Дм. Лифановский

Белый шаман

Пролог

Перетянутые грубой веревкой ноги и руки уже не чувствовались. Простреленное плечо и разбитое при падении с лошади лицо саднило. Лицо почему-то сильнее, чем пробитое пулей плечо, особенно губы. Голова кружилась от мутной одури. Горло сдавило рвотным спазмом. Володя с трудом повернулся набок, чтобы не захлебнуться собственной рвотой. Но рвать уже было нечем, лишь тоненькая струйка омерзительно горькой слюны повисла на губе и, когда он обессиленно уронил тяжело гудящую голову на землю, прилипла к подбородку. Он был мерзок сам себе, ненавидел себя. За эту слабость, за страх смерти, за души казаков доверенных ему и сгубленных самонадеянным хорунжим Осиповым, только прибывшим из Санкт-Петербурга в полк после окончания 2-го военного Константиновского училища.

По протекции брата, Владимир получил назначение в сводную казачью сотню при Колыванской изыскательской партии Западно-Сибирской железной дороги. Служба оказалась не тяжелой, практически синекурой. При этом, учитывая шефство над строительством железной дороги самого Наследника престола, сулила быстрый рост в чинах и званиях. Что было очень важно для молодого, амбициозного казачьего офицера.

Утром Володю вызвал к себе командовавший сотней есаул Ефтин. Молчаливый, основательный, служака с лицом, обезображенным сабельным шрамом, полученным им в далекой юности в Кокандском походе. Тут же присутствовал и Начальник изыскательной партии Николай Георгиевич Михайловский[1].

— Владимир Никитич, — начал разговор инженер, как главный начальник над всем и вся, что касалось их службы. Будучи в два раза старше, Николай Георгиевич, тем не менее, называл совсем юного хорунжего только по имени отчеству, — Тут нам из Томска телеграфировали. С Мариинского прииска каторжане сбежали. Охрану побили, да золото прихватили. По Иркутскому тракту от Мариинска до Томска военные команды уже подняли. Через месяц Наследника престола ожидаем, а тут такое происшествие, — инженер покачал головой и посмотрел на смолящего у окна папиросу Ефтина, — В общем, просят посодействовать в поисках. У нас людей в команде раз-два и обчелся, все по экспедициям раскиданы. Но и распоряжение Губернатора мы проигнорировать не можем. Да и Ивану Степановичу по вашему казачьему ведомству тоже приказ пришел, — Михайловский кивнул на барабанящего желтыми ногтями по подоконнику есаула. Ефтину не нравилась идея посылать только прибывшего из училища совсем неопытного офицера в поиск, но иного выхода не было. Инженер прав, людей нет. — Мы решили отправить Вас. Возьмите казаков десяток, да пробегитесь до Томска, заодно к Викентию Ивановичу загляните, он со своей партией в Татаринской обосновался. Предупредите, пусть настороже будут. Мало ли. Сомневаюсь, что беглые в наши края подадутся, но чем черт не шутит, — Михайловский перекрестился, следом осенил себя крестом и Володя. Он бросил взгляд на Ефтина и, получив подтверждающий распоряжение кивок командира, вскинул руку к фуражке:

— Сделаем, господин Михайловский! Разрешите исполнять?!

Инженер кивнул, и Володя, развернувшись на пятках, рванул из избы. В дверях его догнал окрик есаула:

— Хорунжий! — пришлось резко останавливаться, едва не врезавшись в дверной косяк, — Десяток Малыхина возьми, — урядник казак опытный, не подведет.

Володя кивнул и, едва не потеряв фуражку, выскочил за дверь.

Через два часа десяток выехал на тракт в сторону Томска. Осипов гордо поглядывал по сторонам. Как-никак первое самостоятельное дело. Рядовые казаки, пряча под грозными взглядами урядника Малыхина усмешки в усы, наблюдали за юным офицером. У Роецкого[2] в Татаринской задерживаться не стали, лишь передали Викентию Ивановичу письма от Михайловского, да двинули поутру спозаранку дальше.

Томск готовился к встрече Цесаревича, и никому тут не было дела до юного хорунжего. Доложил по команде, что распоряжение генерал-губернатора исполнено, дорога от Колывани до Томска проверена. Да отправились ночевать в казармы пехотного полка, куда их направил дерганый взмыленный полковник из свиты генерал-губернатора. Володя, как офицер, мог остановиться в гостинице, но решил остаться с казаками.

Утром, едва встало солнце, прибыл посыльный из губернского правления с приказом за личной подписью генерал-майора Александрова[3] десятку хорунжего Осипова произвести поиск северо-восточней Иркутского тракта по маршруту деревня Семилужная — река Самуска — деревня Луговая. Очень хотелось плюнуть на дурацкий приказ и вернуться в Колывань. К такому серьезному делу они с казаками просто не были готовы. Да и с каких пор жандармы стали казаками командовать?! И он бы так и сделал, если бы приказ не был согласован с адъютантом войскового наказного атамана полковником Калачевым. Со своим высоким начальством простому хорунжему спорить не по чину. Пришлось выполнять.

Весь поиск прошел спокойно. А когда от Самуски свернули на Луговую их и прихватили. Расстреляли тати из засады, как кутят неопытных. Расслабились казачки. Не ждали, что почти у самого почтового тракта разбойники напасть осмелятся на хорошо вооруженный отряд. Они бы и не осмелились. Но обложили их военные команды. Загнали в тайгу аж за Томск. Вот и решились каторжане на захват офицера. Узнать, где путь свободен, где затаиться можно, чтобы уйти от преследователей.

И тут такой подарок в виде хорунжего Осипова. Володя заскрипел зубами, отчего челюсть прострелило болью. Он был рад этой боли, она отгоняла страх. Сейчас эти наедятся и займутся им. Бандитам же невдомек, что он ничего толком не знает. А информация им нужна. Чувствуют лиходеи, что кольцо вокруг них сжимается. Не уйти им. Тракты и дороги перекрыты. Только через тайгу. А там ведь и сгинуть можно.

Правда, эти может и выберутся. У них проводник из местных есть. Странно, обычно самоедины с каторжанами не якшаются. А этот хоть и не свой среди них, но явно не по принуждению. Вон сидит спокойно, байки травит. От костра потянуло запахом еды, отчего к горлу опять подступила тошнота. Судя по разговорам, бандиты где-то разграбили остяцкое селение. Теперь душегубы, весело хохоча и смакуя подробности, хвастались своими кровавыми подвигами, кто кого и как резал и насиловал. Спокойно так бахвалились, обыденно.

— Эй, Пытышка, — раздался грубый голос одного из варнаков, — А золотишко-та в этих местах водится?

— Зачем тебе золотишко, Лютый? — отозвался юный звонкий голос, — На прииске мало взяли что ли? — хохотнул молодой.

— Усохни, Сявка, — отрезал Лютый, — Ботало конское, — и добавил, — Рыжья много не бывает. Так что, Пытышка?

— Есть золото, как не быть? — подтвердил самоед, — Только не всем оно дается. Стерегут его.

— Это как? — заинтересованно хохотнул кто-то.

— А так, — проводник помолчал и снова заговорил, слегка растягивая слова, — Старики рассказывали. В Моховской курье есть богатырский остров, — Володя поневоле прислушался, Моховская — речка совсем от этих мест недалеко. Неужели там есть золото? Хотя, какая ему теперь разница. А остяк тем временем продолжил, — В праздник пошел народ в Кетское, а один парень опоздал и пошел позже всех. Подходит он к богатырскому острову, видит — дверь в земле. Сколько раз он раньше мимо этого места ходил, и другие ходили — никакой двери не было. Открыл парень дверь и вошел в сени, видит — золотое седло на стене висит в сенках, а затем вторая дверь. Парень и туда вошел. Там сидит за столом женщина, за огромной большой книгой. Стены вверх все уже идут. Один простенок закрыт золотом. А в углу стоит большой золотой гроб. Женщина закрыла книгу и спрашивает: «Кто разрешил тебе в мою хату?» Он объяснил, что увидел дверь и зашел. «Это ничего, — говорит она, — на, тебе — забирай золото. Ты возьми, сколько унесешь, в карман насыпай». Насыпал он золота всюду, и в карманы, и за голяшки. Тогда она говорит: «Когда будешь выходить, только золотое седло не трогай. Оно не тобой повешено, не тобой и возьмется. Это седло того, кто в золотом гробу лежит. Пока он не встал, никто его седло шевелить не должен. Иди и больше не ходи». Простились они. Человек в сени вышел. Жалко ему стало золотое седло оставлять, захватил он седло с собой. Только снял он седло, как сразу дверь на улицу потерялась. Он туда-сюда, нет двери. Он седло на место повесил, а двери все нет. Бился он, бился — ничего не выходит. Приходится обратно заходить. Женщина спрашивает: «Зачем седло брал? Теперь высыпай все золото, если хоть чуть-чуть его у тебя останется — не выйдешь». Высыпал он золото, тогда вышел. Обернулся, а двери нет, исчезла. Он за народом бросился, рассказал все. Пошел весь народ на тот остров — нет двери, никакого знака нет. А бывало и пропадали люди так[4].

— Укандахать надо было бабу, да все рыжье себе прибрать, — хмыкунул молодой.

— Дурак! — вдруг взвился проводник, — То Тэри амгэ[5] был. Злой дух. Он сам бы тебя укандахал.

— Да я тебя! — истерично взвизгнул молодой.

— Сявка! — рявкнул Лютый, — Усохни! Пытышка прав, негоже таежных духов гневить.

— Лютый, ты чего?! — обижено протянул молодой, — Косоглазый дураком меня назвал!

— Правильно назвал! Дурак и есть! — осадил главарь Сявку под хохот остальных бандитов, — Берлять[6] давайте, — распорядился Лютый, — Да с офицериком потолковать пора.

Володино сердце екнуло. Вот и пришла к нему смертушка лютая. Обидно. Не так он хотел бы умереть. Не от руки бандитов, в лесу, без боя и славы. Почему он не погиб на дороге, как остальные казаки?! Хотя и так ясно. Его специально оставили в живых. Осипов напрягая руки, попытался растянуть веревки в тщетной надежде вырваться. Ничего не получилось, только в глазах потемнело от боли в раненом плече.

Внезапно над поляной повисла мертвая тишина. Смолкли голоса и смешки бандитов, шкрябанье ложек по котелку, замолчала ночная птица. Даже треск костра стал слышен приглушенно, будто сквозь вату. Из ночной таежной тьмы в пятно света от костра вынырнула бесформенная фигура со светящимися серебром глазами, от которой веяло ледяной потусторонней жутью. Володя, шепча молитву непослушными разбитыми губами, напрягая все силы и стиснув зубы, чтобы не потерять сознание от боли, перевернулся на бок, чтобы ему было видно, что происходит у костра. Кто бы там ни был, а казак всегда встречает свою смерть лицом к лицу.

Варнаки сидели, замерев будто каменные степные идолы. Кто, поднеся ко рту ложку с варевом, кто, наклонившись над котелком. Один завалился на бок головой к костру, и пламя охватило его волосы. Они что, все разом умерли? Да нет же! Глаза живые, бегают! Даже у того, что упал головой в костер. И от того становилось еще страшнее!

— Боже, во имя Твоё спаси мя и в силе Твоей суди́ ми, — не помня себя, бормотал с детства заученные Осипов, наблюдая, как темная фигура, одетая в светлые, разрисованные богопротивными шаманскими узорами одеяния, склонилась над одним из варнаков и на землю из перерезанного горла бандита хлынула кровь, — Боже, услыши молитву мою, внуши глаголы уст моих: яко чуждии восташа на мя, и крепцы и взыскаша душу мою, и не предложиша Бога пред собою, — а неизвестный умело орудовал своим ножом словно делал привычное, обыденное дело, убивая и убивая сидящих у костра людей, — Се бо, Бог помогает ми, и Господь Заступник души моей: отвратит злая врагом моим: истиною Твоею потреби их, — никогда еще Осипов не молился так истово, так искренне, как в этот страшный миг, — Волею пожру Тебе, исповемся имени Твоему, Господи, яко благо: яко от всякия печали избавил мя еси, и на враги моя воззре око мое.

Последним ткнулся лицом в землю проводник. Неизвестный несколько раз воткнул клинок в землю, очищая его от крови, и направился к Володе. Юный хорунжий, до боли сжав зубы, попытался сесть. Негоже православному казаку, русскому офицеру страх свой перед нечистью показывать.

— Не дергайся, — раздался приятный мужской голос на чистом русском языке, — Порежу же.

Над Осиповым склонилось бородатое лицо, сверкнул блеск стали и руки оказались свободными. Следом незнакомец освободил от пут и ноги. Володя попытался встать, но ничего не получилось. Затекло тело.

— Да успокойся ты! — прикрикнул на него мужчина, пряча за пояс нож. Пришлось послушаться. Тем более с восстановлением кровообращения пришла боль. Осипов сквозь зубы застонал. Незнакомец тут же склонился над ним и цокнул зубом, — Да ты, мил человек, раненый. Ну, это, ничего, ничего, — пробормотал он, водя своими ладонями над раной, потом так же провел по рукам и ногам. Боль ушла, словно ее и не было, а тело наполнилось бодростью. — Ну вот, теперь можешь и вставать, — неизвестный протянул Володе руку. Казак, помедлив, ухватился за сильную, заскорузлую, горячую ладонь и тут же оказался на ногах. А незнакомец не спешил отпускать Володину руку. Он еще крепче сжал ладонь и, взглянув парню в глаза, представился:

— Дмитрий.

Осипов не спешил отвечать. Дмитрий? Имя-то христианское! Тогда почему он так странно одет? Да и говор интересный, с паузами и небольшим, еле заметным акцентом. Будто мужчина давно не говорил по-русски. Откуда он такой взялся? Иностранец? Володя еще раз осмотрел своего спасителя. Моложавое лицо. Из-за густой бороды и усов сложно точно определить возраст. Высокий рост. Не самый маленький в станице хорунжий оказался почти на полголовы ниже. Широкоплечий, сухощавый, весь словно свитый из мышц и сухожилий, проявляющихся даже через мешковатую одежду. Глаза… А вот глаза не молодые, остро испытующе глядящие из-под насупленных бровей. Тяжелый взгляд. Суровый. Прожигающий. Достающий до самой глубины души. Жутковатый, если честно, взгляд. Наконец Осипов решился:

— Владимир. Хорунжий 4-го казачьего полка Осипов.

— Ну, вот и познакомились, хорунжий Осипов — неожиданно улыбнулся Дмитрий. И оказалось, что не такой уж он и страшный. Просто полный тщательно скрываемой боли взгляд и окровавленные трупы у костра создавали этот жуткий ореол вокруг нового знакомца. — А скажи-ка, хорунжий, а какой нынче год на дворе?

Глава 1

Тихий переливчатый писк домофона, и теплый шаловливый осенний ветерок бросает в открывшийся черный провал вонючего подъезда пригоршню ярких желто — красных листьев. Теперь самое трудное. Раз — два, раз — два, раз — два… Один пролет взят! Мокрая спина, холодная испарина на лбу, кровь стучит в виски, в глазах красные круги. Семнадцать ступенек прошел, впереди еще тридцать. До боли закусываю губу, чтоб не завыть в бессильном отчаянье. Развалина! Руины человека! Нет, пора заканчивать этот фарс! Ждать и верить в чудо… Мне скоро пятьдесят… Исполнилось бы… Я не верю в чудеса, я верю в человека. Хочешь чуда — сделай его сам. К сожалению, не мой случай. Все, что возможно, уже сделано. Не помогло.

Голову прострелила дикая боль. Опухоль, подлюка, опять зашевелилась. Знаю, что не шевелится. Но я-то чувствую, как она ворочается в голове, запуская щупальца метастаз в изношенный терапиями организм. Стиснув зубы, продолжаю свое восхождение. Навстречу, легко перебирая по ступенькам стройными ножками, затянутыми в джинсы, скатывается соседка Леночка и, ойкнув, шарахается от меня. Не узнала. Оно и верно. Сложно узнать в этом обтянутом кожей скелете, едва передвигающем трясущиеся кости, здорового сорокадевятилетнего мужика весом под центнер, каким я был буквально восемь месяцев назад.

Щелкнул, проворачиваясь в замке ключ, и в нос ударил затхлый запах пустующей квартиры. Сколько я здесь не был? Месяца два, пожалуй, или поменьше. Не помню. Да и неважно. Важно доползти до дивана. Стянув на ходу куртку, бросаю ее на пол. Вряд она мне еще понадобиться. Держась за стенку, ковыляю в зал и буквально падаю на диван, тяжело дыша. Облако пыли поднимается от пледа и кружится в пробивающихся сквозь щель в шторах лучах осеннего солнца. В висках тяжелыми молотками колотится боль. Говорят, к боли привыкают. У меня не получается. Терпеть, не обращать внимания научился, а привыкнуть не смог. Только бы не забыться и не потерять разум.

Бывает теперь со мной такое. Иду в туалет, а оказываюсь неизвестно где. И хорошо если в соседнем отделении. Как-то раз вообще ушел на улицу. Хорошо медсестричка Женечка нашла, вернула. А то бродил бы, хрен знает где, пока под машину не попал или не влез куда-нибудь. С тех пор за мной персонально стали приглядывать. Из палаты не выпускали почти. Обидно. Но я медиков понимаю. Они за меня отвечают. А сегодня с утра стало лучше, и я понял — пора! Дождался, пока соседи забудутся сном, а постовая медсестра отвлечется на вызов, и ушел, одевшись в спортивный костюм и куртку соседа. Мои-то вещи отобрали, после анабасиса в стиле бравого солдата Швейка. Простите меня девчонки, попадет вам, но безумным овощем доживать не хочу.

Ну, все, вроде отдохнул. С усилием поднимаюсь и, едва переставляя ноги, ползу до шкафа. Уж очень много сил забрал у меня этот побег. Старый потрепанный портфель с документами и фотографиями. На диван его. Отдышаться. Теперь на кухню. Табуретка оказалась практически неподъемной, но я справился. А вот залезть на нее оказалось гораздо сложней. Как альпинист в ненадежный, рассыпающийся под рукой карниз цепляюсь трясущимися пальцами за верхний край шкафа. Отдохнуть, отдышаться. Теперь приподнять кусок верхней панели и достать тряпичный промасленный сверток. Этот тайник я сделал лет пять назад, когда по случаю прикупил раритетный наган образца 1899 года. Просто так взял. Не удержался. Вполне себе рабочий экземпляр. Пару раз даже пострелял из него, выезжая на природу.

Все. Теперь бы слезть с табуретки не переломав кости. Но и с этой задачей я, чудом не убившись, справился. Прямо живчик сегодня. Губы кривятся в ироничной улыбке. Взгляд останавливается на проигрывателе. Denon. Вместе с усилком и акустической системой обошелся мне два года назад в соточку. Но я мог себе такое позволить, а хороший звук и винил — моя слабость. Побалую себя напоследок. По квартире разносятся божественные звуки первого концерта для гобоя с оркестром гениального Алессандро Марчелло. Следующим будет Вивальди, как раз то, что нужно под настроение. Даже головная боль слегка унялась.

А теперь за дело. Документы на квартиру, на машину, завещание набросал от руки, надеюсь, дети не передерутся за наследство. Дачу бывшей, детям не нужна, а она хотя бы будет заниматься. Вроде все. Рука сама тянется за фотографиями. Альбом за что-то цепляется, выдергивая из глубины портфеля памятную безделушку. На сплетённом из кожи шнурке идеальной формы золотистый прозрачный кристалл с каким-то замысловатым узором внутри. Красивый камешек, найденный мной в тайге, на берегу речки… Как же она называлась? Не помню. Как давно это было! Я тогда поперся разнорабочим в экспедицию, вслед за Людочкой, или Любочкой, или Танечкой… Опять забыл. Да и черт с ней. Она все равно предпочла какого-то аспиранта, а не парня с заводской окраины. Вот ведь, совсем забыл про эту безделицу. А ведь собирался показать геологам, узнать, что за минерал, да вот как-то не сподобился, а потом, видимо, забросил на дно портфеля и запамятовал. Не знаю зачем, но нацепил шнурок на шею. Накатившие воспоминания всколыхнули в душе что-то светлое, чистое, давно забытое.

Оттягивая неизбежное, листаю альбом с фотографиями. Дочь. Сын. Совсем малыши. Бывшая. Это мы всей семьей в горах. Вторая моя слабость. Прав Владимир Семенович, лучше гор могут быть только горы. Вечные, величественные, прекрасные в своей монументальной мощи. Опять дети. Выпускной дочери, сына. Отца позвать не соизволили. На свадьбы тоже. Только фотографии прислали. Бог им судья, хоть и не верю я в него.

Грудь зажгло пламенем, виски снова заколотило, в глазах стало темнеть. Нет! Хватит тянуть! Достать и зарядить наган дело нескольких минут. «Надо было шампанского купить», — влезла в голову дурацкая мысль. Какое к черту шампанское?! Нашелся аристократ из трущоб! Да что же так жжет грудину?! Хреновина эта таежная что ли? Нет ее, как будто и не было никогда. Куда делась? Вроде не снимал. Или забыл надеть? Совсем голова не работает. Да и ладно, плевать!

«Не тяни уже!» — уговариваю сам себя. Страшно, сука! Даже сейчас страшно. Но перспективы еще страшнее. Так что, пора. Но как же чудесен Вивальди! И как же я ненавижу свою слабость! Даже на спусковой крючок нажать получается с трудом. Но, решившись, с каким-то извращенным наслаждением стреляю в эту проклятую опухоль, чтоб ее разнесло к чертовой матери!

* * *

Древний Искин просыпался, выходил из режима гибернации. Причиной стал отклик «Модуля экстренной эвакуации старшего офицерского состава». И первичные данные, переданные им, требовали безотлагательного применения «нулевого приоритета». Полностью изношенный организм, разорванная в клочья энергетика, изменения на генетическом уровне и в результате пошедшая в разнос иммунная система. Как при таких повреждениях граф Т’Лин еще жив — загадка. Да и граф ли это? Геном еле читается, будто вместо Его Сиятельства модулем воспользовался его дальний, дальний родственник. Хотя, при имеющих место изменениях в организме 7,68 % совпадения вполне приемлемый результат. Значит действия по протоколу «0» оправданы.

Модулю тут же ушла команда на стазис и срочную эвакуацию. Сервисные роботы уже готовили медотсек для принятия крайне тяжелого пациента. В процессе производилась более глубокая диагностика. Кусок металла стремящийся разрушить и так никуда не годный мозг тут же был уничтожен. Параллельно снимались полные мнемо и эмограммы. Граф потом сам разберется, что из воспоминаний оставить, что удалить. Сведения о разведанном мире в архив. Культура, искусство, технологии, языки, обычаи. Абсолютно все, что хранилось в памяти, будет расшифровано и оцифровано. Сведений об Империи в памяти не обнаружено. Но при глубоком внедрении агента во враждебную среду такое возможно. А гвардейский полковник граф Т’Лин именно таким специалистом и считался.

Едва появившееся на портальной площадке медицинского бокса тело, тут же было погружено на антигравитационные носилки и доставлено в медкапсулу. Теперь настало время действовать малому медицинскому Искину. Работа предстояла долгая и кропотливая. Восстановление физического тела, генетики, энергетической структуры. И только потом настанет очередь пораженного недугом мозга. В принципе, ничего невозможного, но очень уж запущенный случай оказался. Почему граф не воспользовался модулем при первых симптомах? Ответ есть в мнемограмме, но вот личные воспоминания высшей имперской аристократии под запретом. Придет в себя Его Сиятельство, сам все расскажет, если пожелает. А пока этот блок памяти будет храниться в зашифрованном архиве, там же, где хранится заархивированная до отбытия на задание память графа.

Личные сведения, полученные Искиным при снятии мнемо и эмограмм, отовсюду, кроме этого архива были сразу и безвозвратно удалены. После восстановления, эти архивы будут загружены непосредственно в мозг. А дальше долгий период реабилитации и восстановления навыков. Методология давно отработана. Если бы Искин мог чувствовать, он бы посочувствовал графу. Невероятно трудный и болезненный путь ждет его впереди. Но такова плата за принадлежность к элите элит — славному офицерскому корпусу Департамента дальней разведки при личной Его Императорского Величества канцелярии.

Сознание включилось, и накатила боль. Невыносимая, всепоглощающая боль, разрывающая каждую клеточку организма. И тут же утихла. Стоп! Какого организма? Я же разнес себе башку из нагана! И снова боль, сворачивающая сознание в кровавую точку и тут же угасшая. Что за глупости? Какой к демонам червоточины наган? Это так по — варварски! Если умирать, то только в бою! Или, в крайнем случае, изысканный утонченный Императорский яд. И смотреть, как ярко переливаются всеми цветами радуги и тут же гаснут энергоканалы. Смерть достойная истинного аристократа.

Вместе с воспоминаниями приходит ярость и боль. И эти качели, кажется, продолжаются вечно. То я потрепанный жизнью, одинокий средней руки бизнесмен — строитель, не выдержавший бессмысленной борьбы со смертельным недугом и пустивший себе пулю в висок. То блестящий гвардейский офицер, граф огромной Империи, включающей в себя сотни миров разбросанных в пространстве и времени и связанных между собой системой порталов. Я мгновенье за мгновеньем, день за днем, год за годом, заново проживаю две жизни, чтобы в конце умереть и опять начать сначала. И все время рядом боль. Наверное, это и есть наказание за суицид. Ведь мы оба запятнали себя грехом самоубийства.

* * *

— Его Сиятельство полковник гвардии, Вечной Империи граф Т’Лин, виконт Новосибирский… — Что?! Виконт Новосибирский?! Что за бред?!

— Бред, это твое существование, чернь! — как мне надоел этот неудачник невесть откуда взявшийся в моей памяти. С этим еще предстоит разобраться, когда выберусь из медкапсулы.

— Ха, чернь! Кто в слюни нажрался на Валгалле–4 и побратался с Бонди? Граф и фермер! Почти как галантерейщик и кардинал!

— Заткнись, неудачник! Борька мне жизнь спас! И не фермер, а бонд.

— Бонд. Джеймс Бонд. Не трынди Сиятельство тебя вон Император ждет. Слащавый он у вас какой-то. Заднеприводный что ли?

— Повежливей, когда говоришь о монаршей особе, — одергиваю я подселенца. Но, черт побери, этот хам безусловно прав. В проницательности ему не откажешь. Император у нас ничтожество, да и не зря при дворе поговаривают, что у Его Императорского Величества кормовая дюза, как у межгалактического крейсера.

— Подойдите, граф, не бойтесь! Мне докладывали, что Вы редкий смельчак, — фальшиво улыбается мне Карл-Минь Четвертый. А глазки смотрят злобно. Значит, действительно, этот наркоман маркиз Т’Ардо… Ну, тем более, туда ему и дорога. Но сейчас, похоже, предстоит расплачиваться за эту дурацкую дуэль.

— Я не боюсь, Ваше Императорское Величество, в гвардии трусов не держат, — губы кривятся в презрительной усмешке. Император бледнеет. Знает, что гвардия им недовольна. О, Боги! Как?! Как у такого великого отца могло родиться вот это?

— Отрадно это слышать, — Карл-Минь берет себя в руки, — Ваши подвиги, граф, наделали шуму при дворе.

— Я лишь выполнял свой долг, Ваше Императорское Величество. Мы все принадлежим Империи, — эк тебя перекосило. А ты думал, гвардия служит лично тебе?

— Мы сочли правильным наградить Вас за такое рвение, дорогой граф. Думаю, Алмазная Звезда первой степени с мечами вполне соответствует Вашим деяниям, — кто-то из лизоблюдов сунул ему в руки коробочку с наградой и Император собственноручно приколол орден к моему мундиру. В нос шибануло запахом духов. Дамских.

— Служу Империи!

Монарх вежливо покивал на мой уставной ответ.

— Я знаю в гвардии принято обмывать награды. Давайте выпьем, граф, — Карл-Минь протягивает мне бокал с вином, — С моих личных виноградников, — его губы кривятся в змеиной усмешке. Ну что же, похоже, пришло время самого главного, ради чего, собственно, и затевался этот фарс. Точно. Как же он предсказуем и ничтожен. Ноздри улавливают легкий аромат «Черной радуги». Отсроченная смерть. Император не хочет омрачать свое существование моей смертью. Значит, сейчас последует приказ покинуть столицу. Ну, точно. Как же он глуп и предсказуем! — Я рад видеть, господин полковник гвардии, — о, уже по званию, — столь блестящего офицера при своем дворе. Но, к сожалению, Империи вновь нужна Ваша служба, — Карл-Минь делает паузу, ожидая вопросов. А вот хрен тебе! Императору пришлось продолжить самому, — Здесь назначение на Терру–5, — планета — каторга, ну кто бы сомневался, — там начались волнения среди контингента. Вам надлежит разобраться и предпринять незамедлительные меры по пресечению.

— Могу ли я перед отбытием навестить отца?

— Нет, нет и нет, полковник, вопрос слишком серьезен, чтобы откладывать его. Отправляйтесь незамедлительно.

Скотина! Мстительная мелочная скотина! Непонятная смута на задворках Империи среди полного человеческого отребья, с которой легко справиться обычный лейтеха-вован только-только окончивший училище, самое неотложное дело для лучшего агента Департамента дальней разведки и псиона-биокинетика третьего уровня.

— Служу Империи! — не отдавая чести, разворачиваюсь и, под перешептывания свитских, шагаю на выход. Почти в самом конце бальной залы, словно нож в сердце, в меня вонзается холодно — равнодушный взгляд Мариэль. Полные, чувственные губы, еще вчера ночью шептавшие мне страстные слова любви, кривятся в пренебрежительной усмешке. Меня уже списали. Ну, это вы зря! Улыбаюсь ей в ответ, отчего баронесса бледнеет. Не пугайтесь, Ваша милость, гвардия с женщинами не воюет. Посылаю ей воздушный поцелуй и под изумленный гомон придворных бездельников выхожу в ночь. Недоделанных дел так много, а времени мне отведено так беспощадно мало! Успеваю услышать на задворках сознания сочувственный голос подселенца:

— Ну и гадюшник, этот твой высший свет, Сиятельство! — и проваливаюсь в темноту.

В то же мгновение ослепительно вспыхивает яркий свет. Сквозь пелену боли прорывается знакомый голос.

* * *

— Дима, нам надо расстаться…

Смотрю в знакомые и в то же время абсолютно чужие глаза.

— А она ничего, — тут же выдает сиятельный подселенец, — Лоска, правда, не хватает, но откуда ему взяться у простолюдинки.

Лениво огрызаюсь в ответ:

— Заткнись, благородие.

— Тогда уж высокоблагородие, неуч, — насмешливо отзывается граф.

— Ты знаешь, мне похер! — а ведь я думал отболело, отлегло. Но нет. Особенно, вечным укором мне прячущие глаза дети. Наверное, я был не лучшим отцом. Всегда на первом месте была работа. Ну а как иначе? Мужчина должен обеспечивать семью. Вот и упустил. Пока мотался по командировкам, метался между объектами, ругался с клиентами и прорабами, воевал с гастарбайтерами, жена нашла себе того, кто обеспечит и при этом вниманием не обделит. И ладно жена, но сын с дочкой! Именно дети ранили больнее всего.

— Хам! — высокомерно выплевывает граф. Только хрень все это. Эмоции и мысли, в отличие от памяти о прошлом, у нас теперь одни на двоих. И я знаю, что граф так же далек от сословного снобизма, как я от высшего света. Хотя стоит признать, если Сиятельство захочет, то может быть изрядным говнюком, но в том серпентарии, где он вынужден был обитать по — другому никак.

— Благодарю Вас, граф, — и я сейчас совершенно серьезен. Просто знаю, что за напускной язвительностью графа скрывается сочувствие и растерянность. Мы застряли в собственной памяти. Плюс непонятные приступы боли. Так быть не должно. Хотя кто знает, как должно, а как не должно. Технология переноса сознания только-только тайно проходила полевые испытания в лаборатории ДДР, когда Т’Лин был приговорен собственным монархом. Директором Департамента дальней разведки, непосредственным начальником графа был старый друг отца. Он и предложил Дмитрию (да, мы тезки, оба Дмитрии, только я Никитич, а он Евгеньевич) стать участником испытаний. Это был шанс вернуться и отомстить. И плевать, что мстить придется Императору. Не в первой гвардии решать судьбу монарха. Тем более Его Императорское Величество зарвался.

А потом мы осознали себя здесь. В осколках нашей памяти. И чем больше мы блуждали по ним, тем сильнее становился страх остаться здесь навсегда, переживая раз за разом самые горькие, самые тяжелые моменты двух жизней. Измены, предательства, потери… Снова, и снова, и снова… А между ними приступы всепоглощающей боли. И если это не ад то что тогда считать таковым?

* * *

Я вывалился из медицинской капсулы и, не удержавшись на ногах, рухнул на обжигающе холодный пол. Кто я? И где? Не знаю. Не уверен. Наши сознания слились и кто я теперь в большей степени непонятно. Дмитрий Евгеньевич Строганов, граф Т’Лин, виконт Новой Сибири, полковник гвардии и псион-биокинетик третьего уровня, блестящий офицер, кавалер десятка орденов Империи или обычный инженер — строитель с Земли, бизнесмен средней руки Дмитрий Никитич Уколов? Ровно, как непонятно где я сейчас нахожусь и как сюда попал, да причины нашего слияния, кхм… Хотя нет! Слияние звучит как-то двусмысленно. Пусть лучше будет симбиоза. Хоть и не верно, зато благозвучней. Так вот в причинах нашего симбиоза тоже предстоит разобраться.

Тело пробрал мерзкий озноб. Взгляд остановился на худой обтянутой бледной кожей с синей сеткой вен руке. Мысли ворочались медленно и лениво. Лишь спустя несколько секунд до меня стало доходить, что это моя рука. Взгляд медленно переместился на туловище. Скелет! Самый настоящий обтянутый кожей скелет! Немудрено, что я не удержался на ногах. Медленно прикрыл глаза, успокаиваясь. И снова оглядел себя. Торчащие ребра, выпирающие из-за впалого живота кости таза, ноги с шарами колен. И все это изнутри светится каким-то переливающимся изумрудным светом. Он пульсирует, перекатываясь волнами снизу вверх и обратно. И от этих волн становится легче. Значит, заработал дар. Живот скрутило спазмом голода.

Держась за стойку медкапсулы, кое-как поднялся на ноги. Шатаясь, добрел до умывальника и припал пересохшим ртом к крану. Безумно вкусная ледяная вода ломит зубы. Значит я где-то на планете. На космических станциях вкус у воды совсем другой. Вернее его практически нет. Но почему никто не встречает? Где дежурный медик? Охрана? Хоть кто-нибудь? Должны же быть здесь люди!

Огляделся еще раз. Более осознано. Стандартная медицинская секция. Ни о чем не говорит. Такими оборудованы космостанции и форпосты в колонизируемых мирах, и военные и исследовательские базы. Неестественно идеальный порядок. Взгляд останавливается на отражении в зеркальной дверце медицинского шкафа. Ну что же, тело мое, то есть уколовское, только изрядно отощавшее и… Помолодевшее? Интересно как! А что худой — ничего, приведем себя в порядок! Раз вижу энергоканалы, значит, пси-способности графа каким-то образом передались этой тушке. И судя по насыщенному изумрудному свету, передались с усилением. Но с этим предстоит разобраться позже. А пока надо найти, что пожрать!

Двери медсекции сработали с приличной задержкой. Сердце успело рухнуть вниз, в район филея, а затем тревожно заколотиться. Неужели арестован? Нет! Не похоже! В таком случае меня не оставили бы без присмотра, Император прекрасно знает, на что я способен. Фух! С тихим шипением створки разъехались, и я шагнул в коридор. Едва за мной закрылась дверь, из динамиков раздался приятный женский голос:

— Господин полковник гвардии, Искин научно — исследовательского центра Департамента дальней разведки «Терра–8» приветствует Вас. Центр функционирует в аварийном режиме. Степень функциональности составляет 14,23 %. Связь с метрополией и другими колониями отсутствует 6 348 стандартных лет. Портальная разрушена. Руководствуясь Директивой 10648/4–а, передаю руководство Центром и колонией старшему офицеру Департамента. Жду Ваших распоряжений.

По пустому, засыпанному хламом и обломками оборудования коридору эхом прокатился мат на двух языках — общем имперском и русском.

Глава 2

«Дорогой, Митя. Надеюсь, могу называть тебя так, ибо после смерти моего друга и твоего батюшки графа Евгения Николаевича почитал тебя всегда, как сына. Если ты читаешь это письмо, меня уже нет на свете. Какое пошлое и банальное начало, да? Но мне, старику, простительно быть сентиментальным. Сейчас я всё больше яснее сознаю, что всякий человек родится в мир для определённой задачи, которую правда он волен или не волен исполнить. Мы рождаемся для исполнения долга перед Богами и предками и потом уходим в другой, лучший мир. Я убеждён, в свой последний час, когда человек почувствует, что свой долг свой на земле им исполнен, ему нетрудно будет умереть. Я долг свой всегда видел в добровольном и жертвенном служении нашей Великой Империи. К сожалению, Богами неугодно было даровать мне счастье исполненного до конца предназначения и спокойной смерти.

Державу нашу оставил я раздираемую внутренними противоречиями. Император, этот недостойный сын своего великого отца, подлостью своей и злою волей довел процветающее Государство до кровавых бунтов. Страшных и беспощадных. Империя трещала по швам, как старое лоскутное одеяло. И я рад, дорогой Митя, что ты не видел того, что видел я. Кровь и смерть прокатились по мирам нашей многострадальной Родины. Пока проклятый Карл-Минь проводил время в разврате, праздности и неге, его подданные умирали от голода и многочисленных внутренних конфликтов. В попытках спасти Империю, мы, истинные патриоты, попытались свергнуть это ничтожество. К сожалению, попытка наша не увенчалась успехом. Я с немногочисленными своими сторонниками сумел скрыться на известной тебе базе «Терра–8». Но и сюда добралось предательство, в результате которого я остался совершенно один. Не знаю, поймешь ли ты моё чувство — один, совсем один. Двигаться не хочется, всё думаешь, думаешь, думаешь. Беспощадные мысли разъедают душу. А впереди темно, в настоящем грустно, прошлым живёшь. Впрочем, я опять ударился в сентиментальности. Наверное, близость прекрасной Хель так действует на меня. С каждым мгновением все сильнее ощущаю я ее ледяное дыхание. Видимо заждались меня в Хельхейме.

Однако, к делу. Судя по тому, что твой эвакуационно-спасательный модуль так и не сработал, делаю выводы, что ты либо сумел обмануть отсроченную императорскую смерть, что маловероятно. Либо наш эксперимент пошел не по плану. Что же, мы предвидели такое развитие событий. Твой модуль должен сработать с любым разумным, имеющим ДНК человека. Твои ментальная и эмоциональная матрицы будут загружены ему. Сознание реципиента при этом не сохранится. Принимая во внимание твое болезненно щепетильное понимание чести аристократа и офицера, в известность я тебя не ставил. Спасать себя ценой чьей-то жизни ты не станешь. Пусть это зло останется на моей совести. За все поступки свои плохие и хорошие отвечу я перед Богами. Стыдиться мне нечего, ибо, если и нарушал я запреты их, творя деяния черные, делал это во славу Империи.

Искин медицинской секции переведен мной в автономный режим с единственной задачей по протоколу «Прима» обеспечить полный спектр мероприятий по реанимации полковника гвардии Строганова Дмитрия Евгеньевича, графа Т’Лин, виконта Новой Сибири. То есть тебя. В рамках этой задачи все ресурсы Центра, включая управляющий Искин подчиняются медицинскому Искину. Далее, тебе. Живи, сынок, как тебе подскажет совесть и долг чести. А мне пора.

П.С. И сохрани мою коллекцию оружия, это все что у меня осталось.

Герцог Вебранд Матс Лейонхуфвуд XIV»

Подпись перекрывала бурая печать с изображением головы льва. Кровь? Скорее всего. Старый лис перед смертью вдруг стал романтиком? Не верю! Мой бывший начальник редкая циничная скотина, каждое свое действие, каждый шаг привыкшая оценивать с точки зрения целесообразности и выгоды. И все эти кружева про долг и служение не более, чем красивые слова. Я скорее поверю, что вся эта история с моим оживлением затеяна ради мести. Единственно, не совсем понятно, почему он сам не воспользовался возможностью перерождения. Хотя…

Я закрыл глаза и откинулся на спинку удобного кресла:

— Искин, память реципиента оцифрована?

— Так точно, Ваше высокоблагородие!

— Мы не на плацу, — раздраженно поморщился я, нашел благородие, — Дмитрий, Ваше Сиятельство, господин граф. Обращаться так, — ну а почему нет? Имперцы сами засунули в меня этого графа, я их не просил, значит, буду пользоваться всеми привилегиями аристократа.

— Принято, Ваше Сиятельство. Память реципиента оцифрована.

— Раздел музыка. Бетховен, «Лунная соната», воспроизведение.

По аппаратной разнеслись божественные звуки музыки. Строганову раньше эти произведения слышать не доводилось. Почему я в этом так уверен? А вот так! Как только подумаю о Его напыщенном, как индюк Сиятельстве, тут же становлюсь им. Шизофренией попахивает. Да и плевать! Все лучше, чем пораскинуть мозгами от револьверной пули. Пам-па-пам, пам-пара, пам-пара, пам-пара… Тихонько напевая мотив, в такт музыке перебираю пальцами на подлокотнике кресла. А может, я теперь умею играть на пианино? Граф-то умел. И на скрипке и на мандолине… Когда он все успел? Хотя, какие у них заботы? Это я в 8-ом классе бегал полы мыть в конторе в трех кварталах от дома, чтобы копейку заработать и с матери не тянуть на свои хотелки. После восьмого перешел в вечернюю школу, слесарил в автобазе, потом на стройке. И в армии на стройке, хоть и служил в артиллерии. Потом архитектурно-строительный институт, после армии взяли по льготному конкурсу, правда, денег все равно пришлось заплатить. А затем по накатанной. Жена, дети, развод. Бизнес. Болезнь. Наган. И вот я здесь.

Но как же прекрасен Бетховен! Наверняка, в каком-то из многочисленных миров существует что-то подобное. А может быть, где-то есть точная копия моего родного мира. С Вивальди, Моцартом, Чайковским, Пушкиным, Гоголем и Толстым. Та же Новая Сибирь, практически точная копия центрального мира Империи. Так почему не может быть точной копии моей матушки Земли.

А вообще, Империя, довольно-таки любопытное образование. Нечто фантастическое, превосходящее самые смелые земные гипотезы. Бесчисленное количество миров разбросанных на просторах ненаблюдаемой Вселенной. Какие-то из них абсолютно идентичны, лишь сдвинуты во времени относительно друг друга, а какие-то, построенные на совершенно иных физических законах, не только не пригодны для существования человека, но и чаще всего даже недоступны его пониманию.

Как же мне хочется оказаться там, окунуться в разнообразие миров, народов, культур и цивилизаций. Причем желают этого обе моих ипостаси. Строганов мечтает вернуться домой, а меня распирает от любопытства. Ведь все, что он узнал и воспринял во время слияния сознаний, превосходит прочитанное на Земле в самых смелых фантастических романах, до которых Дмитрий Никитич был охоч. К сожалению, путь в Империю был заказан. Портальная разрушена полностью и восстановить ее невозможно. Впрочем, как и 86 % всей инфраструктуры. Все — таки почти шесть тысяч лет срок даже для имперских технологий. Одна надежда, что за пределами Центра меня ждет технологически равный или превосходящий Империю мир. Но это предстоит выяснить позже. Да и маловероятно. Высокоразвитая цивилизация уже обнаружила бы у себя под боком посторонний артефакт, коим по факту является Центр.

Потихоньку погружаюсь в музыку. Глубже и глубже. Вдох, выдох, вдох, выдох. Вселенная — это я, я — это Вселенная. Я стою на берегу ночной реки, лунная дорожка мерцает передо мной, упираясь в темную полоску противоположного берега. Вдох, выдох, вдох, выдох. Делаю шаг, другой. Лунный свет держит меня на поверхности воды. Шагаю вперед, не останавливаясь. Клубы молочно-белого тумана оплетают мои ноги, поднимаясь все выше и выше. Уже не видно лунных бликов на воде, лишь белесое марево. Слышу всплески воды. Навстречу кто-то идет. Мы встречаемся на середине реки, Я Строганов и Я Уколов.

Смотрим в глаза друг друга. Я вижу то же самое, что и он, внимательно вглядываясь. Яркие переплетения энергоканалов пульсируют, переливаясь изумрудными волнами, и разбиваются о фиолетовую кляксу в голове. Та самая опухоль. Медкапсула только купировала ее. Решение о лечении, за исключением экстренных случаев, несущих непосредственную угрозу жизни, должен принимать человек. В моем случае, как ни странно, такой угрозы не было. Ничего, опухоль не самое главное, с ней можно разобраться позже.

— Ты знаешь что делать? — обращаюсь к Я Уколову. Он молча кивает. Мы замираем, вглядываясь друг в друга. Сознания пытаются слиться. Сопротивляемся. Сейчас нас должно быть двое. Но как же тяжело. Видимо процесс слияния стал необратимым. Интересно, кто из нас получится, в конце концов?

— Нашел! — подает голос Я Уколов.

Теперь и я вижу и чувствую, нечто чужое, не присущее нам. Ах, ты же старый хрыч! И что тут у нас? Вот поганец! Какая хитрая закладка. Значит, я должен был убить Императора. Из чувства мести. А там Комитет спасения Империи со старым Лейонхуфвудом во главе, коронация. И моя личная преданность другу отца и спасителю. И ведь сработало бы, если бы не двойное сознание. Все завязано на мои собственные мотивы. Долг перед Империей, благодарность за предоставленный второй шанс, честолюбие. Да и желание отомстить присутствует. Все учел, сволочь. Не зря, герцог почти семь десятков лет руководил разведкой Империи. Профессионал. Уважаю.

Но абсолютно все не просчитаешь. Модуль не сработал, как надо. А потом и Император вышел на заговор. Старому лису пришлось спешно бежать, но и тут его достали агенты Карл-Миня. Вопрос только в том, почему он сам не воспользовался технологией перерождения? Ведь мог вместо моего сознания, подселить реципиенту свое. Или не мог? Не захотел? Теперь я этого уже не узнаю. Но что же делать с закладкой? Надо убирать. Однозначно! Даже гипотетически не хочу допускать, что действую не по своей воле. Только вот невероятно сильно подселенная ментальная программа вплетена в личность графа Строганова. Сколько останется от него после чистки? Плевать! Граф давным-давно умер. В любом случае то, что получится после слияния уже не будет тем самым Дмитрием Евгеньевичем Строгановым, графом Т’Лин, виконтом Новой Сибири.

— Ты знаешь, что делать, — это уже не вопрос, это приказ.

— Ты уверен?

Жалеет? Меня жалеет какой-то простолюдин! Впрочем, какой он теперь простолюдин?! Да и нет у меня сословного снобизма. Это маска. От страха. Да, я боюсь! Не смерти. Я воин, а значит, всегда готов встретиться с Хель. Но я до одури боюсь потерять себя. И остаток жизни бродить слюнявым идиотом по полуразрушенным коридорам Центра. А вот Уколов спокоен. Хотя знает, что и ему откатом достанется. Именно это его спокойствие и придало мне решимости.

— Давай, не тяни!

Чувствую, как мерцающая изумрудным, рука погружается мне в голову и начинает вытягивать мутные полупрозрачные нити, заплетшие мозг. И с удивлением наблюдаю, что вместе с нитями из головы Уколова вытягивается фиолетовая опухоль. Вижу искаженную болью гримасу на месте лица тезки, а потом боль достает и меня. Такая привычная и такая ненавистная.

* * *

Ни Строганов, ни Уколов не были людьми религиозными. И Богов или Бога поминали, как принято говорить, лишь всуе. Но то, что случилось с ними никак иначе, как божественным провидением или вмешательством какой-то другой высшей силы, объяснить нельзя. Да я и не пытался. Я даже не пытался понять, кем я теперь стал. Просто приняв тот факт, что обладаю памятью, способностями и навыками двух абсолютно разных людей.

Правда, с навыками я, пожалуй, погорячился. Тело не слушалось, порой выдавая без моего на то желания, какие-то судорожные непредсказуемые коленца. Да и насчет пси — способностей все совсем не понятно. Я просто боюсь их использовать, пока полностью не освоился с изменениями, произошедшими со мной. Самым правильным в моей ситуации было лечь в медкапсулу.

Но тут тоже есть огромное «но». Я не знаю, на какие действия она запрограммирована. Вдруг после лечения я выберусь оттуда с очередной закладкой? Вполне возможно, что эти страхи беспочвенны. А если нет? Я не хочу рисковать. Сейчас я не доверяю даже Искину Центра. Кто знает, какие императивы прописал в него старый лис. Вот и получается, что рассчитывать я могу только на себя. И даже это не самое хреновое. Я в этих развалинах замурован.

То ли беспощадное время поработало, то ли это последствия боев между сторонниками Императора и мятежниками, но, фактически, в рабочем состоянии остались только аппаратная с отсеком, в котором расположен мозг центрального искина. Медицинская секция с двумя медкапсулами и медицинским искином. Энерго-распределительный узел, с чудом функционирующими двумя каналами из почти трех сотен, ведущих к мантии земли, откуда и получает энергию все оборудование Центра. Кабинет директора, судя по развешанному на стенах огневому и белому оружию с гербом с головой льва, ставший личными апартаментами герцога. Да полтора десятка сервисных дроидов, следящих здесь за порядком и поддерживающих оборудование и прочую утварь в рабочем состоянии.

И все. Дальше разрушенные, заваленные породой коридоры, через которые мне как-то предстоит пробиться наружу. Попробовал пролезть через вентиляционные каналы. Не тут-то было. Узкие, зараза! Ерунда! Главное, есть вода и пищевые рационы из НЗ аппаратной и медицинской секции. Этих закаменелых отвратительного цвета давным-давно просроченных плиток, но пока еще съедобных (проверено), хоть и требующих перед употреблением многочасового вымачивания в воде, по всем самым оптимистичным прикидкам у меня на пару месяцев. А потом конец. Новая смерть. Только уже навсегда. Ну, может быть, еще недельку другую продержусь на укрепляющих медицинских растворах.

Но это уже самый крайний случай. Потому как, есть у меня подозрения, что в медкапсуле я задержался по причине негодных картриджей. Правда, существует шанс, что в процессе раскопок найду еще что-нибудь необходимое для выживания. Те же рационы, например. Но это лотерея. В общем, рассчитываю на два месяца и приступаю к работе. Вот же ирония судьбы, в моем распоряжении два совершеннейших Искина, дроиды, энергостанция, а раскапываться предстоит с помощью лома, сделанного из массивной металлической стойки, служившей опорой внутренним коммуникациям.

Так и потянулись мои однообразные дни и ночи, которые отсчитывал мне Искин. Подъем и легкий завтрак замоченной с вечера четвертинкой рациона. Шанцевые работы с небольшими пятнадцатиминутными перерывами. Самое смешное, руки-то помнят! Лом лег в ладони, как родной. Со студенческой практики ломом не орудовал, а стоило начать ковырять спрессованный грунт и навыки тут же восстановились. Дальше обед. Теперь уже половинкой рациона. Легкая медитация для восстановления сил. Опять шанцевые работы. Душ. Благо, дроиды сумели починить подогрев воды. Ужин. И аккуратные упражнения по восстановлению пси — навыков. Заодно привожу в порядок изрядно изношенное тело.

