорит, пока снова с ним не увидится.

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — с почтением сказал Родимцев, когда я закончил говорить с приставом. — Не скажет она толком ничего, потому как и сама не знает.

— Экий ты заботливый, — хмыкнул я. — «Не извольте беспокоиться», хе-хе. Беспокоиться, дорогой ты мой, тебе надо, потому как пока я тебя у тайных вытащу, они тебе душу помотают… А ты чего хотел⁈ — я не дал ему и рта раскрыть. — Тебя ищут, и сдать тебя я, как верный подданный царя нашего государя Фёдора Васильевича, обязан. Только вот выписки из бумаг отца твоего сделаю, да ты своею подписью мне их и заверишь…

Глава 32

Объяснения, вопросы и прочее

— Значит, говоришь, пустышки? — что-то в голосе царя слышалось такое, что не предвещало ничего хорошего, слава Богу, не мне.

— По большей части пустышки, государь, — подтвердил я.

Да, увы и ах, но почти все кандидаты в попаданцы из записей Смирнова были, с моей точки зрения, именно пустышками. Четырнадцать человек, не считая меня, Тихонова и самого Ивана Фёдоровича, значились у него подозреваемыми в попаданстве и лишь тот самый француз, о котором упоминал Тихонов, некий маркиз д’Арлан, мог и вправду быть в этом уличён, потому что не только изобрёл ранцевый парашют, дельтаплан и параплан, но и назвал их именно так. Этот бесстрашный аристократ приводил публику в полный восторг своими полётами и прыжками с воздушных шаров, учредил Парижское общество аэронавтики и всячески продвигал романтику управляемого парения по воздуху. Летал на своих конструкциях из бамбука и шёлка он уже довольно давно, лет с десяток, до сих пор ещё не разбился, но до нас подражание ему пока не дошло, как, впрочем, не сильно далеко вышло вообще за пределы Франции. Даже затрудняюсь предположить, почему…

Остальные тринадцать деятелей, чьи имена значились в записях, числились как требующие тщательной проверки. Я бы ограничился там двоими, одним из которых неожиданно оказался Фриц фон Мюлленберг, попавший на карандаш к Смирнову не иначе как за идею возрождения Олимпийских игр, а вторым был тот самый Томас Никсон, хитроумный аферист из английских колоний. А вот все прочие… Должно быть, Иван Фёдорович в прошлой своей жизни не только не имел дела с техникой, но и не интересовался ею даже на уровне научно-популярных изданий, иначе не отслеживал бы всерьёз всяких безумных изобретателей. Там вообще не о попаданцах говорить стоило, а о тех, кому повезло не попасть в сумасшедший дом. И ладно бы ещё речь шла только о пневматической пушке и дирижабле с паровой машиной, для выявления бесполезности этих изобретений требовались расчёты, пусть, как мне представлялось, недолгие и не особо сложные, но вот не распознать в проектах «паровой бомбы», «шляпы с прикреплённым к ней зеркалом, чтобы смотреть назад» или «поворотного абажура для настольной лампы» проявления нездорового изобретательского зуда, а вовсе не попаданческого послезнания… Ну, я даже не знаю, кем для того надо было быть. На легковерного дурака Смирнов никак не походил, так что тут ощутимо попахивало нецелевым расходованием казённых денег на работу по изобретателям всего этого добра. Кстати, вряд ли деньги эти доставались самому Смирнову, но на содержании своей заграничной корреспондентской сети Иван Фёдорович, похоже, неплохо с такими делишками экономил. Вот всё это я царю и рассказал.

Видимо, у государя нашего Фёдора Васильевича вошло уже в привычку беседовать со мной на прогулках в саду за Большим Кремлёвским дворцом. То ли совмещал он так отдых с делом, то ли лишних ушей избегал, но и в этот раз разговор шёл среди деревьев, кустов и цветов, радовавших глаз своим видом и напоминавших, что лето всё ещё продолжается, пусть потихоньку и подходит уже к концу.