Глобально в организм пока не вмешиваюсь, латаю точечно: мозоли, растяжения, разрывы, внутренние микротравмы, полученные в результате тяжелого физического труда. К серьезным изменениям своей тушки перейду позже, когда выберусь наружу и решу проблему нормального питания.

На третий день догадался использовать для уборки породы дроидов. Я рою, они уносят. И почему сразу не додумался? Совсем мозги не работают! Эх, заставить бы еще этих многоножек копать! Но хлипкие они, не приспособленные для такой работы.

На исходе пятой недели докопался до жилых отсеков, вернее того, что от них осталось. Ну что же, запас везения я исчерпал при перерождении. Ничего полезного. Разве что синтетические технические комбинезоны, которые выдержали проверку временем. Да всякие личные ювелирные украшения. Есть даже вполне приличные. Только зачем они мне? Я бы сейчас их все отдал за хороший кусок жареного мяса. Или вареного. С овощами. А лучше тетерев запеченный с клюквой! Мой повар на Новой Сибири умел готовить таких тетеревов. А осетрина томленная в сливках! Ничего вкуснее не пробовал. Разве что Ленкины пельмени! И фаршированные перчики. И хлеба хочу. Теплого, ароматного и душистого. И чтобы сверху ломтик сыра со слезой. И обязательно маслина! Водочки еще. Немного. Стопочку. Холодненькой. Для аппетита. И огурчик… Какой огурчик?! Какого к чертям аппетита?! Я после этих дубовых рационов готов ношеный ботинок сожрать, если он будет из натуральной кожи!

Еще бы знать, что там наверху. Может радиоактивный ад, выжженная пустыня или вечные льды. Когда я был на Терре–8 последний раз, тут вроде бы царил палеолит и люди в шкурах с каменными топорами бегали за мамонтами. Если честно, не вдавался в подробности, не до того мне тогда было. Но что стало с планетой за эти шесть тысяч лет? Не такой уж и большой срок в исторических масштабах, но я верю в человечество. От каменного топора да ядерной бомбы мы добрались за каких-то пять тысяч лет. А учитывая агрессивность и суицидальные наклонности нашего вида… В общем, пока не откопаюсь, ничего не пойму и нечего голову забивать всякой ерундой! Копать, Дима! Копать!

Еще через пару дней добрался до технических ангаров, где, обнаружил два с небольшим десятка технических роботов. Как я им радовался! Как Робинзон Пятнице! Правда, поговаривают, что мистер Крузо своему напарнику рад был весьма своеобразно. Но мы с графом не такие. Да. Слава Богу или Богам, мое аристократическое Альтер эго, не смотря на все свои закидоны, понятия имеет с моими схожие. А то даже и не знаю, не ужились бы мы с ним.

С помощью ремонтных дронов удалось восстановить семь технических. Копать стало гораздо легче. Вернее копали теперь роботы, я только следил, чтоб старые механизмы не сбоили. Тем более, чем ближе к поверхности, тем меньше разрушений. Все чаще стали попадаться полностью целые помещения и коридоры. Значит причина повреждения внутренних уровней все-таки в столкновениях между сторонниками Императора и старика. Интересно, кто и зачем разрушил портальную? Теперь уже не узнать. А как бы все было просто. Один шаг — и я уже в Империи. А там легализоваться не проблема, меня специально для этого готовили. Разведка вновь открытых миров — моя профессия и я в ней был лучшим. Но чего нет, того нет. Так что копать, Дима! Копать!

Сократил потребление рационов. Стал комбинировать медицинские физрастворы и аварийные пайки. Состояние ухудшилось, но терпимо. Тем более мое владение биокинезом стало возвращаться к былым кондициям. Но чувствую, что уровень пси-энергии после слияния стал выше, значит и возможностей добавится. Только над этим еще предстоит поработать. Мне бы обучающие программы. Знаний хватает. В Академии учили на совесть. А вот навыки, если способностями не пользоваться, теряются, и восстановить их непросто, это не на велосипеде кататься. Ну да ничего, и с этим справлюсь. Главное выбраться из опостылевших коридоров.

Все! Сервисный люк в основную вентиляционную шахту. За ним десять метров подъема и свобода! Напрягая остатки сил, со скрипом проворачиваю штурвал замка. Да! Крутится! Только не заклинь! Пожалуйста! Откройся! Молюсь всем известным мне Богам. Встал, сука! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Рыча по — звериному, повисаю всем телом на ломе, используемом мной вместо рычага, и начинаю раскачиваться. Ну, давай же! Давай! Давай! Раздается мерзкий хруст, замок проворачивается и люк приоткрывается. В образовавшуюся щель сыпется земля с каким-то мусором. Неужели опять копать?! Не может быть! Я же чувствую движение воздуха. И запах! Да, этот одуряющий, сводящий с ума, запах хвои, травы, грибной сырости! Так пахнет лес! Ломая ногти, дергаю железную створку на себя и, не соображая, что делаю, гребу, сдирая ладони, проклятую мокрую землю, перемешанную с хвоей, прелыми листьями и еще чем-то неприятным. Странно, почему за столько лет шахту не засыпало полностью?! Протискиваюсь в образовавшийся лаз. Здесь сквозняк. А запах леса и… реки? Да точно, реки или озера и еще чего-то неприятного, становится еще сильней. Буквально взлетаю по аварийной лестнице наверх. Мелькает мысль: «Хорошо, что шахта и лестница сделаны то ли из керамики, то ли из пластика. Были бы металлические, давно сгнили бы». Строили в Империи на тысячелетия. А вот и причина, почему внизу так мало земли. Я оказываюсь в вырубленной в скале пещере. То, что пещера рукотворная, говорят ее идеально ровные своды, кое-где сильно выщербленные временем, но, тем не менее, частично сохранившие свою первоначальную форму. Пол и стены покрыты птичьим пометом и перьями. Так вот, чем так воняет! Бросаюсь, оскальзываясь на вонючей корке к виднеющемуся неподалеку узкому, заросшему чахлыми кустиками, невесть как цепляющимися корнями за каменистую почву, выходу из пещеры. И едва успеваю затормозить, чтобы не рухнуть вниз. Из горла вырывается хриплый восторженный мат.

В метрах десяти подо мной широкой, мощной, темно-серой лентой несет свои воды широкая река. С моей стороны берег высокий, скалистый. С противоположной пологий. Плавно поднимающаяся от воды изумрудная полоска заливного луга с раскиданными там и тут, принесенными половодьем корягами, резко сменяется темно-зеленой, почти черной тайгой. Вытянув шею, пытаюсь выглянуть наверх. Нет, ничего не видно из-за нависающего над узеньким входом в пещеру карниза. Зато видно небо. С низкими свинцовыми тучами, стремительно несущимися навстречу течению реки. В полном раздрае чувств только сейчас замечаю, что основательно продрог от холодного, пробирающего до костей ветра. Интересно, какое сейчас время года? Судя по яркой сочной зелени, лето. Но почему так холодно? Хотя у нас в Сибири в летнее ненастье бывает и холодней. А, ведь, похоже! Может, и правда, Сибирь?! Хорошо бы! Если и нет, то что-то очень близкое! Боги, или вселенский глобальный разум или кто там из высших сил, что привел меня сюда, если вы меня слышите, пусть это будет Сибирь! У меня и так не осталось ничего. Даже меня прежнего не осталось. Так пусть хоть место, куда я вашей волей попал, будет мне хоть чуточку родным?! И словно в подтверждение, что мои слова услышаны, ветер резким порывом пробежался по верхушкам деревьев, небо осветилось ослепительной синей вспышкой, и яркий росчерк молнии с оглушающим грохотом вонзился в скалы где-то неподалеку от меня. В воздухе запахло озоном. И буквально тут же на тайгу, реку, скалы обрушились тугие потоки дождя.

— Спасибо, спасибо, спасибо, — дрожащие от озноба губы шептали слова благодарности неизвестно кому, а лицо покрылось влагой. То ли от капель дождя, залетавших в пещеру вместе с ветром, то ли от слез. Я не знаю, как сложится моя жизнь здесь, на Терре–8, есть ли здесь цивилизация, или до сих пор по лесам бегают завернутые в шкуры дикари с дубинами и копьями, а может, и их тут нет. Но от этой грозы, от мутной пелены дождя практически полностью скрывшей от меня лес и реку, веяло чем-то таким родным, что хотелось верить только в хорошее. Я до боли в легких втянул в себя дурманящий свежестью воздух. И на пределе сил, выплескивая все напряжение последних дней обеих своих жизней, боли слияния сознаний и неопределенности грядущего срывая голос заорал:

— Спасибо!!!

Глава 3

Чувство полного опустошения и апатия навалились на меня, едва я спустился обратно, в ставшие мне фактически домом отсеки Центра. У меня хватило сил скинуть грязный изорванный комбинезон, принять душ и, едва добравшись до дивана в кабинете старого лиса, я тут же провалился в сон. Утро, вернее то, что я считал утром, с астрономическим временем еще предстоит определиться, но это мелочи, так вот, утро принесло мне ощущение радостной легкости и волшебства. Забытое, оставленное в далеком детстве чувство. Сложно описать мое состояние. Это не было эйфорией, от которой теряешь голову. Скорее любопытство и ожидание чуда от познания нового мира, открывающего перед тобой свои секреты. Мне не терпелось сделать свой первый шаг в этот неизведанный мир. Но я давно не ребенок, во мне перемешан жизненный опыт двух взрослых мужчин. И тем необычней был этот восторг. А если принять во внимание, что за плечами Строганова несколько десятков разведанных миров, то, скорее всего это чувства, доставшиеся от Уколова.

Я давился осточертевшим рационом, а мысли метались в голове, перескакивая с одной на другую, буквально сводя с ума. Кто я? Как мне теперь себя называть? Что там наверху? Как подняться наверх? Или спуститься вниз до реки и там уже искать проходы к тайге. А почему к тайге? С чего я решил, что с моего берега тоже тайга? Может лесостепь? Или горная гряда? Надо взять с собой оружие! Почему мне не пришла эта мысль раньше? А еще что? Сколько времени займет разведка? Надо ли идти далеко или ограничиться осмотром ближайших окрестностей? Есть ли тут люди? А звери? Какие? А если, пока меня нет, в Центр проникнут посторонние? Люди или хищники! Тогда должен сработать протокол безопасности.

Но что на уме у старого Искина, какие закладки оставил Лейонхуфвуд? Почему я не задумывался об этом раньше? Почему я так параноидально хочу выбраться отсюда, забыв буквально обо всем? Неужели все-таки я потерял разум? А как проверить? Медкапсула? Нет! Пока не удостоверюсь, что с ней все в порядке, ложиться туда не буду. Да и не поможет она в этом случае, тут придется как-то разбираться самому. Все тесты, которые знал граф, я прошел. Но это ничего не значит, тут нужен специалист. Слишком большие изменения произошли со мной. Как на физическом, так и на энергетическом и ментальном уровнях. Я теперь совсем другой человек. Какой другой? Что я о себе знаю? Кто я теперь?

Так, пошло по второму кругу. Надо успокоиться!

Я с удивлением обнаружил, что сижу с пустой тарелкой. Не заметил, как все съел. Хоть какой-то плюс от моих метаний! Последние дни от рационов меня просто воротило, а тут залетело, и не почувствовал! Нарочито спокойно отставил пустую посуду и закрыл глаза. Энергопотоки буквально взрывались всполохами зеленого. Почему? Эмоциональный взрыв сказывается? Такое ощущение, что я пытаюсь прорваться на следующий уровень по емкости пси-энергии, но что-то не дает. Силой воли и разума начинаю успокаивать бьющуюся во мне энергию.

Заученной с Академии техникой прохожу по каналам, словно невидимой рукой гладя ретивого зверя, норовящего вырваться. С неохотой биоэнергия поддается, медленно успокаиваясь и тягуче растекаясь живительным потоком по всему телу, наполняя его силой, свежестью и бодростью. Необычные ощущения, раньше такого не было. Откуда такие пиковые явления? Надо будет поискать в сохранившихся базах данных Центра, может, найдется какая-то информация о подобных явлениях в организме. Строганов с таким не сталкивался и даже не слышал ни о чем похожем. Но это не показатель. Граф разведчик с навыками полевой медицины, а не ученый.

В конце концов, как бы мне ни хотелось сегодня выбраться в большой мир, пришлось поход отложить. Сделал ревизию коллекции оружия старика Лейонхуфвуда. Всякие шпаги, мечи, сабли, хоть и в прекрасном состоянии, но мне ни к чему, разве что вот этот топор пригодится. Снял со стены увесистый топорик, что-то среднее между индейским томагавком и скифским сагарисом. Не лучший вариант для лесного похода, но другого нет. Ну и нож. Самый простой охотничий. С пожелтевшей от времени костяной рукоятью с затертой руками росписью. Как он оказался тут, среди коллекционных экземпляров, мог бы рассказать только старик. А вообще, так характерно для герцога. Потерять все, остаться в одиночестве в полуразрушенном научном центре на дикой планете. И все что его волновало на тот момент — месть и коллекция оружия.

— Искин, в каком состоянии стрелковое оружие?

— В прекрасном, господин граф! Отсутствуют рабочие батареи для энергетического и боеприпасы для кинетического оружия. За исключением стрел и арбалетных болтов.

Что это, в механическом голосе послышалась гордость?! Эмоции у искусственного разума?! Это невозможно! Моя паранойя взвыла зверем. А что если старик сумел прописать свою ментальную матрицу в систему Искина? Как? Да откуда я знаю! Невозможно? Наше перерождение тоже из области невозможного. Мысли опять заметались, отдаваясь болью в голове. Да, нет! Бред! Ну, а вдруг?! Спина покрылась липкой испариной, руки затряслись. Повинуясь поднявшемуся из глубины воспаленного разума ощущению неправильности происходящего командую:

— Императив ноль. Полная перезагрузка, сброс настроек до заводских — и на меня обрушиваются мертвая тишина и абсолютная тьма. Что я наделал! Зачем? А если он не запуститься? Собственными руками, повинуясь приступу иррациональной фобии, уничтожил Искин.

Спустя несколько безумных часов, или суток, в этой вязкой темноте я потерял ощущение времени, моргнули огоньки пульта, потом постепенно начал загораться свет в помещениях, послышалось мерное гудение вытяжных вентиляторов.

— Искин номер, — последовало длинное перечисление цифр и букв, — к работе готов. Представьтесь и обозначьте мои задачи.

— Полковник гвардии, Вечной Империи граф Т’Лин. Задача — максимальное восстановление жилых и технических модулей научно-исследовательского центра Департамента дальней разведки «Терра-8».

* * *

Нет! Надо выбираться отсюда в мир. Я просто схожу с ума. Или уже сошел? Поймал себя на том, что я истерично подхихикиваю, проверяя арбалет. Ничего сложного, у меня примерно такой же был в имении. Тут же, в стеклянном герметичном стенде, где и висели арбалеты, стоят роскошные пеналы с болтами, инсертами и наконечниками. Каждое изделие произведение искусства. В шкафчике под стендом различный обвес и ЗИПы. То, что надо! Обычные тяжелые болты, латунные инсерты, четырехперьевые охотничьи наконечники. Запасные тетивы, блоки, масленки.

Пробежался и по остальным шкафам. Все то же самое только для огнестрела и энергетического оружия. Надо что-то придумать с боеприпасом. Арбалет — решение временное. Зверя, пожалуй, даже крупного остановит, а вот против людей слабоват. Конечно, для каких — нибудь дикарей с копьями и дубинками достаточно будет, но и тут могут просто числом задавить. Впрочем, пока сойдет и так.

Монотонные действия, связанные со сборами и приведением оружия и экипировки в порядок немножко успокоили разыгравшиеся нервы. Появились сомнения, а действительно ли я слышал живые интонации в голосе Искина? Может, напридумывал себе. Но все равно по спине нет-нет, да и пробежит холодок. И даже непонятно, что меня пугает сильней — обретший личность Искин или собственное безумие.

Нет. Правильно я отдал команду на перезагрузку. Наверное, многое потерял и когда-нибудь пожалею об этом, но до того момента надо еще дожить. Библиотеки, данные, информация. А так ли они мне нужны? Пока не знаю. Но в любом случае, оставь все как есть и я бы просто сошел с ума. И так не совсем уверен в собственной адекватности.

В конце концов, отбросив бессмысленные заумствования, решил, что пора, надо идти. Лучше уже не подготовлюсь. Вместо рюкзака инженерный ранец, из которого я безжалостно вытряхнул инструменты и тестеры, заменив их термоодеялом из аварийного комплекта, фляжкой с водой и двумя плитками рациона. Неизвестно сколько времени у меня займет поход и удастся ли мне разжиться добычей и есть ли она в принципе здесь. Автоматическая аптечка с антидотами, антибиотиками, обезболивающими и прочими препаратами и перевязочными средствами. Ясно, что просроченная, но другой нет. Эх, где ты тактический комбинезон разведчика, принадлежащий когда-то графу? Там все эти приспособления и еще всякая всячина необходимая для комфортного выживания встроена непосредственно в ТКР. Сгинул на Терре-4 вместе со Строгановым.

Сейчас я одет в обычный инженерный комбинезон. Он прочнее медицинского и черный цвет в отличие от белого не так будет бросаться в глаза. Такой же комбез лежит в ранце. Веса и объема он отнимает немного, а запасная сухая одежда не помешает. С обувью сложней, но думаю монтажные ботинки, что сейчас на мне, выдержат испытание тайгой. Лишь бы я выдержал их тяжесть и полную непригодность для дальних переходов. А вот огонь развести просто нечем. Пришлось для этих целей вытаскивать линзу из оптического прицела винтовки. Пока коллекция оружия старика, была самым ценным моим активом.

Вот тоже еще одна загадка, которую предстоит решить. Почему что-то из оборудования прекрасно сохранилось, а что-то от времени рассыпалось в труху? Да и вообще, после разведки окрестностей и решения пищевого вопроса, надо будет заняться более тщательным осмотром доставшихся мне богатств. Ну и оставшиеся помещения раскопать неплохо было бы. Хотя в рамках поставленной задачи этим должен заняться искин. Но не доверяю я этой железяке.

* * *

Стоило открыть вентиляционный люк, в лицо дыхнуло свежестью с запахами реки и леса и, конечно же, птичьего помета. А об этом-то я не подумал. Там внизу, под землей у меня свое время. А здесь, на поверхности свое. И сейчас тут ночь. Несмотря на не очень приятный запах в пещере, вниз спускаться не хотелось. Подстелив на камень одеяло, уселся на край обрыва, свесив вниз ноги. От реки тянуло прохладой. Слышалось как играет в воде рыба. Крупная, судя по мощным всплескам. Из леса раздавались крики ночных птиц. Низко и протяжно заревел зверь. А ведь похоже на лося. Задрав голову, уставился на звездное небо. Сердце радостно екнуло. Дракон, Цефей, Малая Медведица, чуть ниже и в стороне из-за нависающего карниза выглядывает ее большая сестра.

Сколько раз на рыбалке я видел точно такое же небо. Неужели на Земле? Вернее то, что на Земле это точно, вопрос только, на какой. Моей родной или параллельной. Знание, что это Терра–8 по классификационному справочнику Империи ничего не дает. Оставленный мной мир мог быть и Террой–8 и четыре и пять. Да каким угодно! Даже не входящим в имперскую зону влияния. И созвездия будут совершенно одинаковые. И история полностью совпадать, вплоть до самых незначительных мелочей, только со сдвигом по времени. Наука это допускает.

В дебри физики и математики, доказывающие теорию существования Метавселенной, я никогда не лез. Знал только, что есть такая и все. А графу, вообще, было достаточно того факта, что параллельные вселенные существуют. Да что там говорить, его родная Новая Сибирь была отражением центрального мира Империи только с разрывом на несколько сотен лет назад. А моя родная Земля, по всей видимости, такое же отражение, только с еще большим сдвигом по времени и большим расхождением по историческим реалиям.

Я впитал в себя жуткий коктейль из мировоззрений этих двух людей, что явно не пошло на пользу моей психике. Все эти панические атаки, страхи, сменяющиеся восторженной эйфорией. Ой, совсем нелады с головушкой. Тут работа для психолога-менталиста, а не для биокинетика. Только где его взять-то? Одна надежда, со временем все образуется.

Постепенно небо начало тускнеть, над тайгой заискрились робкие золотистые лучики солнца. Природа сменила свою музыку. Защебетали совсем другие птицы, над водой, стремительно рассекая воздух, засуетились юркие стрижи, спустя несколько минут к ним присоединились неторопливые чайки. Парочка таких, обдав меня ветром от крыльев, с возмущенным криком вылетела из глубины пещеры. Резко развернувшись, они с явной агрессией устремились в мою сторону, но словно что-то увидев во мне, поменяли направление и со снижением ушли к воде. Странное поведение, но кто их, птиц, поймет.

Я с улыбкой наблюдал за этим пернатым бедламом. Темно — зеленый лес и изумрудные прибрежные луга, подсвеченные утренним солнцем, золотистые блики на воде, птичий гомон, мягкий ветерок, бездонно — синее без единого облачка небо. Ничего не напоминало о вчерашнем буйстве стихий. Все это было настолько прекрасно, восхитительно, радостно и жизнеутверждающе, что мои ночные тяжелые мысли и страхи исчезли без следа, тело переполнилось бодростью, а в груди теплом разливалось предвкушение приключений. А я-то, оказывается, авантюрист.

* * *

Теперь мне предстояло самое главное, выбраться из пещеры. Задача нетривиальная, учитывая крутизну склонов и бьющуюся внизу о скалы пенным потоком реку. Практически без снаряжения, без страховки. Вернее страховка есть — монтажный пояс и металлические тросики, служившие растяжкой для крепления энерговодов. Привяжу один к ступеньке в вентиляции, и нормально будет. Главное в реку не свалиться. Но лучше обойтись без падений, побиться о скалы тоже удовольствие так себе. Десять метров высота не такая уж и большая, но поломаться можно прилично. Но зато, как щекочет нервы. Можно было, конечно, попробовать сделать крюки и карабины из подручных средств. Но мне просто не терпелось выбраться в новый мир. С отвращением посмотрел на свои монтажные ботинки. Ну, уж нет. Скидываю их и привязываю к ранцу. Чувствую ступнями холодный гранит и острые камешки. Неприятно, больно, но лучше так, чем не чувствовать куда и как ставишь ногу.

Распутываю троса. Один опускаю вниз, прикидывая расстояние до реки, оставив метра три выше кромки воды привязываю, второй конец к ступеньке. Поднимаю трос и цепляю его к поясу. Второй трос аккуратно сматываю восьмеркой, когда-то укладывать так веревки научил меня хороший товарищ, буквально силком затащивший меня в горы, где я и остался душой навсегда. Этим тросом привязываю рюкзак к поясу, чтобы потом вытянуть его наверх. Арбалет с болтами за спину. Неудобно, увеличивает шанс сорваться, но оказаться, пусть на непродолжительное время, в незнакомой местности без оружия не хочу. Свесившись почти по пояс из пещеры, оглядываю скалы, намечая маршрут. Все не так уж и страшно. Это не гладкий монолит. Гранит буквально усеян трещинами, выступами, карнизами. Ну, все, пора! Цепляюсь пальцами за уступ и нащупываю ногами небольшой карниз внизу. С него я начну свой путь в новый мир.

Жизнь прекрасна и удивительна! Я лежу на краю утеса и смотрю в прозрачное небо. Арбалет под рукой. Но он вряд ли понадобиться, до опушки леса метров сто каменистой почвы с чахлыми кустиками. Зверью здесь делать нечего. И присутствия человека тоже не наблюдается. Ни дымка, ни мусора, вечного спутника цивилизации, ни белых следов от пролетающих самолетов в небе. Ничего!

Но все-таки, как тяжело мне дался этот вроде не сложный и не такой уж затяжной подъем. Когда я последний раз так выкладывался на склоне? В две тысячи первом, когда на Хан-Тенгри ходили? Но там был семитысячник, а тут от силы метров двадцать прополз. Пожалуй, да. Потом были только несложные семейные походы с женами и детьми.

Непривычное к таким нагрузкам тело гудит, руки и ноги трясутся, сбитые об камни ступни кровоточат и саднят, пульсируя мутно — зеленой, противного болотного цвета энергией. Не задумываясь, привычно гоню свою пси — энергию к ногам и с удивлением чувствую как ссадины, зудя, начинают затягиваться. Не выдержав, чешу ступни, сдирая ногтями кровяные корочки, под которым оказывается светло-розовая свежая кожица.

Да я же волшебник, черт побери! Я знал, что так должно быть, что навыки биокинеза передались мне с личностью графа, но все равно это было удивительно! Развлекаясь, начинаю гонять энергию по всему телу. Ощущение легкости, сменяет эйфория, вслед за которой приходит головокружение. Дышать становится тяжело, сердце начинает колотиться, как сумасшедшее. Перебор, однако. С такими экспериментами надо быть осторожней.

Отдышавшись, встаю и вытягиваю наверх ранец. Отвязываю и натягиваю ботинки, трос креплю к торчащему верх выступу и маскирую место крепления камнями и щебнем. Со временем надо будет что-то придумать с доступом. Не будешь ведь лазить постоянно туда и обратно по веревке. Ранец на плечи, арбалет в руки. А я же чайник! Оружие-то не взведено. Хорошо, что никому я тут не понадобился. А вдруг?! Кисло бы пришлось. Может быть, с помощью биокинеза и отбился, если бы вспомнил, как. Все что я с ней вытворяю, пока больше на интуитивном уровне. Знания, как это работает есть, а вот, что нужно сделать, чтобы это заработало, никак не придет.

Надо быть пособранней, я сейчас фактически на враждебной территории, пока обратное не доказано. А значит, любование красотами природы и посторонние мысли потом. Внимательно оглядываю опушку леса. Это необходимо было сделать, едва выбрался наверх, но расслабленность от насквозь мирного пейзажа взяла верх над осторожностью. Надеюсь, больше такую ошибку я не совершу. Глупо пройти через двойное перерождение, выбраться из руин артефакта древней техно — магической цивилизации и погибнуть в зубах хищного зверя или от руки аборигена.

Передо мной раскинулся обычный сосновый бор. Не очень частый. Кое-где виднеются сломанные ветром или снегом деревьям. Тишина и покой, если не считать пения птиц. Вглядываясь в кромку леса, медленно двигаюсь к опушке. Осторожничать уже поздно, но во мне опять проснулась паранойя. Кажется, что из лесного сумрака в меня кто-то целится. Подхожу поближе и стремительно бросаюсь к ближайшему дереву, прижимаясь к стволу спиной. Сердце бьется, норовя врываться из груди, дыхание тяжелое, пот струится по лицу и спине. Да что же это такое! Буквально силой выталкиваю себя из-за укрытия.

Эти страхи становятся невыносимыми. И самое хреновое, ума не приложу, как с ними бороться. Неужели, убирая закладку старика, я что-то нарушил в собственных мозгах? Стоп! А как вообще я ее смог убрать?! Я же не менталист. Мой максимум это техника глубокой медитации. Как два моих сознания смогли разобраться, что и где надо искать? Медленно оседаю на мягкую хвою, сплошь покрывающую землю. А была ли закладка? Может все это отголоски моих блужданий по закоулкам двух сознаний. Логи! Надо проверить логи медкапсулы! Почему я не сделал это сразу?! После того как пришел в сознание, я всего дважды заходил в медотсек, когда проводил ревизию свих скудных активов и потом, собираясь на разведку местности.

Страх! Очередной страх! Я боюсь снова попасть в капсулу и погрузиться в боль и невыносимые, мучительные переживания прошлого. Виски заломило. Этим озарением словно потянув за кончик нити, я начал распутывал хитрые узлы, опутавшие мою душу. Не скажу, что мне тут же стало легче. Но я хотя бы понял, что делать и как справиться со своей бедой. Или это очередной обман? Самовнушение? Нет! Хватит! По возвращению, надо просмотреть логи медкапсулы и хорошенько осмотреть кабинет герцога, возможно найдется еще что-то, что успокоит мои расшатанные нервы. А пока разведка местности.

Голова думала об одном, а руки в это время поднимали заряженный арбалет. Щелчок тетивы и спустя мгновение метрах в семидесяти от меня, теряя перья, с дерева падает птица. Как я ее заметил, как попал с первого раза?! Ума не приложу! Мое тело в этот момент мне не подчинялось, исполняя на автомате вписанные в него навыки. Я делаю стремительный бросок к слабо трепыхающейся добыче. Ничего себе выстрел! А граф-то силен, оказывается! Четырехлезвийный наконечник на крупную дичь оторвал птице голову и часть шеи, практически не повредив небольшую, сантиметров 30–40 черную в мелких пятнышках тушку. Рябчик? Да какая разница?! Это мясо!

А вот с добычей огня надо что-то придумывать. А то получается довольно-таки жалкое зрелище. В моем распоряжении искусственный интеллект, фантастические дроиды, различные артефакты техно-магической цивилизации. Правильней, конечно техно-псионической. Или псионной? А не все ли равно? Магической привычней.

А я вынужден разжигать костер при помощи линзы, варварским способом выковырянной из оптического прицела коллекционной винтовки. Прямо как Сайрус Смит на необитаемом острове. Правда, находчивый инженер раскурочил часы. Да вот закавыка-то, провернуть такое можно только в погожий солнечный день, а если будет пасмурно или понадобится развести огонь ночью? Пробовать способы далеких предков, колотя друг о друга камнями или накручивая деревяшку? Теоретически я даже знаю, как это делать. Но, как совершенно справедливо заметил Александр Васильевич Суворов: «Теория без практики мертва», не думаю, что у меня сразу получится хоть что-то, а проблема существует здесь и сейчас. В общем, придется искать и экспериментировать, может что-нибудь и получится придумать. Первое, что приходит в голову — энергоэлементы дроидов, но очень уж они громоздкие, чтобы таскать их с собой. Надо поискать что-то поменьше.

Все-таки плохо учили графа в этой его Академии дальней разведки. Стрелять из всего научили. Белым оружием владеть, но тут он и сам умел неплохо, аристократ как-никак. Ездить, летать, плавать, на всех видах имперской техники. Биокинезу обучили на отлично. Теоретически я могу, как лечить, так и убивать с помощью полученных от графа способностей. Только опять же таки применять на практике свои знания надо учиться. Как же мне не хватает учителя или хотя бы тренажеров каких-то. Во всех читанных на Земле фантастических романах главному герою везло с обучением. Медкапсула, нейросети, базы И вот уже главгер строит суперкрейсер и нагибает галактику. А у меня знания есть, а навыков их использования нет. Техника продвинутая, вроде, тоже есть, только использовать ее как бы и негде. Это как дать неандертальцу микроскоп. Красиво, блестяще, статусно, но совершенно бесполезно.

Пока предавался своим не совсем оптимистичным мыслям, подошло время доставать из углей дичь. Ах, как же была нежна и вкусна эта неизвестная птичка! И плевать, что слегка пригорела и обуглилась шкурка, да и аромат из-за сосновых дров оказался не очень. Это если привередничать. Я же был рад первой нормальной еде в новом мире. Эх, сейчас бы еще чайку! Но заварки нет. Надо будет найти дикую малину или смородину, можно еще травок насобирать. Зверобой, душица, мята — отличная замена традиционному чаю.

Дальнейший поход шел размеренно, без каких бы то ни было происшествий. Разве что гнус и комары доставали. В следующий раз на выход надо придумать что-то типа москитной сетки на лицо. Скальная гряда у реки, через несколько сот метров начала полого спускаться в заросшую кедрачом, сосной и пихтой низину, по дну которой протекает прозрачный ручей. Топкий берег испещрён следами животных. Кабан, олень, лиса… Ого, медведь! Опасный сосед. Тем более против Хозяина я со своим арбалетом буду выглядеть бледно. Правда след затоптанный, старый, да и помет не попадался на пути. Может мишка тут транзитом проходил? Вряд ли, конечно. Звери они в основном оседлые и путешествовать не особо любят. Только по необходимости. И настроения им такие походы не добавляют. В принципе, ничего особо страшного нет, просто внимательней надо быть. Ну, это и так в моем случае актуально.

Неподалеку послышалось характерное похрюкивание и повизгивание и на берег ручья выскочило стадо кабанов. Три взрослые самки, семь годовалых подсвинков и штук пятнадцать полосатиков. Как можно незаметней скрываюсь среди деревьев. Кровососущая нечисть, словно чувствуя, что отгонять их я сейчас не могу с удвоенной силой бросается на меня. «Это просто праздник какой-то!» — раздается в голове голос бородатого эксплуататора несчастных кукол. Вскидываю арбалет, целясь в отбившегося от стада подсвинка. В голову приходит мысль проверить свои способности. Пытаюсь рассмотреть животных при помощи своих пси — способностей. Ох, твою ж! Все пространство передо мной вспыхивает всполохами ослепительно — яркой зелени. Закрываю глаза и мотаю головой. Нет! Лучше пока этой фантастической магией-шмагией не пользоваться.

Арбалет к плечу, щелчок и пронзительный визг раненого животного разрывает мирный покой леса. Стадо срывается в чащу. Подранок, пошатываясь и чуть отставая, спешит следом. Ничего, догоню. Не торопясь перезаряжаюсь, подбираю пробивший зверя навылет болт, (а машинка-то мощная!), и иду по кровавому следу. Стадо ушло напрямик, оставляя за собой вспаханную копытами хвою. А вот моя добыча начала петлять, пятная землю крупными алыми каплями. Метров через сто нахожу отбегавшего свое подсвинка. Живем! Сегодня у меня пиршество. Второе по счету.

— Чудесно! Чудесненько! Просто праздник какой-то! — бормочу себе под нос, прилаживая тушку к нижним ветвям кедра. Нож с усилием пробивает шкуру и входит в сердце, резким резом довожу его до хребта. Сгустки крови плещут на землю. Настороженно смотрю по сторонам и на прислоненный тут же к стволу дерева взведенный арбалет. Как бы на запах крови не пришли конкуренты. Кто знает, какие хищники тут бродят помимо медведей. Не теряя бдительности, нарубаю лапника и снимаю на него подсвинка. Делаю все спокойно и привычно, будто не в первый раз. Хотя, конечно, граф-то был заядлый охотник. Да и Уколов охоты не чурался, правда, инженер, в отличие от Строганова, все больше с друзьями уточек пострелять. На серьезную дичь и не ходил ни разу.

Разделка туши заняла от силы полчаса. Потроха выкинул в ручей. Оставлять на земле не стал. Набежит зверье, а мне такое соседство не нужно. Перетаскиваю куски мяса подальше от места разделки и развешиваю повыше на ветках. Надо найти место ночлега, а потом уже вернуться за ним. Чем я занялся.

* * *

Вечер прошел в работе по обустройству лагеря. Хорошо, что подходящее место нашлось довольно быстро — небольшая полянка на вершине холма. Когда-то здесь стояла большая сосна, но молния, ударившая в нее, вызвала пожар, часть леса на холме выгорела. К счастью, ливень не дал распространиться огню дальше. Сейчас черная земля уже покрылась клочками травы и торчащими тут и там небольшими, не больше метра сосенками и кедрами. Еще несколько лет и тайга вернет здесь свои утраченные позиции. А пока тут чудесное место для стоянки. Хорошо просматриваемые подходы, ветерок не дающий разгуляться комарью и гнусу, обилие дров.

Второй раз за день пожалел, что не придумал взять с собой какой-нибудь аналог котелка. Не пришло в дырявую голову. Еще один тревожный симптом. Не должен я допускать такие промахи даже в мелочах. А тут, будто какие-то провалы в памяти и полная несуразица в действиях. Возможно, надо было отсидеться в укрытии до полного восстановления. Но кто знает, будет ли оно, когда отвратительные рационы и тесные отсеки уже опостылели, и нет доверия к технике тебя обслуживающей.

Кабанчик был прекрасен! Даже прекрасней рябчика. Наелся я до отвала, еще и на следующий день осталось. Что — что, а с дичью проблем у меня теперь нет. Тайга буквально кишит зверьем. С одной стороны это хорошо, а с другой, такое изобилие означает, что человек тут редкий гость. Да и не попалось мне за весь день следов присутствия людей. Прекрасно, если причиной тому дикие места, в которых я оказался. А если нет? Провести остаток жизни в одиночестве так себе перспектива. Опять истерика? Да что же это такое?! Настроение скачет, как у беременной женщины! Осточертели уже эти качели!

Постепенно стемнело. Сам не заметил, как задремал. И хоть спал тревожно, вполглаза, выспался хорошо. Утром подняло переливчатое пение какой-то пичуги. Позавтракал холодным мясом, остатки завернул в траву и упаковал в ранец, не должны пропасть за день. А к вечеру еще кого — нибудь подстрелю. Думаю, сегодня еще пройду немного вглубь тайги, переночую в лесу, а завтра надо возвращаться. Разведать подходы к реке, пройтись вдоль берега и пока хватит. В низину без необходимости решил не спускаться, очень уж много там мошки. Пойду по верху. Только надо постараться избегать открытых мест, так, ради осторожности. Мало ли.

Часа через два неспешного пути, а быстро бы и не получилось, тайга не парк отдыха, что-то странное, выбивающееся из общего пейзажа чуть в стороне, привлекло мое внимание. Сколько не вглядывался, что же это могло быть, так и не понял. Решил подойти поближе. Обычный, такой же как и вчера лес. Сосны, кедры, пихты. Серые, покрытые густым темным мхом валуны. Что же привлекло мое внимание? Настороженно вглядываюсь в бурелом перед собой. Если что-то и есть, то только за ним. Здесь не пройти. Перепрыгивая по сваленным стволам, двигаюсь вдоль завала. Странно, откуда он тут взялся? Ага, кажется, здесь можно пройти. Делаю шаг и замираю, присев. Взгляд обыскивает пространство впереди. Тихо! Медленно поднимаюсь и осматриваю открывшуюся передо мной картину.

Казавшийся со стороны природным бурелом оказался искусственно созданной засекой. Рубленые кое-как пни торчат темными столбиками и глазеют на меня узкими щелочками глаз с грубо высеченных, словно изборожденных морщинами лиц. А позади этой лесной стражи на срубленных стволах высотой около 1,5–2–х метров виднеются аккуратно сложенные из древесной коры и веток низенькие шалашики, напоминающие избушку на курьих ножках из детских сказок. Одни совсем старые, но ухоженные, другие свежие, судя по цвету древесины, сколоченные совсем недавно. И я даже знаю как они называются. Это арангасы. Я стоял посреди кладбища. А значит, люди здесь все-таки есть!

Глава 4

Не знаю, насторожила меня моя находка в большей степени, или обрадовала. Подспудно я был готов к тому, что рано или поздно встреча с людьми неизбежна. Знакомое звездное небо, совершенно одинаковая природа, животные, растения, да и воспоминания графа говорили о том, что Терра-8 точная копия моей Земли. Да моей. Все-таки в большей степени я остался обычным инженером-строителем, нежели Его Сиятельством графом. Далеки от меня все эти аристократические заморочки. Видимо, что-то сильно повредил я в личной матрице графа, убирая якобы закладку его начальника.

Хотя, справедливости ради, замечу, что на того Дмитрия Никитича Уколова, который остался в моих воспоминаниях, нынешний я похож мало. Да и были ли все эти люди в моем прошлом? Очень все непонятно и фантастично. Да и головушка у меня явно не в порядке. Вполне возможно, что лежу я сейчас в Первой нейрохирургии и ловлю галлюцинации, обколотый наркотиками. Последние дни только на них и держался. Слишком невыносимыми стали боли.

Но какие реалистичные глюки! И интересные. Перечитал я фантастики, видать, в свое время. Искины, медкапсулы, дроиды, псионика… Нейросети Древних только не хватает. Несправедливо! Сейчас бы загрузил себе базу следопыта-спецназовца, выследил аборигенов и стал бы у них верховным жрецом или даже Богом. А прекрасные дикарки наперебой предлагали бы мне свои роскошные тела.

— Твою мать! — прошипел я, стряхивая с ботинка чье-то свежее, неимоверно вонючее дерьмо, — Следопыт херов, недоделанный!

Ну а что?! Пока я выглядывал опасности по сторонам, не заметил огромную кучу у себя под ногами. И это было бы смешно, если бы не было так грустно. Вот как так получается? Я, навскидку, с пятидесяти метров могу отстрелить из арбалета небольшой птичке башку и совершенно не умею ходить по лесу. А должен уметь. Что Строганов, что Уколов с лесом были знакомы не понаслышке. Граф, так вообще, был заядлый охотник. Тогда почему какие-то знания и навыки передались в полной мере, а какие-то совершенно не сохранились? В памяти осталось только то, что они у меня когда-то были.

Пришлось идти к ручью отмываться. Саму разведку решил не откладывать и выполнить то, что задумал осмотреть изначально. Все равно сделать это необходимо, так какая разница, сегодня-завтра или через неделю, или месяц. Вечно отсиживаться в подземельях Центра не получится. На контакт с людьми идти придется. Просто надо подумать, как это лучше сделать. Хотя, что тут думать, будет, как будет. Главное, чтобы аборигены не очень агрессивные были, воевать в одиночку не хочется, да и не получится. Рано или поздно, просто задавят массой. Да и не надо им этого. Лишат возможности охотиться и все, сам сдохну от голода. Так что надо договариваться. Лишь бы неизвестные дали возможность начать диалог, там уже проще будет.

До вечера осмотрел берег, нашел пару относительно пологих подходов к реке. Странно, но судя по всему, люди здесь не бывают. Следов животных полно, а вот человеческих нет. Зато медведь сюда наведывается частенько. Все истоптал косолапый. Значит, все-таки местный Хозяин. Вернее Хозяйка. Потому что рядом с большими следами, оказались еще и маленькие. Медведица с медвежатами. Не самое лучшее соседство. Мелькнула даже мысль, что неплохо было бы радикально решить вопрос с такими неудобными соседями, но тут же пропала. Жалко стало, наверное. Посмотрим. Может, и уживемся вместе. Вахтовики вон уживаются как-то. Да и в селах глухих, мишки частые гости. И ничего.

* * *

Потянулись однообразные дни. Первое время на поверхность выбирался не часто, большую часть времени проводил в своих подземельях. Занимался тренировкой пси-способностей. Исследовал помещения на предмет полезностей. Искин вел себя, как и положено Искину.

Я с помощью роботов стаскивал найденное оборудование в уцелевшие отсеки, там уже ремонтники восстанавливали то, что можно восстановить. Немножко разобрался, почему что-то из вещей уцелело, что-то нет. В общем, помещения Центра вышли из строя не одновременно, что-то раньше, что-то позже. Так и получилось, что в лишившихся энергии и технического обслуживания позже других помещениях, оборудование и вещи сохранились в большей степени.

Самое обидное, наибольшим разрушениям подверглись секторы, прилегающие к портальной и сама портальная, словно кто-то специально пытался уничтожить любую возможность связи Центра с Империей. А ведь именно рядом с порталами размещались основные складские помещения. Но добраться до них теперь не представляется возможным. Все завалено породой.

Зато удалось найти и восстановить несколько холодильников, варочную панель, интерактивный VR-кинопроектор, с эффектом полного присутствия. Теперь редкие свободные вечера я коротал, погружаясь в незамысловатые сюжеты имперской жизни, уходя от тяжелой реальности.

Панические атаки так никуда и не делись, наоборот, стали проявляться все чаще и чаще. Я часто ловил себя на том, что разговариваю сам с собой, подхихикивая и бормоча себе под нос какой-то малопонятный бред, связанный с прошлыми жизнями, вспоминая давно забытых людей и события.

Заботливый Искин уже несколько раз предлагал мне лечь в медкапсулу для проведения полного обследования. Но сама мысль о том, что придется забираться в этот прозрачный высокотехнологичный гроб, вызывала у меня всепоглощающий ужас. Тем более, в отличие от психики, мое физическое состояние благодаря постоянному воздействию биокинеза, которым я все уверенней манипулировал, стремительно улучшалось. Я откровенно становился моложе и сильней, набирая оптимальные физические кондиции.

Из сумеречного состояния на короткое время удавалось выходить, только выбираясь из подземелий наружу в лес. Заметив это, стал все чаще ходить в тайгу. Самым правильным было бы постоянно оставаться на поверхности, но ночи становились все холодней. Подходящего жилья не было, хотя я соорудил себе временный шалаш у склона того самого холма, где устраивал лагерь в свой самый первый выход. Строить в одиночку что-то более капитальное пустая трата времени и сил. Так что, все равно к зиме придется спускаться.

Поэтому основные усилия я стал прилагать для создания запасов пищи и раскапывая коридор, ведущий к нормальному выходу. Лазить по отвесной скале изрядно надоело, хотя в последнее время эти подъемы-спуски я практически не замечал, настолько они мне стали привычными.

Грибы, ягоды, рыба, мясо, всё уходило в заморозку, все пригодится зимой. Шкуры выделывались в меру моих скромных знаний и умений и тоже шли в дело. Хорошо соли было в достатке, нашел в одном из складов. Правда от времени она слежалась и окаменела, но это такие мелочи, гораздо хуже, если бы ее вообще не было.

Несколько раз во время своих вылазок довелось встретиться с Хозяйкой и ее медвежатами. Я старался, не провоцируя зверей, как можно быстрее ретироваться, медведица, видимо, оценив мои мирные намерения, агрессию не проявляла, лишь провожала настороженным пристальным взглядом. Со временем я изучил повадки медвежьего семейства, что позволило мне свести к минимуму наши встречи. Сами хозяева тайги тоже не горели желанием познакомиться со мной поближе. Мы не обращали друг на друга внимания, как малознакомые соседи по подъезду.

Но был случай, когда этот наш нейтралитет сыграл со мной злую шутку, послужив при этом толчком в моем развитии. В тот день я решил пройтись подальше вдоль берега реки, поискать места для рыбалки, а вернуться уже через лес, насобирав ягод и грибов. Места эти были вотчиной Хозяйки, но как я уже говорил, у нас с ней нейтралитет, потому на медвежьи следы я особого внимания не обратил. Даже если встретимся, разойдемся, как обычно своими путями. Только вот беспечность в тайге смертельно опасна. А я об этом позабыл, посчитав себя опытным лесовиком, изучившим здешние места, как свои пять пальцев и знающим всю местную живность.

День был чудесный, теплый и солнечный. Настроение отличное. Психоз отступил. Не знаю надолго ли, но я, наверное, впервые в этом мире почувствовал себя нормальным человеком. Скинув верх комбинезона, обвязал рукава вокруг пояса и подставил плечи лучам солнца. Рюкзак и разряженный арбалет болтались за спиной. Ну а зачем он мне? Я же царь природы! Меня тут все знают, от последнего зайчонка до Хозяйки с детишками. Только вот пришлый косолапый думал иначе.

Он выскочил из приглянувшегося мне ягодника и замер, поводя в воздухе носом. Наконец его маленькие злобные глазки остановились на мне. Он был поменьше моей соседки. Худой, шерсть свалявшаяся. Видимо молодому мишке пришла пора начать самостоятельную жизнь, и он бродил по тайге в поисках угодий для себя. Только почему так поздно? Вроде подросшие медвежата уходят от матери по весне. Похоже, выгнал его с места обитания кто-то более сильный, вот и пришлось отправляться в путешествие. А ведь скоро зима, и до нее надо еще нагулять жирок. Иначе гибель.

Но здесь чужая территория. И он это знал. Только сейчас им двигал голод. Да и проделанный долгий путь настроения молодому медведю не добавлял. А судя по ободранной, облепленной мухами морде, вояж его был трудным и полным опасностей.

Я тоже замер в растерянности. Неожиданная встреча. И очень неприятная. Рука потянулась к арбалету и тут же остановилась. Толку-то?! Мишка хоть и молодой, но арбалетным болтом его не свалить, разве что попасть удачно. Только вот надеяться на золотой выстрел так себе вариант. Только спровоцируешь. А вот на то, что нападать косолапый не будет, шансы есть. Медведи редко нападают на человека первыми и обычно уходят, стараясь избежать встречи. К сожалению, не мой случай.

Медведь поднял губы, обнажая клыки, и, рыкнув, направился ко мне. Я тихонько попятился, громко крикнув, в надежде испугать зверя. Тщетно. Видать сильно допекло мишку. Он только ускорился. Ринувшись на меня. Все-таки надо было стрелять! Ну почему я промедлил?! Теперь поздно! Как же глупо! Мысли стремительно проносились в голове, сменяя друг друга. Бежать? Смысл! От медведя не убежишь. И на дерево забраться не успею. Интересно, а те, кто инструкции писал о действиях при встрече с медведем, сами пробовали на дерево залезть когда он вот он, в нескольких метрах?! Но какая херня лезет в голову перед смертью!

Рука дернула из-за пояса нож. А мишка уже поднялся на задние лапы, чтобы опуститься всем весом на меня, подмять, разрывая когтями и зубами. А еще он весь светился энергоканалами. Особенно ярко пульсировало жизнью сердце и мозг. Повинуясь скорее инстинкту, нежели каким-то там знаниям и умениям, а, может, проснулись вбитые тренировками в его Академии навыки графа, я мысленно приказал этому пульсирующему комку сжаться и остановиться. Медведь застыл словно, наткнулся на стену, всхлипнул и завалился назад. Его мощные мышцы обвисли, потеряв форму, а сам он не мог пошевелиться. Даже вздохнуть.

На меня тоже накатила слабость. Все тело покрылось липким, холодным, пробирающим, несмотря на теплую погоду, до озноба потом. Руки затряслись, а ноги сами подломились, и я упал тут же рядом с тушей косолапого. Его маленькие глазки смотрели на меня со смертельной тоской. А я чувствовал, что силы на исходе, что еще чуть-чуть и я потеряю сознание. Внутри меня что-то опять изменилось, переключилось, и сердце медведя затрепыхалось, наполняясь светом. Все, теперь я для него легкая добыча.

Мишка, почувствовав приток жизни, с хрипом вдохнул, по его телу пробежала судорога и он встал, покачиваясь на ослабевших лапах. И не глядя на меня медленно побрел к ягоднику, из которого несколько минут назад выскочил. Видимо силы к нему потихоньку возвращались. Он шел все быстрей и быстрей, пока не перешел на тяжелый медвежий галоп. Кусты затрещали, и зверь скрылся из глаз.

А я еще долго лежал, приходя в себя. И не было даже сил скинуть рюкзак и достать фляжку. Хотя пересохшее горло изрядно саднило. Наконец, ноги и руки стали чувствоваться. Выхлебав полную фляжку воды, я с трудом заставил себя подняться и направился в свое подземелье. Ни о каких сборах грибов и ягод, как и об охоте, речи быть не могло. Обойдусь пайком.

* * *

Дни становились все короче и холодней. Лес окрасился красно-желто-зелеными тонами. А потом и вовсе потемнел, ощетинившись голыми ветками лиственниц, берез и редких осин. Зарядили затяжные мелкие промозглые дожди. Лужи по утрам все чаще и чаще покрывались ледяной корочкой. Наконец в один из дней, выбравшись из своего подземелья, я обнаружил, что земля укрыта пока еще неглубоким, но уже полностью запорошившим ее снежком.

— Ну, здравствуй, Зимушка-зима, — пробормотал я себе под нос, глубоко вдыхая холодный воздух и натягивая на уши собственноручно сшитую из соболиных шкурок шапку, — Надеюсь, я переживу тебя.

Хрустя снежком, двинулся к лесу. Надо сходить посмотреть, как там кладбище. Может, появлялись люди? Примерно, раз в две недели я старался посещать те места, тщательно высматривая следы появления аборигенов. Тщетно. Такое ощущение, что местные отсюда ушли. Это плохо. Чем больше я думал над своей дальнейшей судьбой, тем больше росла уверенность, что без помощи мне не выжить. Или погибну во время одного из выходов от лап и клыков хищных зверей, или замерзну, а вероятнее всего, окончательно сойду с ума, что в моем случае равносильно гибели.

Ручей в распадке полностью еще не замерз, но уже покрылся вдоль берега корочкой льда. С легкостью перепрыгнув его, двинулся к арангасам. Сейчас, когда кусты и деревья сбросили листву, засека и идолы, охранявшие кладбище, выделялись, бросаясь в глаза. Привычной тропой миновал искусственный бурелом и сразу окинул взглядом присыпанную снегом землю. Чисто, даже следов животных нет. Насыпал перед деревянным сторожами прихваченных с собой ягод и положил мороженую рыбину. Зачем я это делаю, не знаю. Просто кажется правильным и все. Ну что же, опять впустую сходил. Ушли отсюда люди, судя по всему.

— Давайте, не скучайте тут без меня, — я махнул рукой идолам и, едва ступив на узкую извилистую тропинку, выводящую из буреломов, услышал за спиной тихое покашливание. По спине пробежал озноб, в руках тут же оказался арбалет. Я медленно развернулся на звук.

Метрах в двадцати, на присыпанном снегом камне, одиноко возвышавшемся над землей, практически в центре кладбища, сидел, скрестив по-турецки ноги, и разглядывал меня с любопытством в узких азиатских глазах невысокий старик с реденькой козлиной бородкой на скуластом морщинистом лице. Длинная куртка из шкуры какого-то животного с капюшоном, из-под которого торчали седые космы, была украшена разноцветными ленточками и увешана нашитыми то ли амулетами, то ли просто украшениями. Узкий пояс, свитый из кожаных шнурков, за который заткнут нож. Старик сидит так, что видна только рукоять. Из-под длинных пол куртки виднеются добротные торбаса. В руке длинная трубка. Кроме ножа, никакого оружия больше не видно.

Встретившись со стариком взглядом, каждой клеточкой своего организма чувствую исходящую от него мощь. Медленно убираю за спину так поспешно схваченный арбалет и, подняв руки с открытыми ладонями вверх, киваю первому встреченному мне в этом мире человеку. Сердце бешено стучится. Как он подкрался так незаметно? Готов поклясться чем угодно, что когда я сюда пришел, здесь никого не было. Старик что-то говорит мне на своем языке. Качаю головой и развожу руки:

— Не понимаю.

Он улыбается, обнажая коричневые зубы, и приглашающе показывает рукой рядом с собой. Подхожу и, забравшись на камень, сажусь рядом со стариком. Он, словно не замечая меня, смотрит перед собой. Потом, лезет рукой за пазуху и достав оттуда кожаную, украшенную фигурками животных фляжку с плотно подогнанной деревянной пробкой, открывает ее и делает несколько жадных глотков. Потом, так же не глядя, подает ее мне. Делать нечего, контакт надо налаживать. А что в этом деле может быть лучше совместной пьянки? Прикладываюсь к горлышку. В нос и горло шибает резким запахом травы и чего-то кислого. Подавив отвращение и рвотные позывы, делаю несколько глотков. А на вкус ничего так, резко и с легкой горчинкой. Возвращаю фляжку. Старик сует ее обратно за пазуху и, наконец, поворачивается ко мне. Его лицо теряет очертания, расплываясь передо мной белым пятном с черными провалами глаз. Голова кружится, тело обретает легкость, и я чувствую, как куда-то лечу.

Глава 5

Какой восторг! Меня кружило, словно на карусели в далеком детстве. Почему словно?! Ведь я и есть ребенок, а меня качает на руках Мать-Вселенная! Мне тепло и хорошо в ее объятиях.

— Не спи! Не спи! Не спи! — приговаривает она и начинает подкидывать меня вверх, все выше и выше. И вот я уже взмываю выше облаков. Передо мной темное, почти черное небо с мириадами звезд. Нет! Их здесь гораздо больше. Ведь мириад это всего лишь десять тысяч. А звезд в небе миллиарды и миллиарды. Они кружатся в бешеном хороводе, затягивая меня в свою круговерть. Я сопротивляюсь, почему-то уверенный, что стоит мне поддаться, и я навсегда исчезну из всех планов бытия. Растворюсь в этом мерцании звезд. Взгляд цепляется за неподвижную точку, и она придает мне сил. Взмахнув руками, как птица лечу к Полярной звезде. С чего я решил, что это именно она? Не знаю. Но я уверен в этом. Притяжение усиливается, но меня уже не остановить. Набирая скорость, приближаюсь к Вершине Небесной горы, где у потрескивающего костра сидит тот самый старик. Огонь играет всполохами на его изборожденном морщинами лице.

— А ты силен, — он с интересом смотрит на меня и добавляет, — Я ждал тебя.

Старик говорит на том самом незнакомом мне языке, но я его понимаю. Только вот, что он имеет в виду? Ждал здесь, или там, на кладбище? Да и утверждение о моей силе выглядит издевательством, учитывая расходящуюся от него волнами подавляющую мощь. Он улыбается, видя мое недоумение. Как добрый дедушка. Ох, не верю я таким улыбкам.

— Не веришь мне? — он, что читает мысли? — Правильно делаешь! — старик вытаскивает из огня тлеющую ветку и раскуривает свою трубку. Выпустив клубы вонючего дыма, сморит на меня: — Говорящий с духами не должен никому верить. Духи злобны и коварны. Сядь! — неожиданно приказал он, кивнув на землю. Ноги сами подогнулись, и я уселся на теплый, словно согретый лучами летнего солнца, камень. — Ты сейчас как ребенок. Тебя переполняют вопросы. Но ты не знаешь правильные. Я помогу тебе.

— Ты кто? — наверное, глупее вопроса я задать не смог бы. Но я был растерян, напуган и, пожалуй, зол.

— Это неправильный вопрос, — усмехнулся старик, и взмахом руки остановил готовые сорваться у меня с языка ругательства, — Я скажу, что меня зовут Эрохот и что? Ты стал ближе к пониманию?

— Тогда какие вопросы правильные? — раздражение и злость схлынули. Им на смену пришло детское любопытство. Но к резким перепадам настроения я уже привык.

— Это правильный вопрос, — кивнул Эрохот, — Я расскажу тебе кое-что, а потом ты задашь свои вопросы. Или не задашь, — и опять эта мерзкая ухмылочка. Вот же вредный дед! — Будешь? — он протянул мне свою трубку.

— Нет! — меня передернул при виде замусоленного, обгрызенного мундштука.

— Как хочешь, — хехекнул старик и затянувшись закрыл глаза. Он сидел молча, погрузившись в себя. Я уж было подумал, что старый хрыч закемарил. Очень хотелось встать и уйти. Еще бы знать, как! Вокруг нашей скальной площадки с костерком по центру клубился серый туман, от которого веяло непередаваемой жутью. — Давно это было, — вдруг заговорил старик. От неожиданности я вздрогнул. — Обильна и богата была земля Народа Выдры. Реки и озера полны рыбой, леса зверьми, а в тундре правил Великий Мамонт со своими детьми. Хорошо жили люди тогда. Но пришли в наши земли Ледяные великаны. Сильны и злобны были они. Первым на бой вышел Великий Мамонт со своими сыновьями. Семь дней и семь ночей бились они. Тряслась земля, небо потемнело, а люди и звери разбегались в страхе кто куда мог, — размеренный голос старика завораживал. Мне казалось, что я вижу, как бьются, трубно ревя и вырывая куски мяса из тел врагов, огромные мохнатые мамонты. — Проиграл Великий Мамонт ту битву. Убили и съели его с сыновьями Ледяные Великаны. Там, где бились они, появилась ледяная пустыня. А людям и зверям Великаны велели платить дань страшную. Каждый седьмой день от каждого рода человечьего и звериного надо было отдавать им по ребенку, — старик прервал рассказ. Он, раскачиваясь, замычал себе под нос какую-то заунывную мелодию. С каждым мгновением голос его становился все сильней и сильней, пока от горловых звуков не пошел рябью страшный туман вокруг нас. Ощущение ледяного ужаса немного отступило. А Эрохот резко прекратил пение и продолжил свой рассказ. — Холод и голод пришли на землю. Замерзали на лету птицы, а люди умирали целыми стойбищами. Тогда собрались шаманы людей и зверей и решили спросить духов, как победить злобных великанов. Семь раз по семь дней и ночей камлали они в большом чуме. Многие великие шаманы навсегда остались в мире духов. А потом пришел к ним дух Великого Мамонта и сказал: «Победить Ледяных Великанов может только Старик Лайхуну. Раз в семь лет выходит он из-под земли, чтобы звать своего пропавшего сына. Тогда только можно поговорить с ним. Но не будет он слушать вас просто так. Идите в ледяную пустошь и найдите там мой бивень. Выкуйте нож, сделайте из кости рукоять и подарите Лайхуну. Тогда может быть он выслушает вас. Только поторопитесь, скоро настанет ночь, когда старик Лайхуну выходит на землю». Пошли люди и звери в ледяную пустошь, нашли там бивень Великого Мамонта и сделали все, как он велел. А потом пошли к Лайхуну. Долго отказывался он помочь. Но за нож согласился. Прогнал старик злобных Великанов, а сам остался жить среди Народа Выдры, взяв себе в жены красавицу Кэлбэсам. Многие великие шаманы получились из их потомков. А сына своего Лайхуну, так и не дождался.

Мы долго сидели молча, глядя, как весело потрескивая, играют языки пламени.

— Ну и зачем ты мне это рассказал? — спросил я, уже зная ответ.

— Нож! — пожал плечам старик и кивнул на охотничий нож, висящий у меня на поясе.

— Нож?! — я ждал удивительного рассказа, что я тот самый потерявшийся сын Лайхуну, который, скорее всего, окажется герцогом Лейонхуфвудом. Хотя может все еще впереди. Я вытащил из-за пояса свой охотничий нож и рассмотрел его более внимательно. Нож, как нож. Не очень широкий прямой клинок. Довольно крупная, для удобства использования в морозную погоду, костяная рукоятка со стертой резьбой. Что там было изображено, уже не разобрать. Простенькие ножны сделаны из той же кости, что и рукоятка. Подвесы делал уже я сам. — Ты решил, что это тот самый нож? — недоверчиво усмехнулся я.

— Это тот самый нож, — уверенно кивнул старик, глядя на меня, как на неразумного ребенка.

— Да, откуда ты можешь знать?! — вспыли я.

— Они сказали, — старик показал трубкой мне за спину. Я резко обернулся. Прямо у меня за спиной стоял высокий широкоплечий мужчина с азиатскими четами лица. Нарядная, расписанная схематичными изображениями мамонтов и людей парка из оленьей шкуры обшита понизу и рукавам бахромой, тут и там на ней болтаются какие-то амулеты и кости. Пояс, с прикрепленным к нему ножом, точной копией моего. Добротные штаны мехом наружу из такой же прочной шкуры, как и на куртке. Пимы с красивым орнаментом и наклеенными клоками рыжей шерсти мамонта. Почему я решил, что именно мамонта? Не знаю. Просто был уверен в этом.

Он оценивающе рассматривал меня из-под надвинутой на лоб короны, склепанной из полос металла, острым, хищным взором воина. Пересилив себя, не отводя взгляда, посмотрел ему в глаза. Словно бетонная плита упала мне на плечи. Пальцы судорожно сжали рукоять ножа. На лбу проступила испарина. Захотелось распластаться на земле и слиться с ней. Сделаться маленьким и незаметным. Лишь бы избавится от страха и невыносимой тяжести. Мне вдруг стало стыдно, а вслед за стыдом нахлынула ярость, бурным потоком смывшая с плеч давящую на них тяжесть. И вот мы уже на равных смотрим в глаза друг друга. Воин усмехается и приветливо кивает мне. Киваю ему в ответ и, повинуясь минутному порыву, под панический вскрик Эрохота:

— Нет! — делаю приглашающий жест рукой. Воин отрицательно машет головой.

— Ты еще очень слаб, мамонтенок, — улыбается он мне, — Мы придем, когда ты станешь сильней.

Великий Мамонт разворачивается и уходит, постепенно растворяясь в серой пелене. Следом с доброй улыбкой любимого дедушки скрывается Лейонхуфвуд, одетый в парадный мундир генерал-адъютанта Империи, со всеми регалиями и орденами, рядом с которыми особо нелепо смотрятся амулеты из обожженных костей и перьев птиц. Приветливо кивает головой Строганов. Поучается это у него как-то по-простому, по-приятельски даже. Граф залихватски вскидывает два пальца к козырьку гвардейской фуражки. И мы снова остаемся вдвоем с Эрохотом.

— Никогда! — заполошно, едва дыша, запричитал, отчитывая меня, бледный, как мел старик, — Слышишь, никогда, не зови к своему костру духов, с которыми у тебя нет договора или с которыми ты не сможешь справиться! Нет добрых духов! Они хитры и коварны! И хотят лишь одного, подчинить тебя себе!

— Да перестань, — легкомысленно усмехнулся я, — Нормальные же мужики.

Эрохот поднял глаз вверх:

— Какой глупый! Какой совсем-совсем дурной у меня ученик!

— А когда это я стал твоим учеником?! — ощетинился я.

— У нас нет выбора, — обреченно покачал головой старик, — Ты что, дурак, не слышал, что сказал дух Великого Мамонта?! Они вернуться, когда ты станешь сильнее!

— И что? — я не понимал причин паники.

— И то! — взвился Эрохот, — И тогда или ты подчинишь их, или они тебя. Ты избран ими! Не знаю, за что только такие Великие Духи избрали такого глупого, никчемного говорящего с ними.

— И что тогда будет? — все равно я не понимал, в чем проблема. Мне эти четверо не показались опасными. Сильными, да. Но не опасными.

— Ничего, дурак! — зло бросил старик, — Если ты не совладаешь с ними, в тайге появится одержимый огромной мощи! Этих четверых не подчинит даже большой круг шаманов. Их мощь способна уничтожить все вокруг.

И было в его голосе столько страха и обреченности, что сомнений в правдивости его слов у меня не осталось.

— И что теперь?

— Учить тебя буду! — буркнул старый шаман, — Нам пора, — она махнул рукой в сторону костра, от чего тот стал тут же гаснуть. Мгновение, и я очнулся сидящим рядом с Эрохотом на камне посреди заснеженной тайги. И древние деревянные идолы смотрели на меня с пониманием и сочувствием.

* * *

Ну, вот вроде и собрался, с удивлением и грустью оглядел свое первое в этом мире убежище. Сейчас, когда в голове немного прояснилось, и исчез давящий все мое пребывание здесь ужас, стало заметно, насколько не пожалело время некогда мощное сооружение иной цивилизации. Трещины в стенах, обрывки энерговодов, висящие там и тут декоративные панели. Сколько еще послужат эти остатки былой роскоши? И смогу ли я привести тут хоть что-то в порядок. И надо ли? Может пора привыкать к новому миру, к новой жизни и начать рассчитывать лишь на свои силы? Тем более все эти техно-магические артефакты внушают определенные опасения. Хотя отказываться от доставшихся мне в наследство преимуществ по крайней мере глупо. А что касается моих страхов, так они были, есть и будут. В природе человека относиться с долей опаски ко всему новому и неизведанному.

— Искин?

— Да, Ваше Сиятельство?

— Я ухожу, — ага, я мухожук, усмехаюсь про себя. — Пока меня не будет, приводи в порядок помещения. Сам решай, что тут можно седлать. Сможешь?

— Именно для этого я и создан, господин граф.

— Вот и отлично. Отдаленные помещения рассматривай, как ресурс. Разрешаю их полный демонтаж. В первую очередь обеспечь полное свое функционирование, затем медицинского отсека. Остальное второстепенно. И нужен более удобный выход на поверхность. Займись.

— Принято.

— Особое внимание удели безопасности. Посторонних на объекте быть не должно, — может я и перестраховываюсь, за несколько тысяч лет тут никого не было. Но сейчас-то, по крайней мере, один проход мной освобожден. И о нем знает старый шаман. Значит, вероятность проникновения чужих очень высока. — Что у нас с протоколами безопасности?

— Весь периметр я не контролирую. Периферию тоже…

— Что подразумевается под периферией?

— Отдаленные отсеки, шахты вентиляции и сервисные ходы, склады…

— Стоп! Проверить все возможные выходы на поверхность и если они есть замуровать. Так, чтобы была возможность получить к ним обратный доступ. Все, что не касается работы Искинов и медсекции демонтируй и в дело. Оставь несколько близлежащих к центру управления помещений под склады и жилые помещения. Технику и найденные личные вещи, которые возможно восстановить, восстанавливай и на склады, — подумав, добавил, — Что касается жилых помещений. Помимо апартаментов руководителя, которые и так в порядке, мне нужны спальня, рабочий кабинет и столовая. Если будет возможность оборудовать кухонный блок, делай. Несколько помещений законсервируй на всякий случай, — в голове крутилось еще что-то. Точно! — Найденные книги, обучающие материалы, инструкции, наставления, регламенты систематизируй и собирай в отдельную библиотеку.

— Будет сделано, господин граф, — проскрипел Искин, — Если в разбираемых помещениях найдется еще что-то, я добавлю в свой архив.

— Хорошо. По материалам. Наверняка чего-то будет не хватать, отмечай, будем думать, можно ли в этом мире найти недостающие ресурсы или их альтернативу. Люди здесь точно есть, а вот с цивилизацией пока ничего не ясно.

— Ваши распоряжения приняты к исполнению, Ваше Сиятельство, — ага, ты еще поклонись, железяка.

— Эх, жаль связи у нас с тобой не будет.

— Имеется возможность обеспечения связи с помощью электромагнитных волн.

— Радио что ли?! — радостно воскликнул я, — Так что же ты раньше не сказал?!

— Вы не спрашивали, господин граф. Задача по обеспечению связью не ставилась.

— Самому соображать надо! — раздраженно заметил я. Хотя кто виноват? Пока я находился в пограничном состоянии, даже в голову не приходило поинтересоваться на счет связи. — Давай рацию, да я пошел. Там старый шаман уже заждался, пади.

— Прошу подождать.

Я расслабленно развалился на удобном кресле. Как же все-таки хорошо, когда на тебя не давит черное безумие, переполненное беспросветной жутью. По спине пробежала неприятная судорога, показалось, что сейчас ко мне опять вернется мое сумасшествие. Но нет. Все в порядке. Лишь тянущее ощущение холода под сердцем — остатки былого страха. Не прошло и полчаса, как рядом с креслом застыл дроид, держащий в руках круглый медальон на серебристой цепочке.

— Это рация? — на всякий случай уточнил я.

— Да, Ваше Сиятельство.

— Как пользоваться?

— К сожалению, имелась возможность изготовить только примитивное голосовое устройство, — заскрипел Искин, — Вызывайте, я отвечу.

А что, есть еще и не голосовые? Это как? Телепатия? Хотя если в Империи были менталисты, и технологии дошли до трансплантации чужого сознания, наверняка была изобретена и ментальная связь. Ну почему мне достались только руины былой роскоши?!

— Разберусь. Как мне тебя вызывать, не Искин же?

— Как вам будет угодно. Предыдущие настройки были сброшены. Новые Вы не установили.

— Будешь Фирсом, — распорядился я. Почему Фирсом? Да, не знаю. Он, как дворецкий из «Вишневого сада», такой же старый и одинокий, символ канувшей в Лету эпохи привязанный к руинам былого великолепия.

— Изменения в настройки внесены, Ваше Сиятельство.

— Заладил со своим Сиятельством, — недовольно бурчу себе под нос. Попытался вспомнить, ничего ли я не забыл? Вернуться сюда, когда теперь получится. Ну, вроде все. Да и много ли мне надо? Арбалет с болтами, ножи себе и на обмен, запасы еды кой какие подсобрал, сколько по силам унести. — Ладно, Фирс, — грустно улыбаюсь, на самом деле мне вдруг стало страшно идти к людям, настолько я привык к своему вынужденному одиночеству, — Остаешься на хозяйстве. Доверяю тебе самое ценное, что у меня есть — тебя.

— Мне приятна Ваша высокая оценка, — невозмутимо проскрипел Фирс.

— Все, пошел я, — подхватываю пару ранцев с продуктами и двигаюсь на выход. Старый шаман заждался, наверное. Но не тащить же его сюда. Ни к чему оно. Не доверяю я ему пока. И так беспокойство сплошное, что посторонний теперь знает, где вход в мою обитель. Хотя, думаю, этот мутный дедок в любом случае разнюхал бы все, что ему надо. Он тут местный, и появление неизвестного человека в тайге от коренного обитателя всяко не укрылось бы.

По отвесной скале привычно взлетел, будто по удобной лестнице. Смотал и кинул в ранец трос. Это раньше я его просто закидывал камнями от посторонних, теперь заберу с собой. Во избежание лишних соблазнов для аборигенов. Старик ждал меня, сидя на краю скалы и глядя на текущую внизу реку. Солнце уже потихонечку покатилось к закату. Интересно, далеко нам идти. Вот как теперь расспросить старика? Там, в галлюцинациях мы прекрасно общались и понимали друг друга. А оказавшись в нормальной реальности опять перешли на жесты. Услышав, что я подошел к нему, Эрохот легко, словно молодой поднялся на ноги. Молча махнув рукой, указывая направление, он размеренно, не торопясь зашагал к лесу.

В тайге нет дорог, только звериные тропы. Зато есть реки. Вот к реке мы и вышли где-то через полтора часа неспешного пути. Не к той широкой, на берегу которой стоит моя скала, а к ее притоке. До этой неширокой речушки я в своих прогулках еще не добирался. Слишком непростой путь через лабиринты валежника и колючих зарослей шиповника вел к ней. Не зная дороги и не пройти. А дальше на длинной узкой лодочке-долбленке до поселка Эрохоту.

Солнце уже практически скрылось за макушками вековых сосен, небо потемнело и окрасилось в фиолетово-розовые тона. Старик причалил к пологому свободному от леса и густой травы берегу. В нос ударил запах дыма и рыбы. Мне казалось, что не избалованные событиями аборигены бросятся меня рассматривать. Но не тут-то было. Любопытные взгляды кидали, да и только. Каждый был занят своими делами. Ну, прибыл гость к шаману, значит так надо. Тут зима подходит все ближе, готовиться надо, а не любопытство проявлять. Разве что дети небольшой стайкой, не приближаясь, покружились вокруг нас, о чем-то оживленно переговариваясь, и разбежались. Да еще собаки проявили ко мне ленивый интерес. Позже я узнал, что в дела шаманов местные просто стараются не лезть. Прибудь я в поселок один или с кем-то из охотников вокруг меня собрались бы все от мала до велика. А сейчас ссутулившаяся фигура Эрохота деловито шагающего от берега реки к лесной опушке отпугивала людей.

Добротный, накрытый свежими оленьими шкурами мехом наружу и украшенный какими-то ленточками, перьями и хвостами разных зверей чум щамана, довольно большой по сравнению с другими жилищами в поселке, стоял отдельно на отшибе, практически, у самого леса. Снаружи к стене прислонены плетеные из ивовой лозы снегоступы. Неподалеку от входа обложенное камешками кострище. Поднимающийся к небу дымок и легкое марево говорит о том, что совсем недавно им пользовались. Старик, сделав приглашающий жест, нырнул под волчью шкуру заменяющую входную дверь. Пришлось, низко пригибаясь, не под мой рост нора, лезть следом. Со свежего воздуха от тяжелого запах дыма, какой-то кислятины и духа вареного мяса перехватило дыхание.

— Фа удыт, аралжэга[7], — раздался откуда-то из темноты детский голосок.

— Фа удыт, нэган нэ[8], — голос старика потеплел. С кем это он? Через плечо шамана пытаюсь разглядеть его собеседника. Мои глаза потихоньку привыкают к густому едва рассеиваемому небольшим очагом полумраку чума. От дальней стены на меня лупает любопытными глазенками девчушка на вид годков так двенадцати, четырнадцати, сложно разобрать в темноте.

— Чингэ, — махнул в ее сторону рукой старик, — Кожарга[9], — хитро блеснув глазами, показывает на меня. Надеюсь, хоть прилично представил ребенку.

— Кожарга?! — мелкая пигалица закатывается хохотом. Зря надеялся. Но как же плохо не понимать, что говорят вокруг тебя. Надо срочно учить язык. — Нилжэк! Кожарга![10] — ребенок буквально ухохатывался, глядя на меня. Интересно, что ей сказал старый хрыч, что она так заходится? Просто из вредности делаю страшную рожу, но эффект получается обратный, девочка едва не задыхается от смеха. Да, так заразительно, что буквально через минуту мы хохочем втроем.

Так началась моя размеренная и спокойная жизнь в поселке у реки. Внучка шамана смышленая, острая на язык хохотушка Чингэ учила меня языку и всяким бытовым мелочам. Старый Эрохот приобщал к своему шаманскому ремеслу. Удивительно, но доставшиеся мне от графа Строганова знания, утверждали, что шаманизм чистой воды дикость, замешанная на невежестве и шарлатанстве. Примерно такого же мнения до сих пор придерживался и я.

Возможно, в мирах Империи, как и на Земле так оно и было. Но, скорее всего такое отношение происходило от снобизма и неприкрытого презрения имперцев к диким народам колонизируемых миров, впрочем, присущих и землянам.

Я же увидел и начал понимать совсем другое. В легендах, рассказах, пояснениях Эрохота человек представляет собой часть бесконечной Вселенной, включая иные миры и измерения. Да, наверное, понимание это упрощенное, поверхностное, абсолютно не научное. Но этим людям другое и не нужно. Они живут внутри этого мира, они чувствуют его, ощущая себя его частью. Отсюда и приписываемые явлениям природы человеческие качества, а людям наоборот, свойства и связи природы. Многослойность Вселенной, деление ее на верхний, средний и нижний миры очень сильно перекликается с вполне себе научной теорией Метавселенной.

Еще бы понять, как в эту картину мира вписать посетивших меня в первую нашу встречу со старым шаманом духов. Сколько ни пытаю я Эрохота, требуя объяснений, он лишь пожимает плечами. В его понимании они просто есть. Духи людей, духи животных, духи природных явлений и стихий. Это такой же непреложный факт, как то, что вода мокрая, огонь обжигающий, а их ученик дурной и ленивый.

Глава 6

День за днем, неделя за неделей сменяли друг друга, превращаясь в месяцы. Скоро пойдет четвертый год, как я прибыл в поселок. Старый шаман и его внучка заменили мне в этом мире семью. Чингэ подросла, превратившись в настоящую красавицу. Местные парни заглядывались на нее, всеми доступными и недоступными способами стараясь обратить на себя внимание завидной невесты. Только вот острый язык и резкий характер Чингэ никуда не делся. И все поползновения юных кавалеров встречали жалящие, как дикие лесные пчелы шутки юной занозы. Что, впрочем, пламенного энтузиазма юных аборигенов не сбавляло, а вот ненавидящих взглядов направленных на меня становилось все больше. Хотя видят боги, Чингэ я воспринимал только, как сестру.

А Эрохот потихоньку дряхлел. В меру сил и умений я старался поддержать изношенный организм старика, но природа брала свое. Будь у меня в арсенале былые навыки графа, да повстречайся мы чуть раньше, возможно мне и удалось бы что-то предпринять, омолодить старого шамана, излечить застарелые болячки. Но, увы. Зато я с раскачкой энергоканалов и развитием пси-способностей становился как будто моложе. Сейчас я уже ничем не напоминал иссохшую мумию пятидесятилетнего мужчины, каким попал в этот мир. Сила и мощь буквально переполняли меня. Хотя, прогресс со временем существенно замедлился, видимо, я подошел к пику своих возможностей. Теперь остается только развивать свои умения, перейдя от количества к качеству. И для этого у меня есть все возможности. А главное практики, хоть отбавляй.

Все чаще и чаще мне приходилось брать на себя работу Эрохота. Мои способности псиона с навыками травничества и знаниями ритуалов, переданными мне старым шаманом, сделали меня довольно известной личностью среди тюйкулов. Чагэл, что значит белый, именно так меня стали называть местные. Иногда добавляя кэдэл-куп — шаман. Наверное, за светлые волосы, а может за цвет парки сшитой мне Чингэ. Не знаю.

Я лечил всякие хворобы и травмы, проводил похоронные и семейные обряды, наговаривал удачу на охоте. Да и сам пристрастился к этому делу. В редкие свободные деньки, когда Эрохот без меня уезжал в дальние поселки по своим, только ему ведомым делам, я брал арбалет и уходил на охоту, никогда не возвращаясь без добычи.

Пару раз наведывался к Фирсу. Искин потихоньку наводил порядок на вверенной ему территории. Центральные помещения приобретали нормальный вид. Склады ломились от различного хабара, собранного дронами. От драгоценностей до сложнейших механизмов и приборов. Только вот они мне вдруг оказались не интересны. Мне нравится та жизнь, которой я живу сейчас. Тяжелая, на грани выживания, но в то же время свободная и интересная. А еще я знаю, что где-то на юге есть большое поселение или город других людей. Не тюйкулов. И я туда обязательно наведаюсь.

Но сначала надо закончить обучение у Эрохота. У старика стало навязчивой идеей передать свое искусство наследнику, которым он выбрал меня. Почему ни Чингэ? Много причин. И сама девушка не хочет, и ей обязательно нужен не наставник, а наставница, да и не просто так становятся говорящими с духами. Как и в псионике тут нужны способности. Разница лишь в том, что псион силой разума и собственной энергетикой влияет на окружающий мир, как материальный так и не материальный. А шаман делает это с помощью духов. Я же думаю, просто напрямую через транс подключаясь к инфополю планеты. И это главная причина, почему я еще не ушел из поселка. Возможность взаимодействовать с мировым информационным полем это такой навык, за который стоит цепляться всеми возможными способами. А мне и цепляться нее надо, так дают.

* * *

Жизнь в поселке не изобиловала событиями и новостями. Потому люди частенько собирались у костра послушать рассказы бабушки Анчикэ, до которых она была великая охотница и мастерица. Вот и сейчас у ее чума расселся народ. Отдельно молодежь, Чингэ, кстати, в их числе, отдельно охотники, чуть поодаль с рукоделием, тихо переговаривающейся между собой группой, женщины. День уже клонился к вечеру, и все дела были практически закончены, вот люди и слушали, затаив дыхание, старинные предания и легенды. В один из таких вечеров я еще раз услышал из уст местной сказительницы уже известную мне историю про Большого Мамонта и шамана Лайхуна, победившего в древние времена ужасных Ледяных Великанов. Ничего нового, что я не слышал от Эрохота, Анчикэ тогда не поведала. Но сегодня была совсем другая история, мне не известная:

— В старину раз такой случай был. Жили два брата и сестра. Все своими семьями жили. И сестра замужем была. Стал один брат умирать и просит своих:

— Вы меня на наше кладбище утащите на моих собаках.

Старая Анчикэ подбросила хворост в огонь, неторопясь помешала умопомрачительно пахнущее варево в котле и продолжила:

— А у него три собаки большие были, хорошие, — негромкий голос Анчикэ, завораживая слушателей, разносился над площадкой у чума. Дым медленно поднимался в небо, костер потрескивал, отбрасывая в начинающих сгущаться сумерках оранжевые отблески на лица людей. И было в этом антураже что-то древнее гипнотизирующее, заставляющее по другому биться сердце и воспринимать слова. Что-то такое, похожее на шаманский транс. Но не он. Уж кому, как не мне это знать. Анчикэ обычная пожилая женщина, без всяких сверхспособностей, если не считать таковым великий талантом рассказчицы, дарованный ей богами или духами предков, не важно.

— Умер он. А тащить далеко надо было. Ну, они и похоронили его у Колгнака неподалеку, где сестра жила. Ребятишек его сестра к себе взяла, и одна его собака у сестры осталась, а двух других собак брат взял. Раз уехали все из Колгнака на гулянку, а ребятишки дома остались. Чудится им — подошел кто-то к чуму, и собака давай лаять. Слышат — кто-то скребется. Потом сгреб собаку, страшно она визжала, и пропал. Утром родители приехали, стали искать — никаких следов нет. Собака умершего брата потерялась, хотя и на привязи была. И у другого брата ночью все стало чудиться. Кто-то все ходит, собаки лают. Смотрит — это покойник шатается. Тогда мать взяла, закатала хлеба кусочек и выстрелила левой рукой в него, и он пошел на гору, а собаки его за ним бегут и лают. Утром смотрят — собак братовых нет. Стали искать их. Одну собаку задавленную в лесу нашли, и крови на ней не было. А другая собака сама примчалась домой вся в крови, а не поранена. Сама она бела была и вся в крови вымазана. Тогда они ее закололи рогатиной на месте. С тех пор у Колгнака все чудиться стало. Раньше там на лошадях и собаках проехать нельзя было. Станут, храпят, воют и не идут. Некоторые так обратно и ворачивали. Надо специальные слова знать, тогда проехать можно, только лошади страшно понесут, а собаки сдохнуть могут. Долго люди тех страшных могил боялись. И сейчас те места стороной обходят[11].

У костра воцарилась мертвая тишина. Ребятишки, женщины, мужчины, все испуганно переглядывались впечатленные рассказом. Какие они еще, в сущности, дети. Бесхитростный, наивный, добрый народ. И очень гордятся своей принадлежностью к этому милому, симпатичному зверьку. Ведь по легенде именно выдра создала Землю, подняв ее в зубах со дна бескрайнего озера.

— Чагэл, а ты тоже мертвец? — раздался звонкий голосок Чингэ.

— С чего ты взяла? — я с улыбкой смотрю на дерзко поблескивающую на меня любопытными глазенками красавицу. С первого моего появления в поселке она пытается задеть меня, или подшутить. Но как по-доброму. Не так, как привыкла отгонять своих кавалеров. И в отличие от односельчан, побаивающихся ученика шамана, наоборот, тянется ко мне, стараясь как можно чаще мелькать передо мной. И это сейчас я у нее Чагэл, а еще совсем недавно, подражая своему несносному деду, пигалица называла меня никак иначе, как Мана, дурачок значит.

— Так тебя же дед с Колганака привел. Я сама слышала, что он тебя на шаманском кладбище встретил.

Народ, испуганно охнув, отодвинулся еще дальше, хотя и так рядом со мной кроме непоседы Чингэ и старой Анчикэ никого не было. За три года моего пребывания среди этих людей, друзей я себе так и не завел. Со мной разговаривали, делились едой, учили языку и охоте, но не сближались, держась на расстоянии. Меня боялись и уважали, опасаясь моего огромного роста и непохожести, а главное ученичества у Эрохота, одного из сильнейших шаманов тюйкулов. Ведь только удачливый колдун может за такой короткий срок превратиться из неумелого, неуклюжего, как малый ребенок никчемного человека в лучшего охотника окрестной тайги, идя при этом дорогой говорящего с духами. Что в принципе было не принято. Шаманы это отдельная каста, я бы сказал. Посредники между людьми и обитателями нижних и верхних сфер — духами и богами, лекари, советники, судьи, предсказатели, наряду со сказителями хранители древних легенд и преданий.

Жутко захотелось пошутить, нахмурить брови, сделать страшное лицо и подтвердить необоснованные догадки мелкой непоседы. Но, посмотрев на настороженных людей, не стал.

— Ты же знаешь, что я просто заблудившийся в тайге путник, — я с улыбкой покачал головой, заметив во взгляде Чингэ, брошенном на своих соседей, разочарование. Вот же коза! Это она своих односельчан попугать мной решила! Даже не столько всех односельчан, сколько своих ухажёров отпугивает. Понять бы еще от себя или от меня. Вон злобные взгляды горячих тюйкульских парней сменились на задумчиво-опасливые.

— Ага, — протянула несносная проказница, — Поэтому дедушка тебя в ученики и взял!

— Ну, ты же не захотела становиться шаманкой, — подколол я ее. Девочка действительно не стремилась перенять искусство Эрохота. Да и не принимали ее духи. В принципе, я знал, как ей помочь. Но зачем? Раз она сама не особо стремиться идти дорогами говорящей с духами. Мне этот путь тоже не очень-то и подходит, тяжело учеба дается, все-таки я классический псион, а тут совсем другие подходы и принципы. Но у меня ситуация безвыходная, да и интересно, как ни крути.

Оказывается если отбросить предрассудки и мистику, то шаманизм, это целая наука, завязанная на психологию, фармакогнозию[12], биологию, псионику. Тут и знание организма человека и воздействия на него природных явлений и объектов. И подключение к инфополю планеты и выход на иные планы бытия — верхний, средний и нижний миры, и умение управлять силами природы, как стихиями, так и живыми обитателями среднего мира, вплоть до ликантропии. Но это теоретически. Практически, сейчас таких сильных шаманов нет.

А вот Великий Мамонт, обещавший заглянуть ко мне, когда я стану сильней, судя по легендам, как раз и был оборотнем. Вроде как, в случае моей победы над его духом, все способности перейдут от побежденного к победителю, но что-то подсказывает мне, тут все не так уж и просто. Да и вообще, в этом переплетении древних легенд, преданий, мистики и науки мне еще разбираться и разбираться. Просто мне очень повезло. Мне досталась какая-то часть знаний Строганова с его способностями псиона, плюс классическое советское образование и смекалка и лучший учитель, какого только можно найти — Эрохот. Да с таким стартовым капиталом можно смело рассчитывать на пост Властелина. Темного или Светлого решу потом. Да, ладно, шучу я так. Манией величия не страдаю. Да и за плюшки эти неизвестно как и чем расплачиваться придется.

— Вот еще, — фыркнула эта интриганка, — Зачем мне это надо? Я просто выйду за тебя замуж и все. Тогда знания в роду останутся.

И все?! Ну, ничего себе заявочки! Без меня, меня женили! В смысле в роду?! До меня только сейчас стало доходить, что выдала Чингэ. Так это старый хрыч тут внучку подзуживает?!

— Эрохот! — взревел я, вскакивая, и понесся в лес, где старый сводник прятал перед зимой ульи с пчелами. А позади раздавался звонкий хохот Чингэ и хехеканье старой Анчикэ.

* * *

Ульи, выдолбленные в березовых колодах, стояли укрытые сосновыми лапами и опавшей листвой. Еще на прошлой неделе я поднял их на специально изготовленные для этого помосты. Оставалось только утеплить борти и пасека была к зиму готова. Я хотел пойти вместе с Эрхотом, но старик отказался, молча махнув рукой в сторону очага Анчикэ. Бывало с ним такое, шаману надо было побыть одному. А теперь… Почему?! Почему он мне ничего не сказал, не взял с собой?! Он же чувствовал! Должен был чувствовать! И знал, что я смогу его вытащить и вытащу, как делал не раз за этот год. Но пошел один.

Старик полулежал, прислонившись спиной к стволу старой березы. Глаза его были закрыты, будто он спит, лицо спокойное, а на губах застыла улыбка, не обычная его язвительная, а добрая и немножко лукавая. Я аккуратно поднял тело учителя и понес к поселку, не чувствуя, как по обветренным щекам текут слезы. Навстречу мне уже бежали земетившие меня с тяжелой ношей люди с Чингэ впереди.

Я собственными руками сколотил арангас. Сам провел обряд умиротворения души. Лично зашил тело в шкуру оленя и отнес его на место захоронения. Все это происходило на полном автоматизме. Я словно вернулся в свое прежнее полубезумное состояние. И все время рядом был дух Эрохота. Я не видел его, просто чувствовал, ощущал. Полноценно говорить с духами я так и не научился. Чингэ из нашего чума я выгнал. Нельзя ей было находиться рядом с умершим дедом. Пришлось девушке ночевать у старой Анчикэ. Я сам собирал учителя в путь. Толченая черемуха, вяленое мясо, нож. Личные вещи шамана: бубен, амулеты, обереги. Все это может понадобиться ему в сферах верхнего мира.

После похорон ко мне потянулись гости. Шаманы близлежащих поселков. Я только сейчас осознал, кем был для тюйкулов наставник, и сколько ему было лет на самом деле. Если сухой и корявый, как вынесенная на берег половодье коряга морщинистый дед, вспомнил, как его мальчонкой вылечил Эрохот. Я сидел и слушал рассказы и воспоминания стариков не понимая, что им всем от меня надо. Пока тот самый старый Юнгонж[13] не спросил напрямую:

— Что делать собираешься, Чагэл-кэдэлкум?

Вот как?! Признали своим, значит. И чем это мне грозит? Да кто же знает. Послушаем. Наверняка же уже решили что-то старые. Иначе не кружились бы вокруг меня.

— А надо что-то делать? — я безразлично посмотрел на Юнгонжа. Это они ко мне пришли, не я к ним. Старик усмехнулся, прекрасно поняв мою игру.

— Все зависит от того, кто ты, — поймав мой вопросительный взгляд, пояснил, — Чагэл-кэдэлкум — Белый шаман тюйкулов или Митрий, гость нашего народа, дорогой гость, но все равно чужой, — я вскинулся, он знает мое имя?! Хотя, почему нет? Эрохот знал, а они наверняка общались между собой. Я более внимательно посмотрел на сидящих передо мной людей. А ведь сейчас со мной у костра сидит не много ни мало правительство тюйкулов если разобраться.

А действительно, чего я хочу? Мне хорошо среди этих людей. Здесь я обрел семью. Возможно, когда-нибудь обрету друзей. Но смогу ли я прожить так жизнь. А она у меня будет длинная, гораздо длиннее, чем у Эрохота. Однозначно нет. Где-то там цивилизация. В неделе пути большой город. Думаю Томск. Но не факт. Родной русский язык. Да, это я уже знаю. Не такие уж мы тут в тайге дикие.

Пока меня здесь удерживала учеба у старого шамана, возможность получения новых знаний, которые мне нигде больше не дадут. А сейчас? Чингэ! Только она. Не смогу ее бросить. А тащить юную девушку, почти девочку за собой в неизвестность. Нет. Но и оставлять ее одну тоже не годится. Придется ждать, когда замуж выскочит. Благо, не долго. Уже созрела, даже перезрела по местными меркам. Но характер такой, отгоняет женихов. Проблема, однако.

— Я не готов ответить на ваш вопрос, уважаемые.

Юнгонж вперился тяжелым взглядом в мое лицо. А ведь похож на росомаху, не зря имя у него такое. А может оборотень? Да ну, чушь! Эрохот прямо сказал, давно нет таких в тайге. Раньше были. Но, видимо, гены остались. Вон, как зыркает. Встречаю взгляд шамана, не отводя глаз. На несколько минут в чуме буквально заискрил воздух. Повеяло ледяной жутью межмирья.

— Ха! — сипло выдохнул один из пришлых молодых шаманов, не помню даже, как его зовут и мешком завалился на шкуры, едва не уткнувшись головой в очаг. А мы мерялись взглядами, не обращая ни на кого внимания. И вдруг, давление исчезло. Юнгож смотрел на меня с доброй улыбкой. А меня мутило, я едва держался, чтоб не свалиться, как до этого молодой гость.

— Я понял тебя, Чагэл-кэдэлкум, — спокойно кивнул он, и вслед за ним, как болванчики закивали остальные шаманы, — Ты всегда будешь одним из нас, — он повел рукой вокруг себя, — Прошу только, останься среди тюйкулов на эту зиму, — что-то странное мелькнуло в его глазах. Будто он о чем-то догадывается или знает, но не совсем уверен в своих догадках, или в том, надо ли нам знать о них.

— Это я могу обещать, уважаемые, — выдохнул я, справляясь с дурнотой.

Шаманы разъехались. Весь поселок, в том числе и я, вздохнули с облегчением. Все-таки, не самый простой народ гостил у нас. Наконец-то остался один. Надо пойти, проведать Чингэ. Всю неделю, пока занимался похоронами, встречал и развлекал высоких гостей, я ее почти не видел. Нет, не пойду. Нет сил. Достал из казана кусок холодного мяса и впился в него зубами. Только сейчас почувствовал, насколько я голоден. А ведь считай семь дней только и делали, что ели. Но все эти разговоры, да битва с Юнгонжем вымотали просто до донышка. Запил сухомятку травяным отваром и, как есть в одежде, завалился спать.

Сквозь сон почувствовал, как с меня стягивают штаны. Пусть. Вряд ли кто-то собрался покуситься на добродетель Чагэл-кэдэлкума. Я снова стал погружаться в забытье, как под шкуру, которой меня накрыли заботливые руки нырнуло горячее девичье тело. Резко открываю глаза.

— Чингэ?!

— Тихо, — она закрывает обжигающей ладошкой мои губы, — Молчи! — и буквально запрыгивает на меня. А я понимаю, что не могу ее прогнать.

Глава 7

— Не скучайте, — обнимаю свою лебедушку, ведь именно так переводится Чингэ на русский. Позади нее в берестяной колыбельке, сделанной и подаренной Сахолом — лучшим мастером тюйкулов, сладко посапывает маленький Эрохот. С ним я уже попрощался, чмокнув в маленький носик, который он так смешно морщит во сне.

После похорон, признания кругом шаманов и нашей свадьбы с Чингэ я стал для тюйкулов окончательно своим. Между мной и односельчанами буквально прорвало плотину отчужденности и непонимания. Теперь, наоборот, ко мне шли и шли люди. Я только сейчас стал понимать, какую роль играл в нашем поселке шаман. Это и служитель культа и администратор и доктор и психолог и даже метеоролог. Вот мне и пришлось заменить односельчанам своего учителя, взвалив на себя его непростые обязанности.

Ответственность за поселок и жену с ребенком привязала меня к этому месту, спасла от сумасшествия, которое, к сожалению, никуда не ушло. Накатывало временами. И если раньше своими ядреными отварами помогал Эорохот, то теперь только теплые нежные руки Чингэ не давали мне окончательно скатиться в ужас безумия.

Моя маленькая жена стала для меня спасением и светом. Хозяйкой в моем чуме, матерью моего сына, поддержкой и опорой. После той ночи, порывистая, не сдержанная на язык, язвительная девчонка, превратилась в тихую, спокойную, беспрекословно слушающуюся каждого моего слова женщину. Нет, она не стала покорной, просто ее жизнь стала моей жизнью, она сама для себя так решила и следовала этому решению с присущим ей упрямством. Хорошо это, или плохо, не знаю. Мне нравится и та и другая Чингэ. Ведь иногда ее прорывает и тогда по нашему чуму проносится яростный вихрь, который, впрочем, быстро утихает. И вот уже моя любимая, лежит у меня на плече, тихонько дуя в шею и водя пальчиком по моей груди. А я наслаждаюсь умиротворением и всеобъемлющим счастьем, которого мне так не хватало в прошлой жизни. А еще я твердо знаю, что эта женщина меня никогда не предаст.

— Будем, — она, обижено надувшись, отворачивается, но тут же, передумав, утыкается носом мне в рубаху, — Возвращайся скорей. Беду чую.

Мое сердце тревожно ёкает. Жена из древнего шаманского рода. Вещунья, хоть и не очень сильная. Учиться надо было, а она не захотела. Знала, что женой шамана будет. Сама мне об этом рассказала. Было у нее видение еще в детстве. И это только подтверждает ее дар. Говорящие с духами чаще всего одиночки. Трудно жить с человеком, практически постоянно находящимся в мире грез. Это я такой особенный и рациональный. Среди известных мне шаманов тюйкулов единственный женатый. Есть еще старая Лондра, но она не считается, она замужем за духом. И такое у нас возможно.

Захотелось все бросить и остаться дома. Но это невозможно. Юнгож позвал. Такие сходки раз в год проходят. Решаются на них споры, распределяются ресурсы и места стойбищ, заключаются союзы между родами. Нельзя пропускать. Никак нельзя. Можно оказаться за бортом жизни. И ладно самому, мы с женой переживем. Но ведь на поселке скажется.

— Я быстро, — целую любимую в кончик носа, — Сама знаешь, надо.

— Знаю, — она сильно толкает меня в грудь, буквально выгоняя из чума, — Иди! Сама справлюсь! — это не было грубостью. Это было поддержкой. Чтобы я не переживал за них. Спасибо тебе, родная!

Долбленка тихо скользит по водной глади. Внимательно вглядываюсь в берег, а мысли возвращаются домой. Как там Чингэ, малыш? Вот же, не думал, не гадал. Прикипел я к ним. Даже про Фирса забыл. Наведывался пару раз, когда на охоту выбирался. Тяжело мне в том месте находиться. Давит что-то. А в целом, центр подземелья приведен в порядок, расчищен удобный выход на поверхность. Причем на каком-то острове, надо будет разобраться на каком. Приказал замаскировать его и приглядывать, чтобы не залез никто. Но это вряд ли. Места тут дикие, кроме тюйкулов и не бывает никого. А они на остров не полезут. Зачем? Рыбы, дичи там нет, а любопытство тешить — не та жизнь.

А вот в город надо выбраться. Разобраться, что за место, да с эпохой определиться. Какой век-то нынче в моем новом мире? И насколько этот мир соответствует моему бывшему? Интересно же. А-то тюйкулы, как жили шесть тысяч лет назад, так и сейчас живут. Не меняются. Наверное, это их и сгубило. Не помню такой народ в том своем мире. А может и есть такой. Историей края я как-то особо не интересовался. Сходил разок с детьми в краеведческий музей и все.

Решено! Эрохот подрастет чуть-чуть и сорвусь. Пока рано, тяжело будет жене. Люди помогут, конечно. Но зачем? Куда мне спешить? Жить, судя по всему, я буду долго, если не погибну, конечно. Жизнь-то у меня непредсказуемая. А так, вон, какой бугай получился. Того пятидесятилетнего, потрепанного жизнью мужика ничего не напоминает. Больше тридцати лет и не дашь. Здоровенный парень, косая сажень в плечах. Встреться мне сейчас тот медведь, я бы его голыми руками, пожалуй, заломал.

Ага. Вот и сломанный кедр. Где-то тут должен быть камень похожий на медвежью голову. Так объяснил мне путь гонец от Юнгожа. Хотя, не обязательно этот самый камень будет именно таким. Вполне возможно, что это гонец его так увидел. А на самом деле обычный валун, которых тут, вдоль берега полно. Вот. Вроде он. Направляю лодку в заводь, открывшуюся за излучиной реки. Да, точно здесь! Вон, вижу на берегу лодку посыльного. Ну, теперь пешочком на север. Можно было и дальше по реке, но это петлять дня четыре. А тут, глядишь, к завтрашнему утру и доберусь.

Так оно и вышло. По пути подстрелил косулю. Не то чтобы сильно надо, но и не с пустыми же руками в гости идти.

Поселок Юнгожа побольше нашего. Да и место богаче. Стрелка, где Чулуми-кы[14] впадает в более крупную Еме[15]. Неподалеку почтовый тракт, людно. И да, живут здесь оседло, в сложенных вдоль крутого берега из бревен и засыпанных землей жилищах — карамо. Старого шамана нашел быстро. Вон он, живчик бегает, командует. Спина сутулая, голова наклонена вперед, взгляд острый, тяжелый, походка стремительная, подпрыгивающая. Ну, вылитая росомаха. И народ на него посматривает с опаской. Репутация! Вот как получается у тюйкулов давать такие точные имена? Ведь в колыбели не угадаешь, каким вырастет ребенок. Ан, нет. Каждое имя, практически стопроцентное попадание.

Юнгож заметил меня издалека. Махнул рукой, чтобы я подождал, и продолжил каркающим голосом отдавать распоряжения, успевая при этом еще и покрикивать на женщин кашеварящих неподалеку от его землянки. Ну, оно завсегда так, сначала надо накормить гостей, расспросить, а к рабочим вопросам перейдем только завтра. Сегодня банкет и танцы. Почему-то в голову полезли ассоциации из прошлой жизни. Корпоратив, саммит, не к ночи они будут помянуты.