Вызов к царю в Кремль стал закономерным следствием моего знакомства с бумагами Смирнова. Уже в тот же день, ненадолго оставив Родимцева под присмотром охраны, я позвонил Леониду и попросил устроить мне встречу с царём. Обосновал я свою просьбу упоминанием о пропавших бумагах, которые ищут губные и тайные, и посыльный из Кремля навестил меня уже следующим утром.

Сам день, когда ко мне с утра пораньше заявился Родимцев, выдержать было не так-то и просто, но я справился. Закончив переписывать из бумаг Смирнова наиболее интересные для меня места, я сдал парня Шаболдину, уже явившемуся ко мне и терпеливо ожидавшему завершения моих трудов, после чего позвонил Мякишу и сообщил ему последние новости. По доброте своей я тайного исправника пожалел и не стал говорить ему, что сделал себе выписки из смирновских бумаг, но Михаил Дорофеевич, как к нему ни относись, всё же не дурак и, надо полагать, понял всё правильно. Впрочем, и у него хватило такта не спрашивать меня о том прямо, но при каждом моём взгляде на лицо тайного исправника мне очень хотелось шоколаду или пирожного — настолько кислым было его выражение, даже несмотря на то, что сами записи Смирнова я Мякишу торжественно вручил в собственные руки.

Что было в тех записях интересного, помимо подтверждения попаданческой сущности французского маркиза и перечня дурацких изобретений? Да почти ничего. В Царстве Русском, кроме меня и Тихонова, на заметку к Смирнову не попал никто, а о Тихонове ничего не было вообще. Ну да, с учётом совместных делишек обоих это было понятно. Кстати сказать, обо мне, любимом, Смирнов не написал ничего такого, чем Мякиш имел бы право меня пугать. Но вот осведомлённость Ивана Фёдоровича внушала некоторую тревожность — пусть и далеко не все мои похождения были ему известны, но про мои дела в Мюнхене знал он, как выяснилось, куда больше, чем мне того хотелось бы — кажется, деньги его корреспонденты получали не зря. Ну уж мюнхенские точно…

— Немца того, Мюлленберга, ты, стало быть, сам знаешь? — захотел уточнить царь.

— Знаю, государь, — ответил я. — Учились вместе, хоть и на разных факультетах, в одном студенческом братстве состояли.

— Вот сам его и проверишь, — не заржавело у царя за поручением. — Хочешь, к нему езжай, хочешь, к себе его зови, но что с ним по этой части, узнай доподлинно. Олимпийские игры… — царь неопределённо усмехнулся. — Поглядим.

— Задумка, на мой взгляд, не самая плохая, государь, — осторожно поддержал я затею Фрица.

— Опять из того своего мира сюда всё тащишь? — строгость в голосе царя показалась мне напускной, но от необходимости отвечать это меня не избавляло.

— Мой мир, государь, уже десять лет как здесь и сейчас, — склонив голову, начал я. — И тащить из бывшего, — на это слово я нажал голосом, — своего мира я стараюсь далеко не всё, а только хорошее. Плохого там хватало, там оно пусть и остаётся.

— Да уж, читал я допросные листы Смирнова и Тихонова, — скривился царь. — Да по ним и по самим видно. Тебе-то, Левской, они как показались?

— Смирнов просто делец. Пока я с ним как с издателем дела имел, жаловаться не приходилось, да и князь Белозёрский иначе бы мне его не рекомендовал, — начал я с хорошего. — Но издательская деятельность законами и правилами давно обставлена, вот Смирнов их и соблюдал, потому что выгоду свою и так не упускал. А как почуял лёгкие деньги, расходование которых проверить сложно, так и пошло-поехало… Один он такой, что ли? Я, государь, на дельцов этих в Усть-Невском насмотрелся, всё то же самое[65].

— А Тихонов? — спросил царь.