Наконец, старик освободился и тут же засеменил в мою сторону, оскалившись улыбкой и поддавливая аурой. Хищник, сразу видно. Только и мы не лыком шиты. Шагаю ему навстречу и давлю в ответ. Воздух между нами густеет, зеваки потихоньку расползаются подальше. А за год, что мы не виделись, я окреп. Теперь не так тяжело тягаться со старым шаманом. Когда он у нас был последний раз? На рождение Эрохота? Точно! Весной прошлого года. За пару шагов друг от друга перестаём меряться силой и обнимаемся.

— Рад видеть тебя, Чагэл! — радушно приветствует меня старик, — Как добрался?

— Я тоже рад, альжигэ[16] Юнгож! Тайга наш дом, разве можно в собственном чуме найти беду? Хорошо добрался. Косулю принес, — показываю добычу, — Пусть женщины приготовят.

— Ниша, — не повышая голоса, произносит шаман и, рядом словно соткалась из воздуха коренастая некрасивая женщина, — Забери у нашего гостя его добычу и приготовь нам вечером, — Ниша берет у меня косулю и так же незаметно исчезает. Старик масляным взглядом провожает ее. Да уж, странные у него вкусы, но кто я такой, чтоб судить? Может, это любовь? Или он так на косулю глядел. С хитрой росомахой ни в чем нельзя быть уверенным. — Как Чингэ? Маленький Эрохот? — Юлгож переводит взгляд на меня, и улыбка тут же сползает с его лица, — Жди! — командует он мне и без объяснения причин стремительно скрылся в одной из землянок. Правда, ожидание мое было не долгим. Не успел я как следует осмотреться в поселке, а Юлгож уже появился с таким же старым, как и он тюйуклом. — Это Камнач, — кивнул он на спутника, тот молча кивнул, глядя тусклыми стариковским глазами сквозь меня. — С ним пойдем, — старый шаман явно был чем-то встревожен.

— Куда? И зачем? — меня начала раздражать это непонятная недосказанность.

— К тебе пойдем, — бросил старый шаман, направляясь к реке. Вот же зараза древняя! Ровесник мамонтов! Таймень снулый!

— Стоять! — я кинул ему в спину волну своей ауры. Ха! Как перышком погладил, Юнгож даже плечами не повел, только крикнул не оборачиваясь:

— Быстрей давайте. По дороге все объясню.

Вот же вредный старикашка! Не зря они с учителем дружили. Сто̒ят друг друга. И спорить тут совершенно бесполезно. Пришлось догонять ускакавшего вперед шамана. Камнач, не смотря на свою кажущуюся дряхлость, успевал за мной, а на подходе к реке так и вовсе вырвался вперед, подскочив к самой большой лодке, которую уже сталкивали в реку молодые парни.

Едва обласок[17] закачался на воде, как тут же примчались два чумазых мальчугана, притащив сумки с припасами. Старики по-молодому ловко запрыгнули в лодку и приняли у молодых продукты. Долбленка уже отходила от берега, поэтому и мне пришлось поспешить. Камнач, подхватив длинный шест, споро перебрался на корму и плавно отталкиваясь от дна повел нас против течения. Юнгож кряхтя уселся на носу, кивнув мне на середину.

— Теперь объяснишь, что за спешка? — я, недобро прищурившись, посмотрел на старого шамана. Ну а что? Он мне не старший родственник, не учитель. Статусы у нас примерно равные, а возраст не дает ему права помыкать мной. Сейчас пойди на поводу и потом будет гонять, как тех мальчишек. Старик молчал, жуя губу. Я хотел, было, уже вспылить, как он заговорил:

— Нет, — тяжелый взгляд уперся в меня, — Не объясню, — и, не дожидаясь, когда я взорвусь, добавил, — Потому что не знаю. Духи сказали, надо к тебе в дом спешить.

Сердце, остановившись, рухнуло куда-то вниз. Борт лодки захрустел под сжавшимися пальцами. Черно-багровая пелена застелила взгляд. Предчувствие… Нет не предчувствие, уверенность в свершившемся непоправимом ледяным пламенем обожгла душу.

— Зачем мне вы? Одни быстрее, — мой глухой голос раздается, будто из-под воды.

— Где ты будешь идти три дня, Камнач проведет нас за полтора. Духи сказали, чтобы я шел с тобой.

Молча киваю. Если духи сказали, ни один из нас не ослушается. Я исключение. Я не шаман, я псион. Голос Юнгожа скрежещет по ушам:

— Ты что-то знаешь? Пришли видения?

С трудом, сделав неимоверное усилие, вырываю себя из тьмы накатывающегося отчаянья. Что я паникую? Сумасшедшему старику упившемуся настойкой из мухоморов что-то привиделось, а я уже напридумывал себе! И понимаю, что все аргументы ни к чему. И на Юнгожа зря наговариваю. Его уму и здравомыслию могут позавидовать молодые.

— Нет, — слова обдирают горло, цепляясь за связки, будто колючки чертополоха, — Чингэ тоже что-то чувствовала.

Старик кивает.

— Быстрее! — командует он Камначу.

— Нельзя быстрее, — флегматично отвечает тот, так же плавно и не торопясь, отталкиваясь шестом от дна. Только я знаю, что за этой кажущейся медлительностью таится сноровка, наработанная многолетним опытом. Например, я так управлять обласком не умею. Поэтому молчу. А хочется кричать, крушить, бежать. Но только крепче сжимаю зубы, мои психи сейчас совершенно ни к чему.

Шаман был прав. До знакомых мест добрались за полтора дня. Камнач вел нас заболоченными узенькими протоками, укрытыми зарослями густо разросшейся ракиты, так, что, не зная места, никогда не догадаешься, что там, за этими плачущими пенными слезами ветвями таятся скрытые водные пути старых таежных охотников.

На ночевку встали пред пешим участком пути. Ночь была невыносимо долгой. Я не спал, все время просидев у костра, наедине с метавшимися в голове мыслями. Ко мне подсаживался Юнгож с разговорами, угощал своим настоянным на мухоморах и вороньем глазе чаем. Это ирония, если что. Обычный успокоительный сбор: чабрец, мята, полынь, собачья крапива[18]. Чай я выпил, не помогло. Только горечь во рту осталась и продержалась до самого утра. А утром, едва забрезжил рассвет, двинули дальше.

Чем ближе к поселку, тем сильней росла уверенность, что все самые плохие предчувствия были оправданы. Слишком тихо. И не пахнет дымом. Так не бывает. Не слушая окриков стариков, я рванул вперед. Нос уловил сладковато-приторный запах мертвечины. Рыча по-звериному, я ворвался в поселок, уже догадываясь, что там увижу. Все односельчане, мужчины, женщины, старики, старухи были мертвы. Поглоданные мелкими животными трупы уже распухли и почернели. Над черными лужами крови кружили жирные мухи. Не помня себя, бросился к своему чуму.

Моя девочка лежала у самого входа в наш, еще несколько дней назад полный счастья и радостного детского смеха чум. С заломленными за голову руками, раскидав в стороны голые ноги. Черные волосы разметались по земле и всохли в густую кровавую лужу, натекшую из перерезанного горла. Эрохот лежал тут же, в двух шагах. Скорее всего, его не хотели убивать. Он просто мешал, и его отбросили сильным ударом по голове, отчего слабые детские позвонки не выдержав сломались. Он и умер не сразу. Маленькое тельце выглядело лучше остальных.

Я взял его на руки и, подойдя к Чингэ, упал перед ней на колени. Качая своего мертвого малыша, я смотрел в выклеванные птицами глазницы лебедушки и говорил, говорил, говорил. Я рассказывал им, как мы спешили. Что Камнач вел нас самой короткой дорогой. Что у Юнгожа в поселке была ярмарка, и я присмотрел для нее красивый платок, а сыну отличный юкагирский лук — эйэ. Но не успел купить, потому что очень спешил к ним. А они не дождались. А я спешил… И так по кругу. Снова и снова.

Я не перестал разговаривать с ними, когда подошли Юнгож с Камначем. Старый шаман, что-то спрашивал, тряс за плечо. Потом зашел в наш чум, поднял и повесил на место бубен учителя, стал собирать разбросанные пришельцами обереги и амулеты. Мне было все равно. Только рос и набухал в груди тяжелый ком боли, вдруг вырвавшийся нечеловеческим и даже не звериным, а каким-то потусторонним низким воем.

Они стояли рядом. Улыбающаяся Чингэ с Эрохотом на руках. Сын смеется и тянет ко мне ручки. Из-за спины жены сердито хмурится учитель. Тяжелая холодная рука ложится мне на плечо. Великий Мамонт. А рядом герцог с графом. Смотрят на меня, будто я им что-то должен. Да, вот, хрен вам! Сыну с женой должен. Учителю. А вам нет! На вас мне плевать! Вокруг начинает клубиться туман, подбираясь ближе и ближе. Еще чуть-чуть и он накроет нас. И спрячет от меня дорогих людей! Вскакиваю, стряхивая с плеча руку Мамонта. От меня расходятся изумрудные волны пси-энергии. Туман отступает. Но вместе с ним и тускнеют облики жены, сына, учителя. Усилием воли возвращаю их обратно, вглядываясь в дорогие лица.

На плечо снова ложится рука. В раздражении оборачиваюсь, прожигая взглядом духа Мамонта.

— Ты должен отомстить! — его голос звучит глухо, не как в прошлый раз.

Вот как?! Покомандовать решили? Во мне поднимается волна ярости.

— Кому должен? — несмотря на бурлящую душу, голос мой спокоен.

— Мы так решил, — он указывает на себя и имперских аристократов.

— Вот как?! — смотрю на эту троицу. Совсем охренели! Я отомщу. Обязательно отомщу. Потому, что то, что убийцы сделали с любимой, с сыном прощать нельзя. Но при чем тут древний вождь с двумя светлостями или как их там? — А вы кто такие?! — давлю на них аурой и Мамонт отступает, — Вы предупредили меня, чтобы я защитил их? А может быть вы, великие духи тайги, сами помогли спастись женщинам, детям, старикам?

— Мы не всесильны. В средний мир нам дороги нет.

— Тогда заткнитесь! Уходите! К Нум, или Кызы[19], или еще куда!

Чувствую, как на меня наваливается тяжесть. Глазницы троицы наливаются серебристо-серым туманом. Придавить меня решили? Твари бестелесные! Горе, боль, ярость, злость на себя, за то, что не уберег самое дорогое, что мне было даровано в новой жизни, на несправедливость случившегося смешавшись мощным потоком вырвались из меня, сметая, почувствовавших себя хозяевами древних духов. Их буквально корежило, рвало на куски, перемалывало в водовороте моих чувств. Сейчас мной двигала лишь непреодолимая, сжигающая душу жажда уничтожения. Эти духи не были виноваты в гибели жены и сына. Более того, они были правы требуя мести. Иначе они не могли, ведь именно она их питала. Вождя, герцога, графа, каждому из них было, за что и кому мстить. Но какая мне сейчас разница. Они исчезнут первыми, а потом я найду убийц. Обязательно найду! Я знаю, как найти! Каждого чувствую! Ни один не уйдет!

— Ягоды пособираем,

Орех поделаем,

Потом воду пить будем тоже.

Откуда-то раздается тихое пение. Кто?! Не пой! Нельзя! Это наша с Чингэ песня! Простая и незамысловатая, как жизнь нашего селения, наша с любимой жизнь. Которую какие-то твари, походя, уничтожили.

— Звёзды будут гореть,

На обласке будем отправляться

Потом духу приклад сделаем тоже.

Слова льются как весенний ручеек. А голос такой знакомый и родной!

— Рыбу половим,

Капканы проверим,

Потом у костра посидим тоже.

Нет! Нет! Нет! Моя ярость успокаивается, смертельная круговерть вокруг затихает. Духи в панике исчезают. Я чувствую их страх. Правильно! Пусть боятся!

— Ягоду будем варить,

Сладость наделаем,

Потом ребятишек будем кормить тоже.

Слезы текут по щеке. Я падаю на колени, цепляясь пальцами за рыхлую землю.

— Бе́лок надобываем,

Шкуры поснимаем,

Потом сами обрабатывать будем шкуры тоже[20].

Струйка воздуха ласково коснулась моей шеи. Рука потянулась погладить головку любимой притаившейся на моем плече и наткнулась на пустоту. Подбородок щекочет что-то теплое. Провожу ладонью по лицу. Кровь. Из прокушенной губы. Перед глазами тает силуэт женщины с ребенком и старика. Тянусь к ним, не хочу отпускать. Но ловлю лишь воздух. С недоумением оглядываюсь по сторонам.

Темно. Не заметил, как наступила ночь. Огонь от близкого костра играет на стенках чума. Тел Чингэ и Эрохота рядом нет. Зато слышу близкие голоса Юнгожа и Камнача. Они замолкают, и передо мной появляется старый шаман. Протягивает мне чашку чего-то травяного. Не чувствуя ожога, выливаю кипяток в горло.

— Где? — не узнаю свой голос, глухой и хриплый.

— Вместе со всеми, — понимает меня старик с полуслова. Киваю и, поднявшись, на ватных ногах иду к костру. Поселок, в котором я провел почти пять лет, стал для меня абсолютно чужим. Камнач протягивает мне кусок мяса. Вгрызаюсь в него зубами. Почему-то невероятно сильно хочется есть. Буквально уничтожаю мясо и густой наваристый бульон с корнем рогоза и черемшой. Встаю и иду к своим. Старики потрудились, пока я пребывал за гранью. Натаскали валежника и сложили его посредине поселка, сверху накидали кедровый лапник. Хорошее погребальное ложе для односельчан. Они лежат здесь, будто обнявшись. Чингэ, Эрохот, Анчикэ, Сохол, Кыта, Сепак, все! На них напали рано утром или поздно вечером. Люди еще не легли спать, или только встали. Все добытчики еще были в поселке, не разбредясь по промыслам.

В темноте разбираю чумы и из шестов делаю подобие шалаша над погибшими. Сверху накидываю и накидываю еще валежник. Нас трое, а мертвых много, поэтому только огненное погребение. Хорошо. Дым — самый быстрый путь в Верхний мир. Ко мне присоединяется Камнач. Спустя время подходит Юнгож с бубном учителя. Он сильный шаман, он совладает с чужими духами. Только не сегодня. Плавно, чтобы не оскорбить, останавливаю его первый удар:

— Сам.

Юнгож вглядывается в мои глаза и, что-то заметив в них, понятное только ему, передает бубен и надевает на голову «сомпыл укы» — шаманскую шапку, похожую на корону с оленьими рогами. Камнач бросает на валежник горящую головню и, не моргая, сморит, как начинает разгораться огонь.

— Пойдем, — бросает ему шаман, утягивая за руку от погребального костра, — Сегодня нам здесь не место, — и они, захватив с собой остатки пищи, уходят вверх по реке, туда, где у Эрохота когда-то стояла пасека. Хорошее место переждать эту ночь.

«Буммм!» — тихонько гудит бубен, ударившись о мое бедро. Я стою, наклонив голову, вглядываюсь в игры теней на земле. Мне не нужны отвары, чтобы войти в транс, я и так могу это сделать. «Бум-бум-бум» — бубен ворчит все громче и громче. Поднимаю голову. Они тут, они ждут. Сейчас. Еще чуть-чуть. «Бум-бум-бум-бум» — ворчание переходит в гулкий рокот, ноги сами несут меня вокруг костра. За мной следом, повторяя мои движения тянутся духи односельчан. «Бум-бум-бум-бум-бум» — мы кружимся все быстрей и быстрей. Закручивая вихрь вокруг костра, отчего огонь взлетает в звездное июньское небо. Я летаю вокруг пламени, поднимаясь все выше и выше к Полярной звезде, туда, где на пике Мировой горы начинается путь в Верхние миры. Я чувствую, как духи, обгоняя меня, устремляются туда, вверх, я лечу вместе с ними. Пока рядом не остается один. Вернее одна.

— Стой! Тебе туда еще нельзя, — слышу ее тихий шепот, и мою шею ласкает нежный ветерок. Именно он в очередной раз не дает мне совершить безумие. В бессилии, тяжело дыша, падаю на мокрую от утренней росы землю, вглядываясь в начинающее светлеть небо. Ковш Малой Медведицы становиться все тусклей и тусклей пока не исчезает в свете зарождающего нового дня. Дня, где я опять остался совершенно один.

Глава 8

Я не спешил. Я знал, был уверен, что мне некуда спешить. Ни одна из этих тварей от меня не уйдет. Каждого найду и уничтожу. А ведь, они знали куда шли. И зачем. Им нужны были продукты и одежда. И еще. Это точно были не местные, не таежные. По лесу, кроме одного, они ходить не умели. Пёрли, как обожравшиеся забродившей ягодой кабаны. А вот с тем, самым умелым проводником, я очень хочу поговорить отдельно. Наверняка, именно он навел убийц на поселок.

Ярость, клокотавшая во мне вчера, прошла. Нет! Не правильно! Она не прошла. Она перестала рваться наружу, затаившись глубоко внутри, медленно выжигая душу. Зато сейчас, идя по следу упырей уничтоживших мою жизнь, как матерый опытный волк по следу подраненного оленя, я был холоден и спокоен. Люди, совершившие зло чувствовали себя охотниками. Хозяевами. Что ж, они очень сильно ошиблись. Дичь здесь — они. И эта дичь зашла на мою территорию.

А это что? Кровь? Отлично! Значит охотники тюйкулов, несмотря на неожиданное нападение, сумели оказать достойное сопротивление. Я поднял тряпку, служившую раненому бандиту перевязочным средством, и поднес ее к носу. Кровь, табак, пот и еще что-то неприятное, отвратительное. Не понимаю что. Да это и не важно. Важно, что это еще один след. Хороший такой след для меня. Над тайгой проносится душераздирающий, давящий жутью вой. Духи проявились. Отошли после моей воспитательной работы. Делают вид, что гонят на добычу. Помогают типа. Ну-ну.

За полдень вышел к покинутой стоянке бандитов. Кострище, лапник, просторный балаган. Грамотно расположились. Даже валежник ломанный под навесом оставили, для тех, кто следующий сюда вдруг заглянет. Закон тайги типа чтут. Точно кто-то из местных среди них есть. Явно изгой. Выродок.

Здесь их ждали подельники, не ходившие в набег. Значит, всего четырнадцать человек получается. Если где-нибудь к ним еще кто не прибьется. Остановит меня это? Конечно, нет! Умрут все! Мое лицо ощерилось кровожадной усмешкой. Сейчас во мне было мало от человека, больше от зверя.

Вглядываюсь в следы. Так, трое в добротных подбитых подковками сапогах. Давненько я таких следов не встречал. С прошлой жизни. Четыре пары следов от лаптей. Остальные обуты во что-то типа чирков[21], сам такие же ношу. Интересное сочетание. Сборная солянка. Беглые каторжане? Скорее всего. Тогда становится понятным, почему из поселка пропали еда и одежда. Да и переворошили все, скорее всего, золото искали. Даже в том мире среди обывателей имело место мнение, что тайга полна золотишка. Возможно, так оно и есть, только не в этих краях.

Судя по следам, на этой стоянке бандиты пробыли двое суток. Отъедались и отсыпались после кровавых подвигов. Это мне на руку. Больше шансов, что не успеют уйти далеко, разбрестись по тайге. Спрятаться среди людей. А значит всех смогу достать без особых усилий.

На четвертые сутки я их догнал. Вернее вышел к очередному лагерю. Только этот, в отличие от предыдущих, был вполне обитаемым. Только вот находилось в нем всего два человека. Молодой парень, словно сошедший с картинок про древнюю Русь. В каком-то сером армяке, подпоясанном обычной веревкой. А может и не армяке, ну не знаю я, как называется эта суконная долгополая то ли рубаха, то ли пальто. Коричневая замызганая круглая шапка. В той жизни у меня похожая была, только белая. Для сауны. Добротные штаны из оленей кожи. Сохола штаны. Поселок у нас не большой, все на виду друг у друга. Были. Так что наши вещи узнал сразу. Сомнений нет, это те, кто мне нужен. Вот только где остальные?

А вот этого я узнал. Не сразу, конечно, но узнал. Еще старый Эрохот жив был, приходил к нам в поселок. Пытался Чингэ сосватать. С востока он откуда-то. Из юкагиров или пэбаев, не помню. Вроде не последним человеком должен быть. Голытьбу Эрохот не привечал. Сам из знатного тюйкулского рода, если на европейский лад судить, не ниже герцога или князя. Правда среди лесного народа сословное расслоение и неравенство так остро, как у тех же якутов не проявляется. Условия жизни особо не позволяют. Но оно есть. И те кто наверху, статус свой блюдут и поддерживают. Значит и этот хрен не так уж прост. Как его к бандитам занесло? И ведь видно, не по принуждению. Вон разгуливает по лагерю свободно. Хотел бы, ушел. Молодой шнырь его бы точно не остановил. Почему шнырь? Да по замашкам. Весь словно без костей, шарнирный, и голос гнусавый, мерзкий. Промокашку из «Место встречи изменить нельзя» мне чем-то напомнил.

Судя по разговорам этих двух, остальные бандюки ушли за каплюжником с жирными перьями[22]. Даже не предположу, что это. Главное, что сегодня, край завтра вся остальная банда должна вернуться. Ну что же, я не гордый, подожду. Только отойти надо подальше. Юкагир почуял что-то, стал все чаще встревоженно вглядываться в лес. А мне ни к чему раньше времени быть обнаруженным. Придет пора, сам представлюсь, да поговорю по душам. Особенно с Пытышкой этим. Что за имя дурацкое! Или прозвище? А не все ли равно, как мертвеца зовут? А он, видать, затаил обиду, что отказал ему старый шаман. Вот и нашел возможность поквитаться. Навел дружков своих кровопийц.

Ночь прошла отвратительно. Опять вспоминал жену и сына. Наверное, никогда себе не прощу, что оставил их, не защитил, не сберег. Еще как назло погода стоит хорошая теплая, даже душная, совершенно безветренная. Комары с мошкой в такую погоду особо лютуют. Расположиться пришлось в низине. Высокое, обдуваемое место заняли разбойники. Вот и донимал меня тут гнус. А костер разжечь нельзя, учуют бандиты. Натерся настойкой пихты с корнем пырея, немного успокоились кровососы, но все равно донимали до самого рассвета, пока не дунул утренний прохладный ветерок. Только тогда удалось задремать.

Проснулся от заполшного ора лесных птиц. Особенно разорялась крикунья кедровка. И именно в той стороне, откуда должны были прийти бандиты. Ну, вот и дождался. На лицо наползла недобрая улыбка. Мне предстоит убить четырнадцать человек, а на душе покой и умиротворение. Может, потому что я их людьми не считаю? А шумят, как студенты на пикнике. Беспечные. В безопасности себя чувствуют. Зря.

А это кто? Как интересно! Так вот что значит каплюжник с перьями. Офицер. Да еще и казачий. Интересно для чего он им? Не понимают что ли, что за своего казачки их найдут даже в самой глухой тайге? Похоже, не понимают. Или отмороженные наглухо. И где еще двое. Должно быть четырнадцать человек. Хотя какие они люди? А в наличии двенадцать. Придется ждать, когда недостающие появятся. Ну, мне и не к спеху.

Отсутствующих я так и не дождался. Наступила ночь. Часть бандитов завалилась спать. Осталось дождаться, когда остальные угомоняться. Пытышка взялся байки травить. Хорошо рассказывает. Не старая Анчикэ, но тоже интересно. Вспомнив Анчикэ, вспомнил и своих. Пришлось, стиснув зубы, гнать от себя ненужные, сейчас смертельно опасные переживания. А ведь, судя по сказке, кто-то к искину лазил, уж больно похожие аллегории. Только вот что за седло? Неужели чудак человек пытался кресло с консолью управления утащить? Тогда ясно, почему искин его выпнул. Неясно только, почему допустил проникновение постороннего на объект. Но теперь уже не узнать. Я же сам откатил его до заводских настроек. Ох, чувствую, пожалею об этом еще не раз. Наверняка ведь там нужного в памяти было выше крыши.

О, а юкагир-то с мелким закусились. Хотя все они тут мелкие какие-то. Маленькие, худющие, издалека с детьми бы спутал, если бы не бороды чуть не до пупа. Нет, не подрались. Лютый их быстро успокоил. Матерый бандит. Чувствуется внутренняя сила в нем. Его первого надо будет валить. Иначе проблем не оберешься.

А вот это никуда не годится! Похоже, упыри решили за казачка взяться. Вот же! Некстати совсем! Рассчитывал дождаться, пока все заснут, и потом уже разобраться с бандой по-тихому. Не вышло. Придется сейчас действовать. Спасать служивого надо. Мальчишка совсем. Да и свой. Предки у меня тоже казачьего сословия. По отцу с Дона, по матери из Сибири. Так что не чужие, чай. Да кому я вру! Будь хоть кто на месте этого офицера, не позволил бы изгаляться над человеком. Воспитан не так. Да и вспомнилось кое-что из прошлой своей жизни. Похожее. Мы тогда только бизнес начинали. Вот и наехала на нас одна из группировок. Лес, бандиты, 90-е. Тогда мне повезло. А сейчас повезло казаку.

Способностями, доставшимися от графа, перекрываю варнакам жизненную энергию в районе шейных позвонков. Получилось! А ведь не уверен был. На животных пробовал на охоте, а вот так, чтобы на людях, да еще сразу на нескольких. Правда, накатила жуткая слабость. В глазах потемнело, сердце бешено заколотилось, к горлу подступила тошнота. Надо поосторожней быть с этими способностями, так и копыта откинуть можно. Пришлось, откинувшись спиной на землю, замереть на несколько секунд или минут, не знаю, не разобрал время. А еще жутко хочется пить. Уже не боясь быть обнаруженным, жадно присасываюсь к берестяной фляжке. С каждым глотком возвращаются силы. Чувствую нетерпение неугомонной троицы духов. Ничего потерпят.

Пора. Подхожу и с улыбкой вглядываюсь в белые от страха, вызванного непониманием происходящего, глаза парализованных бандитов. Один неудачно завалился головой в костер. Отталкиваю его ногой и аккуратно, чтобы не забрызгаться перерезаю горло. В нос сразу шибает запахом крови, фекалий и паленого. Шипя на углях, тугая струя бьет в огонь, едва не залив его. Поворачиваю корчащееся в агонии тело, чтобы кровью окончательно не затушило костер. Это что, выходит, в момент смерти паралич спадает? Не учел, со следующими аккуратней надо.

Гляжу на Лютого. Одежда хорошая, добротная. Парку мою нацепил! Сволочь! Морщинистое лицо, редкая борода, в отличие от остальных бандитов ухоженная, расчесанная и даже подкрученная. Да ты у нас франт! На щеках и лбу выжжены клейма «СК». Смотрит без страха, с лютой звериной ненавистью. Смотри, смотри, меня такими взглядами не прошибешь.

— Значит, ты у меня в чуме порезвился, — говорю тихо, почти шепчу ему в ухо, держа нож у горла. Ага, а ты все-таки боишься, просто хорошо собой владеешь. В глазах душегуба мелькнула паника. Пришла мысль связать его, оставить на потом. Чтобы сделать смерть твари как можно более мучительной. Но нет! Не хочу! Чувствую — это та грань, переступив которую можно не вернуться. Стать таким же зверем, как этот Лютый. Росчерк ножа и толчок в спину. Бандит заваливается лицом в землю. Ноги беспорядочно дергаются, раскидывая аккуратно сложенный у костра валежник.

С остальными пошло по накатанной. Древний нож Великого Мамонта этой ночью напился человеческой крови. А три духа мщения радостно встречали грешные души убийц. Я всем нутром чувствовал восторг одних и ужас других. Наверное, это не правильно вот так вот резать беззащитных людей. Но моя совесть сегодня спала. Или делала вид, что спит, сквозь опущенные ресницы, с удовлетворением вглядываясь в торжество возмездия. Слышу, как задергался и забормотал что-то казачок. Потерпи, братишка, сейчас закончу и помогу. Остался последний.

— Ну, привет, Пытышка, — снимаю с юкагира оцепенение, — Узнаешь?

Глаза бандита широко распахиваются. Он молчит, боясь пошевелиться. Нет. Не юкагир он. Те ребята воинственные, а этот тухлый какой-то.

— Чагэл-кэдэлкум, — в ужасе выдыхает он.

— Вижу, узнал, — присаживаюсь перед ним на корточки, — Вот скажи мне, ты, правда, думал, что убив семью шамана, сможешь уйти?

— Шаман умер, мне сказали старый шаман сдох, — затараторил он, — Она оскорбила меня. Она умерла. Так правильно. Женщина не должна оскорблять охотника.

Ударом по лицу затыкаю его излияния.

— Она моя жена, — смотрю, как в его глазах страх сменяется ненавистью, — А ты не охотник, ты падальщик. Позор своего рода.

— У меня нет рода, — он криво щерится.

— Изгой, значит. И за что тебя изгнали? Впрочем, мне все равно. Где еще двое, что были с вами?

На его губы наползает ехидная усмешка.

— Они не по тебе добыча, Чагэл-кэдэлкум. Ты убил их людей, они убьют тебя, — он пытается расхохотаться, но горло сдавливает спазм и он закашливается. Я не причем, сам подавился, собственной злобой, — Они волки, ты для них олешка неразумный.

— Где они? — повторяю вопрос, глядя ему в глаза, и от этого взгляда он бледнеет, пытаясь отползти.

— Не знаю! Я не знаю! Не знаю! — он верещит, пытаясь отползти, — Чингэ Рудого ножом ткнула, Сидор его к лепиле повел.

— К лепиле значит? — усмехаюсь, жаргонные словечки из уст Пытышки звучат смешно и не к месту, — Куда именно?

— Не знаю! — Пытышке действительно страшно, слаб оказался духом, — Они Иваны, не говорят никому ничего. Лютый знал, — он кивает на затихшего клейменого.

Твою ж мать! Надо было оставить его, как планировал. Побоялся не удержать. Теперь эту парочку, как искать? Здесь подождать? Можно. Но сомнительно, что Иваны без опаски запрутся в разоренный лагерь. У таких людей чутье звериное. Ничего. Найду. Имена или клички знаю. Какое никакое полицейское управление тут быть должно, значит такие персонажи там точно на учете. А у меня украшения и золото в подземелье есть. Монте-Кристо новоявленный! Как там Македонский говорил: «Осел, груженный золотом, открывает любые двери». Вот и проверим. И помочь в этом может бедолага, который неистово что-то бормочет себе под нос. Это он что? Молитвы читает? Чудак! С нечистой силой меня перепутал! А ведь это может стать проблемой.

— Он ваш, — шепчу духам и перерезаю горло Пытышке. От троицы исходит волна удовлетворения. Вот и на хрена мне эти три богатыря? Эрохот говорил, что если их обуздать они помощниками будут великими. Пока от них пользы никакой. Проблем, правда, тоже особых нет. Просто раздражают. Да и казака пугают. Давят жутью своей. — Уймитесь, — командую духам и перестаю их чувствовать. Пару раз втыкаю нож в землю, чтобы избавить лезвие от крови и подхожу к казаку.

А молодец парень. Страшно ему до одури, но вида не показывает, смотрит прямо, только щека подрагивает, да губу прикусил до крови. Наклоняюсь, чтобы разрезать веревки. Он в панике пытается отползти.

— Не дергайся, — стараюсь говорить мягко, негромко, парень и так на пределе, — Порежу же, — перерезаю веревки. Казак тут же пытается вскочить. Ну, это он зря. Сколько он так пролежал связанный, пока кровообращение не восстановится, не поднимется. Сейчас еще боль придет. А он упертый. Не унимается. — Да успокойся ты! — пришлось прикрикнуть, вроде понял, дергаться перестал. Через крепко стиснутые зубы прорывается сдавленный стон. Наклоняюсь над парнем, вглядываясь в биотоки: — Да ты, мил человек, раненый. Ну, это, ничего, ничего, — останавливаю кровотечение, которое он спровоцировал своим вошканьем, немного снимаю боль пси-энергией и добавляю ее в надпочечники. Пусть поработают, для бодрости[23], — Ну вот, теперь можешь и вставать, — протягиваю ему руку, самому ему сейчас встать будет тяжеловато. Казак, помедлив, все-таки хватается за протянутую руку, и я осторожно помогаю ему подняться. Ну, это я осторожно, а он с молодецкой дурью буквально подпрыгивает с земли. Ты что же творишь, дуралей?! Сейчас опять же рана откроется!

Вот же молодость нетерпеливая. Через руку пускаю еще одну исцеляющую волну, не позволяя казаку вырвать свою ладонь. И что он так распсиховался? Хотел бы что-то с ним сделать, не развязывал бы.

— Дмитрий, — представляюсь ему именем из той жизни. Казак несколько долгих секунд смотрит на меня, наконец, выдавливает:

— Владимир. Хорунжий 4-го казачьего полка Осипов.

— Ну, вот и познакомились, хорунжий Осипов — улыбаюсь, пытаясь наладить контакт. Совсем мальчишка. Интересно сколько ему лет. И вообще, какой сейчас год? — А скажи-ка, хорунжий, а какой нынче год на дворе?

— Так 1891, — казак удивленно хлопает ресницами, — Июнь, двадцать первое. Уже даже двадцать второе наверное. Время не знаю, часы эти забрали, — в его голосе чувствуется сожаление. Ну да часы в это время вещь статусная.

Подхожу к Лютому. Если они не у Рудого с Сидором, то только у него. И точно, часы находятся в вышитом кисете вместе с парочкой колец и нательными крестами. А интересные часики. Карманные с длинной цепочкой. Золото или позолота. На крышке выгравирован крест с кругом по центру, в который вписана буква «К». Над крестом корона. По краю крышки надпись «Хорунжему Осипову на окончание 2-го военного Константиновского училища, 1890». Понятно, почему казак переживал. Вещь памятная.

— Хорошие часы. Держите, Владимир, и не теряйте больше, — не знаю почему, перехожу на Вы. Судя по всему графские заморочки проснулись. А казачок не простой мне попался. Не всякая семья казачья, даже зажиточная могла позволить себе своего отпрыска в Санкт-Петербург на учебу отправить. Передаю ему часы и остальные вещи.

— Благодарю, — хорунжий, откинув крышку, смотрит время, и убирает часы в карман. Зато кисет рассматривает более внимательно. — Казаков крестики, — он по-детски швыркает носом, — Надо будет родным передать. Спасибо. И за спасение мое спасибо. Простите, не поблагодарил Вас сразу. Все так… — он передернул плечами, недоговорив, как так.

— Пустое. Главное успел, — машу рукой и иду к трупам. Надо посмотреть, чем еще можно разжиться у бандитов. Им уже не нужно, а нам еще до людей добираться, причем один из нас раненный. Я, конечно, еще подлечу парня, но я не всесильный, на восстановление все равно время нужно. Обшариваю сумки. В первую очередь интересуют продукты.

— У них золото должно быть, — покачиваясь от слабости подходит ко мне Володя, — Они прииск ограбили.

— Ушло уже золото, — становится совершенно понятно, Иваны сюда не вернуться. Золото у них. А лишний народ им ни к чему. Думаю и в засаду они своих людей отправили, надеясь, что солдаты или казаки их перебьют. Единственное, Лютый из картины выбивается. Не похож он лоха. Но кто сказал, что он не в теме замыслов главарей? Может, как раз и остался, чтобы проконтролировать, что все планы сработали. А потом где-нибудь встретятся, чтобы добычу поделить. — Ладно, тут нам больше делать нечего. У меня лагерь неподалеку, приглашаю в гости. Надеюсь, не откажетесь от моего скромного гостеприимства?

Оно, конечно, место тут получше будет, но ночевать на окровавленной заваленной трупами поляне просто по-человечески не хотелось. Ничего страшного, еще одну ночь комаров покормим.

Володя смотрел в темный силуэт, маячивший перед ним показывая дорогу, и ничего не понимал. Кто он? Как оказался в дикой тайге. Дмитрий только что убил двенадцать человек. Хладнокровно перерезал горло. При этом ни один из бандитов даже не пытался сопротивляться. Как?! Почему?! Сейчас он совершенно спокойно обыскал окровавленные трупы. И вернул ему золотые часы, подаренные Государем Императором на окончание военного училища. Вернул, как какую-то безделицу, совершенно не стоящую внимание. Причем видно, цену вещи Дмитрий понял сразу. Но впечатления она на него не произвела. Разве что одобрительно хмыкнул, прочитав гравировку на крышке.

Одет, как дикий остяк. При этом в каждом слове, в каждом жесте чувствуется воспитание. И поколения предков. Точно! Так же в училище вели себя Володины однокурсники из аристократов. Пресыщенное пренебрежение к богатству, показное спокойствие в любой ситуации, прямой, уверенный немного ироничный взгляд. А по лесу ходит, как настоящий леший, ногу ставит бесшумно, не глядя и именно туда, где не щелкнет поломанная веточка, не зашелестит прошлогодняя листва. А еще этот акцент… Может он из поляков? Много их сюда сослали 25 лет назад после подавления бунта. Вполне может быть сыном кого-то из них. Хотя акцент вроде не такой. Учились с ним ребята поляки.

— Дмитрий, Вы иностранец?

— С чего Вы взяли, — на ходу оглядывается спаситель, отодвигая рукой ветку на уровне лица. Да как он так видит в темноте?! — А! Вы про мой акцент? Нет. Русский я. Предки из казаков. Просто давно на родном великом и могучем не говорил. Не с кем было.

— А Вы?

— А что я?

— Казак?

— Это вряд ли, — слышно, как усмехается собеседник, — Казаком же мало родиться, — и больше ничего не поясняя замечает, — Ну вот и пришли. Подождите, костер разведу, — он наклоняется, слышан стук кресала, и потихоньку становится светлей. Костер сначала нехотя, а потом все быстрей и быстрей начинает разгораться. Как споро у него все получается! — Слушай, давай на ты, а? — улыбается Дмитрий, — А то смешно. Одеты, как два оборванца, а ведем себя, будто столичные франты на приеме у графини.

— Давай! — кивнул Володя, — У какой графини?

— Да какая разница? Воронцовой или Ожаровской, например, — Дмитрий разделил кучу приготовленного лапника, на две части, — Давай, падай. Ты уж извини, на гостя не рассчитывал, потому постель у нас скудная будет. Но мы ж народ неприхотливый?

Окончательно сбитый с толку Осипов завалился на пахнущие хвоей мягкие пихтовые лапы. Он в тайге с практически незнакомым человеком, похожим на дикаря, но с манерами аристократа, обсуждает высший свет столицы. Бред! Бред! Бред! Накатила тяжелая апатия. Еще утром они с казаками двигались в сторону Луговой, где был запланирован отдых, потом в Томск на доклад и домой, в Колывань. Потом засада, расстрел, плен и ожидание мучительной смерти. Потом чудесное спасение, от которого до сих пор по шкуре пробегал холодный озноб. Не менее чудесное излечение. И этот странный непонятный человек, спасший его. Слишком много все случилось за этот день. Мозг просто отказывался воспринимать информацию, а глаза сами стали закрываться.

— Э, нет, казак! — вывел его из состояния полудремы бодрый голос Дмитрия, — Не спать! Сначала поесть надо.

Пришлось открывать глаза и подниматься, заняв полусидячее положение. Дмитрий протянул кусок жесткого вяленого мяса и фляжку с травяным чаем, от которого ненадолго прояснилась голова. Правда, буквально через несколько минут в глазах опять все поплыло, и Володя провалился в глубокий сон с видениями, где кружились вокруг него три страшных чудовища с головами животных. Льва, медведя, и мамонта, скелет которого он видел в Санкт-Петербурге в кунсткамере. Он пытался убежать от них, но они настигали, приближаясь все ближе и ближе. А потом появился Дмитрий и прогнал их. И стало хорошо- хорошо. Будто он спит не лесу, потеряв товарищей и чудом избежав смерти в плену, а дома на печи. И сейчас зайдет мамка с крынкой парного молока, и надо будет вставать. А вставать так неохота! Еще бы не было так холодно. Печь погасла что ли?

— Вы хоть дров подкиньте! Совсем хату выстудили! — бормочет Володя и просыпается. Костер погас, потому и пробралась утренняя прохлада под мундир, прервав такой сладкий сон. Ранний лучик солнца, прокравшись сквозь густые кроны, бьет по глазам. Задорно перекликаются птицы. А вокруг вчерашний лес. Только Дмитрия нет. Но он где-то рядом. Его торба лежит у костра.

— Проснулся?

Напугал! Леший! Володя вздрогнул и зябко повел плечами.

— Доброе утро.

— И тебе не хворать, — Дмитрий чем-то озабочен или расстроен.

— Что-то случилось?

— Нет. Каторжан схоронил, — он поморщился, — Не оставлять же их так. Зверье растащит.

Вот как! Почему-то Володя вчера подумал, что спаситель так и бросит тела бандитов.

— Надо было разбудить. Помог бы.

— Ай, — он махнул рукой, — Давай поедим, рану твою посмотрю, да выдвигаться будем. Провожу тебя до людей. Про этих, — он показал в сторону лагеря каторжан, — Сам сообщишь.

— А ты?

— А я, — Дмитрий невесело улыбнулся, — А я вернусь сюда ненадолго. Дела еще тут остались. Ну а потом к тебе загляну в гости. Не прогонишь?

— Не прогоню, — Володя пожал плечами. Осиповых никто не может обвинить в неблагодарности. Добро ценить и помнить у них в роду умеют.

Глава 9

Осипова проводил до самой Луговой. Не заходя в деревню, вернулся в тайгу. По-моему Володя подумал, что я скрываюсь от кого-то. Пусть себе. Не думаю, что он меня жандармам сдаст. Не тот человек. А мне надо было побыть одному. Разобраться и понять, как быть дальше, что делать?

Надо же 1891 год! Если этот мир похож на мой, то через двенадцать с небольшим лет начнется русско-японская война. Потом революция девятьсот пятого, Первая мировая, Февральская, Октябрь, Интервенция и Гражданская. Страна доживает последние относительно спокойные дни. А потом начнется кровавая вакханалия. Могу я что-то изменить? И надо ли что-то менять? Так-то надо, конечно. Только знать бы что. Лично я, что могу предпринять? Даже принимая во внимание Фирса. Которого я обнулил, между прочим.

Ну, допустим, что-то осталось на съемных носителях. Сомневаюсь только, что полезное для нынешнего технологического уровня. Ну, найду я в Центре чертеж какого-нибудь имперского танка и что? Технологии, сырье, оборудование, персонал для его производства, где брать? Да и просто представить. Вот в руках у меня документы, технологические карты и прочая, прочая, прочая и куда я пойду. В ГАУ? Ждут меня там, ночей не спят. Хрен с горы, шаман из тайги. Ни документов, ни образования местного. Хорошо если просто пошлют на три веселых буквы, а могут ведь и обратно в Сибирь вернуть, только уже в роли каторжника. А чертежи быстренько в Европе окажутся. И будут там храниться аккуратно, пока не пригодятся против нас же.

Поехать что ли короля английского укандахать, как покойный Сявка говорил? А толку? И опять же документы нужны, за границу ехать. Это внутри страны всем все пофиг. Хотя в соседнюю губернию выезжать, вроде, тоже какие-то бумаги требуются. А у меня, как у того кота усы и хвост, вернее борода, вместо документов. Можно, конечно, напечатать их в Центре, не думаю, что для Фирса это будет проблемой, нарисует так, что от настоящих не отличишь. Только вот как узнать, что печатать. Паспорт, вид на жительство, мандат какой, или что тут у них в ходу. Я же ни сном, ни духом! Да и в России сейчас общество сословное. Наверняка это тоже в документах отражаться должно. В общем, не просто все. Как ни крути, придется с Осиповым на эту тему говорить. А еще лучше с братом его. Он вроде при чинах в военном отделе в Усть-Каменогорске.

Чушь, какая чушь лезет в голову! Английский король, революция, прогрессорство! Зачем, для чего? Кто сказал, что это кому-то нужно? И нужно ли это мне? И вообще, все эти фантазии — всего лишь предохранитель. Я просто боюсь думать сыне и жене. Они были моим спасением, лучиком света, который не давал мне окончательно провалиться в трясину безумия. А теперь их нет! Нет теплых, ласковых рук и задорных любящих глаз, нет веселого детского смеха, нет запаха трав и варящегося в казане мяса. Тех незначительных, незаметных мелочей из которых и складывается счастье. И не будет! Никогда! Опять навалилась беспросветная тоска, от которой хочется выть. А еще очень хочу добраться до тех двоих, что успели уйти. Они были там. Рудой и Сидор! Я помню! Я найду! Из-под земли достану! Моя девочка сумела ранить одного из них! Маленькая, добрая, веселая! Она оказалась лучшим воином, чем все мужчины поселка. Да и что можно было ждать от простых охотников и рыбаков?

С тяжелыми мыслями вернулся к Фирсу. Искин полностью восстановил жилые помещения, повсюду развешав гербы Империи и рода Строгановых. Ничего менять не стал, все равно тут практически не бываю. Да и красиво получилось, хоть и пафосно. Как в фантастическом кино, что то из «Звездных войн» навеяло. Но все равно, лучше бы он какую-никакую техническую базу восстановил. Видимо, не судьба. Все оборудование находилось в разрушенной части подземелья. Может там и есть что-то полезное, но пока до него докопаешься. В общем решил, не сто̒ит оно того. Тем более с энергией на базе не густо, даже если что-то и удастся восстановить, запитывать технику не от чего будет. Мощностей не хватит.

Да и хрен с ними. У меня личные способности есть и медкапсула. А это не мало. Вон банду с помощью псионики уничтожил. Правда, при этом чуть сознание не потерял от напряжения. Но это, скорей, по неопытности. Думаю дальше попроще будет. Хотя, пределы тоже должны быть. Если бы псионы в Империи могли батальонами людей косить, то берегли бы их как стратегический ресурс. А нашего графа гоняли, куда Макар телят не гонял. Несмотря на то, что псион и аристократ.

А вот здоровье поправить или наоборот подпортить могу легко. Царя-батюшку Сашу третьего что ли подлечить? Может тогда Коленька не натворит дел, и революции не будет, да и русско-японской тоже. Или будет? Ага, так меня и допустили до царственной тушки. Вот еще одна причина не лезть в исторические процессы. Я не историк, не политолог, не социолог. Я, блин, строитель! По идее, что-то должно было достаться от графа, но вот не проявляются пока его знания. Да и вообще с чего я взял, что здесь история будет развиваться, как у нас? Может тут вообще все иначе. А то смори-ка, увидал форму знакомую и обрадовался.

Но ведь, прямо, точная копия. У прадеда такая же была. Только он в 9-ом Сибирском служил, а Осипов в 4-ом. Интересно, а как тут предки мои живут? Надо будет заглянуть в Красноярское, посмотреть, есть ли они вообще в этом мире. Почему только раньше такие мысли в голову не приходили? Как морок какой-то. Три года среди тюйкулов прожил, и не тянуло никуда абсолютно. Зато счастлив был. Хоть и не долго.

Из горла вырывается полустон, полурык. Любые мысли постоянно возвращаются к жене и сыну. Что мне судьба империи, тем более такой, где всякие мрази убивают женщин и детей?! Оставлю ее на потом, сейчас есть дела поважней. У меня еще два потенциальных мертвеца пока еще живут и радуются. Как же мне вас отыскать, господа бандиты?

Не глядя, накидал в мешок золотых побрякушек, собранных во время раскопок Фирсом, оставил иномирный арбалет и двинул все-таки в Колывань к Осипову. Начинать поиски Рудого с Сидором с чего-то надо, а Володя единственный человек, которого я тут знаю. Люди леса не считаются, они в моем деле мне не помощники.

Шел на обласке, останавливаясь в тюйкулских селениях, там и тут разбросанных вдоль берегов. Встречали меня с почтением и искренним сочувствием, весть об уничтожении рода Выдры уже прокатилась среди народа реки. Меня кормили лучшей в поселке едой и одаривали дорогими шкурками и продуктами. И отказаться было нельзя. Этим можно сильно обидеть хозяев. Я и не отказывался. Правда принимал подарки по минимуму, если бы брал столько, сколько давали, моя лодка пошла бы ко дну под грузом мехов и рыбы с мясом.

Как миновал слияние Оби с Томью пошли уже чисто русские поселки. Там пришлось останавливаться в трактирах. Благо, деньги были, затрофеил с убитых бандитов. Да еще в одном из трактиров удалось пристроить часть продуктов.

Цены тоже оказались вполне по карману. Но после первой же ночи, напрочь испорченной лютыми, как таежный гнус клопами, следующие ночевки предпочитал устраивать на трактирном сеновале. И воздух свежее и насекомые не донимают. Комары только, но это зло привычное.

В одной из деревень прикупил себе в лабазе при почтовом тракте смену белья и мыло. Там же договорился с баней. Какой же кайф! Как мне этого не хватало! У тюйкулов тоже есть что-то подобное. В чуме на очаге разогреваются камни, греется вода, и моешься песком с золой. Но это не то. Не сравнить с привычной баней. И пусть топится она по-черному, с нормальным мылом это просто сказка. Еще бы парикмахера найти. Но это только в Томске. Туда без документов соваться пока рано. И хоть Цесаревич из города уже отбыл, полиция с жандармами пока не успокоились. Землю рыли в верноподданнических чувствах. По деревням тоже шустрили. Но тут больше казачьи разъезды. Одинокий охотник, выбравшийся из тайги им не интересен.

Лишь раз в одном из трактиров подсел ко мне чубатый урядник. Долго буравил меня недобрым взглядом, под ухмылки рядовых казаков. А потом сурово стал допрашивать, кто таков да зачем здесь сижу. Пришлось сказать, что к хорунжему Осипову еду в гости. По личному приглашению. Ну, после того, как выяснилось, что я тот самый лесовик, уничтоживший банду, убившую казаков отношение резко изменилось. Ребята оказались из той самой сводной сотни, состоящей при изыскательской партии. И им просто было скучно. Вот и привязались к одинокому охотнику. Хорошо посидели тогда. Помянули казаков, да за знакомство усугубили. А утром разбежались в разные стороны. Они дальше службу нести, а мне остался последний переход до Колывани.

* * *

А богато живет купеческая Колывань. Дома добротные. На окраине в основном срубы, простые да пятистенки. Ближе к центру уже начинаются кирпичные строения, и крыши крыты не дранкой, а кровельным железом. Окна узорчатые, фасады украшены полуколоннами, лепниной, коваными ажурными решетками. Смесь стилей и направлений. Тут и классицизм и модерн и сибирское барокко и эклектика. А как иначе? Статус и богатство надо напоказ выставлять. Иначе люди уважать не будут, а это потеря репутации и денег. В том мире довелось мне бывать в Колывани. И сейчас с интересом и ностальгией смотрю на знакомые дома, которые простоят больше ста лет. Это во мне строитель проснулся.

Ноги сами вынесли на людную соборную площадь. Шум, гам, веселое торжище. А какое сегодня число-то и день недели?

— Эй, малец?! — передо мной предстал мальчишка годков десяти-одиннадцати, дерзким взглядом взирающий на меня из-под козырька заломленного на ухо картуза, — Почем газетка?

— По деньгам, дядя, — усмехается он мне в глаза, — Зачем тебе? Ты хоть читать умеешь, бирюк таежный? Если самосад заворачивать, лучше у дядьки Афанасия бумагу возьми, по две копейки. Я покажу.

Ах, ты же шкет! Почему-то рассердиться на наглого шпингалета не получалось совсем.

— За надом, — усмехаюсь в ответ, парень мне понравился, шустрый, пробивной, — Не твоего ума, умею, не умею. Почем газета? А то в другом месте куплю, — решил слегка припугнуть юного коммерсанта. Не тут-то было.