— А что Тихонов? По сыскной части умеет многое, и получше наших, а так… — я махнул рукой. — Сам по себе он вообще никакой, прочных нравственных устоев у него нет, жизнь нашу знает из рук вон плохо, говорить, как у нас принято, и то почти не научился… Отсидит своё, в самостоятельную жизнь выпускать его всё равно без толку, надо к какому-то делу приспособить, да под присмотром. Но я бы всё же осмелился посоветовать у тайных Тихонова забрать, когда отмеренный ему судом срок выйдет. Если, конечно, они его не притравят по-тихому или самоубийство не изобразят. А жену его надо у тайных забирать уж в любом случае, она вообще только в дури собственной виновата, и то по любви к мужу.

— Это что же, Левской, — удивился царь, — он тебе гадости делал, а ты, выходит, за него просишь?

— Выходит так, государь, — согласился я.

— Почему? — заинтересовался царь.

— Мне нужно было разговорить Тихонова, — ответил я. — Вот и пообещал, что попрошу за него. Пусть с ним по закону поступят, в конце-то концов.

— По сыскной части хорош, говоришь? — задумчиво проговорил государь. — Что ж, будет ему и по закону, и к делу его пристроят… А с женой его пускай губные решают, раз она у них так в розыске и числится.

Я снова склонил голову, принимая царское решение. Что ж, обещание своё, данное Тихонову, я исполнил.

— Дальше-то что делать собираешься? — царь поменял тему.

— Да всё то же, — пожал я плечами. — У меня завод, у меня артефакторское обучение, у меня по стандартам работа. С пушками новыми военным помощь обещал, если она им понадобится. Больница с гимнастическим обществом, опять же…

— Оружие и лечение, — царь весело усмехнулся.

— Да, — я тоже позволил себе усмешку. — Но одно с другим связано. Людей надо и лечить, и защищать…

— Всё шуточки шутишь, Левской, — царский упрёк и сам звучал как шутка. Мне оставалось лишь развести руками — нечего, мол, сказать, государь, шучу. — В больнице тоже всякие новшества вводить будешь?

— Буду, государь, — признался я. — Через Васильковых. И не только там. Андрей Семёнович и в других медицинских делах у меня первооткрывателем станет.

Царь как-то уж очень отстранённо улыбнулся и погрузился в свои мысли. Мы так и прошли сколько-то шагов в молчании.

— Ладно, Левской, — вышел государь Фёдор Васильевич из задумчивости. — Кем ты был там, — лёгким кивком царь показал куда-то за левое плечо, — я и знать не хочу и о том твоём мире спрашивать тебя не стану. Узнать мне, однако же, придётся, потому что ты мне это всё сам напишешь и лично в мои руки отдашь. Торопить тебя не буду, но и сильно мешкать не советую. А по делам твоим… Ты здесь на своём месте, и мне угодно, чтобы так дальше и продолжалось. Придумывай, делай, что надо, через военных или ещё кого решай, что без меня не решить, мне докладывай. Пока что ты только дельные вещи предлагал, так пусть и будет. Ну а что со Смирновым делать, раз уж он на своём месте не справился и место то, считай, потерял, да с Тихоновым, что у нас вовсе без места остался, я ещё подумаю. Для себя что попросишь?

— Ничего, государь, — ответил я.

— Прямо так уж и ничего? — в глазах царя засверкали весёлые искорки.

— Ничего, — повторил я. — У меня всё есть, а чего нет, куплю или сделаю. А вот спросить, если вы, государь, дозволите, хотел бы…

— Спрашивай, — царь милостиво дозволил.

— Когда и как меня раскрыли? — кое-какие соображения тут у меня и у самого имелись, глупо было бы не проверить, раз появилась такая возможность.

— Монахи иосифо-волоцкие, когда предвидение твоё проверяли, — ну да, не ошибся я, стало быть. — Мне когда доложили, я велел справки о тебе навести, узнал, что ты балбес балбесом, на том всё и утихло. До поры. А как ты из Мюнхена записку свою прислал по германским делам, оказалось, что и не балбес вовсе…

Такую, пусть и очень уж сдержанную, похвалу от царя я принял с признательным поклоном.