— Да не купишь, — ухмыляется шельмец, ему просто скучно, — Тут только я продаю, да Машка сестра моя, но она седня дома осталась на хозяйстве. Полтинник давай и читай.

— Че дорого так? — нихрена себе тут цены на периодику! У меня в трактирах по дороге, ужин с ночлегом в полтинник обходился!

— Не нравится, не бери! — жмет плечами мальчуган.

— Свежая хоть?

— Обижаешь, дядя, — он выразительно, обиженно надувает губы, — Вчерашние. Утром с Томска кривцовский пароход прибыл.

Пришлось расставаться с полтинником. Да и не жалко. Деньги пока есть, а дальше украшения продам или меха. А нет, так еще что придумаю.

Счастливый пацан убежал, сверкая босыми пятками. А я впился взглядом в титульный лист газеты. Четверг, 25 июля. Значит сегодня 26-ое, пятница. Получается праздники ни при чем. Здесь всегда так весело и людно. Да и не удивительно, наверное. Колывань город купеческий, торговый, деловой. Сунул газету за пояс, потом почитаю. Сейчас не до того, тем более от обилия всяких еръ и ять информация усваивалась с трудом. Привыкать придется. А лучше репетитора нанимать, нынешнюю грамматику изучить. Необразованным дураком быть не хочется.

А храм этот я помню. Даже поучаствовал в реставрации. Немного. Потом уже стало не до того. Рак. Зам вроде продолжал заниматься. Интересно, как там Петрович? Наверное, родственнички одолели его с наследством. Только хрен им! Все равно развалят дело. А Жуков нет. Мы с Петровичем его начинали, ему и продолжать.

Не заметил, как оказался перед церковным крыльцом. Никогда не был верующим, а тут вдруг оробел. Тяжело перекрестившись, шагнул внутрь. И что делать? Опять перекреститься или не надо? И зачем я вообще сюда заглянул? Любопытство? Нет. Точно нет!

— Делай, что душа тебе подскажет.

Я вздрогнул, обернувшись на тихий вкрадчивый голос.

— Здравствуйте, батюшка, — передо мной стоит худенький седой священник в простой черной рясе и шапочке монашеской, не знаю, как она называется.

— Отец Федор, настоятель Собора Святой Живоначальной Троицы, — представляется попик, чем вызывает у меня улыбку. Вспомнился алчный поп, гоняющийся за наследством воробьяниновской тещи из Ильфа и Петрова. Батюшка улыбается в ответ.

— Дмитрий, — представляюсь в ответ.

— Крещенный?! — почему-то удивляется священник.

— Был крещенным.

— Что значит был?! — журит меня старичок, словно глупого непослушного внука, — Таинство крещения, это навсегда. Или отринул ты Бога, подавшись в богомерзкое колдовство шаманское? — ого, сколько ярости и напора. Дедок-то завелся. Так вот почему он так удивился, увидев меня в храме. Одежду шаманскую узнал. И что ему ответить?

— Не знаю, батюшка, — пожимаю плечами, — Не был я никогда сильно верующим.

— А зачем пришел тогда в храм Божий? — как ни странно дед успокаивается, смотрит на меня не по годам яркими умными глазами.

— Само, — пожимаю плечами. Под этим его взглядом мне почему-то становится стыдно. Хотя стыдиться-то вроде нечего.

— Само, — ворчит старик, — Зачем тряпьё богомерзкое надел? Думаешь, не знаю что это? Шаманская сие одежда. Самоедин диких колдунов.

— Так нет другой, — пожимаю плечами, — А эту жена пошила. Память. Да и сам я, как есть я шаман тюйкульский, — почему-то врать не хотелось. Да и не видел смысла.

Старик остро смотрит мне в глаза. Мощный дед! Силы в нем внутренней не меряно. Тяжело мне этот взгляд выдержать. Пожалуй, посильней Юнгонжа давит. Но справился.

— Пойдем, — не дожидаясь моего согласия, он скрывается за еле заметной за колонной низенькой дверцей. Пришлось шагать следом. Не зря ведь я сюда пришел. Может пойму зачем.

Батюшка завел меня в небольшой уютный кабинет-келью. С красного угла на меня сурово взирают святые. Под испытующим взглядом попа пришлось перекреститься. На что последовал одобрительный кивок. Старик, кряхтя, уселся за стол, заваленный какими-то бумагами. Быстренько собрал их в стопочку и убрал в выдвижной ящик.

— Садись, — он мотнул бородой на стул напротив и с силой шарахнул кулаком по стене позади себя. — Олимпиада! Чаю нам принеси! И баранки! — неожиданно гаркнул попик. Вот это голос! Таким бойцов в атаку поднимать! Никак с тщедушным тельцем не сочетается. А таким тихим, благообразным казался.

Через полчаса пожилая дородная тетка притащила нам самовар, баранки и вазочку смородинового варенья. И так же молча исчезла. Все это время мы промолчали. Я разглядывал кабинет-келью, а батюшка думал о чем-то своем, глядя то на меня, то в стену, с большой картой Томской губернии. Старик так же молча разлил чай по фарфоровым красивым чашечкам. Одну из них пододвинул мне, из второй швыркнул сам. А красивый фарфор, явно китайский, с богатой росписью. Рассмотрел чашку и тоже хлебнул вкуснейшего чая с добавлением смородинового листа и душицы. Мммм! Как давно я не пил нормальный чай! С прошлой жизни! Аж глаза сами закатились от удовольствия.

— Ну, а теперь рассказывай! — прервал мою негу поп.

— Что рассказать?

— Кто ты? Откуда? Как грамотный, образованный, обученный манерам молодой человек у тюйкулов в шаманах оказался? Все рассказывай!

Приплыли! И что ему рассказать? К такому разговору я готов совершенно не был! А ведь ему не соврешь, почует! Да и ни к чему врать-то. Можно просто не все рассказать. Вот и начну, пожалуй, как в тайге очнулся да с Эрохотом встретился. А вот про прошлое, Фирса и реальный мой возраст знать ему ни к чему. Все равно не поверит.

Хорошо посидели с батюшкой. Душевно. Умеет слушать. И расположить к себе умеет. Да и мне легче стало, после того как выговорился. Будто камень с души упал.

— Не все ты мне поведал, сын мой, — покачал седой головой отец Федор, — Но то твое право, не на исповеди, чай. Хотя надо бы тебе исповедаться, но рано еще. Не готов ты, — смотри-ка, и батюшка словами Великого Мамонта заговорил. Там не готов, здесь не готов, будто дитя не разумное. А может и правы они? Кто я в этом мире, как ни дитя? Грамоту не знаю, быт, обычаи, людей… Ничего не знаю. Так что правы они. Как есть несмышленыш.

— Настанет время, расскажешь о себе правду, — продолжил старик, — А пока не чувствую я в тебе зла. Только на разбойников, родных твоих лютой смерти придавших. Мстить собрался?

Пожимаю плечами. Ну а что, он ждет, что я скажу, да, мол, собрался двух негодяев убить?

— Твое право. Удивлен? — поп смотрит на меня, нахмурив брови. Молча киваю. Удивлен! Конечно, удивлен! — Отговорить тебя не смогу. Ведаю то. Одно скажу. Губит душу месть, разъедает, — он качает головой, — Но и понимаю тебя. Не должны такие лиходеи кровавые, детей и женщин убивающие по земле ходить, — он крестится на иконы и снова смотрит на меня, — Об одном прошу, не очерствей сердцем на этом пути. Чтобы таким же не стать. Молиться буду за тебя.

— Не стану, батюшка, — смотрю ему в глаза, — Постараюсь не стать, — и, повинуясь спонтанному позыву, предлагаю, — Примите на храм от меня, отче?

— Отчего не принять, коль от души, — пожимает плечами старик.

Быстро разматываю тесемки мешка и ныряю рукой внутрь, зачерпнув пригоршню ювелирки, захваченной из подземелья. Высыпаю на стол перед священником. Пара цепочек, какое-то колье, пара колец и мужской перстень со слегка затертым вроде даже знакомым гербом, зацепившийся за цепочку. В самый неподходящий момент он падает на пол, едва не укатившись под стол. Успеваю задержать его ногой и, подняв, кладу на кучку золота. Батюшка осторожно берет в руки перстень и разглядывает его, поднеся к свечам.

— Откуда?! — голос его становится требовательным и суровым. Понимаю, о чем подумал.

— Нет на них крови, святой отец. Криминала тоже нет. Считайте, наследство то мое.

Он долго пристально смотрит мне в глаза. Не отвожу взгляда, открыто глядя на него. Тут совесть моя чиста, побрякушки действительно наследство, оставшееся мне от старого герцога и обитателей научного центра. Наконец батюшка кивает.

— Ты хоть цену им знаешь?

Да откуда?! Я цену газеты местной только сегодня узнал. А в этой ерунде так и вовсе никогда не разбирался. Это бывшая моя глазами алчными горела на все блестящее, а я равнодушен всегда был.

— Не дороже денег, — легкомысленно машу рукой. Ну не понимаю я пиетета перед золотом и драгоценными камнями. В той жизни не понимал, и сейчас ничего не изменилось. Да и что мне делать с таким количествам золота? Нагреб-то я его щедро. А батюшка к делу пристроит. Понравился он мне.

— Удивил ты меня, Дмитрий. Ох и не прост ты, — покачал головой отец Федор, — Ладно, ступай. Устал я, да и подумать надо, — и тоном, не подразумевающим ослушания, приказал, — Вечер уже. Сегодня при храме переночуешь. Олимпиада покажет где. Завтра пойдешь хорунжего своего искать. Служке прикажу, до путейцев проводит тебя.

Сердце тревожно забилось. А вдруг не поверил мне батюшка и служка сейчас до полицейского участка бежит. А меня просто задержать пытаются до их прибытия. Может зря я так раскрылся? С чего нашло-то? Поговорил со мной по душам первый встречный, и я раскис! Но назад уже не отыграешь. Да и бежать, только подозрения лишние наводить. Ладно, будь, что будет! В крайнем случае, своими способностями воспользуюсь и уйду обратно в тайгу. Тюйкулы не выдадут.

Но тяжелые мысли не уходили, крутясь в голове. Пока шел за переваливающейся на больных ногах Олимпиадой. Пожалел бабку, не удержался, подправил чуть-чуть ей здоровье. Не сильно, чтобы не поняла, что я тут виноват. Просто боль снял да энергию свою прогнал по венам. Она даже вздохнула после этого с облегчением, перекрестившись. Никуда не делись эти мысли, и когда Олимпиада пристроила меня в небольшом домике при храме на железную койку, застеленную соломенным матрасом и чистейшим постельным бельем. Так и лежал я, лупая глазами в темноте в беленную мелом стену и ожидая явления местных полицейских или жандармов. Но сон все-таки оказался сильней тревог и переживаний.

Отец Федор, в миру Василий Иванович Бирюков старого дворянского рода Бирюковых жалованных гербом еще при Софьи Алексеевне, тяжело поднялся с жесткого неудобного стула и потянулся, разминая затекшую больную спину. Старость брала свое. Еще два года и разменяет седьмой десяток. Если разменяет. Здоровье в последнее время становилось все хуже и хуже. Да и старая рана все чаще давала о себе знать. Смерти он не страшился. Просто пока ему было рано. Столько дел, столько забот и хлопот навалилось в последнее время.

Жизнь его прошла насыщенно и интересно. Юным корнетом участвовал в Крымской войне, был ранен, к воинской службе после этого оказался не пригоден. Разочарованный крушением всех мечтаний и надежд, связанных с военной карьерой, Василий поступает в Тобольскую духовную семинарию. Где и знакомится с нынешним епископом Томским Макарием, тогда еще вечно голодным, но пылающим фанатичной верой семинаристом Мишкой. Так и пошли они по жизни вместе, неся свет православия сибирским народам и искореняя раскольничью ересь.

Макарий долго жил среди алтайцев, изучая язык и обычаи этого народа и неся им свет Православия, а Федор с той же целью ушел в тайгу к остякам-самоедам. Они так решили, посчитав правильным разделиться. Тяжело было поначалу непривычному к дикой лесной жизни изнеженному дворянину, но вера и присущее всем Бирюковым упрямство дали силы не свернуть с выбранного пути. А сколько тяжелых словесных, да и не только словесных битв было у него с самоедскими дикими необузданными совершенно безумными шаманами. Он боролся с ними за каждую грешную наивную остяцкую душу.

Каково же было его удивление, когда одного из этих богомерзких шаманов он увидел у себя в храме, неуверенно крестящимся на святые лики. Еще больше протоирей удивился, поняв, что перед ним не высохший от дурманящих настоев дикарь-самоед, а молодой парень вполне европейского вида, говорящий по-русски хоть и с акцентом, но правильно и образно, что предполагало какое-никакое образование. Потому и заинтересовался он молодым человеком. Пригласил к себе для разговора. И ни капли не пожалел.

Страшную, трагичную и кровавую историю поведал ему Дмитрий. Часть этой истории отец Федор уже слышал от своих прихожан — казаков. Правда, протоиерей чувствовал, что парень чего-то не договаривает. Но то было его право. Он пришел не на исповедь. Вообще, в том, что такой далекий от Бога человек, как Дмитрий, первым делом оказавшись в местах цивилизованных, пришел в храм, отец Федор увидел проведение Господне и испытание. Бог поручал ему этого молодого человека испытавшего столько боли и горя в столь юном возрасте, ведь на вид ему не больше, а то и меньше двадцати пяти. Если бы не тусклый взгляд старика, иногда вспыхивающий лютой ненавистью и жутким, словно бездна преисподней безумием. Протоирей перекрестился и покачал головой. И при всем при этом в парне не чувствовалось зло. Скорее беспросветное отчаянье. А еще это золото! Неужели прощальный дар, в надежде смягчить Божий гнев за грех самоубийства?! Нет, он такого не допустит! Потому и отправил Дмитрия ночевать в гостевой домик при храме и велел прислужникам приглядывать за ним.

А драгоценностей, что молодой человек небрежным жестом, будто какой-то мусор вывалил на стол, хватит на строительство еще одного храма. Только вот не продать их в губернии, это в столицу надо или в Москву. Надо с Его Преосвященством Макарием посоветоваться. А значит надо ехать в Томск. Сильно богатый дар преподнесен храму, чтобы обычный протоиерей им распоряжался. Да еще и не простой. Наследство значит. Врет? Нет, не врет! Или Дмитрий очень искусный лжец. Отец Федор очень тонко научился чувствовать любую фальшь. Слишком долгую и насыщенную жизнь он прожил. Но если наследство… Священник подошел к столу и взял в руки перстень, которому Дмитрий не дал укатиться под стол. Остановив ногой, как медную копейку. Подойдя к свечам, он еще раз вгляделся в герб на печатке. Будь он простым священником, наверное, это прошло бы мимо его внимания. Но он из старого дворянского рода и образование получил соответствующее.

Получается, не угас род? А ведь, такое вполне возможно! Очень даже возможно! Последний, официально признанный представитель рода характер имел буйный, необузданный, жизнь вел грешную, разгульную. Мог оставить после себя наследников. И спрятать их мог, от интриг, козней и гнева врагов, коих у графа было великое множество. Очень не сдержан был и высокомерен. Уж кому, как не Бирюквым знать об этом, все-таки родня, хоть и очень дальняя. Но чтобы потомок появился спустя сто пятьдесят лет после официального пресечения линии?! Ерунда какая-то! Но ведь вот он, фамильный перстень с гербом и графской короной! Только получается, парень не хочет иметь ничего общего с родом? Кто же ты — Дмитрий Никитич Уколов? Или не Уколов? А ведь ты ни словом не обмолвился о детстве, юности, где родился, рос, воспитывался. Придется приглядеть за тобой.

Протоирей подошел к столу и позвонил в стоящий на нем колокольчик. Буквально через несколько секунд в кабинет сунулась кудлатая голова церковного служки.

— Митрофан, Лукьяна позови мне, быстро.

— Так ушел он уже, Ваше Высокопреподобие, — звонко и бодро, будто и не спал только что, доложил служка.

— Сбегай. Скажи, срочно нужен. И на пристань забеги, узнай, чей пароход завтра в Томск пойдет. Потом зайдешь к хозяину, скажешь, чтобы меня дождались, после заутреней в Томск с ними поплыву. Но сначала Лукьяна найди.

— Уже бегу, — выдохнул мальчишка и скрылся за дверью. В коридоре тут же послышался быстрый топот босых пяток по деревянному полу. Отец Федор по-доброму усмехнулся вслед мальчугану, кряхтя, уселся за стол и взялся за перо. И тут же вернул его обратно в чернильницу. Нет, рано! Сначала надо самому разобраться. Вот Лукьяну он это и поручит. Алтарник мужик хваткий пронырливый. Да и дети у него шустрые, сметливые. Смогут проследить незаметно за нужным человеком, приметить все необычное и доложить своевременно.

Глава 10

Проснулся от громкого перезвона колоколов. Ополоснул лицо из прибитого тут же к стене жестяного умывальника и вышел на двор. К храму густо валил нарядно одетый народ. Мелькнула чистая и торжественная мордашка мальчишки-газетчика, важно шагающего сжимая в ладошке руку девочки на полголовы выше его. Наверное, той самой сестренки Машки. Только теперь никаких босых пяток. Обут паренек в густо намазанные дегтем сапоги. Наверное, в этой толпе идут и их родители. На сирот ребятишки не похожи.

Да, это не мой прошлый мир, где в церковь люди в основном ходили только на Пасху и Крещение. Тут посещение храма дело важное, ответственное и необходимое. Что же, надо начинать соответствовать эпохе. Присоединился к людскому потоку. Храм уже был забит под завязку. Меня притерли к самой стенке, чему я в принципе был рад. Ну не знаю я, как вести себя в церкви. Буду смотреть на народ да повторять.

Появился отец Федор. Только уже не в черной простой рясе, а в расшитых золотом одеждах и круглой шапке. И загудел своим мощным басом. Первый раз в жизни отстоял службу от начала и до конца. Красиво, торжественно и ничего не понятно. Не знаю, стану ли я когда-нибудь настоящим православным или так и останусь полуязычником.

Одухотворенный народ потянулся на выход. Ну и я, пожалуй, пойду. Батюшке сейчас наверняка не до меня. А найти изыскательскую партию без помощи служки, думаю, будет не так уж и сложно. Язык до Киева доведет. Люди подались по сторонам, прижав меня к стене, пропуская на выход уважаемых людей города. Так понимаю градоначальника, купцов и еще кого-то важного. Затем и сами пошли. Уже на улице меня нагнал долговязый паренек в церковном облачении.

— Господин Уколов, — подскочил он ко мне, тяжело дыша. Бежал видать. — Его Высокопреподобие просил простить его, но по срочной необходимости ему необходимо отбыть в Томск, — вид у парня был озадаченный даже немного ошалевший. Он никак не мог понять, почему огромной святости человек, целый протоирей извиняется перед каким-то диким оборванцем, который, судя по заросшей неухоженной роже и страшной расшитой богопротивными рисунками рубахе, только что вылез из тайги. — Так же велено передать Вам это, — и служка протянул мне две банкноты номиналом в пятьдесят рублей с узнаваемым портретом Екатерины II. Ну, ничего себе коленкор. Это с какой радости такая щедрость?

— Не возьму! — я решительно мотнул головой, и собрался уходить. Я, конечно, не граф Строганов, но гордость свою имею и в подачках не нуждаюсь.

— Господин Уколов! — паренек дернулся, пытаясь схватить меня за рукав, но, спохватившись, не стал этого делать, затараторив, — Его Высокопреподобие знал, что Вы откажетесь и приказал передать, что это в долг, отдадите потом. Он хотел сам с Вами поговорить, но рано утром те-ле-гра-фи-ро-ва-ли, — служка произнес новое модное умное слово важно, тщательно выговаривая слоги, — Вызывали его в Томск. Срочно. К господину губернатору и камергеру Тобизену, — и зачем мне это знать? Но с каким придыханием и гордостью паренек это все выговаривал, словно это его пригласили к губернатору а не отца Федора, — А еще приказано проводить Вас к куафёру и в лавку готового платья купца Смольянинова. На это деньги и выделены, — в его взгляде, брошенном на меня, мелькнуло презрение. Знакомо. Чем мельче прыщ, тем больше гонору. Хотя на счет парикмахера и одежды, отец Федор прав. По одежке встречают. И мне это только что продемонстрировали. Но деньги все равно не возьму.

— Деньги вернешь Его Высокопреподобию, и благодарность от меня передашь, — машу служке рукой, само по себе получается высокомерно, с изрядной долей снобизма. Граф проснулся видать. Нашел перед кем перья пушить, — Свободен!

— Но…

— Пшел прочь! — а ведь меня несет. Заело презрительное отношение этого холуя. И остановиться не могу. И не хочу самое главное. Парень под моим взглядом вдруг сжался и побледнел.

— Прошу простить, господин Уколов. Виноват. Прошу простить, — он пятился от меня, бормоча извинения, пока не оказался шагах в пяти. После чего развернулся и припустил в сторону храма, забавно подкидывая длинные ноги, чтобы не запутаться в полах рясы. Да, дожился ты Дима. Детей пугаешь. Не успел из леса вылезти, уже Его Сиятельство включил. На душе стало мерзко и тоскливо.

Батюшка дельный совет дал, переодеться надо. Да и постричься тоже не помешало бы. И хоть на соборной площади таких косматых и бородатых было немало, это не значит, что и мне надо быть, как все. Тут же, как на заказ, неподалеку обнаружилось заведение с незатейливой вывеской «Парикмахеръ Изотовъ В.А.». Ну вот, а то придумал «куафёра» какого-то смертный прыщ. Не понимаю, зачем пытаться казаться тем, кем ты не являешься и быть по определению не можешь. Смешно же выглядит!

Господин Изотов оказался настоящим мастером. Через полтора часа я вышел из его заведения с аккуратной стрижечкой с пробором на правую сторону и бородкой с усиками а-ля Николай Второй. Правда, сейчас он еще свою знаменитую бородку не отрастил, так что буду первым законодателем мод. Парикмахер еще пытался щипчиками самого инквизиторского вида подкрутить мне вверх усы, но был мной тактично послан, и настаивать на всяких изысках не стал.

А вот с одеждой вышел облом. Мне просто не хватило денег. Пришлось продавать соболиные шкурки, подаренные мне по пути сочувствующими горю тюйкулами. Отказ не подразумевался, да я и не отказывался. Зачем обижать хороших, добрых людей, желающих помочь от чистого сердца. И теперь я им был особенно благодарен. Потому как при моей теперешней внешности пытаться пристроить золото, заведомо лишиться всего и оказаться в кутузке.

Со шкурками пришлось побегать. Лавочники вокруг соборной площади нагло пытались надурить пришлого охотника. Ну, да Бог им судья. Вспомнилось, что неподалеку от пристани видал здоровенный барак с вывеской «Мануфактурные склады купца 2-й гильдии Жернакова Е.А.». Туда и направился. Шустрый приказчик с бегающими глазками, раздувшись от собственной важности, поначалу тоже начал плести кружева, явно пытаясь обмануть. Пока не появился, по всей видимости, хозяин.

Высокий худощавый мужчина в костюме с иголочки, больше похожий на университетского преподавателя, чем на купчину. Вроде мелькало его лицо сегодня утром в храме среди городских шишек. Деловой, быстрой походкой он буквально ворвался в помещение, заряжая своей энергией работников. Беззаветные труженики, до этого едва шевелившиеся, словно сонные мухи, тут же забегали, засуетились, изображая кипучую энергию и неподдельное рвение.

— Прошка, прохвост, опять?! — сердито бросил он, подходя к нам. — Брысь отсюда, паскудник! Работай, иди.

— Да как можно, Евграф Лякснадрыч, — обиженно запричитал приказчик, тут же став маленьким и незаметным. Тут мягкий и интеллигентный с виду мужчина зыркнул на хитрована так, что того буквально ветром сдуло. И тут же повернулся ко мне:

— Жернаков, Евгаф Александрович, купец 2-ой гильдии[24], — представился он, протягивая мне ухоженную ладонь.

— Уколов, Дмитрий Никитич, — представляюсь ему в ответ, недоумевая, с каких это пор купчины лично простых охотников обслуживать стали. Такое и в наше-то время невозможно представить, вернее, теперь уже то, но не суть важно. В общем, странно все это.

— Надуть пытался? — у него было действительно располагающее к себе лицо и обаятельная улыбка. Да вот, я только что видел, как из-под этой мягкой любезной обертки выглядывал настоящий хищник.

— Работа у него такая, — пожимаю плечами.

— В чем-то Вы и правы, Дмитрий Никитич, — он качает головой, — Да вот только надо знать с кем и как, я ему за это деньги плачу. Неплохие, кстати.

Черт побери! Он меня за кого принимает? За переодетого князя?

— Позвольте глянуть? — он показывает на так и оставшиеся у меня в руках шкуры.

— Пожалуйста, — протягиваю ему соболя и белку. Жернаков берет шкурки и разглядывает их, отойдя к окну.

— Сколько Вам давал за них этот проходимец? — он смотрит на меня, прищурившись.

— За белку — 50 копеек, за соболя — 3 рубля.

Щека у купца дергается, потяжелевший взгляд устремляется на дверь, за которой скрылся незадачливый Прошка.

— Приношу извинения за своего человека. Он будет наказан, — играет скулами купец, — А сейчас, если Вы не против, прошу ко мне в кабинет. Посмотрим, что у Вас есть еще.

От Евграфа Александровича я вышел без шкурок, с приварком в 50 рублей и одетый с иголочки словно франт. Длинный темно-серый сюртук поверх жилета тоном светлей, добротные брюки, заправленные в высокие гармошкой сапоги, светлая рубашка с воротничком стойкой. Пара таких же вместе с комплектом нижнего белья и остальной моей одеждой лежала в прикупленном тут же саквояже. Картуз. Похожий носил когда-то Жириновский. Прям лубочный преуспевающий молодой человек мещанского сословия. Обошлось все это удовольствие почти в 150 рублей, но оно того стоило. Ну и договорился с Жернаковым, что меха, случись такое, буду сдавать только ему. А значит, без денег не останусь в любом случае.

Странно теплое отношение купца ко мне прояснилось практически сразу же. Являясь попечителем церковно-приходской школы, Жернаков видел, как я вчера в храме беседовал с отцом Федором. А после того, как батюшка увел меня в свои покои, купец сделал выводы, что человек я не простой. А если точнее, он подумал, что я один из братчиков-ревнителей Братства Святителя Дмитрия[25], митрополита Ростовского, в рядах которого состоял и сам Евграф Александрович. Ну а протоиерей Федор оказался помощником председателя Братства епископа Томского и Семипалатинского Макария[26]. Не простой дед мне попался, знать бы еще, чем я его так заинтересовал. Вот и поспешил Евграф Александрович встретить меня, приметив, как я захожу к нему на склады. Справедливости ради замечу, выяснив, как он ошибся, отношения своего ко мне Жернаков не поменял:

— Вы Дмитрий Никитич, не в обиду Вам будет сказано, — усмехнулся он, — Прежде чем таежником представляться, порепетируйте. Из Вас такой же лесовик, как из слона балерина. Вы можете представить себе мужика, пьющего с купцом 2-й гильдии мозельвейн из мальцевского хрусталя? При этом так, будто он делает этому купцу одолжение, — и он заливисто и заразительно расхохотался. А мне осталось только озадаченно сдвинуть картуз на затылок. Ну и скотина же ты, граф! И как теперь быть? Как понять, когда из меня, вылезает эта аристократическая морда и, самое главное, как это все контролировать? Я же здесь никто. А мещанину вести себя, как дворянин, чревато. Можно неприятности нажить.

Так-то, и хрен бы с ними, тайга большая, проживу. Но у меня есть дело. Причем откровенно криминальное. И пока я его не завершу мне выделяться не с руки. А я уже засветился, где только можно. И это за сутки пребывания в небольшом городке. Хреновый из меня конспиратор. С другой стороны, не все ли равно? Даже если арестуют, дальше Сибири не сошлют. А здесь я всяко уйду. У Фирса меня точно не найдут. Так что, пусть себе думают что хотят. Плевать. Да, дожился ты, Дима. Уже, прикидываешь, как в бега сорваться.

— Эй, дядька, — окликнул я выезжающего от складов худого и загорелого до черноты мужичка на телеге, которую тянула такая же худосочная, как хозяин пегая кляча, — Не знаешь, где тут железнодорожники обосновались?

— Отчегось не знать, барин, — отозвался тот совершенно неподходящим к его внешности прокуренным баском и выпустил густое облако вонючего махорочного дыма, — Почитай каждый день мимо езжу.

Во как! Стоило переодеться и уже барин!

— А сейчас не туда путь держишь?

— Нее, протянул мужик. В Криводановку. Криводановские мы, — зачем-то пояснил он, хитро поглядывая в мою сторону.

— Жаль. Я думал по пути, — разочаровано протянул я, покручивая в пальцах железный рубль, что не укрылось от острого взгляда хитрована.

— Отчегось не по пути-та, — пожал плечами мужичок, — По пути.

— Ты же сказал в Криводановку едешь.

— Ну, дык, — согласно мотнул он головой и добавил — Садись, барин, довезу, куды надоть.

Да, мужик, с тобой только в плен сдаваться. За все военные тайны можно быть спокойным, враг нихрена не поймет. Я на ходу запрыгнул на вкусно пахнущее свежее сено, накиданное на дно телеги. Ох и тряская дорога предстоит. Вспомнилось детство, деревня и меня мальцом на такой же телеге сосед везет до сельсовета к деду. И такое же сено в возке и тот же запах. Только колеса там были на резиновом ходу, помягче.

Всю дорогу мужик, представившийся Макаркой, нудно вещал о своей нелегкой жизни. О пяти дочерях и трех сыновьях, о страдающей животом и потому бесполезной жене, о том, как когда-то добирались до Сибири из Воронежской губернии, где у них все было, и барин был добрый. На мой вопрос, при чем тут барин, крепостное право-то отменили давным-давно, мужик покивал головой, отменили, мол. Но, тем не менее, тут же упрямо заявил, что барин добрый был. Логику в его речах я решил не искать, она, наверное, была, но какая-то своя, понятная только Макару.

— Так что, плохо вам в Криводановке-то живется?

— Отчегось плохо-та? — пожал сухими плечами этот предок всех таксистов, — Хорошо. Приехали, барин, — он махнул рукой в сторону стоящих неподалеку бараков, — вонать энти, с чугунки. А тама, — еще один взмах в строну нескольких домов-пятистенков, кучно и немного наособицу расположившихся на самой окраине Колывани, — Анжинеры ихние сидять.

Сунув в заскорузлую, твердую как камень ладонь Макара рубль спрыгнул на укатанную телегами землю.

— Шель-шевель, дохлятина, — мужик лениво стеганул унылую кобылку прутом по хребтине, я только и успел подхватить саквояж с сюртуком. Интересный мужик. Колоритный. Только вот, я поймал себя на мысли, что совсем его не понимаю. Он для меня как инопланетянин похожий на меня и говорящий, как и я. Только вот мыслим, понимаем жизнь, относимся к ней мы по-разному. Совсем по-разному. С тюйкулами мне было проще. Возможно потому, что я все равно, как бы там ни было, подсознательно не воспринимал их своими. Они стали мне близки, стали моей родней, но они были другими. А здесь такой же русский человек, как и я, и такая пропасть между нами. Нет, ерунда, не может такого быть! Просто мне такой мужик попался, со странностями. Вон, у него, что ни спроси, ответит так, без пол-литра не разберешь. Или все же дело во мне, и я есть для местных тот самый инопланетянин? Хоть в тайгу возвращайся!

Евграф Александрович смотрел в окно вслед только что ушедшему от него молодому человеку и терялся в догадках. Изначально он подумал, что паренек прибыл от протоиерея Федора. Жернаков не скупясь жертвовал на дела церкви, состоял в братстве Святителя Дмитрия, был попечителем церковно-приходской школы. Так что вопросов, по которым его мог разыскивать батюшка, хватало. А то, что человек прибыл именно от него, сомнений не вызывало. Вчера в храме Евграф Александрович собственными глазами видел, как отец Федор о чем-то переговорил с парнем и увел его к себе в покои. А личный помощник епископа Томского и Семипалатинска это такая фигура в губернском масштабе, что с кем попало пустые разговоры вести не будет.

Тем удивительнее было, что парень зашел к нему на склады просто продать меха, добытые в тайге. Но Прошка — паразит! Надо избавляться от него! Не в деревенском лабазе служит, а у серьезного коммерсанта. И не важно, что приказчик принял Дмитрия Никитича за простого охотника из дикого юрта. Жернаков со всеми ведет дела честно. Потому что есть такое понятие, как репутация. А репутация у Евграфа Александровича была безупречной. Вернее та ее часть, что была на виду. А про скрытое, кто надо знает, а остальным не по чину. Жернаков поймал себя на мысли, что даже мысленно стал называть молодого человека по имени отчеству.

Удивительный парень, интересный. Евгарф Александрович, узнав, что он пришел не к нему, хотел, пригрозив Прохору, уйти, оставив вести торг с молодым охотником приказчика. Но что-то не позволило ему это сделать. А, правда, что? Жернаков задумчиво побарабанил пальцами по оконному стеклу. Говор? Акцент? Нет. Колывань город купеческий, инородцев тут хватает. Одежда, внешность? Возможно, но не то. Взгляд? Точно! Именно, взгляд! Тяжелый, давящий, полный тщательно скрываемой боли. Евграф Александрович справедливо считал себя не последним человеком в губернии. Еще бы! Купец второй гильдии, хлеботороговец, коммерсант, промышленник, меценат, миллионщик. А парень, обычный охотник в сшитой вручную одежде из оленьих шкур, смотрел на него, как на равного. Более того, с легким любопытством. И меха, кстати, предложил отличные. Высший сорт. В Москве рублей за двести каждая шкурка уйдет.

А мозельское! Жернаков ради шутки предложил Дмитрию выипить. И тот не отказался! Позволив Евграфу Александровичу разлить рубинового цвета вино в хрустальные бокалы. Приподняв фужер, он кивнул, поблагодарив, и крутнул жидкость, наблюдая, как она стекает по играющему на свету хрусталю. Потом втянув ноздрями запах вина, одобрительно крякнул и, улыбнувшись, сделал небольшой глоток. Посмаковав вино во рту, проглотил и с наслаждением зажмурился. И получалось это у него так естественно, так аристократично, как не получалось, несмотря на занятия со специально нанятыми учителями, у самого Евграфа Александровича.

Ах, как же хорошо, что он прислушался к своей интуиции и не оставил Дмитрия Никитича на пройдоху Прошку. Не прост его гость! Очень не прост! И с батюшкой у него какие-то дела. И с инородцами лесными, судя по мехам, отношения выстроены. Здесь пахнет какой-то тайной и большими деньгами. Ну, в церковные тайны он не полезет, разве что чуть-чуть, чтобы держать нос по ветру и не упустить своей выгоды, случись таковая. А вот деньги… Тут он своего не упустит! С тестем бы посоветоваться. Петр Александрович мужчина умный, опытный. При самом губернаторе чиновником для особых поручений состоит. Глядишь, подсказал бы что умное. Не зря же аристократ скрывается под личиной лесовика. Тут можно, как заработать, так и всего лишиться, пойдя на каторгу. А для того, чтобы было с чем идти к тестю, надо и самому побольше разузнать про этого Дмитрия Никитича. Только очень-очень аккуратно. И у него такие люди есть. Проследят, присмотрят, разнюхают. Полезные люди. Хоть и неприятные.

А Прошку… От Прохора надо избавляться! Репутация дороже. Решено. Сегодня же надо рассчитать плута!

Глава 11

— Здорово, казаки, — дойдя до добротных домов, заметил у одного из них сидящих на скамейке служивых.

— Здорово, — казаки, слегка напрягшись, окинули меня острыми, настороженными взглядами. И тут же расслабленно откинулись спинами на стоящий позади них забор. Не впечатлил я их. По одежде, обычный мещанин, мелкий купчишка. Ну, так, костюмчик такой мне Жернаков присоветовал. Если что попроще надеть, не солидно будет, а побогаче, уже выделяться буду. А так в самый раз, золотая середина.

— А как бы мне хорунжего Осипова отыскать?

— А зачем тебе их благородие? — приподнял бровь самый молодой из казаков, зато единственный с лычками на погонах и шальным, наглым взглядом.

— И зачем тебе это знать? — Отвечаю вопросом на вопрос, так же издевательски приподняв бровь. Нет, я понимаю, человек при службе бы был, а то ведь просто сидит, фигней страдает. И видит же, что не крестьянин перед ним, а все одно гонор показывает.

— Ужо я щас тебя нагайкой, — молодой резко пытается подняться, одновременно дергая с ремня плеть. Саквояжи сюртук выскальзывают из моих рук на землю, тело само плавно перетекает в стойку для атаки. Подняться давать ему нельзя. Нагайка в умелых руках — серьезное оружие. Поэтому вырубать надо сейчас, пока не встал.

— Сёмша, не бузи! — на плечо молодого легла тяжелая лапа казака постарше. И молодой задира буквально прилип к скамейке не в силах подняться.

— Пусти, дядька Степан! — он попытался дернуться.

— Ну, тко! — рыкнул дядька и молодой сник, вперившись в меня злобным взглядом, — Каво развоевался? — усмехнулся Степан, по-доброму глядя на своего горячего сослуживца, — А ты господин хороший, тоже не барагозь, чай не простые солдатики перед тобой.

Ответить я ему не успел. Из-за высокого забора послышался знакомый голос:

— Карпов, что у вас там случилось?

— Вас спрашивают, господин хорунжий, — отозвался тот, что постарше. И уже не было в его голосе ленивой вальяжности.

— Кто? — отворилась глухая тяжелая калитка, и на улицу вышел Володя. Темно-зеленый с иголочки мундир перетянутый ремнями ладно сидит на гибкой спортивной фигуре, на голове папаха с алым верхом, такого же алого цвета лампасы на заправленных в начищенные кавалерийские сапоги штанах. Теперь он совсем не походил на того потерянного, чудом избежавшего смерти, раненного и избитого юношу. Передо мной стоял молодой уверенный в себе офицер. Казаки тут же подскочили, — Ну?! Приказной?! — Осипов требовательно посмотрел на юного забияку.

— Так вот, Ваше благородие, — слегка подняв подбородок, Семша показал на меня, — Не представился, рассказать, зачем пришел, отказался.

А молодец казак! Нет, правда, молодец. Короткий доклад, и вот он уже бдительно несет службу, а я злостный нарушитель порядка и, вообще, подозрительный тип. Даже, скорее всего, злодей и негодяй.

— Я хорунжий Осипов, — поворачивается ко мне Володя, нахмурившись, — Вы что-то хотели?

— Да, вот, — глядя на него с улыбкой, развожу руки, — Как обещал, в гости заехал.

Мысли и эмоции, читаются на лице юного хорунжего, как в открытой книге. Осипов смотрит на меня с непониманием, которое сменяется раздражением, а затем приходит узнавание.

— Дмитрий? — его голос звучит неуверенно, но после моего кивка, на лице расцветает радостная улыбка, — Дима! Как же я рад тебя видеть! — Осипов, под удивленными взглядами казаков, с детской непосредственностью бросается ко мне, заключая в крепкие объятия. Благо, в это время, в этом мире, такое проявление чувств и эмоций, несет только радость от встречи двух друзей, а не всякую мерзость, распустившуюся буйным цветом в прошлом моем мире. — Твои вещи? Бери. Пойдем скорей, я тебя с командиром познакомлю! И с Николаем Георгиевичем! Ты знаешь, как они про тебя расспрашивали?! — он не дожидаясь, когда я раскачаюсь, подхватил с земли мой саквояж и сюртук, который буквально всунул мне в руки, — Ты что поронял все? — между делом спросил он, и затараторил опять о своем, — А я ждал тебя. Меня в отпуск хотели отправить, по ранению. А я отказался. Думал, отбуду, а тут ты приедешь. Тебя и не узнать! — Владимир буквально затянул меня в калитку. Я только и успел весело подмигнуть задиристому приказному Сёмше.

Все-таки отличный он парень — хорунжий Володя Осипов. Ведь он действительно безумно рад меня видеть. Офицер чуть ли не силком затащил меня в просторные сени. Из избы слышался громкий, возмущенный мужской баритон:

— Нет, Иван Степанович, это ни в какие ворота! Миллион! Рублей! Мне! Да я сюда лично Государем поставлен! А они мне взятку![27]

— Каждый блюдет свою выгоду, — с небольшим акцентом невозмутимо отозвался другой мужчина, — Относитесь к этому спокойно.

— Не могу! Не могу спокойно! В конце концов, это унизительно!

— Купцы приходили, — доверительно шепнул мне Володя, — Деньги предлагали, чтобы мост в Колывани строили. Вот и кипит Николай Георгиевич, — хорунжий одернул мундир и, громко постучавшись, открыл дверь. Голос сразу стих.

— Разрешите? — сунул голову в низкий проем[28] Осипов.

— Володя, заходи, — радушно пригласил тот самый баритон.

— Я не один, — предупредил казак и втащил меня за собой, — Позвольте представить, Дмитрий Никитич Уколов. Тот самый мой спаситель.

Едва успеваю перекреститься на сурово глядящие на меня лики святых, и тут же ловлю на себе внимательные, изучающие взгляды. Высокий мужчина в железнодорожном кителе стоит у окна. Судя по раскрасневшемуся лицу с интеллигентскойбородкой, именно он возмущался предложенной ему взяткой. Волосы с ранней проседью слегка растрепались, и он поправил их, зачесав назад рукой.

— Николай Георгиевич Михайловский, — представил мужчину Володя. Хотя мог бы и не представлять. Этого человека в Новосибирске, да и не только в нем, наверное, знает каждый. Гарин-Михайловский. Инженер, путешественник, писатель. Уж «Детство Темы» читали многие, если не все. Мужчина кивает головой.

— Рад знакомству, Дмитрий Никитич.

— Взаимно, Николай Георгиевич, — киваю с улыбкой в ответ. Только вот за улыбкой скрываются расшалившиеся нервы. Сколько я уже в этом мире? Пять лет? Шесть? Сбился. И привык. Даже, когда узнал от Володи, какой нынче год, воспринял это спокойно. А вот сейчас немного накрыло. Я впервые встретил человека, известного и почитаемого там, у меня в прошлом. Сколько раз в вагоне метро я рассматривал его фотографию, вчитывался в скупые строки краткой биографии. Просто так, чтобы убить время. А вот рассказы его мне в детстве не нравились. Даже не вспомню сейчас о чем они.

— Мой командир, — Володя продолжает знакомить меня с присутствующими, — господин есаул Ефтин Иван Степанович, — по голосу хорунжего чувствуется, что своим командиром он гордится и безмерно его уважает.

Офицер встает из-за массивного стола и делает несколько шагов ко мне. Шрам, пересекающий лицо, делает взгляд Ефтина свирепым, а его самого на десяток лет старше[29]. От Осипова знаю, что есаулу тридцать и он герой туркестанских походов. Ефтин смотрит на меня жестко, изучающе, прищурив не затронутый саблей глаз. Наконец протягивает свою ладонь.

— Спасибо. За казаков спасибо, — говорит он, словно выталкивая слова, — Не ушли не отмщенными, — и размашисто крестится. Следом осеняют себя крестом и остальные. Правда, последний не представленный мне мужчина делает это слева направо, видимо католик или протестант. Приходится и мне не выделяться. Тут с религией все серьезно, это я уже понял.

— Не за казаков мстил. За своих, — пожимаю плечами, — Да и не всех достал, — по моему лицу пробегает судорога.

— Ничего, найдем и их, — жестко заявляет есаул.

— И все же, господа, это не правильно, — встревает Михайловский, — Должен быть суд. Мы же не звери, — и смущенно замолкает под нашими с есаулом недоумевающими взглядами. Это он серьезно?! Суд?! Переглядываемся с Ефтиным. Казак пожимает плечами. Что возьмешь с интеллигента.

— Потом поговорим, — тихо бросает он мне и возвращается на свое место.

— Викентий Игнатьевич Роецкий, — Володя сглаживает повисшее в комнате неловкое напряжение. Так вот кто это! Тоже знакомая личность! Хотя считаю незаслуженно обделенная историческим вниманием. Ну так то оно, пожалуй, неправильным будет, если основателем города носящего имя Императора станет поляк. Уж очень народ это беспокойный, к Российской Империи вообще и к Романовым в частности абсолютно не лояльный.

— Весьма польщен, — слегка кланяется мне инженер, ироничным взглядом пробегая по моему костюму. Возвращаю такой же взгляд, демонстративно пройдясь по затертому железнодорожному мундиру. Роецкий усмехается в густую темную, почти черную бороду и еще раз кивает.

Собственно на этом мое знакомство с историческими личностями и завершилось. Несколько ничего не значащих вопросов, таких же малозначимых ответов и мы были отпущены. Господам инженерам надо было работать. Правда, на вечер были назначены небольшие посиделки. Видимо там и предполагалось поговорить более подробно.

Осипов развил бурную деятельность, стараясь мне угодить. Даже стало как-то неудобно. Он суетился на счет ночлега для меня, лично пробежавшись по окрестным домам. Сам Володя жил с казаками в казармах. Пристроив меня на постой, в небольшом домишке неподалеку, договорившись о комнате с вдовой хозяйкой, хорунжий умчался закупаться продуктами и алкоголем для вечернего застолья в тесном кругу. Михайловский, Ефтин, Роецкий, сотник Уваров, его я видел только мельком, ну и мы с Осиповым, вот, собственно, и все приглашенные.

Посидели хорошо. Душевно. И неожиданно по-простому. До поры, до времени. Коньячок, вино, обычные разговоры. Роецкий с Михайловским, приняв на грудь, завели, как я понял по их разговору давний спор о месте строительства моста. Окончательное решение пока принято не было. В конце августа или начале сентября только предстояло провести выездное заседание по этому поводу. И дебаты велись до сих пор. Ставить мост в Колывани и вести дорогу через Томск, или все-таки в Кривощеково. У обоих вариантов были свои плюсы и минусы, вот сейчас они и обсуждались бурно двумя инженерами.

— Ну, пошло, поехало, — усмехнулся в усы немногословный Ефтин, — Теперь пока не переругаются, не успокоятся. Давай выпьем, Дмитрий Никитич, — с молчаливым есаулом у меня наладилось тихое взаимопонимание. Будто знаем мы с ним друг друга много-много лет и лишних слов нам не надо. Не чокаясь, опрокинули с Иваном Степановичем по рюмочке Царицынского и синхронно захрустели прошлогодней капусткой с брусникой, уже слегка подбродившей, но еще вполне съедобной. Это там, в том мире, такую капусту я бы выкинул не думая, а здесь она вполне себе заходит и дворянам, коими являются Михайловский с Роецким и казачьей старши̒не в лице Ефтина, Уварова и Осипова, ну а мне, прожившему столько лет в тайге и подавно.

Инженеры потихоньку переходили на повышенные. Есаул поморщился от громких голосов. А мне стало хорошо. Словно я у себя в кабинете, и мы с Петровичем под водочку обмозговываем очередной заказ. У нас с Жуковым и посильней стычки бывали. Могли и за грудки друг друга подергать. Эх, как ты там, дружище?! Достали тебя мои родственнички, наверное. А я тут вот опять один. Накатила такая беспробудная тоска. И тут Роецкий хлопает ладонью по столу, вырывая меня из черной мелонхолии:

— Никак не могу согласиться, Николай Георгиевич!

С чем он там согласиться не может? И вообще надоели! Так хорошо сидим, а они ругаться надумали! Коньячок слегка ударил в голову, и я неожиданно для самого себя вмешался в разговор:

— Не спорьте, господа инженеры. Мост надо строить в Кривощеково, — я важно поднял палец вверх.

В комнате повисла мертвая тишина. Все с удивлением посмотрели на меня, только во взгляде Ефтина проскользнуло одобрение и едва различимая веселая ирония. Нет, ну а что? Я тоже инженер, и удешевление проекта без потери качества это же главное в нашей работе.

— Позвольте узнать, почему Вы так решили? — наклонив голову на бок, с любопытством спросил Михайловский, а Роецкий так вообще смотрел, как на какую-то неведомую зверушку. Не, ну это хамство! Я конечно не знаменитый инженер, как они, но тоже кое-что знаю и помню. Тем более про этот мост споры не утихали и в мое время.

— Я так понимаю, выбор стоит между двумя вариантами, через Колывань и через Кривощеково, где уже есть гуртовые переправы[30]? — Михайловский с улыбкой кивнул. Улыбайся-улыбайся. Сейчас обосную. Я налил себе еще коньяка, выпил в одного и продолжил: — Времени на такие изыскания вам дали слишком мало. Чтобы не ошибиться, в первую очередь необходимо хорошо изучить сезонное поведение реки в выбранных местах, — брови инженеров тихонько поползли вверх, — И вот тут я отдаю должное гению Викентия Игнатьевича, — уважительно кланяюсь Роецкому. Поляк криво усмехнулся, но по глазам было видно, что моя лесть его тронула. На, а мне не жалко, заслужил человек. — Вы, господин Роецкий, в нереально короткие сроки сделали удивительно точные выводы. Во-первых, Обь в районе Скалы[31] имеет довольно пологие берега, подтапливаемые каждой весной, что существенно удлинит конструкцию моста, а это удорожание. Государь Император хозяин рачительный и деньги считать умеет, — Роецкий с Михайловским согласно кивнули, уже без всякой иронии и высокомерия, а я продолжил, — В районе же Кривощеково, берега скалистые, высокие, и сезонное подтопление там не опасно. При этом высота моста за счет рельефа даст возможность прохождения под ним речных судов. Здесь же, в Колывани, вам придется решать этот вопрос, искусственно поднимая конструкцию.

— А я что говорил! — восторженно, как ребенок, хлопнул ладонью по столу Роецкий, — На каждую опору удорожание не меньше ста тысяч, по моим расчетам!

— Кстати, Викентий Игнатьевич, выбранное Вами место надо переносить саженей на 200 выше. К руслу Каменки.

— С чего Вы взяли? И откуда Вы, вообще, знаете, какое место я выбрал, — тут же ощетинился гордый поляк.

Откуда, откуда? От верблюда! Читал. Да и, вообще, что-то я расслабился, разоткровенничался. Надо сворачиваться. И не пить больше. Говорлив, оказывается, я стал. Раньше не был таким. Но отвечать что-то надо. Вон как все на меня смотрят.

— У Каменки донный грунт более подходящий. Скалистый. И глубина поменьше.

— И все же, Дмитрий Никитич, — вмешался Михайловский, — Откуда Вы узнали о планах Викентия Игнатьевича?

Вот же пристал, настырный!

— Так я же шаман, — развожу руками и улыбаюсь самой обаятельной обезоруживающей улыбкой, всем видом показывая, что больше никаких пояснений давать не буду, — А сейчас, господа, прошу меня простить, вынужден Вас покинуть. Устал, — и, откланявшись, я быстренько сбегаю, от греха подальше. А то еще чего-нибудь наплету, потом совсем не расхлебаю.

На улице после душной комнаты свежо, вдыхаю чистый, пахнущий лесом, рекой и навозом воздух. Меня слегка ведет. Надо привести себя в порядок. Совсем окосел что-то. Я же крайний раз нормально пил черт знает сколько лет назад с Петровичем. Чтобы вот так с разговорами, да под закусочку. Вот и расчувствовался, расслабился.

Набрал из стоящего на крыльце ведра пригоршню холодной колодезной воды и, плеснув на лицо, растерся. Ух, хорошо! В голове вроде даже прояснилось чутка. Из открытой в горнице форточки послышались голоса, хорошо различимые в вечерней тишине. Я насторожился, говорили явно про меня.