— А расскажи-ка, Левской, как оно с тобою было? — затребовал царь подробности. — Монахи сказали, по их части с тобою всё чисто, но многого сами не увидели.

Я рассказал, скрывать смысла уже не имело, в особенности от царя. Всё рассказал — и про чёрта Аффизенера, и про светлого ангела, и про его условие…[66]

— Вот, стало быть, как, — задумчиво начал царь, но тут же и повеселел. — Что ж, теперь-то за тебя честные иноки всей обителью молятся, а такое, знаешь ли, не просто так…

— Много таких было до меня? — осмелился я спросить ещё.

— В том-то и дело, что мало, — с некоторой озабоченностью ответил царь. — У нас в Царстве Русском последний перед тобою за полтора века преставился, а что до того было, точно уже и неизвестно. А тут ты, потом Смирнов, потом Тихонов этот… Что и как с тем в других землях обстоит, только недавно выяснять и стали. Но так, чтобы по воле небесных сил, ты у нас такой один. Не возгордись только, смотри мне! — погрозил царь пальцем.

— Заслуга в том не моя, государь, и повода гордиться у меня тут нет, — царю, похоже, мой ответ понравился. — А ищут таких только в Европе? — продолжил я спрашивать, раз уж с вопросами царь меня ещё не одёрнул.

— Почти только там, — сказал царь. — За азиатскими землями присматриваем, но пока там так никого и не нашли, даже подозревать некого.

— Это и понятно, — не удержался я. — Устройство жизни там более косное, наверх пробиться из низов куда как сложнее, нежели у нас да в европах, а любые новшества у них только сверху и вводятся.

— Говоришь, прямо как твой Левенгаупт пишет, — в очередной раз усмехнулся царь.

— А что, государь, тут ещё сказать, если оно так и есть? — ответил я. — Там по верхам и надо смотреть, иначе никак.

— Никак, пожалуй, — согласился царь и озабоченно добавил: — Но по верхам и смотреть сложнее, а если что, сложнее и договориться будет… Впрочем, то не твоя забота. Если мне что от тебя надо будет, я за тобой пошлю. Ты меня, знаю, по пустякам беспокоить не станешь, а ежели что — через Леонида передашь.

— Да, государь, — склонил я голову.

— Про то, откуда ты, никому более знать не надобно. И так уже слишком много кто знает… Никому, Левской, значит, и родным тоже. В разговорах осторожнее будь, чтобы не вышло, как со Смирновым, — добавил царь с лёгким укором. Мне оставалось только смиренно поклониться. — Что для себя ничего не попросил, молодец, хвалю, — похоже, царь подводил беседу к завершению, — стало быть, получишь непрошеное. Будет тебе, Левской, привилегия на твою методу обучения артефакторов, князь Орлов меня в том заверил крепко.

Ох, ты ж… Вот это да! Нет, что царские обещания всегда исполняются, оно и так понятно, но вот, честно сказать, чего не ждал именно сейчас, того не ждал…

— Только обставлено всё должно быть установленным порядком, — царь явно испытывал удовольствие произведённым на меня впечатлением. — Подавай прошение в Палату новшеств и привилегий, а вот ежели они тебе откажут, тогда и в Высшую судебную палату иди. Сделают всё в лучшем виде.

Разумеется, слова искренней благодарности и самой глубокой признательности у меня нашлись. Я произнёс целую речь, может быть, конечно, слегка сумбурную, но в моём положении оно и простительно. Во всяком случае, царь выслушал её с доброй улыбкой, после чего меня и отпустил.

Что ж, Алексей Филиппович, — размышлял я по дороге домой, — вот тебе и причина царского внимания. Я, конечно, без ложной, как, впрочем, и без какой-то иной скромности, понимал и признавал, что на фоне Смирнова, и уж тем более Тихонова, выгляжу в качестве попаданца куда как предпочтительнее, но царь, должно быть, пожелал убедиться наверняка. К месту вспомнились мои прошлогодние и более давние гадания, что именно царь с меня за своё явное благоволение потребует, и теперь, кажется, я это знаю. Хочу я того, не хочу, но пристроит меня царь наш государь Фёдор Васильевич к выявлению бедных-несчастных, хотя, скорее, пожалуй, богатых и счастливых попаданцев. Фрица фон Мюлленберга на меня уже и повесил, отвертеться не выйдет, как не выйдет им одним и ограничиться. Эх, придётся, чувствую, французским языком заняться, а то в гимназии он мне не особо хорошо давался, да и подзабыл я его уже за отсутствием надобности — с государя же станется и к французскому маркизу меня отправить… Маркиз, конечно, наверняка имеет уже здешнее образование, значит, должен и латынь знать, здесь она всё ещё универсальный международный язык, но побеседовать с ним на родном его наречии толку явно побольше выйдет. Ох-хо-хошеньки… Ладно, я как боярин так и так в вечной царской службе числюсь, значит, чаша сия меня не минует. Как бы с этим французиком так построить, чтобы самому не пришлось под дельтаплан цепляться? В прошлой жизни я высоты, было дело, побаивался, в нынешней проверять это пока что не приходилось, да и не тянуло никогда, если честно…

Эпилог

— Алёша, — Варя ловко и аккуратно прошлась пальчиками по моей натруженной размышлениями головушке, сразу же вызвав приятную расслабленность, — ты ведь когда-нибудь расскажешь мне, что тебе государь поручает? Ты от него всегда такой… — супруга смешно поморщилась, подбирая нужное слово, — … такой задумчивый приходишь. По-хорошему задумчивый, — добавила она.

«По-хорошему задумчивый» — это Варварушка в самую точку. Впрочем, ни высокая оценка такого определения, ни долгий поцелуй, коим я супругу за оное наградил, не избавляли меня от необходимости отвечать. Ну или от попыток от ответа уклониться.

— Если только именно когда-нибудь, — я всё же попробовал никакого определённого ответа не давать. — Да и то вряд ли, и уж в любом случае не всё, — честно признал я после недолгой паузы. — У нашего царства и нашего царя есть свои тайны.

— У моего мужа тоже, — слова свои Варенька сопроводила лёгким смешком.

Да уж, тут супруга права. Есть у меня свои тайны, ещё как есть. Но на то они и тайны, чтобы помалкивать. Так что скажу несколько слов о событиях, к тайнам никакого отношения не имеющих.

По настоянию отца с матушкой вернулась в родительский дом Оленька. Всё-таки скоро уже придётся ей жениха приискивать, и лучше бы, чтобы к тому времени никто и не вспомнил, что когда-то воспитанница Левских жила не в доме приёмной семьи, а у отдельно живущего названого брата. Приличия, они, знаете ли, такие приличия… Однако же право гостить у нас с Варварушкой по выходным и праздничным дням за сестрицей осталось.

Старший губной пристав, ох, простите, никак не привыкну, пристав-исправник Шаболдин продолжает службу всё в той же Елоховской губной управе и ходит довольный. Оно и понятно — мало того, что в чине повысили, так ему ещё вынесено царское благоволение с записью в послужной ведомости, и теперь за любым следующим поощрением незамедлительно последует награждение Бориса Григорьевича Московским крестом заслуг.

Через несколько дней после беседы с царём я получил приглашение в Палату тайных дел, подписанное самим её главноначальствующим князем Свирским. Его светлость принёс мне извинения за необдуманные слова и действия тайного исправника Мякиша, я оные извинения с благодарностью принял и попросил сильно строго Михаила Дорофеевича не наказывать — не надо мне таких врагов и даром. Князь, в свою очередь, заверил, что тайный исправник будет определён на новое место службы, где никаких пересечений его путей с моими не предвидится. Будет ли то место по-прежнему в Москве или же придётся Мякишу служить где-то ещё, его светлость не сказал, а я не стал спрашивать.