— Какой исключительно образованный молодой человек, — громко заметил Михайловский.

— В этот раз соглашусь с Вами, Николай Георгиевич, — подхватил Роецкий и фыркнул, — Шутник! Шаман он. Вędzie z niego szaman jak z diabła kościelny[32]. Наверняка от моих бездельников что-то услыхал.

— Про дно реки тоже? — возразил Михайловский.

— Не знаю, — в голосе Викентия Игнатьевича послышалось раздражение, — Я специально местных опрашивал про донный рельеф. Ничего такого мне не сообщали. А Дмитрий…, — поляк запнулся, но все-таки договорил отчество, — Никитич говорит о скальном ложе, как о чем-то хорошо известном. Завтра же еду в Кривощеково, — заявил Роецкий, — Хочу лично убедиться в словах господина Уколова.

— Думаю, Вы не разочаруетесь, — а это тихий голос Ефтина.

— Вы что-то знаете, Иван Степанович? — в голосе Николая Георгиевича слышалось плохо скрываемое любопытство.

— Это всего лишь догадки, господа. Позвольте их оставить при себе. А сейчас, вынужден откланяться, служба.

Ну и мне пора, не хотелось бы, чтобы меня застали подслушивающим чужие разговоры. Но, черт побери, что за догадки по моему поводу посетили Ефтина? Иван Степанович дядька не простой, проницательный, жизнью битый. Эх, так и не получилось поговорить с Володей да с ним, на счет документов. Не при инженерах же заводить разговор. Ничего, завтра поговорю. Тянуть смысла нет.

Но завтра и даже послезавтра, переговорить с офицерами не получилось. Володя вместе с Роецким уехал в Кривощеково, а Ефтин по делам сотни убыл в Томск, вернувшись только через четыре дня. А вот Осипов застрял с поляком на промерах дна. Ожидаемо. Дело это не быстрое, требующее определенной сноровки и подготовки.

Хотя время я зря не терял. Наладил контакты с рядовыми казачками. И опять засветился по самое не хочу! Хреновый из меня Штирлиц! Да, и плевать мне на конспирацию, пусть думают, что хотят. Преступлений я не совершал, а про документы скажу, что потерял. Очнулся в тайге без них. И кто я, откуда, не помню. Только имя вот в памяти и осталось. Может и не мое вовсе. Пусть проверяют. И да, с Ефтиным, после его возвращения из Томска удалось переговорить на счет документов. Обещал подумать. А я считаю, просто время взял пробить меня по своим каналам, разузнать кто таков, да откуда взялся. Ну-ну. Бог в помощь, господин есаул. Были бы на меня хоть какие-то зацепки в местных архивах, я б к тебе не подходил, официальным путем пошел бы.

Дней через пять после наших посиделок с инженерами решил пройтись по Колывани. Засиделся. Поснедав с нет-нет бросающей на меня украдкой интересные взгляды хозяйкой и ее пятью ребятишками, принарядился в новый костюм и вышел за ограду.

— Ваше благородие, — тут же окликнул меня знакомый голос. Оборачиваюсь, давешние казаки. Караулили меня что ли? А что не зашли? Я вроде не прячусь ни от кого, — Ваше благородие, — выступает вперед задиристый Семен, — Вы простите меня Христа ради. Я думал, стало быть, Вы подсыл от купцов. Опять, стало быть… Ходят тут… А нам расхлебывай… Офицеры ругаются, стало быть… А мы что… Разве углядишь за всеми? — и тут же получил тычок под ребра от дядьки Степана за лишние разговоры. Взрослый казак, перебив ставшего вдруг косноязычным Семена, вмешался в разговор:

— Ваше благородие, Дмитрий Никитич, прощения просим за встречу не ласковую. Не побрезгуйте казацким столом. Всей сотней просим. Помянем братов. Ведаем, что это Вы за них отомстили и хорунжего нашего у супостатов отбили. Рассказывал нам то его благородие.

Эх, знал бы, не наедался, но и отказать нельзя.

— Накормила меня Аксинья, казаки. Но чарку за помин душ казачьих грех не выпить, — посмурневшие, было, лица разгладились, — Да и какое я вам благородие? Не служивый я. Дмитрием зовите.

Служивые одобрительно загомонили. Дядька Степан тут же на них цыкнул.

— Добре. Васька, — он ткнул рукой в казака с роскошной бородой под Александра Третьего. Тезка твой — Митрий. Это Иван. А этот алахарь[33], как ты знаешь — Семен. Ну а я Степан, стало быть, — представил всех бородатый, — Айда что ли? — видно было, что казаки еще не определились, как вести себя со мной. Ничего, это до первой рюмки, а дальше разберемся. Не чужие люди, чай, свои, русские.

Казачья казарма располагалась в крайнем бараке, практически на самом берегу Чаусы[34]. Там и разместились, на бережку за бараками под раскидистым старым тополем. Коллектив организовался не большой. Десяток бородатых казаков лет под сорок, и уже знакомая мне пятерка. Видимо самые уважаемые в сотне люди. Единственным молодым оказался как раз задиристый Семен. Да и то, потому что, не смотря на молодость, уже успел отличиться в боях на туркестанской линии, был ранен и переведен по ранению в запасной разряд. Ему и пришлось больше всего суетиться, следя за дымящимся над углями мясом, да кромсая кинжалом хлеб, сало и ароматные терпкие огурчики. Едва был разлит шибающий сивушным духом мутный самогон, дядька Степан, подав одну чарку мне, вторую поднял сам, следом разобрали тяжелые оловянные кружки казаки:

— Помянем казаков, — глухо проговорил Степан и, не скрывая слез, добавил, — Мы с Федьшей Малыхиным еще с текинцами рубились. Как брат он мне был. А сгинул дома, почитай. От варнаков проклятых смерть лютую принял, — казак перекрестился, пробормотав, — Царствие Небесное! — сипло выдохнул и выпил не закусывая. Ну и мы вместе с ним, как полагается, молча и не чокаясь. Казаки еще при этом крестились. Кто размашисто, во всю грудь, кто мелко и быстро. Пришлось и мне не выделяться. Для местных это важно, а мне… А я еще не знаю. Нет во мне веры, но и неприятия, как раньше тоже нет. Просто все равно.

Закусили. Повелись разговоры. О службе, доме, обо мне. Рассказал ту же историю, что Володе и отцу Федору. Потом еще выпили. Казаки о чем-то пошептались, Степан глянул на молодого казака:

— Семша! — и тот мгновенно сорвался в казарму. Так же быстро, бегом, вернувшись обратно с каким-то тряпичным свертком, который передал Степану. Служивые стали подниматься. Встал и я.

— Ты вот что, Митрий Никитич, — дядька стал разворачивать промасленную холстину, — Прими от круга казачьего за ребят наших да за спасение хорунжего, — Степан достал из свертка саблю, вернее шашку и кинжал. Явно комплект. Ножны украшены серебром, гусек выполнен в виде головы хищной птицы без всяких камней и украшательств, лишь неглубокие штрихи и борозды в которых угадываются перья и загнутый к рукояти клюв. Нет, это не перья, это боевой шлем, а крученный из кожаных шнурков темляк стилизован под плюмаж. — Я это оружие лично с туркменского юзбаши снял, — поясняет казак, но я его почти не слышу.

Есть в белом оружии что-то мистическое, притягательное, манящее. Не устоял и я перед этой магией. Или это опять граф во мне проснулся? Тот-то фанатиком был всего колюще-рубящего, не такой, конечно, как старый Лейонхуфвуд, но вполне под стать герцогу, даже в предсмертной записке, не забывшему про свою коллекцию холодняка.

Руки чувствуют приятную тяжесть. С детским непонятным даже самому себе восторгом и глупой улыбкой потянул шашку из ножен. Блеснул серебристый в синих разводах клинок. Было видно, что предыдущие хозяева за оружием следили. Ни рыжинки на металле не видно. Но какое же оно прекрасное! Хищное и красивое! Кинжал тоже хорош, но у меня нож не хуже и родней в руке. А вот шашка!

— Семша, подержи, — не глядя, сую в руки молодого казака кинжал, а сам, поцеловав лезвие, резко вытаскиваю шашку на свет. Парадно-выходной сюртук, за который отдал кучу денег, безжалостно летит на землю. Тряпки этот такая мелочь, когда в руках играет лучами солнца настоящее чудо!

Делаю неуверенный взмах, будто в детстве палкой по крапиве и сам понимаю, как смешно это выглядит. Ловлю на себе снисходительно-улыбающиеся взгляды, слышаться веселые подначки и смех. Ну, да. Не рубака я. А вот Строганов рубака и фехтовальщик знатный был. Второй замах получается лучше. Мышцы с непривычки слегка тянет, отдаваясь болью в плечо и лопатку. Интуитивно пускаю туда волну биоэнергии. Второй взмах получается лучше, рукоять плотно садится в руку. Я начинаю чувствовать клинок, его вес, инерцию, желание боя. Широкий амплитудный рубящий удар из-за плеча получается почти идеально.

Ноги сами встают в стойку. Это уже точно граф. Меня захлестывает волна безумия. Не того черного, тяжелого, что до сих пор иногда приходит ко мне по ночам. Другого. Как у Пушкина. «Есть упоение в бою, у бездны мрачной на краю» Да это оно! То самое упоение. Ноги и руки двигаются сами. Я уже не осознаю себя. Клинок начинает порхать в руке сам по себе. А перед ним в таком же смертельном танце кружатся десятки, нет сотни призраков. Ощерившиеся в боевом безумии пятна, там, где должны быть лица. Я не вижу никаких отличительных черт, они размыты, лишь яростный оскал. Они пытаются убить нас, уничтожить меня и клинок. Но мы сильней, быстрей, умелей. Вот один растворился, другой, третий, последний. Я замираю. Ноги, руки, спину сводит судорогой, я едва не падаю. Но чувствую, как меня подхватывают сильные руки. С трудом поворачиваю голову. Степан. С другой стороны такой же бородаты казак, имя еще у него такое заковыристое — Евлампий.

— Ну, ты и дал, Митрий Никитич! — восхищенно выдыхает дядька Степан. А вокруг слышится одобрительный гул. Да, нельзя мне теперь пить, опять отличился!

Вернувшийся поздно вечером из Кривощеково Осипов застал меня изрядно датым, напевающим себе под нос:

Как и нынче доброму молодцу

Малым-то мало спалось,

много во сне виделось:

Будто конь мой вороной

разыгрался подо ной,

Разыгрался, расплясался

под удалым молодцом…

Под левым глазом переливался всеми оттенками фиолетового мощный фингал. Мы все-таки схлестнулись с Семеном. Нет, никакой ссоры не было. Просто зарубились, кто на кулачках лучше. Мало̒й оказался сильным бойцом. Резкий, верткий, умелый, обученный хитрым и подлым ухваткам. Ну, так и дрались мы не на ринге. Мне было интересно увидеть хваленые казачьи ухватки. Семша тоже не прочь был померяться силушкой да умениями. Но все равно, я его свалил. Хоть и с трудом. Однако бланш он мне сумел поставить. Даже не понял, как засветил. Только вспыхнуло в глазах. Пришлось побегать, под хохот казаков, чтобы не подставиться еще раз. На том и подловил Семена, увлекся молодой и напоролся на мой удар.

Кстати, надо будет свести утром это безобразие, а то не солидно как-то. Сейчас не получится, иссяк, сильно бурный день получился. Тут еще это моя непонятная пляска с саблей, вымотала.

Только вот утром сделать я ничего не успел. Меня арестовали!

Глава 12

Пароходик медленно подплывал к Колывани. Вот уже показались хлебные амбары и суетящийся вокруг, словно муравьи, рабочий люд. Свежий порыв холодного северного ветра растрепал седую бороду протоиерея. И тут же раздавшийся гудок заставил вздрогнуть. Батюшка вздрогнул и перекрестился.

— Напугал, чтоб тебя! Прости меня, Господи!

Мысли отца Федора крутились вокруг поездки в Томск. Хорошо съездил, с большой пользой, многие дела нужные порешал. Его труды на почве миссионерства и просвещения не остались незамеченными Его Императорским Величеством и Цесаревичем и были особо отмечены именной Высочайшей благодарностью. И хоть честолюбие — грех, отцу Федору было приятно, что дело, которому он посвятил свою жизнь, нашло признание и отклик в сердце у самого Императора.

Обсудили с Его Преосвященством вопросы образования. Принято решение внести в программу духовно-учебных заведений целый ряд новых предметов: космографию, гигиену, естественную историю, химию, музыку, пение, рисование. Церковно-приходские школы такие нововведения затронут лишь частично, но вот естествознание, рисование, музыка и пение станут обязательными к изучению юными школярами. А значит, предстоит очень много хлопот. Надо будет обсудить изменения с попечителями, а самое главное отыскать преподавателей. Благо, образованных людей среди ссыльных хватает, особенно среди политических. Они же ратуют за всеобщее образование, вот и пусть послужат благому делу. Разрешение от губернатора и губернского исправника на привлечения ссыльнопоселенцев к обучению детей получено, с обязательным условием — исключить в учебе малейшие намеки на вольнодумство. Лучше бы, конечно, обойтись вообще без политических, но вряд ли получится, не хватает в губернии образованных людей.

Заодно попытался разузнать в губернском полицейском управлении про странного молодого человека, пожертвовавшего драгоценностей на огромную сумму. Дар преподнесен богатый, но не кровавое ли то золото? Но нет. Никого похожего на Дмитрия ни по полицейским, ни по жандармским розыскным листам не проходит. Кроме случая с уничтожением банды беглых каторжан и чудесным спасением казачьего хорунжего. Золото там, конечно, фигурировало, но самородное с прииска.

Вот тут молодой человек разыскивался, даже разосланы были в уезды приметы, записанные со слов хорунжего Осипова. Полицейским необходимо было допросить парня, чтобы разузнать судьбу украденного золота. А губернатор желал поговорить и наградить. История со спасением казачьего офицера дошла до самого Цесаревича, который просил «любезнейшего Германа Августовича[35]» как-нибудь отметить молодого человека, поставив тем самым губернатора, да и все губернское полицейское управление в двусмысленное положение. С одной стороны никому не известный охотник, в одиночку простым ножом вырезавший банду каторжан, совершил подвиг, а с другой, следствию нужно узнать, куда делось украденное с приисков золото. Да и сам момент уничтожения варнаков вызывает множество вопросов. Главный из которых — как один человек сумел сделать это, и почему бандиты не сопротивлялись?

Отец Федор покосился на вышагивающего в нетерпении по палубе помощника томского полицмейстера надворного советника Костромина, которому и было поручено, лично губернатором, разыскать господина Уколова, провести его опрос, ни в коем случае не допрос, и передать высочайшую устную благодарность. Ну и выведать аккуратно, чем можно наградить отличившегося господина, чтобы по чину. И в то же время не вызвать зависти, пересудов и обид как у награжденного, так и у жителей губернии. Не выдержав, полицейский чин подошел к батюшке и встал рядом, облокотившись на поручни. Священник с улыбкой посмотрел на мнущегося надворного советника.

— И все-таки, Ваше Высокопреподобие, почему Вы так уверены, что этот, как он сам себя назвал Дмитрий, не стал бы брать золото? Такой куш! Никто не устоит!

— И даже Вы, Аполлинарий Антонович? — отец Федор с ироничной улыбкой посмотрел на Костромина. Полицейский задумался, наморщив лоб и неожиданно для батюшки кивнул.

— Вы знаете, не знаю, — он посмотрел на священника серьезными глазами, залившись краской, — Искушение-то какое! А у меня четыре дочки на выданье.

— Вот именно поэтому, сын мой, Вы бы и не взяли золото, — батюшка снова улыбнулся, но теперь уже по-доброму, — Вы слишком честны. А что касается Дмитрия, — тут же продолжил он, — То ему просто не нужно это золото.

— Почему Вы так решили?! — резко спросил полицейский и, покраснев, сразу же извинился, — Простите, Ваше Высокопреподобие, привычка.

Отец Федор кивнул, принимая извинения, и продолжил свою мысль:

— Не знаю, почему до Вас не довели, но Дмитрий пожертвовал на храм ценности, по сравнению с которыми золото с приисков сущие пустяки. И, предвидя Ваш следующий вопрос, добавлю, что по вашим полицейским архивам и розыскным листам эти драгоценности не проходят.

— Это еще ничего не значит, — упрямо набычился Костромин.

— Наверное так, — покачал головой священник, — У нас с Вами, дорогой Аполлинарий Антонович разное отношение к людям. Вы по долгу службы не верите в людей, а я по этому самому долгу и по призванию сердца- верю. Да и что гадать? Скоро прибудем, допросите господина Уколова и сами во всем убедитесь.

— Опрошу. Допрашивать господин губернатор запретили, — на лице Костромина мелькнула и тут же пропала недовольная гримаса, — Если бы все было так просто, — недоверчиво проворчал он, — если бы все было так просто. Наверное, и наша служба не нужна была бы. Да и сомневаюсь я, что Уколов еще в Колывани. Наверняка уже скрылся. Наследил он сильно, раз даже такой человек, как Вы, Ваше Высокопреподобие, справляться о нем начали.

— Вы неисправимы, Аполлинарий Антонович, — усмехнулся в бороду отец Федор, а сам вспомнил о главной причине его интереса к Дмитрию, которая сейчас лежала в кармане подрясника.

— Какой есть, — пожал плечами Костромин, — Служба у меня такая.

— Кхм, — раздалось позади них робкое покашливание, обернувшись, увидели пред собой переминающегося с ноги на ногу молоденького матроса в замызганной латаной — перелатаной робе, — Прощения просим, — виновато забормотал тот, — Причаливать скоро будем, стало быть. Мне тут надо, — он не сказал, что ему надо, но было и так понятно: матрос делает свою работу, а они ему мешают. Под еще один оглушающий гудок каждый отправился в свою каюту. Пора собрать нехитрый дорожный скарб, скоро сходить.

— Вы хоть руки отпустите, — повел я плечами, пытаясь освободиться от цепкого хвата двух пожилых солдатиков, — Тащите, как варнака какого-то. Перед людьми стыдно, — мне было действительно стыдно. Люди пялились на меня с осуждающим интересом, а метрах в десяти позади, создавая дополнительный ажиотаж, галдела сопровождающая нас от самых выселок толпа мальчишек, которая с каждым пройденным перекрестком становилась только больше. Мне даже показалось, что среди пацанвы мелькнула рожица моего знакомого газетчика. Не удивлюсь. Шибко шустрый паренек.

— У нас разберутся, варнак ты, али кто, — пробурчал один из солдат, обдавая меня запахом гнилых зубов, табака и лука, — Приличных в участок сопроводить не приказывают.

Пришлось смириться и молча шагать, подчиняясь скупым приказам городового, тащившего под мышкой подаренные саблю и кинжал. А просто больше ничего они не нашли. Что я, дурак что ли, золото-бриллианты в мешке под кроватью хранить? Давно уже все надежно припрятано у Аксиньи в огороде.

— Направо! Прямо! Встал! — дорогу нам преградил караван из телег, двигающихся от пристани. Едва путь стал свободен, полицейский скомандовал: — Пшел! — и мы опять двинулись в сторону Соборной площади. С приближением к центру, народа становилось все больше и больше. И все глазеют на меня, как на слона африканского. Хорошо, в это время смартфонов нет, а то уже прославился бы на весь свет. Может даже на БиБиСи попал бы, как жертва режима. А тут для не избалованных событиями горожан, даже такая мелочь, как сопровождение задержанного, было, наверное, сродни цирковому представлению.

Я, конечно, мог бы сорваться в лес, уйти от этих троих труда бы не составило. Ну а дальше что? Возвращаться к тюйкулам? Или опять придумывать, как документы вырулить, скрываться или вовсе уходить из этих мест. А тут Фирс. А у него полные склады всяких цацек золотых и артефактов, плюс, наверняка, что-нибудь полезное из технологий завалялось. Это сейчас я ничего не хочу и не планирую. А, вдруг, завтра решу, бизнесом заняться. С тем же Жернаковым. Вроде мужик приличный, на прохиндея не похож. Открою свечной заводик или спиртовой, а может еще что.

Опять всякая ерунда в голову лезет. Это от нервов. А еще чувствую, как зашевелился гордый граф. Не нравится ему, что арестовали нас, да еще ведут по улице, как забулдыгу-алкоголика, разбившего витрину в лавке. И это еще одна причина, почему не стал ничего предпринимать. Я просто боюсь. Нет, не боюсь, скорее, опасаюсь снова потерять над собой контроль. И если с инженерами и казаками мое выступление последствий пока не имело, то раскидай я местных силовиков, остаток жизни придется жить в бегах. А у меня другие планы.

Наконец мой марш позора закончился у утопающего в зелени двухэтажного кирпичного дома за чугунной оградой. Никогда бы не подумал, что здесь находится полицейский участок. Банк или еще какая контора, связанная с деньгами — да, но никак не полиция. Однако большая вывеска не оставляет сомнений. А хотя не ошибся я. Первый этаж полицейский участок, а вот второй, на который ведет отдельная лестница, незаметная с улицы за густой растительностью, — Казначейство. Тут же рядом этапно-пересыльный пункт, казарма и почтово-телеграфная контора.

Едва зашли внутрь, в нос шибануло застоявшимся запахом табака, лука и казенного учреждения. Когда-то давно еще в моем детстве, так пахло на почте. Не табаком и луком, а казенщиной. Не знаю что это за запах, наверное сургуча и чернил. Заваленные папками и бумагами четыре стола в два ряда напротив друг друга за деревянным прилавком, тоже напомнили почту. Один угол огорожен решеткой, за которой на узеньком, коротком топчане, скрутившись в три погибели, спит прилично одетый мужчина. За одним из столов дымит папироской усатый мужчина в когда-то белой, а теперь серой сорочке. На землистом лице под густыми бровями выделяются красные, воспаленные толи от усталости и недосыпа, толи от дыма глаза. Три остальных стола пустуют.

— Доставили, Вшебродь, — громко гаркнул городовой, отчего мужчина вздрогнул.

— Кутейкин, ну что ты так орешь, — усатый болезненно сморщился и потер виски, — Доставили, ведите в камеру. Я-то тут причем?

— Так приказано сразу к Его благородию господину участковому приставу на допрос вести.

— В камеру, Кутейкин, в камеру, — прогнусил усатый, растирая ладонями лицо, — Нету Зубрицкого. В управу ушел. Когда будет, не сказал. Может сегодня, а может и вовсе, завтра, — и усатый потерял к нам всяческий интерес, уткнувшись длинным острым носом в свои бумаги.

— Пшел! — городовой толкнул меня к неприметной деревянной двери, притаившейся за бочкой с пожухлым фикусом, густо удобренным папиросными окурками. Каменная лестница из семи ступенек заканчивалась коротким коридором с двумя железными дверьми со смотровыми окошками. Тут же в коридоре стоит стол, за которым важно восседает еще один полицейский чин с унтерскими лычками. Перед ним лежит одинокая амбарная книга, рядом чернильница с торчащей из нее перьевой ручкой.

— Василь Лукич, постояльца тебе привели, — хохотнул городовой. Унтер лениво махнул рукой, отгоняя назойливую муху и торжественно, словно величайшую реликвию, открыл свой гроссбух.

— Как звать, сословие?! — буркнул он себе под нос. Это он мне или моим сопровождающим? Унтер поднял взгляд и недоуменно вперился в меня, — Ну?!

— Отвечай не медля, когда, господин помощник околоточного надзирателя спрашивает! — ткнул меня под ребро кулаком один из солдатиков.

— Еще раз руки распустишь, сломаю, — смотрю прямо в глаза служивому.

— Поговори мне, — огрызается тот, но видимо что-то почувствовав в моем взгляде, руки убрал за спину. Слышу, как хмыкнул за столом Василь Лукич.

— Уколов Дмитрий Никитич, — смотрю на унтера прямо, с легкой усмешкой. Тот хмурится, но молча записывает меня в свою книгу.

— Сословие?

Пожимаю плечами:

— Пиши мещанин.

Унтер снова поднимает на меня взгляд и, кивнув своим мыслям, снова начинает писать, тщательно выводя буквы.

— За что задержан?

Молчу. Откуда я знаю, за что задержали. Догадываюсь. Но догадки, как говориться, к делу не пришьёшь.

— Ну?!

— Так ты что у меня-то спрашиваешь? Они задержали, — с усмешкой киваю на городового и солдат, — У них и пытай.

Унтер переводит взгляд на Кутейкина.

— Его благородие господин участковый пристав приказали задержать и доставить для немедленного допроса.

— Аааа, — тянет Лукич, — Ну это только завтра. Его благородие с господином уездным исправником на пристань уехали. Начальство с Томска прибывает по нашему ведомству, — унтер важно поднял палец вверх, — Встречать отбыли, — он, кряхтя, нырнул под стол и, зазвенев там чем-то, тут же появился со связкой ключей, — Не балуй! — зыркнул он на меня и, заглянув в оконце ближней к нам двери, отворил ее, — Заходь в нумер, гостем будешь.

Я словно почувствовал, что давешний служивый попытается мне отмстить за угрозу, и ожог его взглядом, приметив движение руки. Солдат, было уже замахнувшийся, отпрянул, едва не свалившись на пол. При этом прилично шваркнувшись локтем о стену позади. Видимо больно. Потому что, зашипев, стал тереть локоть, поглядывая на меня с откровенной опаской. Это правильно, пусть боится. Делаю шаг, и железная дверь с грохотом захлопывается за моей спиной. Полицейские еще о чем-то переговариваются в коридоре, но я не прислушиваюсь. Не интересно.

Тусклый свет из грязного зарешёченного оконца под самым потолком едва освещает камеру где-то три на четыре метра. Прямо предо мной, под окном во всю стену широченный топчан, сколоченный из грубых досок и застеленный какой-то мешковиной. На нем вольготно развалилась троица мужчин, практически ничем не отличающихся от убитых мной в лесу. Такая же одежда, такие же хищные лица с рыбьими, ничего не выражающими взглядами, глядящими, будто сквозь тебя. Только в этих не чувствую стального стержня, до Лютого им очень далеко. Уровень шпаненка Сявки. Смотрят на меня недобро, с кривыми ухмылочками. Смотрите, смотрите. Мне от ваших взглядов ни жарко, ни холодно.

На полу расселись еще пятеро. Двое справа, рядом с деревянным ящиком похожим на сундук с круглой дырой на крышке из которой тянет несусветной вонищей аммиака и дерьма. С непривычки аж глаза слезятся. Парочка примечательная. Бомжеватого вида дедок, с беззубой улыбкой блаженного и закисшими глазами, беспрестанно скребущий пятерней то голову с колтуном волос, то, извиняюсь, яйца. И молодой парень в видавшем виды форменном пиджачке. Что за форма без понятия, еще не освоился в местных реалиях, чтобы определить. Паренька жалко. Скукожился между бомжом и парашей. Не сдвинуться ни в право ни влево. И потерянный вид человека, не понимающего, как он здесь оказался. У противоположной стены явно крестьяне. Выглядят чуть получше бомжа, не такие зачуханные, ну и заметно, что баня людям не чужда. Да и волосы обстрижены. Хоть как попало, но все ж таки. Этих-то за что сюда?

— Ну что, лось, — доносится от троицы гнусавый сипловатый голос, — Выбирай, к бревнам или к парашечникам?[36], — и по камере разносится веселый хохот трех прокуренных глоток. Ну-ну, Петросян, значит. Хоть ничего и не понятно, но без перевода ясно, что меня пытаются прогнуть.

Не торопясь подхожу к топчану и резко втыкаю левого юмориста лицом в доски топчана. Не потому что именно он решил так неудачно пошутить, а просто больно удобно развалился, чтобы с него начать. А мой локоть уже впивается в нос центрального. Они что, действительно не ждали, что я их буду бить? Совсем расслабились урки. Крестьяне, одобрительно загомонив, сдвинулись ближе к двери, чтобы не мешать драке. Юноша бледный, с взором, нет, не горящим, а затравленным, взгромоздился на крышку параши, зажавшись в самый дальний угол. Бомж, как чухался, так и продолжил свое занятие, наполненное глубочайшим философским смыслом. Третий бандит успел вскочить. Замечаю у него в руке толи штырь, то гвоздь.

— Хана тебе, лось! — верещит он, тыкая перед собой заточкой, — Укандахаю, тварь! Я с Рудым на постоялом дворе посгаться фурму не метал[37]! Порву, тля!

Ой, как я удачно зашел-то. Тебя, мил человек, мне сам Бог послал, ду̒хи, проведение, или кто там еще. Вот про Рудого я сейчас от тебя что-нибудь да и узнаю. И не отмолчишься ты, как бы понты не кидал.

Выставляю руку вперед, бандит делает резкий, умелый взмах и мою ладонь пробивает ржавый железный штырь. Не ждал, что такой дрищ сушеный окажется таким быстрым. Но, блин, как же больно-то! Ничего, воздам с троицей. Зато противник расслабился и уже улыбается победно. Это он зря. Ранил-то он одну руку, а вторая вот она, впечатывается болезному между ног, в самое дорогое. Аж, самому сплохело, что уж говорить о моем оппоненте, он просто мешком валиться на доски схватившись рукой за сокровенное и едва слышно сипя. Видать горло перехватило. Вторая рука еще судорожно сжимает заточку, выворачивая ее из моей ладони, делая рану шире и болезненней. Кровь густо течет на топчан. Рукав рубахи по локоть красный. Зараза! Новая совсем! И стоит целую шкурку беличью! Больше даже! От злости двумя ударами успокаиваю первых двух, которые пытаются начать шевелиться. Не надо, лежите! И только сейчас слышу как бряцает открывающаяся заслонка смотрового оконца.

— Ну-ка, не барагозить! — рявкает унтер, — А то щас солдат с пересылки позову, успокоят вас быстро!

— Все нормально, господин унтер-офицер! — улыбаясь, оборачиваюсь к двери, так, чтобы не было видно окровавленный рукав, — Повздорили чутка, с кем не бывает. Сейчас переговорим это дело, и все пучком будет. Так ведь, господа арестанты? Не будем тревожить уважаемого Василия Лукича? — и я обвожу взглядом присутствующих. Крестьяне согласно загомонили, радостно сверкая глазами на поверженных блатных. Видимо уже успели сцепиться с ними. Только на словах, похоже. В бутылку не полезли. Ну, оно и правильно. Видно же, что обычные мужики-работяги. Вон в корявые узловатые пальцы с обломанными, желтыми от махорки ногтями, земля аж въелась. Приняли их, скорее всего, по мелочи какой, за драку или еще что-то подобное. Морды слегка помятые. Вряд ли это блатные их так. Этим доходягам в драке деревенских в жисть не осилить. Только подло, исподтишка.

Студентик, или кто он там, тоже головой машет, как болванчик китайский. И буквально блеет, что-то не понятное. Будем считать, что соглашается. Эх, человек, тварь ты дрожащая, нельзя же быть до такой степени трусливым! Ну а бомж в нирване. Ему вообще пофиг.

— Смотрите мне, — лениво бросает Лукич и хлопает заслонкой. Ну, оно и ясно. Послать за солдатами некого, самому с поста не отлучишься, лезть в камеру одному так себе идея. А с задержанными? Да что с ними будет? Даже если поубивают друг друга, не велика потеря. Меньше на земле всякой накипи будет.

— Мужики, подмогнете? — обращаюсь к крестьянам.

— Отчего не помочь, — кивает один, вроде, как помладше. Разбери их бородатых кому там сколько лет.

— А что помочь-то надо, барин? — настороженно спрашивает другой, дергая молодого за рукав домотканой рубахи.

— Не боись, никакого криминала.

— Дык, ежели без ентого самого, поможем, чё уж, — неуверенно соглашается осторожный. Едва сдерживаюсь, чтоб не заржать в голос.

— Без ентого, не ссы, борода, — показываю на поверженных мной супостатов, — Вот этих двоих к стеночке тут положите. А с этим я пока побеседую.

Мужики привычно, как мешок картошки подхватили ближнего и потащили его к параше.

— Эй, дяди, — едва успеваю остановить работяг, — К другой стенке клади. Это мы тут временно, а этим потом жить с этим, — во, и я заразился народным красноречием, хорошо хоть не «энтим с энтим». Судя по хитрым усмешкам землепашцев, место складирования блатных выбрано было не просто так, специально к параше потащили, ироды хитрозадые.

В углу противоположном отхожему месту замечаю жестяной умывальник, типа дачного, рядом ведро с водой и солдатская кружка. То, что надо! Зачерпнув полную, выливаю на голову скулящего полукастарата. Так-то глянул я уже на него своим шаманским взглядом, все с ним нормально будет. Поболят бубенцы и перестанут. Может быть. И даже работать все будет. Со временем. Тоже может быть. Это если он мне правильно на вопросы ответит.

— Эй, бедолага, очухивайся давай. Вижу же, что в себя пришел.

— Убью, сука, — болезненно сипит урка и садится на топчан, поджав к подбородку ноги, — Ты же покалечил меня, падла, — как-то жалобно у него это получилось, да еще и слезы. И куда делся тот суровый и брутальный злодей, только что махавший передо мной заточкой? Так-то понимаю. Самому больно смотреть на него, но кто виноват-то? Зачем надо было на людей с железяками бросаться?

— Это вряд ли, — резко хватаю его за горло. Нет, не напугать, он и так испуган, виду не показывает просто, но я-то вижу. Мне надо лишить его голоса, легкий импульс и все готово. Он смотрит на меня белыми от ужаса глазами.

— Ты что сделал, гад?! — в панике шепчет бандит, — Ты что сделал?! — все, он готов. Быстро сдулся. А гонору-то было. Что-то сомневаюсь я, что он с Рудым не побоялся схлестнуться. Врет, как дышит. Я Лютому пред смертью его в глаза смотрел, зверь-человек был. Тот бы так не поплыл. А Лютый лишь третий в банде был по иерархии после Сидора и Рудого. Значит те двое еще жестче. А тут даже давить не пришлось. Сам сомлел.

— Ничего-ничего, — со спокойной улыбкой смотрю на урку, и от этого моего спокойствия ему становится еще страшней. Видно по тому, как задергалась у него щека и заметались глаза по сторонам, — Всего лишь сделал так, чтобы ты уважаемого Василия Лукича не потревожил криками своими. Человек заслуженный, целый старший унтер-офицер, городовой старшего разряда. Видишь, какой важный господин. Мы же не хотим его тревожить? Да?

Молчит. Все так же зыркает то на своих валяющихся в отключке товарищей, то на мою кровоточащую руку, то просто по сторонам, в надежде вырваться от меня. Дурашка, да куда же ты из камеры денешься-то? Нет! Нет! И нет! Не надо так делать! Шустрый оказался, попытался прорваться мимо меня к двери. Тычок в печень, и страдалец опять корчится на досках. Может зря я на него подумал плохо? Может он действительно человек-кремень?

— Что Вы делаете?! Ему же больно!

Чего? Оборачиваюсь и вижу ненавидящий взгляд «студентика», буду называть его так, как Ленин на броневике, стоящего на крышке параши. Он это серьёзно?

— Это Вы мне?

— Вам! — он гордо вскидывает голову, — Подло бить беззащитного человека!

Он что идиот? От этого выступления ошалели все, даже философ-бомж вышел из нирваны и с интересом посмотрел на юношу. Ну а я не знаю, что и ответить.

— Барин, а можно я ему в морду? — вдруг вступает мужичок, который первым вызвался мне помочь. Интересно, что он у меня-то спрашивает? Пожимаю плечами:

— Да, как хочешь. Но лучше не надо. Что с дурачка возьмешь? Вас как звать-то, мужики?

— Кузьма, — представился молодой. Ну а два других оказались Михаилами. Представляюсь в ответ.

— За что арестовали-то?

— Подрались на соборной, — лыбится Кузьма, — С крохалевскими. Мы завсегда их бьем, когда видим.

Ну как я и думал. Местные турнирные бои.

— Это кто кого еще бьет! — возникает один из Михаилов. Вон чё! Они оказывается из противоборствующих лагерей.

— Хорош, мужики. Потом на кулачках выясните, кто сильней. Приглядите за этим юродивым? Чтобы дуростей не натворил?

— Да, чё он сделает? — презрительно бросил Кузьма.

— Надзирателя позвать не дайте, пока я беседую. За мной не заржавеет.

— Ты только без смертоубийства, барин. Грех это, — и мужики, включая бомжа, крестятся.

— А это как получится, — делаю зверское лицо и смотрю на притихшего горемыку, который, не вставая с топчана, пытается отползти от меня в угол.

— Не надо, расскажу, — шипит он, пуча глаза.

— Вот видишь, а сразу бы по-человечески повел бы себя, и целый был бы. Рудой, Сидор, кто такие, где искать? — сразу перехожу к делу.

— Иваны, Иваны они. Убьют, если скажу.

— Ну, это если доживут. А так я тебя убью. Или глазик выколю, — окровавленная заточка выныривает из моего кармана и резко замирает у самого зрачка поплывшего урки. Он пытается отпрянуть, но позади уже стена. Голова с глухим стуком бьется об кирпичи.

— Ты не знаешь, — сипит, напрягая горло, бедолага, — Это страшные люди! — его начинает колотить.

— Ты же мне тут только что-то рассказывал, как сцепился с Рудым на пересылке, — усмехаюсь ему в лицо и убираю штырь от глаза. Он уже не нужен.

— Наврал я. Мы просто вместе по этапу шли. Рудой с Сидором кандальные, по первому разряду. А я так. За кражу. Четыре года ссылки. Меня на тракт определили, дорогу ремонтировать. Потом на поселение. А их погнали на рудники куда-то.

— Здесь как оказался?

— Гамон у купчишки шлепнул, — видя мое непонимание, пояснил, — Лопатник, ну кошелек украл.

— А эти? — киваю на начинающих ворочаться его товарищей.

— Тоже из поселенцев. Они не при делах. Их вместе со мной взяли в кабаке.

— Брешешь ты мне, — смотрю на сжавшегося в страхе урку, — Но это не важно. На вас мне плевать. Звать тебя как?

— Сивый, — я недоуменно вздергиваю вверх бровь, и он поправляется, — Василий.

— Ты вот что, Василий, знаешь, что Сидор с Рудым с каторги бежали?

— Был слух.

— Куда пойти могут слух был?

— Скажешь тоже! — шепчет Вася, — Знаю, что столичные они.

— Разочаровываешь ты меня, Василий. Это я могу и у Лукича узнать, — киваю головой на дверь. Наверняка у них в розыскных листах написано. Где искать их?

— Да откуда ж мне знать-то? — вижу, не врет. Действительно, откуда.

— В Колывани давно?

— Второй месяц, как на поселение определили.

— А сейчас подумай хорошенько. Прямо очень хорошо. Чтоб не обидеть меня, — улыбаюсь ему по-доброму, — Мы же с тобой уже почти друзья, — какой-то нервный Вася попался. Едва не сомлел от моей улыбки. — Мне нужен лепила, который беглых лечит? — а глазки-то забегали. Знает! Точно знает что-то. — Ну?! — заточка втыкается в доски буквально в миллиметрах от Васиной ладони, помогая ему принять верное решение.

— Есть, есть лепила. В Нелюбино, на поселении. Из политических. Студент бывший.

— Не смейте! — позади раздается срывающийся голос дурковатого «студентика», — Не смейте выдавать товарища! — впрочем, выступление быстро заканчивается, прерванное тяжелым крестьянским кулаком.

— Спасибо, Кузьма, — киваю мужичку и поворачиваюсь к собеседнику, — Продолжай Вася…

Вот и появилась у меня ниточка к двум сбежавшим упырям. Теперь надо как-то умудриться покинуть это гостеприимное место. Посмотрим. Не думаю, что меня долго в камере продержат. Заявится завтра этот Зубрицкий на службу и видно будет. В самом крайнем случае сбегу. Хотя хотелось бы обойтись без этого. Пора уже разобраться со своим статусом в этом мире. Вечно без документов мыкаться не получится. Ну и еще ночь надо пережить. Не думаю, что эта троица мстить будет, но чем черт не шутит. Вдруг решатся. Ладно, ничего страшного, не посплю одну ночь, мне не привыкать.

Слышу, как звякает заслонка смотрового окошка, в котором тут же появляется миска и раздается голос Лукича:

— Жрать подходим, варнаки.

Вот, это дело! А я уж грешным делом подумал, что кормить нас не будут. А так жить можно. Но все же на свободе лучше, однако.

Глава 13

Утром про меня словно все забыли. Вызвали из камеры троицу крестьян, обратно они уже не вернулись. Скорее всего, штраф какой обязали выплатить, да выгнали домой, чтобы не кормить за казенный счет оглоедов. Затем увели деда бомжа, который напоследок окинул камеру цепким, холодным взглядом. Заметив, что я за ним наблюдаю, тут же снова принял вид тихого безобидного скаженного. А дедок-то не так уж и прост, оказывается. Сдается мне, в нашем небольшом и не очень дружном коллективе он был самым опасным и продуманным. Тут даже я со всеми строгановскими заскоками, лезущими из меня в совершенно случайном порядке, не справился бы. Просто потому что не ждал, что под личиной дурковатого тихони прячется матерый хищник со взглядом убийцы.

Мамкин революционер Павлик, вернее представился он Павлом, но какой к черту Павел, самый настоящий Павлик, после ухода крестьян, перебрался от параши к противоположной стене. И сел там, скукожившись, подобрав ноги к подбородку и обиженно стреляя красными от слез и недосыпа глазами то на меня, то на урок. Вот же, с одной стороны жалко его, а с другой, ну если ты такая квашня, куда ты лезешь в политику? Ну, какой из тебя борец за свободу народа, если ты за собственную честь и достоинство побороться не можешь? Не понимаю я таких людей.

Троица мелких жуликов, жалась от меня в углу топчана. Уважают. Ну, а я вольготно расположился с противоположной от них стороны, положив под голову любезно предоставленные милейшими бандитами пиджачки. Мне даже удалось поспать. Кузьма с Михаилами пообещали приглядеть и если что не так разбудить. Так и продрыхли по двое. Полночи мы с Кузьмой, полночи Миши. Кузьма вдобавок оказался односельчанином моего знакомого местного таксиста Макара из Криводановки. В общем, наладил контакты с местными аграриями.

Наконец звякнули ключи, и в камеру заглянула помятая морда нового надзирателя. Лукич, видать, сменился.

— Уколов, давай на выход, — недовольно прогнусил он, — Их благородия ждуть. Быстрей давай! — тут же рявкнул он на меня.

— Рот закрой. На жену орать будешь! — не, ну ничего себе прыщ! Будет всякая шваль на меня варежку разевать.

— Ужо, я щас тебя! — покраснел надзиратель, бешено вращая рыбьими на выкате глазами и топорща усы. Ну, чисто таракан. До того похоже, что я, не выдержав рассмеялся. Через мгновение ржали все, даже Павлик тоненько подхихикивал в рукав своей форменной тужурки. Едва я вышел из камеры повторилась история с вчерашним солдатиком. Мстительный гад решил втихую сунуть мне кулаком под ребра. Только исполняет он свою задумку медленно и неуклюже. Для меня медленно. Будто случайно делаю шаг чуть в сторону, и этот идиот едва не падает на пол, провалившись вперед. — Осторожней, господин надзиратель. Убьетесь ведь. Кто наш покой и сон охранять будет?

— Шагай, давай! — злобно прикрикивает он, и разражается длинной матерной тирадой.

— Ай-яй-яй, как нехорошо. Вы же при исполнении. Нельзя же так. Что о вас Его благородие подумает.

Таракан тяжело дышит от злости, но видимо решает больше не связываться со мной.

Сегодня занято три стола. А вот стол вчерашнего раздражительного господина, наоборот свободен. В комнате стоит густой пеленой табачный дым. Эх, нет на вас, ребята, Государственной думы! Проходим мимо, на нас никто не обращает внимания, все заняты своими делами. Двое что-то пишут, третий разговаривает с дебелой теткой.

— Ой, как есть, обнесли, Ваше благородие. Сосед это, Акимка. Как есть, он, — причитает бабища, на что полицейский меланхолично кивает, смоля папиросой.

— Значит, ты утверждаешь, что обокрал тебя сосед Аким? Как фамилия соседа, кстати?

Фамилию соседа я так и не узнал. Меня завели в дверь ранее незамеченную мной. Небольшой предбанник со столом заваленным бумагами и монструзным шкафом с папками, занимающим большую часть комнатушки. Видимо тут должен сидеть делопроизводитель, но сейчас его нет. И еще одна дверь, обитая черной материей. Мой сопровождающий робко стучится и, приоткрыв щелочку, негромко докладывает:

— Ваше благородие, задержанный Уколов доставлен.

— Пусть заходит, а ты свободен, — раздался из-за двери негромкий приятный голос, — И мундир поправь, погон чуть не на пузо уполз, не городовой, а михрютка какой-то, посмешище!

— Так точно, Ваше бррродие, слушаюсь, Ваше бррродие! — о, как рвение-то свое показывает, только зачем так рычать на начальника? — Заходи, давай, — мой сопровождающий, красный как рак, отошел в сторону, пропуская меня в кабинет, а сам зашарил руками по мундиру, приводя себя в порядок. Ну а что, злоба ни к чему хорошему не приводит. Хотел меня поучить, не получилось, в ярости своей желчной не обратил внимания на вешний вид, вот и подставился перед начальством. Как там в моем мире говорили? Сам себе злобный Буратино! Добив «таракана» ироничной усмешкой захожу в довольно просторный кабинет. Делаю несколько шагов вперед, чтобы не стоять у самой двери, как бедный родственник.

За обитым сукном столом под портретом Александра Третьего сидит долговязый худой мужчина в полицейском мундире, с тремя звездочками на погонах. Что за звание или чин, ни сном, ни духом. Не научился пока различать, кто есть кто в местных реалиях. В армейских званиях разобрался худо-бедно, а в остальных ни в зуб ногой. Надо исправлять сей недочет. Тут, почитай, почти все, кто при службе военной или гражданской, не важно, в мундирах ходят.

— Участковый пристав Зубрицкий Иннокентий Петрович, — представляется мужчина, бросая быстрый, настороженный взгляд мне за спину.

— Уколов Дмитрий Никитич, — представляюсь в ответ и оборачиваюсь посмотреть, на кого там поглядывает господин Зубрицкий.

В углу, закинув ногу на ногу, выставив напоказ носки начищенных до блеска остроносых туфель, сидит еще один мужчина. Он хоть и в гражданке или, как здесь говорят, в цивильном платье, но пронзительный, уверенный, с чувством легкого превосходства взгляд выдает в нем полицейского. И, судя по всему, он на этом болте самый главный кулик. Похоже, то самое начальство из Томска, о котором вчера говорили городовые. Это что, по мою душу что ли? Гляжу, вопросительно приподняв бровь, на вальяжно развалившегося на стуле мужчину.

— Костромин Аполлинарий Антонович, — представляется тот, слегка опустив подбородок. Возвращаю ему такой же небрежный поклон:

— Уколов Дмитрий Никитич, — щека Костромина дергается. Ну а что ты думал? Я испугаюсь такого важного тебя, упаду на пол и начну биться лбом об доски?

— Мне необходимо допросить, — переключает мое внимание на себя Зубрицкий, бросая мимолетный взгляд на мою кисть, перемотанную рукавом, оторванным от рубахи Сивого, — Простите, опросить, — поправляется он, услышав хмыканье Костромина, — О случае, произошедшем в тайге 1 июля сего года. Вы понимаете, о каком случае я говорю?

— Понимаю, — не дожидаясь приглашения, подхожу к столу и сажусь на стул для посетителей. Зубрицкий делает вид, что так и надо, но зыркает недовольно. Впрочем, взгляд тут же становится добродушно деловым. Похоже, менты не меняются, что в XXI веке, что в XIX замашки у них совершенно одинаковые. Помню году так в две тысячи первом или втором мы только с Михалычем работать начинали, нас так же мурыжили за кражу долларов из сейфа заказчика. Главное, мы даже сейф не видели не то, что деньги. Трое суток продержали нас с Михалычем в КПЗ, потом еще две недели таскали в РОВД днем и ночью. Все пытались повесить кражу. А потом выяснилось, что «бакинские» подрезал у папашки отпрыск. Главное никто не извинился даже, ни заказчик, ни менты. Но одно я уяснил четко, что бы ни случилось, всегда надо идти в отказ. Честность и справедливость тут никому не нужны. Потом, делая ремонт большому чину в погонах, выслушали и противоположную сторону. Про процент раскрываемости, про интриги, грызню, склоки и подставы, про собачью службу. Но не прониклись. Тогда, хорошо обошлось, сыночек сам раскололся, случайно. А если бы нет. Посадили бы нас с Жуковым лет на пять. И вся жизнь, возможно, под откос. Выкарабкались бы все-таки. Но с судимостью сложно. Да и не нужно, если так разобраться.

Вот и сейчас начались заходы подходы и словесные кружева. Сначала долго выясняли, где мои документы, действительно ли я Уколов Дмитрий Никитич? А, может, все-таки кто-то другой? Например, беглый каторжанин или ссыльный? Выслушав мою частично выдуманную историю, впервые изложенную отцу Федору, недоверчиво покивали. И опять: «Кто таков? Откуда взялся? Как на банду вышел? Кто помогал убивать каторжан? Где спрятали золото? В сговоре ли с хорунжим Осиповым? Где прячутся сообщники Руднев Поликарп Матвеевич и Сидоров Николай Иванович? Как отношусь к Государю Императору? Сочувствую ли социалистам, смутьянам и бунтовщикам?» И все это одно да по тому, по нескольку раз, да еще и с двух сторон, потому как, спустя полчаса, к допросу присоединился и Костромин, важно выхаживая, как журавль по болоту, по кабинету. И вдруг резкая, как выстрел команда от него:

— Достаточно! — Костромин хлопает ладонью по столу и поворачивается ко мне. И нет уже на его лице высокомерного превосходства и недоверия. Наоборот, обаятельная, располагающая к себе улыбка: — Прошу нас извинить, уважаемый Дмитрий Никитич, но мы просто обязаны были проверить все версии. Ваши слова подтверждаются показаниями хорунжего Осипова, нашими экспертами и следопытами. Но убедиться еще раз не лишнее, согласитесь?

Устало машу рукой, умотали они меня:

— Что уж, — можно подумать, если я не соглашусь или не приму извинения что-то изменится, — Служба такая. Могли бы просто вызвать, без ареста обойтись.

— Вот именно, Дмитрий Никитич, вот именно! — чему-то обрадовался Костромин, Зубрицкий, кстати, совершенно потерялся, замерев у себя за столом и не отсвечивая, — Служба! Бывают и у нас эксцессы. Исполнители недопоняли уважаемого Иннокентия Петровича, не почувствовали разницу между понятиями «пригласить для разговора» и «схватить для допроса». Людишки темные, необразованные. А господин Зубрицкий отсутствовал по делам службы, не проконтролировал своих подчиненных. От лица губернского полицейского управления приношу Вам официальные извинения.

Так я тебе и поверил. Но головой покивал.

— Кстати, Дмитрий Никитич, — Костромин по-свойски пододвинул ко мне стул и уселся напротив, проникновенно заглянув в глаза, — А драгоценности, которые Вы храму пожертвовали, они откуда?

Вот змей хитрый:

— Наследство, Аполлинарий Антонович.

— Но позвольте, Вы так и очнулись в тайге с драгоценностями в руках?

— Почему в руках? — улыбаюсь ему в ответ самой располагающей, дружелюбной улыбкой, — В саквояже были. А саквояж в мешке.

— В каком мешке? — а вот это уже не маска, он действительно удивлен.