После несчастья со Смирновым Ангелина Красавина появилась в его доме один лишь раз и больше туда не ходит. Она говорит, Иван Фёдорович милостиво её отпустил, мнение на сей счёт самого Смирнова мне неизвестно. Тем не менее Иван Фёдорович потихоньку выздоравливает, может уже говорить, правда, замедленно, и пытается писать, впрочем, не сильно в том преуспевая. Тем не менее, что-то похожее на подпись под бумагами о преобразовании Русского телеграфного агентства в паевое товарищество, где половина паёв да ещё один пай сверх того принадлежит казне, ему поставить пришлось, как и заверить такими же каракулями передачу дел признанному им сыну. Временную, конечно же, передачу, до полного своего выздоровления — ну, вы понимаете. Кстати, если я ничего не путаю, советники, помогающие Родимцеву принимать отцовские дела, не из Палаты тайных дел, а из того самого царского ведомства, до сих пор так и не знаю, как оно именуется.

Сам Родимцев оформляет сейчас бумаги на получение отцовской фамилии и вступление в купеческое сословие, так что быть ему вскоре Дмитрием Ивановичем Смирновым, а там, глядишь, и девица Киреева тоже фамилию поменяет…

Тихонов сидит в тюрьме, кто там с ним работает — тайные или царские, понятия не имею. Жену его Фросю отец от службы у себя в доме уволил, но Шаболдин на днях сказал, что новое место она себе быстро приискала.

Я на днях опять был в Кремле — захотелось царю уточнить некоторые моменты, отсюда и Варины расспросы с моими уклончивыми ответами. Кстати, о тайнах…

— А пойдём-ка, Варежка, займёмся тайнами, что у нас с тобой на двоих, — предложил я, и мы с супругой, хитренько переглядываясь, отправились в спальню…

Сентябрь 2023 — февраль 2024

Москва

Объяснительная записка

Дорогие мои, уважаемые и любимые читатели!

Вот, собственно, и всё. Книга закончена, цикл «Алексей Левской», если кто ещё не догадался — тоже. Да, я решил закрыть историю Алексея Филипповича, ну не саму, конечно, историю, а свои рассказы о ней. Честно говоря, разочаровавший многих из вас сюжетный поворот я для того и избрал, чтобы мне самому было легче и проще остановиться, а иначе так бы и продолжал, медленно, но неуклонно сползая в ненужную повтористику и нездоровый гигантизм. Сейчас же я остановил повествование на знаковом рубеже — боярин Левской перестал быть этаким «самым умным», и пусть не так много людей знают теперь его истинную сущность, но среди них сам царь, и спрос у него с Алексея Филипповича будет уже совсем другой…

Откровенно говоря, я устал. Устал загонять своего (надеюсь, и вашего тоже) героя во всяческие обстоятельства, придумывать которые с каждым разом сложнее и сложнее, устал писать в одной и той же манере, устал почти четыре года работать, по сути, над одной книгой. Алексей Филиппович тоже не раз мне жаловался, что устал от моего назойливого внимания — за неполных четыре года в нашем с вами мире и за десять с небольшим лет в своём он разве что в ватерклозет ходил без моего присмотра. В общем, вы понимаете, что нам с ним не составило труда договориться это дело прекратить.

Тем не менее метку «закончено» ставить на цикл пока рано. Для этого необходимо:

а) закончить справочник по миру Алексея Левского;

б) пройтись по всем книгам с частым гребешком, загеноцидив ашипки, очепятки и мелкие логические неувязки, которые, слава Богу, никто пока, кроме меня самого, не заметил;

в) ёфицировать первые три книги.

Вот всем этим в ближайшее время и займусь, а уже потом свалю в творческий отпуск и начну ставить опыты на тему «есть ли жизнь после „Левского“». О планах на ту самую жизнь, если вдруг окажется, что она всё-таки есть, пока говорить не буду.

И да, я вовсе не исключаю, что когда-нибудь вернусь в мир Левского и напишу ещё две-три книги о нашем с вами герое. Но это будет уже иной Левской — умудрённый годами и жизненным опытом в теперь уже родном своём мире, соответственно, и цикл будет иным, а не продлением только что закрытого. Однако в любом случае это без гарантий и даже пока что без обещаний…

Спасибо вам всем огромное за ваше терпение, ваш интерес, ваши идеи и предложения! Искренне надеюсь, что новые мои писания многим из вас опять-таки зайдут.

С благодарностью, любовью и надеждой —

ваш Автор

Примечания

1

Приват-доцент — в немецкой университетской системе, принятой также и в Царстве Русском, доктор наук, по каким-то причинам не получивший места профессора и в полном либо частичном объёме исполняющий профессорскую должность внештатно.

2

Сплетённые из верёвок лапти или обувь из шерсти в виде галош. В данном случае, конечно, второе

3

См. роман «Хитрая затея»

4

Сапоги без каблука с мягким носком и твёрдым задником, народная обувь волжских татар

5

См. роман «Доброе дело»

6

Простонародное название бакенбард

7

1 вершок = 4,45 см

8

Белый хлеб из муки высшего качества, дополнительно многократно просеянной через сито

9

Название буквы Р в русской азбуке

10

См. роман «Пропавшая кузина»

11

1 аршин = 71,1 см

12

Холщовые или шёлковые мешочки, плотно набитые порохом, применялись для ускорения заряжания орудий

13

См. роман «Семейные тайны»

14

Зимняя верхняя одежда крестьян и бедных мещан — долгополый кафтан из толстого и грубого некрашеного сукна с широким отложным воротом. Пуговиц и застёжек не имел, запахивался и подпоясывался широким кушаком

15

Полицейский советник (нем.), чин, соответствующий армейскому майору

16

См. роман «Пропавшая кузина»

17

Выборный руководитель студенческого братства

18

Выборная должность в германских студенческих братствах, инструктор по фехтованию и надзиратель за соблюдением правил на поединках

19

См. роман «Семейные тайны»

20

1 полуштоф = 0,615 литра

21

1 шкалик = 1/10 полуштофа = 0,0615 литра

22

Инфекция, в большинстве случаев стафилококковая или стрептококковая, вызванная отсутствием стерильности при родах, в XVIII–XIX вв. нашей истории основная причина материнской смертности. С распространением асептики и антисептики при родах сошла на нет.

23

См. роман «Доброе дело»

24

См. роман «Семейные тайны»

25

1 русский фунт = 409,5 г

26

Исполнитель завещания, назначенный самим завещателем

27

Образ действий (лат.)

28

См. роман «Доброе дело»

29

Впечатление из моего детства: у нас был набор гэдээровских ёлочных игрушек в фирменной коробке, и из надписи на её крышке я узнал немецкое слово, показавшееся мне тогда волшебным заклинанием — Christbaumschmuckverlag («кристбаумшмуккферлаг»). Словом этим называлась фабрика ёлочных игрушек — «рождественского дерева украшений производство». Одним, повторюсь, словом…

30

Салоп — верхняя женская одежда, длинная широкая накидка, закреплялась завязками или одной-двумя застёжками у шеи. Первоначально не имел рукавов, затем появились разновидности с прорезями для рук или небольшими рукавами. Шился из шёлка, бархата или дорогих сортов сукна с широкой пелериной или отложным воротником, в зависимости от сезона мог иметь ватную или меховую подкладку

31

См. роман «Доброе дело»

32

См. роман «Царская служба»

33

Народный обычай — хранить памятные вещи рядом с иконами

34

Водка крепостью 25 градусов, распространённый в простонародье алкогольный напиток

35

См. роман «Семейные тайны»

36

См. роман «Жизнь номер два»