— В солдатском, с лямками такой, знаете? — вещмешки тут точно уже есть, видел у казаков. Костромин непонимающе кивает.

— А документов Ваших там, стало быть, не было?

— Не было, — пожимаю я плечами, — Только драгоценности и немного еды.

— И как Вы это объясните? Вы же строили для себя какие-то предположения.

— Думаю, я хотел для чего-то спрятать золото.

— И не спрятали?

— Не спрятал.

— Почему?

— Не успел, — развожу руками, — Я же говорил, меня совершенно ослабшим, по всей видимости, в результате какой-то болезни, нашел шаман тюйкулов и вместе с внучкой, ставшей впоследствии моей женой, выходил.

— А с чего вы решили, что в саквояже Ваше наследство?

— Да помню я их. Знаете, обрывки памяти из детства всплывают, как в тумане. У вас так не бывает?

— Бывает, — кивает головой Костромин, — Только у меня такие воспоминания никак не связаны с чудесами. Ведь Ваша история больше напоминает волшебную сказку, согласитесь? — он театрально разводит руками. Знал бы, ты насколько эта история фантастична на самом деле!

Согласен, — киваю я ему, — Сам никак не могу объяснить это, кроме как Божьим провидением.

— Поэтому Вы и решили отдать драгоценности церкви?

— Нет. Не из-за этого. Мне просто понравился ваш батюшка. Он очень светлый человек.

— Да, Его Высокопреподобие многое сделал и делает для губернии и уезда, большой святости человек — Костромин крестится, вот сейчас он действительно искренен. Видно, что отца Федора уважают не только в Колывани, но и в Томске. Крестимся и мы с Зубрицким. — А есаула Ефтина давно знаете?

— Да здесь и познакомились, Володя, хорунжий Осипов представил нас друг другу. Есаул его непосредственный командир. А почему Вы спрашиваете?

— Да потому, уважаемый Дмитрий Никитич, — Костромин взял со стола Зубрицкого папку весь допрос пролежавшую там, — Что есаул Ефтин, хорунжий Осипов и еще несколько простых казаков подтверждают Вашу личность. Более того, — полицейский достает из папки бумагу, написанную аккуратным, почти каллиграфическим почерком, — Они утверждают, что у Вас в поселке Красноярском есть родственники, готовые опознать Вас и подтвердить родство.

Вот это неожиданно! Нет, это охренеть, как неожиданно! Получается, Ефтин предков моих знает?! Уколовы-то испокон веков в Красноярской жили, со времен Екатерины Второй, если не Петра. То-то он все время ко мне приглядывался с улыбочкой. И не сказал же ничего, не спросил! Неужели я так похож на кого-то из пращуров? Все может быть! На деда-то я сильно похож. Особенно в молодости. Есть, вернее, была у меня его фронтовая фотография. Так будто это я в исторические реконструкторы подался. Костромин заметил мое замешательство:

— Вы что-то вспомнили, Дмитрий Никитич?

— Я? Нет. Не уверен, — я, правда, был ошарашен. Нет, не тем, что Ефтин отыскал мою родню. Скорее тем, что казаки, не сомневаясь, поручились за едва знакомого им человека.

— Тогда, — Костромин пододвигает мне листок, — Распишитесь в ознакомлении. Это Вам предписание явиться в течение двух месяцев, считая с сегодняшнего дня, в поселок Красноярский для опознания Вас родственниками. Там же становой пристав оформит нужную бумагу, и уже тогда, на ее основании, в Усть-Каменогорске в Третьем военном отделе Вам выправят все необходимые документы. Если уж казаки за Вас поручились им и сопровождать Вас до Усть-Каменогорска. С есаулом Ефтиным все обговорено, он и выделит сопровождающих.

Тут ясно, как божий день, тип я для всех мутный и непонятный, а так под присмотром буду и не пропаду бесследно на бескрайних просторах родной Сибири. Кое-как умудряюсь расписаться, не поставив кляксу. Ну, удружили казачки. С документами-то, вроде как ладком получается. Да есть только нюансик. Нет, блин, нюансище! Казаки здесь обязаны служить! Двадцать лет! Или восемнадцать? Не помню точно. Но хрен редьки не слаще!

— И еще, — Костромин торжественно поднялся, следом встал и Зубрицкий, оправляя мундир. Что это с ними? Еще и на меня глядят выжидающе. Ну, значит, тоже встану, мне не сложно. — История с чудесным спасением казачьего офицера достигла ушей Цесаревича Николая Александровича во время его пребывания в Томске. От имени Его Высочества выражаю Вам высочайшую благодарность, — это его реально так прет от верноподданнических чувств? Глаза горят, губы подрагивают от волнения. Да и Зубрицкий словно кол проглотил. И куда все это денется буквально через четверть века? Да, уж! Поправит Николай Александрович! Слов, кроме нецензурных, нет. А сказать что-то надо.

— Эээ, я должен как-то ответить по-особенному? Простите, господа, просто не знаю.

— Нет, Дмитрий Никитич, если бы благодарность выразил лично Цесаревич, там другое дело, — в этот раз по-человечески улыбнулся Костромин, — Поздравляю, это большая честь.

— Поздравляю, — с такой же счастливой улыбкой вмешался Зубрицкий. Странные люди, буквально только что кололи меня на кражу, а теперь счастливы за меня же, потому что непутевый сынок Императора решил обратить на меня внимание. Наверное, я никогда не пойму эти местные сословные заморочки. И главное граф затаился. А ведь все эти поклоны, благодарности, расшаркивания по его части. Хотя может он на всех Императоров и их детей обижен после того, как его собственный монарх, которому он верой и правдой служил, траванул, вот и решил свое «фи» таким образом выразить.

— И еще, господин Уколов, — продолжил Костромин, — Его Высокопревосходительство Герман Августович Тобизен, приказали выяснить, не нуждаетесь ли в чем либо, поручено оказать Вам всяческую помощь и поддержку, — хотя весь вид полицейского просто кричал о том, что лучше бы я ни в чем не нуждался.

— Так это вы меня три часа тут поддерживали?! — саркастически хмыкнул я, не удержавшись от шпильки.

— Мы выполняли свой служебный долг, Дмитрий Никитич! — вздернул подбородок Костромин.

— Ладно, Аполлинарий Антонович, не обижайтесь. Просто поставьте себя на мое место. Неприятно, знаете ли, оказаться в камере с уголовниками, а потом попасть на допрос, не имея за собой никакой вины.

— Dura lex, sed lex[38], Дмитрий Никитич. Да и на счет уголовников, — он хитро улыбнулся, — Боюсь, это не Вы с ними оказались, а они с Вами.

Глупо бы было думать, что надзиратели не доложат начальству о конфликте в камере.

— Что поделать, не люблю я их. Сами понимаете, имею веские причины.

Костромин серьезно кивнул:

— Понимаю. И сочувствую Вашему горю, — он посмотрел мне в глаза, — Действительно сочувствую. И, Дмитрий Никитич, — полицейский теребит меня за подвернутый, чтобы не было видно засохшей крови, рукав рубашки, — Пожалуйста, прошу Вас, воздержитесь от опрометчивых поступков. Мы сами найдем сбежавших каторжан. Не берите грех на душу.

А вот этого я обещать не могу и не хочу. Криво улыбнувшись, пожимаю плечами:

— Я подумаю, над Вашими словами. А лучше, просто найдите их раньше меня.

Аполлинарий Антонович осуждающе качает головой, но ничего по этому поводу больше не говорит:

— Так, что мне сказать Его Высокопревосходительству?

— Да я даже не знаю, — пожимаю плечами. Правда, что мне от него может понадобиться? Деньги просить за спасение брата-казака пошло и мерзко. Награду какую, так дали бы, если бы посчитали достойным. С документами… Тут мне Ефтин подсуропил. Если бы не поручительство казаков, можно было бы попросить посодействовать с их получением. А сейчас, уже не поймут такого. Да и что я по большому счету всполошился? Можно же получить паспорт или что тут нынче его заменяет, а в казачье сословие не верстаться. Вроде из казаков в мещане перевестись вполне возможно. Правда, потом бородатые и руки не подадут. Ладно, эти проблемы буду решать по мере их возникновения. Сначала с Ефтиным, Володей, да казаками переговорить надо. — Так сразу и не скажу. А знаете, Аполлинарий Антонович, я был бы очень признателен, если бы губернатор рассмотрел возможность выкупа мною земель, где меня тюйкулы подобрали и выходили. Там могила жены и сына, там я, хоть и не долго, был счастлив.

— Я передам Ваше пожелание Герману Августовичу. Покажете на карте, какие земли хотите выкупить. Если не кабинетные, думаю, вполне возможно будет решить этот вопрос.

— Благодарю Вас, — слегка кланяюсь, получаю такие же поклоны в ответ, прям разительные перемены, по сравнению с началом нашей увлекательной беседы, — Теперь, надеюсь, я могу быть свободен. Хотелось бы, знаете ли, помыться, после Вашего гостеприимства, Иннокентий Петрович. Сменить одежду, — пристав вспыхивает краской. Ничего, потерпит. Имею право, между прочим.

— Да, конечно, Дмитрий Никитич, — за Зубрицкого отвечает Костромин, — Еще раз приношу Вам официальные извинения от губернского полицейского управления. И не затягивайте с отъездом. За нарушение паспортного устава предусмотрена уголовная ответственность.

— Благодарю, за напоминание. А теперь все же разрешите откланяться.

— Всего доброго, Дмитрий Никитич.

— Всего доброго, господа, — особых обид на полицейских у меня не было, они действительно выполняли свою работу. Но осадочек, как говорится, все равно остался. Уже на пороге меня окликнули:

— Господин Уколов, — обернувшись, вижу, как Зубрицкий достает из-под стола сверток с саблей и кинжалом, зачем-то прихваченными городовым при моем задержании, — Это кажется Ваше? — улыбается полицейский. Подхожу, забираю, отодвинув тряпицу, смотрю на оружие. Пристава слегка перекашивает. А как ты хотел? Доверяй, но проверяй! И, вообще, полицейский, есть полицейский. Такое оружие держать под столом! Пошло! И оскорбительно! Кажется, я даже физически чувствую обиду, исходящую от клинков. Ничего, потерпи̒те, родные. Немножко разгребемся с делами и потанцуем, мне тоже понравилось. Хм, и правда, успокоились.

После мрачноватого сумрака казенных кабинетов солнце резануло по глазам. Свежий августовский ветерок приятно щекотал ноздри. Хорошо-то как! Я задрал голову, глядя на небо. Надо мной, клубясь, проносились облака. А ведь скоро осень. Зарядят дожди. Надо бы обернуться в Устькаман до распутицы. Здесь асфальта нет, можно застрять надолго где-нибудь на тракте. Или мы пароходом поплывем? Как тут добираться-то? Ай, что я о ерунде думаю! Казаки знают, доведут. А еще надо успеть в Нелюбино заглянуть, очень мне хочется с одним медиком недоучившимся погуторить по душам. И к отцу Федору. Вспомнил я тут кое-что, когда ночью с Кузьмой беседовал. Нехорошее очень вспомнил. Надеюсь, поможет мне батюшка.

— Дима! — слышу радостно возбужденный голос Осипова, и на душе становится тепло.

— Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут — и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут!

Бормочу себе под нос строки несравненного Александра Сергеевича и шагаю навстречу Володе. Парнишка с юношеской непосредственностью бросается обниматься. Нравятся мне люди здесь, камня за пазухой не держат, своих чувств не стесняются, сердцем открытые. Хотя, не все, пожалуй. Вон, крестьяне. И расскажут вроде все. Про жену. Про детей. Но больше про соседа. И всегда с оглядочкой, кабы чего не вышло. Ну, или с выгодой какой. Мол, барин пожалеет, да накинет копеечку на скудность. Что извозчик Макар, что мои соседи по камере, они ведь какие угодно, но никак не забитые и уж тем более запуганные. Скорее очень себе на уме, там у нас таких продуманными называли. Может среди своих и другие они. Только вот я-то своим не стал и вряд ли стану. Барин, и есть барин, и обратное им не доказать. И виной тут не страх и темная отсталость, а скорее закрытость общин, которыми и живут крестьяне. И драки село на село отсюда же. За девок, за выпасы, за сенокос, а потом вторым, если не третьим делом удаль молодецкую показать. Ну, это так, мое мнение, могу и ошибаться.

— Привет, Володя, — обнявшись, дружески хлопаем друг друга по плечу, — Ты каво здесь? — вот надо же, думал давно избавился от этого «каво», а нет, стоило пообщаться с местными, и вернулось словечко. А ведь больше нигде не слыхал, чтобы так говорили. Только здесь, у нас в Восточной Сибири.

— Так тебя жду, — широко улыбается Осипов, — Мои вчера прибежали, доложили, что арестовали тебя. Хотели отбивать идти от полиции. Насилу с Иваном Степановичем остановили. А сами поручительство написали. Если бы сегодня не выпустили, сами бы за тобой пришли.

— Спасибо, Володя. Всем вам спасибо. Тебе, Ивану Степановичу, Уварову, казакам, — я был действительно по-настоящему растроган. А мужики сильны! Околоток решили штурмом брать. И не сомневаюсь, взяли бы. А ведь это бунт! Из-за человека, которого знают пару дней!

— Брось, — Осипов нахмурился, почувствовав мое настроение, — Казаки своих не бросают.

Свой. Вот же! И как после этого в мещане переписываться? Неужели служить придется? А с другой стороны, почему нет? Чем мне тут заниматься? В университет идти опять? Так в Томске, вроде, только медицинский факультет. Вариант, конечно. Только какой с меня медик? Или ехать в Центральную Россию. Ага, ждут меня там! В виски бились мысли, пытаясь прорваться через завалы памяти: «Медик… Служить… Война…» Что-то брезжит вдалеке очень важное. Еще ночью в голову пришло, когда про голод, а потом тиф и сифилис вспомнил.

Точно! Пенициллин! Я остановился, как вкопанный. В каком году там его придумали? Не помню. Но вроде как в начале ХХ века. А впереди русско-японская. Надо делать! А как? К Фирсу надо! А тут эта поездка! Как же некстати! Я даже замычал от разочарования.

Не собирался же заниматься всяким прогрессорством! Но, черт побери, я-то ладно. А Володя, сотник Уваров, задиристый Семка, да и Ефтин, если разобраться, рупь за сто под каким-нибудь Мукденом оказаться могут, как два пальца! И кого-то из них эта плесень спасти может. Да и просто много жизней сберечь, если разобраться. Только вот, опять же таки, а есть, вообще, возможность производить пенициллин в промышленных масштабах в России? Я вроде слышал, там что-то на среднеазиатских дынях надо выращивать. Или нет? Не врач я! Не химик! Даже не фармацевт! Я строитель! Ну и убить могу, если граф во мне просыпается. Значит надо или в университет поступать или искать химика или фармацевта. Знать бы еще, кого! А дыни из Бухары через казаков завозить? Твою ж мать! И что мне со всем этим делать? Наверное, пока не буду голову ломать. Сначала надо у Фирса запросить, есть ли у него, в принципе, что-то о производстве антибиотиков? Вот зачем я его обнулял?! Псих, блин!

— Дима, все в порядке? Ты чего встал? — очнувшись от мыслей, вижу, как Володя обеспокоенно заглядывает мне в лицо.

— А? — быстро прихожу в себя, — Да. В порядке. Так. Нахлынуло. Не обращай внимания.

— Пойдем, — Володя тянет меня за рукав, — Иван Степанович ждет.

— Ты знаешь, — извиняюще смотрю на парня, — Иди один, скажи Ивану Степановичу, что я позже подойду. Переоденусь только. А сейчас, извини, мне в храм надо, — киваю на возвышающуюся над нами колокольню.

— Понимаю, — улыбается Осипов, — Конечно, надо! Как я сразу не подумал! Так давай я с тобой.

— Не надо. Хочу сам.

Хорунжий понимающе кивает:

— До̒бре. Ну, мы ждем, — и без лишних разговоров и дурацких обид, придерживая шашку рукой, быстрым шагом уходит к казачьим казармам. А я, пройдя через забитую телегами соборную площадь, захожу в пахнущую ладаном духоту.

Глава 14

В храме пусто. Только какая-то женщина в черном платке молится перед иконой, часто-часто крестясь. Как мне батюшку-то найти? И вернулся ли он из Томска? Если нет — из рук вон плохо! Нужен он мне очень. За колоннами мелькнула знакомая фигура. Спешу туда:

— Матушка Олимпиада!

— Тссс, — шипит на меня тетка, — Чё орешь в Божьем доме, злыдень? — она размашисто креститься.

— Простите, боялся, что уйдете. А мне отец Федор очень нужен. Он вернулся из Томска?

— Вернулся. Отдыхает. Завтра приходи, — бурчит тетка и разворачивается, чтобы уйти.

— Матушка Олимпиада!

— Какая я тебе матушка?! — выговаривает она мне сердито, но без злости, — Что еще?

— Мне очень нужно с отцом Федором поговорить. Скажите ему, что Дмитрий пришел.

— Какой ты настырный, — ворчит тетка, — Жди!

Она скрывается за какой-то дверцей, а я остаюсь один. Еще раз оглядываю храм. Красиво, благолепно, но не трогает. Видимо советское безбожное воспитание из меня не искоренить. Я даже в духов, которых сам видел, не верю. Считаю их галлюцинациями. Игрой своего больного разума. Наконец появилась Олимпиада.

— Пойдем, — неприветливо бросает она, — Ждет Его Высокопреподобие. Ходют тут всякие. Отдохнуть человеку не дают, — весь путь до кабинета батюшки она пыталась меня пристыдить. Не получилось у нее. Я сюда не для праздного разговора пришел.

— Здравствуйте, Ваше Высокопреподобие, — перекрестившись на иконы, уважительно кланяюсь старику.

— Здравствуй, Митрий. Как прежде отцом Федором величай. Садись, — он машет рукой на место перед столом. Сам развалился на своем рабочем месте, откинувшись на жесткую спинку неудобного деревянного стула. Почему неудобного? Так сам на таком же сижу. — Что случилось? Полицейские? Так служба у них такая, — старик сквозь силу улыбается, но взгляд, не смотря на улыбку, острый, изучающий, ловящий каждое мое движение. А выглядит отец Федор не важно. Устало. Да и бледный, как мел. Взглядом псиона пробегаюсь по нему. Да, помотало батюшку. Суставы больные, в почках камни, сердце. Судя по тому, как пульсирует кровь еще и давление высокое. А это? А это, похоже, старая рана от пули. Повезло. Чуть-чуть правей — и позвоночник в хлам. А боли у него, должны быть, сильнейшие! Но виду не показывает, терпит. Подлечить бы его, да как воспримет? Вдруг за волошбу посчитает, подумает, что шаманские штучки какие к нему применяю, а это, вроде, грех большой. Ладно, потом спрошу. Пока о деле.

— С полицией нормально все. Разобрались. Да и не пришел бы я к Вам по такому поводу.

— Тогда с чем пожаловал?

Я делаю глубокий вдох и как в омут головой:

— Голод! Тиф! Холера! Осенью начнется. Про неурожай знаете?

И словно не было передо мной только что совершенно разбитого страдающего от кучи болячек человека. Стальная пружина, не человек! Отец Федор перекрестился твердой рукой и вперил в меня тяжелый взгляд, навалившись локтями на разделявшую нас столешницу:

— Говори! Все говори! Откуда знаешь?! Почему ко мне пришел?!

А может старик! Даже на меня жути нагнал! Знаете, тусклый свет из небольшого оконца, лихорадочно горящие глаза на бледном лице, спертый воздух. Вспомнились пересмотренные когда-то исторические фильмы о застенках Скуратова и Ромодановского. Да, нет! Чушь! Не то сейчас время.

— Откуда знаю, не скажу. Считайте, видения были. Дело Ваше верить им или нет, — ну не говорить же, что вспомнил я об этом, когда разговорился ночью в камере с Кузьмой. Мужичок посетовал, что прошлый год неурожайный был, а этот и того хуже будет. Ну, а о голоде 1891-92, наверное, все слышали в мое время. Я- так точно. А что мне еще делать было в больнице, когда еще при уме был. Смотрел ролики по ютубу, да читал кое-что. Все обо всем. Только вот в памяти не все отложилось, что-то забылось, что-то не заинтересовало. А тут, как озарение.

— Говори. Про неурожай знаю. Про мор говори.

— Да нечего сказать больше, — пожимаю я плечами, — А что мор? Голод начнется, люди пойдут пропитание искать. И потащат за собой тиф с холерой. А к Вам пришел, потому что Вы с купцами связаны, влияние имеете, сам от Жернакова слышал. Да и возможностей у церкви больше. Закупите на то золото, что Вам оставил зерно, отправьте на Урал, в Поволжье, там само худо будет. Надо денег- еще дам. Рублей нет, а украшения всякие еще есть. Отдам, не жалко.

— Почему у служки деньги не взял?! — этого вопроса я не ожидал.

— Не люблю должным быть.

— Гордый. Гордыня — грех! Молитвы знаешь?

— Откуда? — развожу руками.

— Выучишь! — командует отец Федор, — Отче наш и Символ веры знать обязан! В православной стране живешь, сам в православии крещенный, коль не врешь! — смотрит на меня вопросительно.

— А зачем мне? — пожимаю плечами.

— Да, — соглашается старик, — Тебе незачем, — он лезет в стол и вытаскивает несколько купюр, — На! Здесь пятьсот. Не в долг. Считай, украшения выкупил твои.

— Не правильно это, — пытаюсь отказаться, хотя деньги на дорогу не помешают.

— То мне решать, — он строго смотрит мне в глаза, и я решаю не спорить, — С купцами переговорю, пусть мошной потрясут. Да и крестьяне наши в стороне не останутся. Есть у них запасы. Точно знаю что есть. Макарию сообщу, пусть с губернатором обсудят вспомоществования от нашей губернии. Поторопиться надо, пока навигация не остановилась. Золото- то, как посчитаешь нужным. Отказываться не буду. На богоугодное дело пойдет.

— Золото утром принесу. А за деньги спасибо. В долг беру. Отдам потом. Сказал бы точно когда, но уезжаю. Не знаю, в какой срок вернусь.

Батюшка осуждающе покачал головой. Вот же гордец упрямый! Но больше эту тему не поднимал:

— Еще что-то хотел?

— Да все вроде, из-за видения и заходил. Просто кроме Вас и не знал к кому обратиться. Кто бы мне поверил?

— А я, значит, поверю? — усмехается он, — Правильно, обратился. Хороший ты человек, Митрий. А вот Бога нет в тебе. Не спорь! Вижу я! Молиться за тебя буду! Все иди. Устал я. А ты мне задачу поставил едва по силам. Стар я уже. Умру скоро.

— Отец Федор, — смотрю на этого сильного, чистого душой человека, — Давайте помогу. Подлечу.

— Ты что?! Волошбой своей премерзостнейшей в храме божьем заняться решил?! — сверкает он на меня глазами. Не, ну, правда, силен дядька! Прям, чувствую, как давит. Есть в нем энергетика! Точно есть! Мощным псионом, наверное, мог бы стать, если бы кто вовремя выявил способности, да за обучение взялся.

— Вы же в Томск на пароходе плавали? — сбиваю его с толку своим вопросом.

— Это тут причем?

— Так тоже, пади, волошба богомерзкая. Дым идет, огонь горит, корабль сам плывет, без парусов и ветра.

— То сила пара, явление природное.

— У меня тоже сила от природы. Нет в ней ничего сверхъестественного. Просто неизученная еще. И в Вас эта сила есть.

— Откуда тебе, ученику шаманскому то знать, — креститься он.

— А меня этому и не шаман учил. Сам знал. Откуда не знаю. Очнулся в тайге таким.

Батюшка задумался, глядя в стену. Наконец, придя к какому-то решению, тряхнул бородой.

— Нет. Спасибо. Но нет. Не готов я душой бессмертной рискнуть, — и снова давай креститься. Как попугай повторяю за ним. Вот же фанатик упрямый! Но это его решение, насильно мил не будешь. Пожимаю плечами:

— Тогда пошел я, Ваше Высокопреподобие?

Он молчит, задумавшись. Жду и я. Неудобно как-то без разрешения уходить. Это не полицейские, батюшка мне нравится. Наконец старик отмирает и лезет в тот же ящик стола, откуда доставал деньги. На столе появляется перстень. Тот самый, что пытался укатиться от меня, когда я украшения отдавал.

— Откуда он у тебя? Знаешь, чей герб?

Беру печатку со стола. В прошлый раз как-то и не присматривался. Зачем? Кольцо и кольцо. Сейчас пришлось приглядеться. И что так могло заинтересовать батюшку? Золотая массивная гайка. На печатке герб с разделённым горизонтально на два поля щитом. Верхнее с вылетающим орлом, нижнее с восьмью маленькими крестиками и по центру пятилистный цветок из бриллиантов. Красиво сделано, даже мне, далекому от ювелирного искусства человеку, чувствуется рука мастера. Над щитом корона. Графская. На моем… Тьфу на гербе Строганова такая же. Виски простреливает болью. В глазах темнеет. Как не вовремя!

«— Димка! — я уже сбежал по ступенькам дворца в сумрак парка, как услышал со спины окрик, — Димка! Стой! Подожди!

Оборачиваюсь. Лешка! Бестужев! Дружок мой еще с курсантских времен! Кого-кого, а его не ожидал тут увидеть.

— Здоров, чертяка! Ты какими судьбами здесь?! Я слышал, на четвертом Альбионе воюешь!

— Отозвали! «Белых медведей» под командование дают! Поздравляй генерал-майора!

— Поздравляю! Лешка! Рад за тебя! Сам как? Не женился?

— Куда там! — он с беззаботной улыбкой машет рукой, — Сам знаешь, служба, гарнизоны, командировки. Не до того. А ты? Ты же в разведку вроде хотел податься после выпуска. А смотрю в гвардии! Полковник! Да еще и с Алмазной звездой! Обошел! Обошел! Поздравляю!

Настроение итак не ахти, падает еще сильней.

— Не с чем, Леш. К Звезде, «Черной радугой» наградил этот, — едва сдерживаюсь, чтобы не высказать все, что думаю о нашем монархе.

— Димка, ты об Императоре говоришь.

— Это отец его Императором был. А этот… Ай, сам увидишь. Держись подальше отсюда, Леха. Двор нынче не то место, где людям чести рады будут. А меня за что, тебе и так расскажут. Извини, друг. Пора мне, — я трусливо разворачиваюсь и срываюсь быстрым шагом в темноту. Тяжело мертвецу разговаривать с живыми.

— Дмитрий! Дмитрий! Дима! — кричит мне вслед старый друг, но я не оборачиваюсь. Не хочу. И не могу…»

— Митрий! Дима! — в глазах светлеет, вижу перед собой обеспокоенное бледное лицо отца Федора, — Что с тобой?!

— Простите, батюшка, — криво, сквозь силу улыбаюсь, чувствуя, как по вискам и спине стекает холодный пот. Так вот что за Ледяные великаны из легенд! Снежные медведи! Штурмовики Императора! Значит, за герцогом отправили Алешку! — Подурнело что-то, — успокаиваю отца Федора, — В тюрьме не выспался, — трясу головой и опрокидываю в себя стакан с водой, любезно поданный священником.

— Приляг! — командует он, показывая на маленький диванчик у стены, — Сейчас Олимпиаду позову.

— Не надо. Лучше мне, — отказываюсь. Хочется как можно быстрее оказаться на улице, вдохнуть свежий воздух, — А за кольцо не переживайте. Друга моего колечко. Умер он. Давно умер. Не спросит никто за это золото. Пойду я. Мне еще к казакам зайти надо. Простите, что потревожил. Не к кому больше идти было.

Отец Федор перекрестил дверь, за которой скрылся его странный гость, а затем перекрестился сам, мешком осев на стул. Кто же ты такой, Дмитрий Никитич Уколов?! Кто же ты такой?! Священник подрагивающей рукой налил воды в тот же стакан, из которого пил парень и осушил его, обливаясь. Потом взял перстень и внимательно еще раз осмотрел.

— Друга колечко, — задумчиво забормотал он, — Оно конечно… Друга… Может оно и так. Даже, скорее всего, точно так, — а ведь чувствуется, не врет парень. Сам верит в то, что говорит. Только есть во всем этом одно огромное «но». Графская ветвь Бестужевых прервалась почти полтора века назад. И что-то подсказывало отцу Федору, что гость, говоря о друге, поминал не последнего непутевого представителя этого некогда великого рода. И это предсказание великого мора! Старик перекрестился. Что это? Божье проведение или происки врага человеческого? Но ведь в Храм пришел, не куда-то! И для себя ничего не просил. Хотя есть у него, о чем просить. Есть. И деньги брать не хотел. Гордый. Кто был только что в этом кабинете? Как понять? Как не ошибиться? Не сгубить душу? Старый человек встал со стула, кряхтя, опустился на колени перед иконой Христа Спасителя и принялся неистово молиться.

Как же здо̒рово выскочить из жаркой парной и, не обращая внимания на колющие босые ноги камешки и веточки, с веселым уханьем с разбегу плюхнуться в ледяную реку! Ух, как обжигает и бодрит водица! Но проходит несколько секунд и оказывается не такая уж она и холодная, скорее в меру прохладная. И вот ты уже не спеша выходишь на берег, поднимаешься по узенькой, петляющей в зарослях крапивы тропинке к бане. А ведь пока бежал к реке, не замечал жалящих кустов. А теперь чувствуется покалывание на руках, да и ноги слегка ожгло. А следом, тихонько ругаясь себе под нос на злую траву, поднимается Володя Осипов. У баньки, на узенькой, длинной во всю стену скамеечке, попивая душистый квас, сидят завернувшись в простыни Ефтин, Уваров и дядька Степан. Есаул с Карповым о чем-то тихонько, лениво переговариваются. Они, оказывается, служили вместе еще в Туркестане. Сам Степан давно уже мог быть старшим вахмистром, но отказывался от чинов. Рядовым казаком, говорит, спокойней.

Да и судя по рассказам есаула, это сейчас с годами Карпов стал спокойным и основательным, а было время, по обоим берегам быстрого Хогоса знали лихого, бесшабашного казака Степку Карпова. И не было для него авторитетов и границ. Если уж преследовал он со своими казачками разбойников-барымтачей, так до конца, чтобы больше не приходили на нашу землю. А тут только-только мир заключили с цинцами. Новый конфликт никому не нужен. Вот и получалось, что казак службу исправно несет, а приходится его не поощрять, а наказывать. Раз сняли лычки у Карпова, второй. А потом он уже сам стал отказываться от повышений. Все одно разжалуют.

Сажусь рядом со Степаном, прихватив с небольшого столика, стоящего тут же, свою кружечку с кваском. Хорошо! Душевно! Бородатый, дождавшись когда я напьюсь, продолжает прерванный заходом в парилку разговор:

— Думаю я, Митрий Никитич, прав господин есаул, — вот же упертые! Отговаривают меня лично в Нелюбино ехать. Так-то правы они. Но и меня понять можно. Кипит во мне ненависть и жажда мести, — Как можно быстрее в Усть-Каменогорск надо двигаться. Чтоб до распутицы обернуться. Я-то с вами пойду. Мы с Акимом, сродственничком твоим знакомцы старые. А ребята тем временем пробегутся до Нелюбино. Поговорят со студентиком этим. Семшу отправлю, он сможет. Веришь? — он смотрит на меня и я действительно верю. Семен сможет, хоть и молодой. Даже лучше меня, пожалуй, справится.

— Верю, Степан Лукич, — что уж тут. Правы казаки со всех сторон. Нет у меня сейчас времени по губернии метаться, варнаков искать.

— Да и кровников наших общих найдем, никуда они от нас не денутся. Даже в столице достанем, надо будет. — продолжает увещевать меня Карпов.

— Хватит, Лукич, — останавливаю его уговоры, — Что ты со мной, как с дитем неразумным. Понимаю я все. Как господин есаул скажет, так и отправимся. Мне собраться только подпоясаться. Лошадей только надо купить.

— Вот то другое дело! А лошадок найдем! — радостно улыбается Карпов, — Самого лучшего жеребчика тебе подберем.

— Не надо самого лучшего, — на полном серьезе отнекиваюсь, — Вы мне самого спокойного найдите. Я не помню уже, когда крайний раз верхом ездил. На вашем самом лучшем я до околицы доеду и упаду. Мне позор, коню радость, людям смех. Ну его.

Над рекой разносится молодецкий хохот.

— Давайте, казаки, по крайнему разу заходим, да хватит. Послезавтра с рассветом выходим. Собраться надо, Дмитрию Никитичу лошадей подобрать, — Ефтин первый поднимается и ныряет в низенький предбанник. Следом поднимается Уваров. Я думал Иван Степанович немногословный человек. Да, по сравнению с Уваровым, Ефтин- Цицерон. От сотника за все время нашего знакомства, дай Бог, если с десяток слов услышал. Интересно, как он исхитряется людьми командовать, если из него слова не вытянешь?

На следующий день купили для меня двух лошадок алтайской породы. Как раз то, что надо. Небольшие, спокойные, выносливые. Не боевые, ну так мне на них и не воевать. Да и с обязательной службой все оказалось гораздо проще, чем я себе надумал. Просветили казаки.

Поголовного призыва, как я думал, у казаков нет. Кто пойдет служить, решал жребий. Но и там было не все так просто. Существовали льготы и отсрочки. На учебу, если семья казака терпит нужду, погорельцам, если в семье с уходом казака на действительную службу не останется ни одного трудоспособного мужчины, если из семьи одновременно должны уйти на действительную службу двое или больше трудоспособных мужчин, если из семьи двое или большее число мужчин находятся на действительной службе. В общем много чего. На самом деле, все эти условия индивидуально обсуждал Станичный сбор, и он же принимал решения кого куда в списках разместить. В начале списка указывались казаки без освобождений и отсрочек, в конце имеющие льготы. Самыми последними писались погорельцы. По факту же годных к зачислению в строевые полки казаков было больше, чем требовалось. Потому даже способные нести службу молодые парни, оказавшиеся в конечной части списка, зачислялись в льготные полки.

А еще, поверставшись в казачье сословие, мне будет причитаться 30 десятин земли. Хорошо хоть от этой радости я могу отказаться. Ну, какой из меня землепашец? Еще картошку я вырастить худо-бедно смогу, а вот рожь, пшеницу, овсы там всякие… Да я их не отличу друг от друга! Зато, если случится льгота, придется мне платить налог в целых десять рублей в год. Думаю, потяну. Вот только стоит ли избегать службы я еще не решил.

С одной стороны, надо заняться антибиотиками. Может и правда до войны с японцами получится организовать их производство. Да и помимо лекарств, глядишь, еще что-нибудь полезное в голову придет. Но опять же, один не потяну, без связей, знаний законов и реалий. Одна надежда, отец Федор поможет. У него всего этого в избытке. Особенно связей. Только вот захочет ли. Я для него непонятный человек из тайги с темным прошлым. Да он отнесся ко мне с пониманием, даже денег дал. По нынешним временам астрономическую сумму. Ну и что, что, как он сказал, за ювелирные украшения. Я же их просто так отдал церкви, от души. А он? Получается тоже от души? Неизвестному не пойми кому? Странно это, согласитесь? Или нет? Люди здесь другие, и я их совершенно не знаю и не понимаю. Как же хорошо и просто было в тайге среди тюйкулов и как сложно здесь. Наверное, чувствуя эти проблемы, я и не хотел выбираться в цивилизацию. Столько вопросов и неопределенностей, голова кругом идет.

Сонм подобных мыслей терзал меня весь наш почти двухнедельный путь до Красноярского. А еще тяжелым камнем на душу давили беглые катрожане. Что там удалось узнать Семену у недоучившегося доктора? Сколько еще искать убийц моей семьи? Но я их обязательно найду!

Только однажды удалось отвлечься и развеяться, когда, сделав небольшой крюк, заехали в Антоньевскую к родителям Осипова. Отец Володи суровый казак годов пятидесяти скупо, но с душой поблагодарил за спасение сына. Зато хорунжему за то, что умудрился попасть в плен к каким-то разбойникам, потеряв при этом доверенный ему десяток казаков, от Никиты Михайловича досталось. Мне показалось, что только офицерские погоны остановили старого казака от того, чтобы перетянуть непутевого сына ногайкой вдоль спины. Да еще, пожалуй, заступничество Ефтина с Карповым.

Попарившись в баньке и отоспавшись, двинули дальше. И на семнадцатый день сердце защемило от узнавания открывающихся моему взгляду мест. Дорога проходит по возвышенности, а внизу сквозь желтеющую листву сверкает в лучах солнца золотом с серебром могучий Иртыш. Постепенно вдали стал проявляться похожий на хвост дракона одинокий небольшой горный хребет, незатейливо прозванный местными Гребень. По правую руку в низине пошли уже убранные поля. Ближе к берегу их сменяют заливные луга. Теплая речка — так называют эту протоку Иртыша. Оказывается она была широкой. Я помню ее совсем узенькой и мелкой. Да и сам Иртыш, не сдерживаемый каскадом ГЭС, гораздо шире и русло, кажется, по-другому проходит. Над высоким яром стремятся к небу купола деревянной церквушки. Во времена СССР на этом месте будет маслозавод. Потом грянет перестройка, все развалится. Руины разберут и снова поставят Храм. Но нам не туда. Мы уже почти прибыли.

Наш небольшой караван поворачивает к сельской околице. День потихоньку клонится к вечеру. Извилистая дорога резко ныряет вниз. Луговая трава уже пожухла и начала клониться к земле, спутавшись в бурые космы. Весной она снова поднимется, окрасится изумрудным и станет в рост человека. Дорога вынырнула на вытянутый вдоль околицы пустырь. При мне тут стояли кирпичные типовые колхозные домишки. Белёные, с голубыми ставнями. Потом, с развалом колхоза их разберут на кирпичи. А эти дома я совсем не помню. И тут сердце екнуло и предательски забилось.

Дедов дом пятистенок. Сейчас он сияет белизной свежего сруба. Его тоже разберут в 95ом или 97ом. Словно под наваждением вырываюсь вперед и поворачиваю коня к сколоченным из горбыля воротам. Похожие были и при мне. А забор хороший, добротный. Зашелся в лае лохматый кобель. Там где раньше был гараж и летняя кухня сейчас, похоже, стойло для скотины. Оттуда на шум выскочила девчонка годков двенадцати-четырнадцати, разбери ее, умотанную по самые брови платком.

— Вы к кому? — голос звонкий, пронзительный. И серьезный взгляд зеленоватых уколовских глаз. Ох, кому-то погибель растет. Предок, однако, шашкой от женихов отмахивается. И что мне ей ответить? Оборачиваюсь на своих спутников. Ефтин с Карповым смотрят на меня с улыбкой, Осипов с недоумением. А я боюсь. Я ждал эту встречу, думал о ней. Но представлялась она мне какой-то абстрактной что ли. Будто и не я вовсе должен повидаться со своими далекими-далекими предками. А вот сейчас оробел. А вдруг не примут? Прогонят? Назовут самозванцем? И все бы ничего. Проживу и так. Разберусь с документами, получу местный паспорт. Выкуплю землю с Фирсом и тюкулским поселком, ставшим мне домом. Поставлю там такой же пятистенок, а то и больше. Всегда хотел. Еще в той, прошлой жизни, которая почти забылась. Только вот в сердце на месте этого знакомого с детства дома с русской печкой, мраморными слониками, крашенным деревянным буфетом и металлическими койками с блестящими шариками на спинках, которые так прикольно было открутить и катать по половицам, окажется пустота. А еще помню морщинистые руки прабабушки Поли. Лицо не помню. А руки запомнились. И серый фартук украшенный цветными лоскутами.

— Батька дома? — сквозь вату слышу голос Карпова, — Зови его. Скажи Степан Карпов приехал с господами офицерами.

Вслед за казаками соскальзываю с Байкала. Так я назвал своего коня. Спокойного, мощного, серого. Как Байкал. А заводная лошадка — Кокетка. За игривый взгляд из-под пегой челки. Отхожу в сторону. ПустьСтепан разговаривает. А я сейчас, наверное, и слова сказать не могу. Сердце бьется, как бешенное и давит на ребра, не давая вздохнуть полной грудью. Слышу, как разговаривает Степан с вышедшим хозяином. Боюсь повернуться. Но пересиливаю себя. Мужчина лет сорока пяти-пятидесяти открывает нам ворота. Одет в длинную серую рубаху, такие же серые потертые штаны, на ногах растоптанные опроки. Высокая, долговязая фигура, вытянутое лицо, широкие косматые брови, породистый нос, подбородок с такой знакомой ямочкой. На мгновение мне показалось, что передо мной деда Толя. Мой дед. Но нет. Ему еще предстоит родиться ровно через тридцать лет, летом 1921-го. Это получается дед моего деда? А я про него ничего и не знаю, кроме того, что он поставил этот дом. Мы встречаемся с ним взглядами, и его брови удивленно взлетают вверх. Ну да. Похожи мы. Даже очень похожи! Он слегка кивает, приветствуя. Видно, что я его заинтересовал, но не с порога же начинать расспросы. Тем более самые важные гости сейчас — господа офицеры.

Пока расседлали коней, разобрались с поклажей, уже стемнело. По-быстрому, при свете лучины, ополоснулись в топленой на скорую руку бане и завалились спать. Женщины на летней кухне, на полу. Осипов с Ефтиным в горнице, мы со Степаном и хозяином Прохором Ивановичем на сеновале. Мне тоже предлагали лечь в доме, но я отказался. А вот почему хозяин с хозяйкой не остались в избе, не понимаю.

Хоть ночи стали холодней, на теплом ароматном сене, почти под самой крышей, да еще и завернувшись в овчину холод почти не ощущался. А вот сон не шел. Захрапел Степан, выводя горлом затейливые рулады, потом засопел хозяин. А я лупал и лупал глазами в темноту. Нет, так не годится. Тихонько, стараясь не потревожить сон соседей, скатился на землю, накинул на плечи овчинную же душегрейку-безрукавку и вышел на улицу. С темного неба мне подмигнули и скрылись за облаками далекие звезды. Заворчал, загремев цепью, старый Кабыздох. С Иртыша потянуло свежестью и знакомым с детства речным духом. Мне все здесь до кома в горле, до слез в глазах напоминало детство. А вот здесь потом будет скважина и железное корыто с водой. Рядом с ним в постоянно сырой черной вязкой земле водились самые жирные черви. Ах, как шел на них чебак! Не было у нас тогда никаких фендибоберных карбоновых импортных удочек. Корявая ветка и толстенная советская леска, к которой кое-как неумелыми мальчишескими руками был привязан крючок. И гайка вместо грузила. Поплавка тоже не было. Ни к чему. Рука и так чувствует поклевку.

Тихонько, осторожненько, чтобы не потоптать хозяевам грядки, пошел к реке. Сейчас огород тянется до самой воды. Весной нижняя его часть подтапливается разливом. Потом, только убрать нанесенный водой мусор, и на том месте воткни черенок от лопаты, расти будет. Когда дед уйдет на войну, прабабушка отдаст этот кусок земли соседям.

Деревянные мостки уходят метра на три в воду. К ним привязана длинная лодка-плоскодонка. Я такие еще застал. Сажусь в лодку. Посудину закачало, борт черпнул воды. Не перевернуться бы. С детства помню, не устойчивые они. Это не привычная всем казанка.

Прохладно. Зябко повожу плечами и плотнее запахиваю телогрейку. Слышно, как играет рыба. Выглянула из-за тучи луна, пробежав по воде сияющей дорожкой. Вспомнилось, как вот так же сидели с отцом. Примерно на этом же месте. Пили вино, разговаривали, вспоминали деда, бабушку. Она была учительницей. Пол жизнь проработала в местной школе, пока деда не перевели в другое село. Батя рассказывал про свое детство, а я слушал, мне было хорошо и спокойно. Через пять лет отец умер. Любовь к спиртному сгубила. После этого я приезжал сюда лишь раз. На свадьбу друга. Нет вру. Потом еще раз был. Привозил жену с детьми, показать дорогие мне места.

Заскрипели под чьими-то шагами доски настила.

— Не спится? — послышался голос Прохора.

— Нет.

Он ловко спрыгивает в лодку и садится на небольшую лавку на носу. Звякают кружки, на дно между нами встает бутылка. Пузатая, с узким вытянутым горлышком. Рядом уже развернут платок с резанным салом и луком. Как споро и быстро у него получается накрыть импровизированный стол. Слышно как булькает разливаемая жидкость. Запах реки перебивает сивушная вонь. Но это именно то, что мне сейчас надо. Прохор молча протягивает стакан. Стукаемся кружками и опрокидываем в себя самогон. Огненный комок катится по пищеводу. Ух, и крепкий первачок! Не торопясь беру кусочек луковицы сверху сало и степенно отправляю в рот. Ловим с Прохором друг друга на том, что делаем все это мы с ним одновременно, практически синхронно, одними и теми же движениями. Даже выдыхаем после выпитого в униссон. Он сверкает на меня глазами и наливает еще. Выпиваем. Почти без паузы. Все так же молча. Нам не нужны сейчас слова. Прохор достает кисет и скручивает козью ногу. Вонючий табачный дым поднимается над рекой, причудливо клубясь в лунном свете.

— Рассказывай, — он говорит это спокойно, даже слегка лениво, но я чувствую, что он напряжен не меньше меня. Понимаю. Живешь себе спокойно, и тут появляется неизвестно кто, неизвестно откуда. И явно же родня. Просто так таких совпадений не бывает.

Странно, если разобраться, я же старше его лет на двадцать. А вот ощущение, что с дедом своим сижу. Выверты, блин, психики. И что рассказать? Ай, будь, что будет, но прадеду врать не хочу.

— Айда в луга, — поднимаюсь я, захватив кружку и платок с закуской. Бутылку оставляю Прохору, — По реке нас до самой Березовки слыхать будет. И первый запрыгиваю на мостки. Нет, я не тяну время. Просто на воде действительно звуки разносятся далеко. А зачем мне, чтобы еще кто-то в этом мире знал мою настоящую историю.

Глава 15

С Прохором мы проговорили всю ночь. Вернее, говорил в основном я. Не знаю, почему он мне поверил. Наверное, все-таки чувствовал родную кровь. Да и то, что мне от него ничего не надо, тоже сыграло свою роль. По большому счету можно обойтись и без подтверждения родства. Сложнее, муторней, не совсем законно, но можно. Однако, Прохор выслушал и принял, как своего.

Ему было интересно все. Какая жизнь настанет потом, кем будут его потомки, куда раскидает нас всех жизнь. Вот и пришлось мне отдуваться. Про грядущий голод, войны, революции, самолеты и космические корабли. Да много про что. Как-то тянулось все одно за другим. Рассказ о грядущих войнах Прохор принял спокойно. На то, мол, мы и казаки, чтобы воевать. Предки так жили, сейчас так живем, и потомки, стало быть, казачьей славы не посрамят. Да что там говорить, война, она же и сейчас идет. Это здесь не чувствуется, а немного южнее кочевники частенько шалят. Разоряют и грабят поселки, людей в полон угоняют. Так что казачья служба, она завсегда нужна. А война, оно, конечно, плохо. Лучше бы без нее. Но если Государь прикажет, то мы завсегда рады стараться. А вот революцию и роспуск казачества, да, близко к сердцу принял. Но к моему удивлению горячку пороть не стал. Сказал, сам поговорит с кем надо.

А вот про деда, про отца, про меня выспрашивал подробно. Деда-то я почти не помню, мне 7 лет было, когда он умер. Больше знаю о нем по рассказам бабушки. А еще запомнилась выцветшая, пахнущая потом и табаком гимнастерка и серая, надвинутая на глаза кепка. Зато порадовал я Прохора, что будет у него сын Пашка.

Старший-то, Иван, сейчас службу несет на Зайсане. Охраняет торговые пути из Китая и Монголии от лихих степняков. Средний, Петька, в Оренбурге в юнкерском училище, чем Прохор, кстати, очень гордится. Сынок офицером будет! Дочки Марфа и Ольга замужем. Иришка нас встречала. Есть еще Анна, Евдокия и совсем маленькая двухлетняя Ниночка. Сейчас жена Прохора Прасковья тоже на сносях. И тоже будет девочка. Бабка-повитуха так сказала, а ей можно верить, еще никогда не ошибалась. А с девок, какой толк? Не зря степняки говорят: «Дочь в доме родителей — гость», а русские: «Дочку в колыбельку — приданное в коробельку». Вон старших замуж отдали и все. У них свои семьи. Ольга еще бывает, заскочит. А Марфа с мужем далеко. В Верном.

Внуком своим, моим дедом, Прохор погордился. Крякнул одобрительно узнав про орден и две медали. Зато, отца ругал сильно. Вопреки насаждаемому в моем мире мнению о том, что русский мужик пьяница и лентяй, к алкоголю здесь и среди крестьян и, уж тем более, среди казаков отношение крайне отрицательное. Выпить могут и любят. Но в меру, не до потери человеческого облика. И по поводу. А чтобы пить просто ради того, чтобы напиться… Есть, конечно, и такие, но их презирают и за людей-то особо не считают. Так что-то совершенно бесполезное и бессмысленное. А вот новость, что я могу лечить, да еще и был учеником у шамана, Прохор воспринял неоднозначно. С одной стороны ведун-характерник в роду это серьезно поднимает рейтинг семьи, а с другой… В общем, не любят и боятся таких как я, хоть и уважают.

Поговорили и про службу мою. Решили, что как Сход решит, так и будет. Только Прохор сразу сказал, что регулярные полки мне вряд ли светят. Два сына у него уже к казачьей службе приставлены. Хватит. Ну а меня решили третьим сыном назвать. Незаконнорожденным, но признанным. Так проще будет объяснить мое появление. Ну, погулял батька в молодости, с кем не бывает. Посудачит народ, да перестанет. Еще и уважать больше начнут. Единственное условие — на наследство я не претендую. Ну, так оно мне и не надо. Могу даже бумагу подписать. Вот за бумагу чуть по шее не получил. Мол, какие бумаги, между родными людьми?! Эх, Прохор Иваныч, Прохор Иваныч, безгрешный ты человек, предок мой дорогой. Знал бы ты, на что способны самые близкие и единственные друг у друга люди ради денег или лишних квадратных метров!

Ну и единственного на всю округу колдуна предсказателя и лекаря, под пули и сабли никто не отправит. Оженить попытаются, как пить дать. Да и полечить наибольших людей придется. Тут никак не отвертеться. На счет полечить добро дал, пусть сам решает, кого и когда. Но в виду имеет, что долго я у него не загощусь, мне еще кровников своих надо отыскать. Кстати, на счет кровников, еле отговорил Прохора от участия в этом деле. Ни к чему. Ему еще прадедушку Пашу делать! А вот насчет оженить меня, тут я сразу отрезал: «Хрен им по всей харе, хай сами женятся, кому это надо!»

Давно уже закончилась самогонка. Да и не нужна она была больше. Нам и так было хорошо. Странно, мы этим вечером впервые увидели друг друга, а такое ощущение, что знакомы всю жизнь. Горизонт потихоньку посерел, звезды тускло поморгали и совсем потухли. Мы и не заметили, как пришло утро. Вдалеке от воды послышался звонкий голос Иринки:

— Тятя! Тятька!

— Засиделись мы с тобой Митрий! — легко, одним рывком поднялся на ноги Прохор, — Потеряли нас! Ты сейчас спать ложись. С дороги, да еще ночь за разговорами, сомлеешь к вечеру.

— Не сомлею, — следом поднялся и я, — Дел много. К приставу надо. Где искать-то его, хоть?