37

Церковная молитва за здравие или за упокой в течение сорока литургий подряд

38

Приписывается полковнику Вальтеру Николаи, руководителю немецкой военной разведки в Первой Мировой войне

39

Напоминал в некоторых предыдущих книгах, напомню и сейчас — «анекдот» в первоначальном значении слова означает занятный, достойный примечания случай, а не короткий смешной рассказ с неожиданной концовкой

40

Красная медь — то, что мы сейчас называем просто медью, жёлтая медь — латунь

41

См. роман «Хитрая затея»

42

Собственно, это и есть первоначальное значение слова «дача». Называть дачами загородные дома, построенные, купленные либо арендованные для сезонного проживания, в нашей истории стали ближе к концу XIX века

43

См. роман «Царская служба»

44

См. роман «Семейные тайны»

45

Впервые эстафета олимпийского огня была проведена для Берлинской олимпиады 1936 года. Креативные спецы работали в ведомстве д-ра Геббельса, что тут сказать…

46

Лк. 12:47

47

См. роман «Семейные тайны»

48

Длинное (до пят) одеяние с широким запахом, глухим воротом и узкими рукавами, ушитое в талии и расширенное к низу. Носится на богослужении (исключительно чёрный) или как повседневная одежда (любого неяркого цвета)

49

См. роман «Семейные тайны»

50

См. роман «Хитрая затея»

51

См. роман «Доброе дело»

52

См. роман «Жизнь номер два»

53

См. роман «Семейные тайны»

54

См. роман «Хитрая затея»

55

1 русский фунт = 409,5 г. 12 фунтов = 4,9 кг

56

Алексей не путает, так оно и есть

57

Литография — наиболее распространённый в XIX веке способ цветной печати

58

См. роман «Семейные тайны»

59

Жаргонное название закрытых научно-исследовательских учреждений и конструкторских бюро в системе НКВД СССР во времена правления И. В. Сталина, где осуждённые учёные, конструкторы и инженеры работали по специальности

60

1 ведро = 12,3 л. То есть ёмкость самовара составила 6,15 л — на троих вполне нормально

61

В Русской Церкви — заместитель патриарха в Московской епархии

62

Отрицательная мотивация — побуждение человека к действию не обещанием положительных последствий, а напоминанием о последствиях отрицательных в случае невыполнения требуемого действия («доешь кашу, а то мороженого не получишь»)

63

См. роман «Семейные тайны»

64

См. роман «Доброе дело»

65

См. роман «Царская служба»

66

См. роман «Жизнь номер два»

Content

На своём месте

Пролог

Глава 1 Плохие новости и досужие размышления

Глава 2 Ночной переполох

Глава 3 Воришка Мартышка, много вопросов и мало ответов

Глава 4 Просто хороший день

Глава 5 Дела семейные, заводские и сыскные

Глава 6 Неприятная догадка

Глава 7 О розыске, коммерции и старых друзьях

Глава 8 Старый знакомый и новый поворот

Глава 9 Грандиозные планы

Глава 10 Мудрая книга

Глава 11 Деловые беседы

Глава 12 Удачная поездка

Глава 13 Дела домашние и не только

Глава 14 Новые события и новые размышления

Глава 15 Своим чередом

Глава 16 Поиски, находки и раздумья

Глава 17 О благих делах, трудностях сыска и столкновении интересов

Глава 18 Дела духовные

Глава 19 Два провокатора

Глава 20 От размышлений к действиям

Глава 21 О делах, отдыхе и снова о делах

Глава 22 Неожиданные напасти

Глава 23 Яснее не стало

Глава 24 Кража, которой не было?

Глава 25 Начистоту

Глава 26 Искать надо умеючи

Глава 27 О делах сыскных и домашних

Глава 28 Челночная дипломатия

Глава 29 Приятные события и занимательная беседа

Глава 30 О последствиях чрезмерного усердия

Глава 31 Беспокойные дни

Глава 32 Объяснения, вопросы и прочее

Эпилог

Объяснительная записка

Примечания