— То не твоя забота, — усмехнулся предок, — Ирку пошлю, сам придет. Но это завтра. А сегодня со стариками поговорить надо будет. Но тут я сам. Понадобишься — позовем.

А Прохор ох как не прост, видать не очень-то и преувеличивали семейные предания повествуя, что был он в поселке в большом авторитете. И да, именно поселке. Станица Усть-Каменогорская, а окрестные казачьи поселения уже к ней относятся. Поселки Новоустькаменогорский, Красноярский, Уваровский, Таврический, Донской, Ульбинский.

— Спасибо, тебе, Прохор Иваныч, — с благодарностью киваю родственнику.

— Нет, ты меня уж теперь батей привыкай величать, — с по-юношески задорной улыбкой, неожиданно возникшей на его постоянно хмуром лице, поправляет он меня, и уже серьезней добавляет, — Понимаю Митрий, что по годам старше ты, хоть и принять то тяжело. Больно молодо выглядишь. Но раз порешали с тобой так, придется и вести себя подобающе. Мир-то, он все примечает. Начнут кумушки шептаться, следом слухи по всему поселку пойдут. Ни к чему оно.

— Батей, так батей, — соглашаюсь с ним я, — Пойдем что ли, батя — я ухмыляюсь во все зубы, — А то вон сестренка как разоряется, все село сейчас поднимет. Ее пади и в Глубоком слыхать!

— Это, да! Ирка горластая у нас уродилась! А поет как! — а ведь этот суровый с виду казак с почти всегда хмуро сдвинутыми к переносице бровями очень любит свою семью и гордится каждым своим ребенком. А ведь точно таким же я запомнил деда. Хмурым, молчаливым и очень-очень добрым. И тут у меня заныло ухо, когда-то намотанное на твердый как стальной прут палец. Так ведь за дело. Я бы тоже намотал, если б у меня внучок по картохе вприпрыжку носился. Зато запомнилось. И никаких депрессий и детских травм! Вот она, где педагогика! Я даже тихонько рассмеялся от своих воспоминаний.

— Ты чего, гогочешь-то? — он подозрительно зыркнул в мою сторону. Ну, а я что? Я и рассказал. Так похохатывая и перешучиваясь, мы и предстали перед обеспокоенными взглядами Прасковьи и Степана. Господа офицеры, видимо, еще почивать изволили.

— Вы где были? Просыпаюсь- никого! — тут же накинулся на нас Карпов.

— Ты, каво, раскудахтался, как наседка, — тут же окоротил его Прохор, — С сыном разговаривали. Было, о чем поговорить, — и посмотрел на вдруг окаменевшую, безвольно вытянувшую вдоль тела руки, жену, — Пойдем, Панюшка, — он ласково обнял ее за плечи, — Поговорим. А то напридумывала, пади, себе уже невесть что.

Не знаю, чего уж нарассказывал Прохор супруге, но относиться она ко мне стала с какой-то особой теплотой и сочувствием. Ну и я старался по возможности помочь женщине. Срок у нее уже был большой, как говорится, пузо на лоб лезло, а хозяйство и дом на ней, как были, так и оставались. Дочки в помощь, конечно, особенно Иринке с Аней доставалось. Но хозяйство большое, работы на всех хватало. А послабления женщинам в тягости тут не принято делать. Баба она и есть баба, дело ей такое Богом дадено — дом вести, да ребятишек рожать и ничего с ней с того не сделается. Вот и старался я облегчить им жизнь. Где дровишек подколю да на кухню натаскаю, где по воду схожу, где сестричкам своим названным, помогу со скотиной. А ее не мало. Бычок, три коровки, телушка. Куры с гусями. Лошади. Рабочие мерин с кобылкой, мои Байкал с Кокеткой и Кудлатый — жеребчик-трехлетка Прохора. Но он содержался отдельно и занимался им пращур сам, по какой-то своей методе, выезжая с ним каждый день на два-три часа в луга. Частенько и я с ним увязывался. Мой Байкал, конечно, Кудлатому был не ровня. Но зато выносливей и аллюр помягче. Прохор учил меня верховой езде и основам джигитовки. Так-то я в седле держаться умею, но все одно наездник так себе. Ну а я подтягивал его на кулачках, да с шашкой. В этом деле, как оказалось, равных мне здесь нет. Силен граф, ничего не скажешь, навыки-то его. Порой к нам присоединялась и местная молодежь.

После наших ночных посиделок дела завертелись практически сразу. Прохор, буквально на ходу позавтракав и попросив без него никаких действий не предпринимать, умчался к отцу. Как-то упустил я, что названный отец здесь не один Уколов и даже не самый главный в роду. Есть еще четверо братьев — двое старших — Егор с Кузьмой и двое младших — Алексей и Семен, ну и их отец глава рода — Иван Никифорович, пока живущий своим хозяйством. Потом, когда не смогут они с супругой по старости жить самостоятельно, уйдут к кому-то из сыновей. Скорее всего, к старшему Егору Ивановичу. Есть еще сестры, тетки мои, как бы. Но они давно замужем и в семейных раскладах не участвуют.

Спустя два часа прибежал незнакомый малец и через Иришку вызвал меня. В общем, ждут меня на семейный совет. Я шел, с любопытством поглядывая по сторонам. А не так уж сильно изменится село через 100 лет. Разве что, вместо деревянного моста через Красноярку поставят бетонный. Да домов прибавится. А этот сруб я помню. Тут дедов приятель жил. Говорливый деда Коля, любивший угощать меня конфетами и делиться рыбацкими своими хитростями. Свернули к центру и, пройдя метров сто, остановились у большого добротного дома с глухим деревянным забором:

— Тута, — ткнул пальцем с обгрызенными ногтями в крашеную суриком калитку мой юный проводник и тут же умчался по своим, несомненно важным, мальчишеским делам. Ну, тута, так тута. Никто меня не встречает, но кобеля в будке закрыли. Вон нос торчит из-за придавленной камнем доски и раздается низкое злобное рычание. Ничего, я не гордый и сам зайду. Подворье у Ивана Никифоровича не большое, меньше чем у Прохора. Небольшая стайка, сейчас пустая — видно в приоткрытую дверь. Огородик, наверное, соток семь-восемь. Грядки уже пустые, только картошка зеленеет в дальнем конце. Пора бы уже копать так-то.

Поднимаюсь на высокое крыльцо. В сенках тоже никого. Скидываю сапоги и ныряю в стоящие тут же войлочные чуни. А сердце-то екает. Прохор Прохором, а как остальные примут? Уверенно колочу кулаком в низкую крепкую дверь и не дожидаясь ответа ныряю в горницу. Теперь ясно, откуда пращур планировку собрал. Все то же самое, что и в нашем родовом доме. Справа большая русская печь, рядом с ней длинная массивная лавка, слева в стену набиты гвозди, на которых висит одежда там же еще одна лавка. Прямо передо мной большой, уже накрытый, стол. Казаки уже успели посидеть. Тарелки пустые, резанное сало прилично подъедено, а вот бутылка лишь слегка отпита. За столом по центру мощный, кряжистый, как старый дуб бородатый старик в душегрейке на белую самотканую рубаху. По правую руку от него, как две капли воды похожий на своего отца, мужик лет пятидесяти, так понимаю Егор. Значит слева рядом с Прохором Кузьма. Алексей с Семеном, знаю, в полках службу несут. Под пристальными изучающими тяжелыми взглядами крещусь на иконы и так же, как встречающие в меня, впиваюсь в них взглядом. В эту игру и я играть умею. Но перебарщивать не стоит:

— Здравствуйте, Иван Никифорович, — уважительно киваю старику, потом криво усмехнувшись смотрю на братьев, — Ну и вам не хворать Егор Иваныч и Кузьма Иваныч, — ну а что. Будут они меня еще пужать! Деду можно, дед глыба. А братовья… Так-то я Егору ровесник по годам. Так что нечего. Сынов своих пусть зыркалами стращают!

В горнице повисла тяжелая тишина. Слышно только, как где-то у соседей до хрипа заливается в лае собака, да братья Егор с Кузьмой яростно сопят, поглядывая на отца. Прохор же одобрительно усмехается в усы. Наконец, дед отмирает:

— И тебе здравствовать, Митрий, — он кивает на лавку рядом с Егором, — проходи, садись. Не чужой, чай, нам человек.

Кидаю быстрый взгляд на Прохора. Тот слегка прикрыв глаза показывает, что уже рассказал мою настоящую историю. Ну, оно и к лучшему. Зато теперь понятно, почему женщин из дому услали. Не для их ушей разговор. Но все равно, рассказ для Ивана Никифоровича повторить пришлось. Ну и по мелочам пробежаться, как жил, сколько детей, почему так мало, какие планы на будущее. Если с Прохором мы просто беседовали делясь своей жизнью, то тут расспросы больше походили на допрос. А в конце старый хрыч меня добил:

— Значит так, Митрий, — заявил он, хлопнув широченной, как лопата ладонью по столу, — В ниверситет свой иди, одобряю. Дохтур в семье завсегда при деле будет. Земля в Томске ни к чему. Здесь тебе тридцать десятин от обчества полагается, да еще докупишь. Пахать тебе все одно не придется, нет у тебя к земле сноровки, и так вижу. Мы тут сами с сынами управимся. Дом тоже поставишь в Красноярском, рядом с Прохором, раз уж он за тебя ратует. Тоже поможем. Денег оставишь, артель мы наймем, хорошие хоромы поставят. Сам прослежу, — он сжал могучий кулак, демонстрируя, как проследит, — На счет девки для тебя подумаю еще. Не к спеху. Дело серьезное. У Марковых, вон, с Чебаковыми невесты подрастают, скоро в пору войдут, — я сидел и тихонько охреневал, а дед вошел в раж, — На счет войн и бунтов, про которые ты Прошке голову задурил, не лезь! Не нашего то ума дело, чай царь с генералами сами разберутся! Наше дело границу боронить, да землю пахать. В полках делать тебе неча, с тебя казак, как с дерьма пуля, — а вот сейчас обидно было, но ничего, ты дедушка говори-говори, я послушаю, да отвечу сразу на все, — С Ильей, да Пахомом я потолкую в вечеру, ну а Сход, как мы скажем, так и порешит. Тем более после ниверситета твоего чин тебе офицерский положен будет. Тогда и запишешься в полк, коли захочешь. А не захочешь в селе останешься, дохтур обчеству нужон.

Дядья, как китайские болванчики закивали чубатыми головами. Вот так-то! Я тут голову ломаю, как быть, да что делать, а за меня уже все решили. Расписали и распланировали на десятки лет вперед. Ну, чего-то подобного я и ждал. Почему? Так я тоже Уколов! Только хреновый, наверное. Кто знает, может, прояви я такую же стальную волю, как дед Иван, и семья бы целой осталась, и дети изнеженными никчемышами не выросли. А я в работу ушел, упустил. Ладно, то такое, просто не отболело и, пожалуй, никогда не отболит. Все-таки предательство родных людей это безумно больно. Такое не забывается и не прощается. Я ушел в свои мысли, а старый, видя, что я молчу разошелся не на шутку:

— С варнаками правильно разобраться решил! А вот, что от помощи отказался — плохо. Дело семейное. Семя каторжное уколовскую казачью кровь жизни лишило! Мы как миру в глаза посмотрим, если одного тебя за ними отпустим, ты подумал?! — он хряснул кулаком по столешнице и тут же, перекрестившись, забормотал молитву. А то ж! Стол — Божья ладошка, он на ней пищу дает. Пока дед успокаивал себя молитвой, «дядья» буравили меня взглядами. Егор с Кузьмой мрачными, даже злыми, а Прохор веселым. Ну что ж, вы сами так захотели! Дам сейчас слабину, так и будут понукать, как дитя малое. Нет уж! Я дождался, пока дед перестанет бормотать и тоже шарахнул ладонью по столу:

— Значит так, господа Уколовы! — я ожег их злым взглядом, начиная с деда Ивана и заканчивая названным батькой, — Что поверили, да в семью приняли — благодарствую, — я встал и, перекрестившись поклонился. Сначала старому, потом дядьям, — Да только я уже Уколов, по крови, по деду, по батьке. Родился им, им и останусь, что бы вы тут не нарешали. Поможете с паспортом — поклонюсь, нет — сам управлюсь. Но по указке вашей жить не буду!

— Да ты! — яростно зашипел на меня старший брательник, ухватив стальными пальцами за руку.

— Угомонись, Егор! — я, ухватив его за запястье, заставил разжать хватку. — Ты на меня не смотри, что выгляжу молодо. Чай, годками, постарше тебя буду. Так что не шипи и кулачки-то разожми. Захочешь, потом смахнемся на дворе. А пока, я вас выслушал, теперь и вы меня послушайте, — я уселся и посмотрел на старого, — Все ты правильно сказал, Иван Никифорович, — продолжил я спокойно, — а только если бы было мне на сколь выгляжу. Да ведь говорил я вам, полвека мне было, когда сюда попал. Да здесь уже больше пяти лет. Шестой десяток мне так-то, — я криво усмехнулся, — Потому совет добрый приму, от помощи не откажусь, у кого нужда возникнет, помогу — родные люди. А как жить мне, сам решать буду. Не потому, что против рода пойти хочу, а потому, как не смогу по-другому.

— А я вам что говорил, — расхохотался Прохор, глядя на отца с братьями, — Наша порода! Уколовская!

— Да поняли ужо, — буркнул Егор.

Так это, значит, проверяли они меня! Ну, примерно, так я и думал. Шибко уж круто разошелся дед Иван.

— Цыц! — глянул из-под бровей на них старый хрыч, и мужики тут же притихли, — Продолжай, Митрий.

— Землю надо — дам денег. Вернее денег нет. Золотишко есть. Найдем, кому пристроить? — старый кивнул, с интересом поглядывая то на меня, то на сыновей:

— Кузьма, к Устюгову подойдешь. Он купчина богатый, может купит, — и повернулся ко мне, — Самородное или песок?

— Украшения, — я пожал плечами, — С камнями есть. Если купец не возьмет, попробую в Колывани или Томске пристроить. Если не к спеху.

Дед кивнул:

— Пожалуй, так лучше. С Устюговым повремени. Подумаю еще, — и показал Прохору на бутыль, — Налей. Выпьем. За пополнение в роду. Добрый правнук у нас народился! — и хрыч весело и громко расхохотался. Ну а следом грянули хохотом и остальные.

На следующий день позвали пристава. Угостили наливочкой, пригласили за стол и только потом оформили все бумаги. Сход порешал, как и предсказал дед Иван. А по-другому и быть не могло, в руках трех семей самые богатые пахотные земли, половина казаков им должна, вторая половина, так или иначе, зависит от стариков. Знаете, почему Прохор так радовался, что сынок в офицеры выйдет? Это я по наивности своей думал — отцовская гордость за отпрыска. А тут другими мерками мыслят. Рядовому казаку с войсковых земель причитается 30 десятин земли, а офицеру, если похлопотать да подсуетиться уже 1000! А земелька тут ценится. Так-то по правому берегу Иртыша в основном неудобья, песчаники да сопки скалистые. Потому у старожилов, что давным-давно заняли для себя лучшие куски и преимущества все. И вся община казачья в кулаке. А ведь помимо казаков еще купечество развивается, крестьянам разрешили на казачьих землях селиться. Тут такой клубок противоречий и интриг, куда там Версалю!

Через три дня Ефтин, Осипов и я двинули в Усть-Каменогорск, в Третий военный отдел Сибирского казачьего войска. Раз уж назвался я казаком и Сход это подтвердил, теперь предстоит оформить все документально. Кое-как отыскали Володиного брата — есаула Осипова[39]. Ефим Никитич оказался точной копией Володи, только лет на десять старше, немного пониже и покоренастей. Услышав о нашей просьбе, перво-наперво поблагодарил меня за спасение брата, и устроил на постоялый двор для офицеров, прибывающих в отдел по служебной надобности. Ну и пошел хлопотать перед атаманом отдела полковником Шишкиным. Дело предстояло не быстрое. Сначала решение Схода должен подписать атаман отдела, потом документы мои отправятся в Омск, к наказному войсковому атаману генералу от кавалерии барону Таубе. И лишь после его одобрения я смело могу называть себя казаком. А пока остаюсь обычным мещанином со справкой околоточного пристава.

На следующий день Ефим порадовал, что вопрос мой решен положительно, бумаги подписаны и в ближайшее время отправятся в Омск. Теперь остается только ждать. Но тут уже я сам управлюсь. Вернулись в Красноярский, отметили успешное завершение дела и настало время прощаться. Ефтин с Осиповым отправлялись в полк, Степан Карпов домой в Талицкий. Ну а я пока останусь у Прохора.

Потянулось время ожидания. Не скажу, что серое и нудное, дел хватало. Выкопали и уложили в погреба картошку, сначала у деда Ивана, потом и у братовьев по старшинству. Заодно и с остальными родственниками познакомился, а их у меня оказалось, ой, как много! Но как-то так получилось, что близко сошлись мы с Ваньшей, сыном Кузьмы. Договязый, жилистый, с острым хищным взглядом, он уже успел послужить в Джаркенте, а сейчас отпущен был домой на хозяйство. Есть такая льгота у служивых казаков. А получилось все интересно.

Я возвращался от деда Ивана. Моя очередь была помогать старикам по хозяйству. А работы в доме и на земле в селе всегда хватает. И пусть осенью ее меньше, но она есть. Вот и сейчас, переколол дров, натаскал воды с Красноярки, подправили со старым забор. Ну и подлечил старого с бабкой Акулиной. То теперь тоже моя святая обязанность. Как и посещение по воскресеньям церкви. Это чтоб в колдовстве не обвинили. Кстати с местным батюшкой, молодым, пять лет как из семинарии, отцом Иоанном мы тоже сошлись нормально. Он проникся моим коротким знакомством с протоиереем Федором, ну а я снял токсикоз и отеки матушке.

Я подходил к мосту. На село уже опустились густые сумерки. И тут на дорогу с двух сторон от речки выскочили темные фигуры. Меня ждали, как пить дать! Ну, в принципе и я ждал, когда же местные проверять начнут пришлого. Даже удивительно, что еще не схлестнулись. Да и недовольных моим появлением много должно быть. Это старым ничего не сделаешь, не поймут. А вот меня поучить — сам Бог велел! Но что-то многовато их. Раз, два, три… Восемь! Хрен там! Вон еще трое. Но эти вроде лезть не собираются, но иметь в виду придется. Ладно, вывезу, убивать, пади, не будут. И да, деревенская драка это не дуэль, а тут и парни настроены серьезно. И главное не знаю я их. С Заречья что ли пришли? А вот троицу наблюдающую в сторонке, вроде видал. Что я не ожидал, так это того, что начнут без разговоров, разогрева. Я едва успел собраться как в меня уже летит первый удар.

Ну что ж. Пришлось побегать. Ну а что, я не герой, да и первое правило драки с несколькими противниками растянуть, растащить их, чтоб ты всегда был с кем-то из них один на один. В общем, первых трех я положил довольно просто, поймав охальников на их же кураже. А нечего нестись за мной, как лоси на гоне, ничего не видя вокруг. Вот и подловил их на противоходе, пробив резко и главное точно. Все, эти быстро не встанут! А у одного так и хрустнуло что-то. Хорошо, если челюсть, а не позвоночник или черепушка дурная. Не хватало мне еще разборок с приставом. А потом стало тяжелей. Все-таки деревенские ребята в драке умелые. Сразу поняли что к чему и растягиваться перестали. А вот появившиеся в их руках дрыны, говорят о серьезности намерений. Значит не убить, так точно покалечить пришли. Валить бы надо отсюда, в таком случае. Мне, вообще, эти разборки ни к чему. Да вот только пока бегал, докружился до того, что дорога к отступлению оказалась отрезана той троицей, которая в битве пока не участвовала. А вот сейчас тоже стоят палками покачивают. Смельчаки, что я могу сказать!

Ну и закрутилось. Мне, хоть и граф был в помощь, но прилетать стало все чаще и чаще. Еще чуть-чуть и упаду, а там точно забьют. Эх, а я так молод! Ха! Еще и шутить умудряюсь, отмахиваясь из последних сил. Зря я не воспринял их серьезно, понадеялся на кулаки, надо было спосбностями приложить. Но никак я к псионике этой не прывкну, не считаю ее пока частью себя. И тут, вдруг, стало легче. А потом и вообще нападавшие куда-то делись. Ничего не видя перед собой, я тяжело осел на холодную землю.

— Брат, ты как? Шибко помяли? — будто сквозь вату послышался голос Ваньки, сына Кузьмы.

— Нормально, — выдохнул я, и закашлялся от острой боли, ребра судя по всему сломаны. Способностями пробегаю по организму. Нормально! Могло быть и хуже! К утру, как огурчик буду. Мне бы только до кровати добраться да лечь, а там займусь собой, — Помоги подняться.

— Ага, давай! — он поднырнул мне под руку, аккуратно водружая мою тушку на ноги, — Ну ты силен, братуха! — восхищенно выдохнул он, — В одиночку чуть всех зареченских не уложил!

— Или они меня, — пытаюсь улыбнуться, но опухшие губы не слушаются, — Спасибо, брат!

— Ты что! Родня же!

— Все равно! И отпусти уже, что ты меня обнимаешь?! Чай, не девка!

— Тьфу! — беззлобно плюнул он, но тем не менее придерживать меня не перестал, — Давай, шагай ужо! Ой, получим от дядьки, что не углядели! — боязливо протянул он. А мне стало смешно. Здоровенный детина, не раз рубившийся со степняками, боится собственного дядьку, больше, чем всех кочевников туркестанской линии.

Пока я отлеживался, братовья разобрались с зареченскими. Кого надо поучили, с кем надо поговорили. Хорошо поговорили. Только что не поубивали. Потому как не по чину землепашцам пришлыми на казачий род руку поднимать! А нападавшие, кроме троицы наблюдателей, были из крестьян. А вот с тремя провокаторами разбирался уже Сход. Тут тоже свои заморочки. Если бы они сами меня избили, прокатило бы, ну тешится молодежь, удаль свою показывает. А вот так, подрядит чужих, да еще и с дрекольем на одного. Не по понятиям, в общем! Так что выпороли дураков, да в полки отправили. А мы с Иваном после того случая крепко задружились. А главное, его, как и меня, старые хрычи оженить еще не успели, хоть и пора нам, по всем законам местным. Так что, на посиделки с девками меня Ваньша все-таки вытащил. Да толку только с тех посиделок. Попробуй глянь не так на какую красавицу, вмиг под венец затащат! Нее, ребята! Чую, есть тут подвох! Ох не просто так брательник таскает меня за собой. Кабы не деды тут поручений надавали. Но то домыслы, а их, как известно, к делу не пришьешь.

К середине ноября пришли мои бумаги из Омска. Теперь я официально казак Сибирского казачьего войска на льготе. Заплатил 10 рублей подати за то что не служу. На следующий год еще 10 рублей надо оплатить будет. И так 22 года. Предложил оплатить сразу все, сказали не положено. А вдруг меня из льготы в действующий полк призовут, кто мне из казны будет червонец взад вертать?!

Проводы нам устроили богатые, будто мы не в Колывань, а минимум на войну уезжаем. Да-да, именно нам, потому как навязали мне в попутчики Ваньшу. Он и с варнаками подмогнет разобраться, да и в дороге одному не так грустно и опасно будет. Все-таки ноябрь у нас в Сибири, это уже почитай зима. Может и пурга в дороге застать, и разбойнички еще попадаются, да и волки могут повстречаться. Снарядили родственники меня знатно. Теперь я счастливый обладатель настоящего натасканного на бой казачьего коня. Вороного. Горячего и необузданного, как действующий вулкан и злого, как тысяча татар! Но и я уже не тот пентюх-наездник. В общем с Везувием мы поладили. А вот Кокетку я оставил Прохору. Для работы коняшка самое то будет. А Байкала оставил заводным, или скорее вьючным. Ну и в довесок одарили меня казачьей берданкой, разработки полковника Сафонова. Так себе ружьишко, если честно. Но за неимением ничего другого, пока обойдусь им. А в Томске прикуплю что получше, должны же быть там оружейные магазины. Так что теперь я вполне себе упакованный казак. 11 ноября мы с Иваном покинули Красноярское. Теперь осталось встретиться с обещавшим дождаться меня в Колывани Семеном, узнать у него о результатах «беседы» с «лепилой», а там уже решать куда направиться. Дел много, но Рудой с Сидором на первом месте. Не будет мне покоя, пока они живы!

Глава 16

Утоптанный, укатанный санями зимник и однообразный лесной пейзаж. Нарымский почтовый тракт! Как звучит! А на деле переплетение тропинок и дорожек, связывающих Томск с северными волостями и Тобольской губернией. Так далеко и так долго зимой в этом мире мне еще путешествовать не доводилось. Больше месяца занял путь от Красноярского до Колывани и до Фирса еще неделю. Но обо всем по порядку.

До Барнаула мы с Иваном добрались быстро, дней за пятнадцать. Легкий морозец уже сковал землю, но снега еще не навалило, крепкие кони шли резво, да и нам дорога была в радость. Ванька оказался отличным спутником, с ним можно было и помолчать и поговорить. Казаки, в отличие от крестьян, в большинстве своем, народ образованный. При крупных станицах существуют школы, обеспечивающиеся за счет войсковой казны. Правда, образование там своеобразное, с уклоном в воинские дисциплины, но это образование! А значит, возможность поступить в губернские и уездные училища, пробиться в офицеры. Именно так Петр, сын Прохора — мой названный брат оказался в юнкерском училище. А вот Иван не потянул. Мечтал, хотел, но не сумел. Усидчивости не хватило. Если в воинских науках парень преуспевал, то все, что касалось общего образования, давалось ему с превеликим трудом. Хоть читать Ваньша любил и полистывал на досуге «Сибирский вестник» с «Сибирской газетой» и «Новое время». «Вестник» с «Газетой» издания местные, губернские, попадались чаще, их и купить не проблема. Только в город за ними надо ехать. Но зачем, когда тот же купец Устюгов себе их выписал. А Иванов батька с купчиной если не друзья, то хорошие товарищи. А «Новое время» в наших краях редкость. Но его почитывали офицеры в полку. Дальше зачитанные до дыр издания переходили грамотным унтерам и уже потом рядовым, пока не улетали в синее бездонное небо Туркестана вместе с махорочным дымом.

Вот и получилось, что когда в Тальмеском нас застал буран, засели мы с братом за незнакомую мне грамматику, выпросив у трактирщика чернильницу с пером и старую газету, которая послужила и учебным пособием, и тетрадью для записей. И если с написанием «ъ» и «i» я худо-бедно разобрался, ничего там сложного нет, то вот с «фитой» и «ять» сломал себе весь мозг. Вобщем, решено, как будет реформа языка, найду этих реформаторов и напою их до полного изумления! Заслужили! Вернее заслужат, но не суть важно!

В Колывань прибыли в середине декабря. Семен обрадовался, как родному. Заскучал, застоялся казак от безделья. Да и то, ему домой бы в станицу, но раз обещал дождаться, слово надо держать. К моему удивлению и с Иваном они обнялись, как близкие знакомые:

— Значить братовья все-таки?! — хмыкнул Семен, — Ну я и не сомневался!

— Че, погонял тебя Митяй?! — ухмыльнулся Ваньша, подначивая приказного.

— Кого?! Меня?! — сделал тот удивленные глаза и тут же кивнул, — Ага, было маленько.

— Ну, ты-то тоже не стоял, — я машинально потер скулу, еще помнящую крепкий казачий кулак.

— Ну, дык! Могем! — серьезно кивнул Семен и, не выдержав, заразительно заржал.

А вообще, ухватками надо заняться. Не понравилось мне, как меня отделали деревенские увальни. Да драться парни умели, но я то, все одно, должен быть лучше. У меня, вообще, графская школа спецподготовки. И вообще надо было уложить парней способностями, все бы целей были. Но вот не чувствую я их пока частью себя. Надо тренировать это дело, чувствую пригодится.

Ну, а дальше пошли к Аксинье, проситься на ночлег по старой памяти. Вдова была только рада. Мало того, что, постоялец — это хороший прибыток, я еще ей и по хозяйству помогал. Правда, пришлось разочаровать, что я опять ненадолго. Видя, как расстроилась хозяйка, предложил оплатить комнату на год вперед, чтобы она больше никого на постой не брала, держала для меня. Ну а что. По мне так отличный вариант. Дом в Колывани мне не нужен, а бывать здесь, наверное, придется часто. С шести рублей не обеднею. Платил я женщине полтинник в месяц без учета продуктов, и это считалось хорошо. Был у меня и еще один интерес, но это уже никого не касается. И не надо меня осуждать, свою лебедушку я помню, и помнить буду всегда. Но природа берет свое. Да и организм у меня постоянно обновляется, а это тоже добавляет жа̒ру.

Аксинье дал денег на гостинцы и отправил с детьми к соседке. Пусть посидят, пообщаются о своем, о бабьем, а нам о своем поговорить надо. Что мне нравится, женщины здесь с пониманием. Мужчина сказал, значит так надо. Лишних вопросов не задают, условия не ставят, скандалы на пустом месте не закатывают. И не скажу, что от забитости это. Просто так положено. Спокон веков повелось. Она бережет очаг, а муж бережет ее. И ему видней, как это делать. Он же не учит ее белье полоскать. Ну а если повод поскандалить не пустой, то будет другая реакция. И не остановит даже то, что можно ногайкой поперек хребта получить. Выскажет все, что думает и даже больше! Да и не приветствуется тут жен избивать. Поучить слегка уму разуму, то да, сам Бог велел. А просто так — Общество не поймет и осудит. В семью лезть, конечно, не будут, но относиться станут иначе.

Хозяйка по-быстрому накрыла нам стол, собрала ребятишек и ушла. Ну, а мы, перекусив, принялись слушать Семена.

Нашли казаки этого докторишку. Да он особо и не скрывался. Жил себе в Нелюбино на ссыльном поселении, отмечался уряднику, лечил местных и не совсем местных. А иногда даже совсем не местных. Но то дела его и надзирающего за ним урядника. Нас же интересовали два конкретных каторжника.

— Злой жид оказался. Грубить начал, ругался всяко, — рассказывал Семен, уминая хрустящую с изморозью капустку, — Ну, я его и попросил так не делать, — он весело хохотнул, повертев в воздухе кулаком.

— А с чего ты взял, что он еврей?

— Кто? — казак замер и удивленно посмотрел на меня.

— Доктор.

— Какой еврей?! Жид, и есть жид, что я их, не знаю что ли?! — махнул рукой Семша и продолжил, — Так вот. Он когда зубы-то выплюнул, так запел. Соловьем засвистел, — парень радостно хохотнул, — Ну а как не свистеть! Зубов-то нет! Все рассказал. И про варнаков твоих, и про гитацию какую-то, и про ичейку. Но то нам без надобности было. Дал еще по зубам, для порядку, чтоб себя помнил и не грубил, да оставили его уряднику, пущай с ним полиция разбирается.

Я смотрел на Семена с Иваном и понимал, как я далек от них. Какая между нами пропасть. Ведь они не видят в сказанном ничего плохого и оскорбительного. Неужели и я стану таким? А ведь не хочу! Я рос и учился в Советском Союзе, потом, уже после его развала много слышал о процветавшем в нем антисемитизме, но наблюдать его не довелось. Может потому что не задумывался об этом, может, просто не было его именно в моем круге общения. Я же в Алма-Ате родился и рос. Там столько национальностей намешано! Ну, еврей и еврей. И что? Вон рядом таджичка сидит. За соседней партой уйгур. Русские, казахи, украинцы, турки, татары. Это потом, после перестройки, чтоб «Меченному» черти в аду угольков подкинули, делиться начали. И не только делиться, еще и кровь лить. Эх! И теперь тут. Не знаю почему, но резануло. Хотя я уже давно понял, что здесь не тот пасторальный лубок про «Россию, которую мы потеряли. Ах, какую Россию!», что пихали мне в уши, начиная с 1985-го.

Здесь суровый, жестокий мир. Полный несправедливости, противоречий, жестокости и опасностей. Здесь совершенно в порядке вещей то, что ужаснуло бы весь мир в XXI веке и абсолютно неприемлемо, чем будут гордиться в будущем. Тут совсем другая жизнь, другое понимание ее и другие ценности. Не хорошие и не плохие. Просто другие. А парни, они просто такие. Тоже не хорошие и не плохие.

А каторжане ушли. Рана у Рудого оказалась плохой, гнить начала. Доктор ее почистил, но сказал, что нужен хирург. Руку надо отрезать. Иначе смерть. Сам резать отказался. Да и не настаивали бандиты. Ушли. По разговорам, краем уха услышанным, собирались пробираться в столицу. Сидор, вроде как, оттуда. Но с такой раной, очень сомнительно, что дойдут. Про золото, ничего не говорили. Заплатили ассигнациями и пригрозили, чтобы молчал. Потому.

— В Питер надо, — мрачно резюмировал Иван, — Думаю Рудого мы уже не найдем.

Я согласно кивнул. Вероятность того, что Сидор убил подельника практически стопроцентная. Если делать операцию, то придется оставлять человека, знающего тебя и о тебе, непонятно с кем и где. И то, что Рудого в таком случае рано или поздно найдут — к гадалке не ходи. А идти вместе, не смотря ни на что, связывать себя по рукам и ногам. Вот и выходит, что из всей банды в живых остался один Сидор. И сто̒ит ли ради него проделывать такой длинный путь? Однозначно сто̒ит! Сложно объяснить почему. Просто жажда крови того, кто разрушил мое счастье и мой покой разъедает меня изнутри, затуманивая мозг. Я боюсь опять провалиться в безумие. Хотя в последнее время приступов не было. Давно не было. С тех пор, как я стал на тропу мести. Да и духи-призраки попритихли. Не появляются. Но я их чувствую, они где-то рядом.

Но сначала надо к Фирсу. Есть у него для меня новости, пока не понял, хорошие или плохие. С ними еще предстоит разобраться и обдумать хорошенько. Перед отъездом в Усть-Каменогорск я поручил ему проанализировать возможность производства антибиотиков, и как появилась связь, он отчитался. Без подробностей, но задуматься есть над чем.

И вот сейчас я подъезжаю ко второму входу в мои подземелья. Кое-как удалось уговорить Ивана остаться в Колывани. Сказал, что хочу перед отбытием в Питер побыть на могиле семьи. Один. Брат понял и настаивать не стал, хотя, по-моему, обиделся. Ничего, отойдет. Ванька не злопамятный.

Небольшой островок посреди Чулыма покрытый редким кустарником лишь в самом центре возвышаются невесть как оказавшиеся тут сосны. Река охватывает его двумя рукавами и, обогнув, вновь соединятся в одно русло. Весной, в половодье, островок полностью скрывается под водой, а сейчас практически целиком сливается со снежным пейзажем. С наблюдением у Фирса все в порядке, потому что стоило мне пробиться сквозь снежные наносы к месту, как передо мной, напугав коней, распахнулся черный провал. Спешиваюсь и пытаюсь зайти внутрь. Не тут-то было. Лошади уперлись. Пришлось поуговаривать, но все-таки удалось завести упрямых животинок в круто ныряющий вниз просторный транспортный коридор.

— Рад видеть Вас, Ваше Сиятельство.

Фирса не переделать. А может он специально надо мной издевается? Кто его, железяку, знает!

— Я тоже рад. Где мне тут у тебя лошадок пристроить?

— Следуйте за указателем, — передо мной загорелась световая полоса, приведшая меня в самую настоящую конюшню. Стойла, кормушки, автоматические поилки. Не знаю, как коняшкам, а мне понравилось. Тепло, вода есть, овса сыпанул из торбы, привезенной с собой, пусть отдыхают.

Ай, как хорошо в мягком удобном кресле. А то от седла задница окаменела, последнее время чуть ли не живу в нем! Да еще и чашка горячего кофе в радость. Ну а что, прикупил в Колывани пять фунтов, два килограмма то бишь. Дорого, ёлки! Он в столице-то 24 рубля за пуд, а пока до нас доедет, на вес золота становится, как Жернаков сказал. Не думаю, что такой серьезный дядя, в таких мелочах врать будет. И все равно разлетается. Надо будет купить, как возвращаться из Санкт-Петербурга буду, да привезти себе. Кофе я люблю.

— Ну, рассказывай, что ты тут напридумывал. И давай уже со связью решай. А-то мне в дорогу дальнюю скоро, а тут 700 верст не добивала. А в столице мне, как быть?

— Уже давно решено, Ваше Сиятельство. Принимающий пси-модуль для меня собран, пси-имплантат для вас готов. Вам надо только лечь в медкапсулу для его установки.

Сердце в ужасе сжалось, меня непроизвольно передернуло. Эта треклятая капсула пугала меня до потери памяти. Опять залезть в этот гроб?! Да еще и добровольно?!

— А без медкапсулы никак? — жалобно пропищал я. И знаете, мне не было стыдно за свой страх. То, что я пережил во время переноса, не пожелать самому лютому врагу.

— Никак, господин граф. Вживление имплантата давно отработанная и хорошо отлаженная совершенно безопасная процедура. Ваш страх иррационален. Рекомендую при первой же возможности обратиться к менталисту.

Ну, началось! Эту песню Фирс мне поет последние три года, наверное. Как, более-менее, привел свое хозяйство в порядок. Думаете это первый имплантат, который он пытается в меня впихнуть? Есть еще лингвистический, аналитический, на физическое развитие и скорость реакции, даже на усиление пси-способностей. И все это надо. Но, черт побери, мне страшно! При мысли о капсуле я впадаю в практически неконтролируемую панику.

— Хорошо, я подумаю, — переношу тяжелое решение на потом, — Что там с медикаментами.

— Хочу предупредить, для точного анализа у меня слишком мало информации об уровне нынешних технологий, выводы делались с учетом их среднего уровня развития соответствующего периода миров Империи.

— Ну, ты и завернул, — буркнул я, отпивая кофеек, — Но я тебя понял. Давай, излагай дальше. Только кратко.

— Если кратко, то в ближайшей перспективе наладить здесь производство пенициллина и при этом обеспечить секретность не представляется возможным. Нужен подготовленный персонал, оборудование и сырье. Или придется выносить производство в более развитые регионы. А это отразится на обеспечении секретности. Хотя, при массовом использовании лекарства установить его основу специалистам будет не сложно, а следом повторить технологию производства, или изобрести свою.

— И у тебя есть выход?

— Для начала запустить производство универсально антибиотика на базе нашей медицинской секции. Его точно повторить при существующем уровне развития цивилизации невозможно. Слабо вероятно даже, что местные определят активное вещество. При этом, с целью отвлечения внимания наладить выпуск косметических и лекарственных препаратов на основе растительного и животного мира нашего региона. Рецептура имеется, технологии не сложные. Их тоже засекретить. Потом, при запуске производства местных антибиотиков, это поможет спрятать их в общей номенклатуре. К обеспечению сырьем и непосредственно производству привлечь коренное население. Выпускать под торговой маркой «Тайные рецепты сибирского шамана». Это создаст нужный потребительский ажиотаж. Тогда завод можно и нужно ставить здесь. И он не потребует больших первоначальных вложений.

— Мдя, — удивил, так удивил, — Я так понимаю, все эти народные рецепты, к производству основного препарата никакого отношения иметь не будут? Ширма и совершенно отдельная структура?

— Да. К изготовлению универсального препарата привлекать местное население нет необходимости.

Какой у меня продвинутый искин, целый бизнес-план составил! И главное во всем прав. Всякие травки, сборы, вытяжки из желез животных можно производить, как делать нечего. И антибиотик под них замаскировать, тоже идея хорошая, только вот: — И сколько доз может выдавать наша медсекция?

— При наличии сырья порядка 20 000 доз в месяц.

— Мало! Увеличить никак?

— Нет. Это оптимальный режим выпуска. Увеличение объема приведет к падению качества изготавливаемых препаратов, что недопустимо.

— Кем недопустимо.

— Есть инструкции и нормы, утвержденные Императорской медицинской комиссией и Императорским обществом фармацевтов.

— К черту инструкции! Сейчас я ваша главная инструкция. Снижение качества влияет на безопасность людей или просто уменьшается эффективность препарата?

— Только эффективность.

И вот что делать? 20 000 доз для России это капля в море. И насколько она упадет эта эффективность?

— Рассчитай производительность и срок службы оборудования при максимальной загрузке. И еще. Сколько единиц лекарства можно сделать за сутки? Я так понимаю, что сырье у тебя есть?

— Как сырье пока можно использовать пищевые рационы. Они двойного назначения. Только их не так уж много.

Ну, что же, придется задержаться, надеюсь, Ванька не потеряет:

— Запускай производство. Сутки работаешь в оптимальном режиме, сутки с максимальной загрузкой. Задача по производству пенициллина не снимается. Мне нужен полный расклад. Какое оборудование, какое сырье, сколько людей, с какими знаниями, квалификацией. Медсекция не спасет. Нужно нормальное производство. Не обязательно пенициллина. Главное, чтобы помогало от инфекционных болезней и осложнений после ранений.

Спустя трое суток, груженый золотом и медикаментами я отправился в обратный путь. Голова и мышцы гудят после медкапсулы, в которую мне все-таки пришлось залечь. И это было трудно! В смысле заставить себя. Но тьфу-тьфу-тьфу, вроде все прошло успешно. Никаких больше встреч с подселенцем, никаких блужданий в закоулках разума, да и убивать Императора вроде пока не тянет. Закрыл глаза и через несколько часов открыл глаза. Да только все равно не верю я этому гробу. Что он там мне в мозгах накрутил, я же не знаю? А он точно накрутил! Еще имплантаты эти! Больше трех за раз устанавливать нельзя, потому поставил пока на физику, скорость, ну и связь, конечно. Они мне в Питере, думаю, больше всего пригодятся. Языки не критично, не за границу еду, аналитика пока тоже ни к чему, у меня Фирс есть, позже надо будет поставить. А лучше, пусть все так останется. Если бы не потребность в бесперебойной связи с искином, хрен бы я в этот гроб полез добровольно!

Мысли постоянно крутились вокруг завода. Хорошую идею мне подала железяка! Во всех отношениях хорошую! Тюйкулы за инструменты и оружие меня завалят сырьем. Главное спиртное им не давать. Местный народ перед этой гадостью абсолютно беззащитен. Вот тут мне как раз и казачки помогут. Они и завод охранять будут и посторонних по тайге погоняют с местными. А что сюда всякие авантюристы полезут — к бабке не ходи. От правительств, от фармацевтов, от купцов и прочая нечисть, действующая самостоятельно, на свой личный карман. А вот насчет сырья и сбыта надо с Жернаковым встречаться. Даже, пожалуй, неплохо было бы в долю его взять. Человек он известный, уважаемый. И с церковью решить обязательно. Тут с этим серьезно. Только тогда от названия «Секреты шамана» надо отказываться. Не одобрят. А вот «Дары Сибири» в самый раз будет. К отцу Федору надо. Словно само провидение толкает меня к этому человеку, начиная с той случайной встречи в храме, в первый день моего прибытия в Колывань. Так и в Бога поверить не долго.

За четыре месяца, что мы не виделись, батюшка сильно постарел и осунулся. Серое усталое лицо, трясущиеся руки, придавленные к земле плечи, и только яркий блеск впавших в черные круги глаз, говорил, что старик сдаваться не собирается.

— Здравствуйте, отец Федор.

— Здравствуй, Митрий, — он тяжело меня перекрестил. Ну, еще бы, мне-то видно, что суставы и позвоночник у старика на ладан дышат. Его должны мучить просто невыносимые боли. А он держится, даже виду не покажет, — Знаю, обрел семью. Это важно. Рад за тебя.

— Спасибо, — и едва успеваю подскочить, поддержать покачнувшегося старика, — Ложитесь, — пытаюсь подвести его к диванчику. Но вот же упрямец, ни в какую!

— Нет, давай за стол. А то не встану потом, — бормочет он, слабо пытаясь сопротивляться.

— Ложитесь! — Строго командую несносному деду, — Упрямство тоже грех!

— Дожился, — бурчит старый хрыч, — Безбожник меня грехами моими попрекает, — но послушно заваливается на диван и, не выдержав, все-таки стонет.

— Что ж Вы довели-то себя так? — мне жалко этого сильного и доброго старика.

— Так из-за тебя, — он пытается лечь поудобней, но пошевелиться у него уже не получается. Помогаю, подложив подушку под голову.

— Я-то при чем?

— Убери, без нее лучше, — командует батюшка, смирившись с участью больного, — Эх, грехи мои тяжкие. За них наказание. Не причем ты, Митрий. Вывалил на меня мор и уехал, — он пытается улыбнуться.

— Загнали Вы себя. Лечить буду.

— Не искушай! — хмурится он.

Вот же фанатик упертый! Только, нужен он мне! Значит, все равно лечить придется, как бы ни упирался.

— И не подумаю! — отрезаю я, — Если Вам так спокойней будет, могу молитвы читать во время лечения.

— Выучил? — пытается улыбнуться он, но получается лишь болезненная гримаса. Выучил, конечно! Время было. Но отвечать ничего не стал, молча перевернул старика на живот. Сейчас главное — позвоночник. Смотрю на него способностями. Вся спина сплошной сгусток боли. Да, как он еще ходить мог?! Железной воли человек!

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него[40], — начинаю громко с выражением декларировать выученные молитвы, чтобы старому было спокойней, а сам приступаю к лечению. Из-под сознания появляются знания, что и как надо делать. Руки замирают над нужными точками, разгоняя боль, напитывая позвонки и нервные окончания жизненной энергией. На периферии слышу, как мне что-то пытается сказать отец Федор, но слова не воспринимаются. На автомате бормочу заученные молитвы и продолжаю лечение. Все сильней накатывает мерзкая тошнотворная слабость, но останавливаться пока нельзя. Иначе все пойдет насмарку. В комнате становится ощутимо светлей от исходящего от моих рук зеленого света. Ощущаю на губах солоновато-железистый вкус крови. Наверное, из носа. Плевать! Немного осталось. Вот здесь еще поправить и хватит на сегодня, иначе сдохну! Все! Руки бессильно падают вниз. Тело перестают слушаться, а голову заполняет туман. Я начинаю заваливаться и сквозь мутную пелену чувствую, как меня кто-то подхватывает, не давая осыпаться мешком костей на твердый пол. Олимпиада?! Она-то здесь откуда?! И меня накрывает спасительная тьма.

Глава 17

Сидору кто-то ворожит, не иначе! Потому как уже полгода бегает от меня, гад, и даже не догадывается об этом. Вот и сейчас, вместо того, чтобы отправиться в Питер на поиски своего кровника я двигаюсь в Томск. И да, теперь я чуть ли не святой, излечивающий наложением рук и святой молитвой! Ага! Вот так, вот! И ладно бы тетка Олимпиада с ума сходила, так ведь и отец Федор, с какого-то перепугу проникся! Смотрят на меня теперь горящими фанатизмом глазами.

Я когда лечить батюшку начинал, не учел впечатлительность и религиозность местных. Вот и получилось то, что получилось. А с другой стороны их можно понять. Тетка Олимпиада, зашла проведать батюшку, а тут я громко бормочу молитвы, водя руками над больным стариком, а вокруг нас играет ослепительное Божественное сияние. Это со слов впечатлительной женщины. С последним: «Аминь», — я падаю. А еще утром еле-еле таскающий ноги батюшка, вскакивает, как молодой и подхватывает мою почти двухметровую тушку весом под центнер. При этом совершенно прекрасно себя чувствует. Тут и тетка подоспела на помощь. Вот и воспылали они от таких спецэффектов небывалым религиозным пылом.

Уложили меня на тот же диван, где я продрых почти сутки, а проснулся уже прославившимся на всю Колывань. Отец Федор с Олимпиадой не могли же умолчать о чудесном исцелении. А на меня теперь даже брат смотрит, как на икону животворящую. Да и ладно, пусть себе, смотрят, как хотят, но мне же Аксинья доступ к телу перекрыла. Потому как грешна и недостойна! И в обратном ее не убедить, уперлась баба, хоть режь! Теперь веду образ жизни полный святости и аскетизма. Пытался поговорить на эту тему с протоиереем, но получил в ответ лекцию, что Бог осенил меня своим светом, а это большая честь и ответственность. Ну и вишенкой на торте приглашения в Томск к губернатору Тобизену и епископу Томскому и Семипалатинскому Макарию. С губером встреча обещает быть полезной. Мне землю выкупать надо под завод, а то господин Костромин, судя по всему, забыл про меня, а обещал, передать просьбу по инстанции. Но у нас обещанного три года ждут, а тут даже полгода не прошло. А вот с Макарием-то мне, о чем говорить? Хотя, как это о чем?! О лекарствах и «Дарах Сибири»! Мне на них церковное благословение еще как нужно. С отцом Федором я так и не успел дела обсудить. А потом не до того стало.

С обустройством в Томске проблем не возникло. Сразу по прибытию, нас разместили в гостевых комнатах Архиерейского дома на Почтамтской улице. Отец Федор тут же ускакал к Макарию, ну а мы с Ваньшей ополоснулись во, вполне себе соответствующей стандартам даже XXI века, ванной с горячей водой и завалились отдыхать. Брательник до сих пор ходит пришибленный от неожиданных перемен, свалившихся на нашу голову. Мне не совсем понятно его чинопочитание, возведенное в абсолют, но я дитя совсем другого мира. Для меня что губернатор, что епископ просто чиновники, может быть по местным меркам и очень высокого полета, но явно не повод трепетать в экстазе, как делает Иван. Даже не ожидал от него такого. Или брата просто масштаб поразил?

— Ваньш, да успокойся уже, захотим, и у нас такая будет, — я попытался отвлечь парня от разглядывания вычурной, украшенной резьбой, позолотой и блестящей от толстого слоя лака мебели.

— Не скажи, — он покачал головой, — Нам такое не по карману. Такой даже у Павла Порфирьевича нет.

Едва сдерживаюсь, чтобы не заржать в голос.

— Ну, ты сравнил, хоромы сельского коммерсанта и архиепископский дом. А это, — под удивленным взглядом Ваньки пренебрежительно машу рукой на убранство выделенных нам апартаментов, — Noblesse oblige, то есть положение обязывает. Чтобы подчеркнуть достаток и величие церкви, — при упоминании церкви, Ванька тут же начинает креститься. Приходится и мне. Эта привычка крестить пузо по поводу и без порой жутко раздражает! Брательник наконец угомоняется и разваливается в обитом алым бархатом кресле, почему-то стойко ассоциирующемся у меня с театром. Вид у него при этом до того гордо-придурковатый, что не могу удержать смешок.

— Каво ржёшь? — подозрительно смотрит он на меня, не зная то ли обидеться, то ли присоединиться к веселью.

— Да так, — анекдот вспомнил.

— Рассказывай, — ну вот, придется выкручиваться, и что ему рассказать-то. Я по анекдотам не очень. Придется Ржевского немного переделать, думаю, Ваньше, как армейцу зайдет.

— Спрашивают как-то казака в высоком аристократическом обществе: «Господин есаул, а вы любите свою лошадь?», «Только в тяжёлом и продолжительном походе».

Ванька лупает на меня глазами, не понимая, когда смеяться, и тут до него потихоньку начинает доходить пошлая двусмысленность. Он хмуриться:

— Тьфу, дурак! — Иван осуждающе качает головой, но все же не выдержав, сначала хрюкает, а потом начинает дико хохотать. Так хохочущими нас и застал пожилой церковный чин в черной рясе и круглой монашеской шапочке. Окинув нас удивленным взглядом, приятным тихим голосом он спроси:

— Кто из вас господин Уколов?

— Я, — пришлось вставать с такого удобного дивана.

— Вас зовет Преосвященнейший Владыка Макарий.

— Позвольте привести себя в порядок? Не ждал такого быстрого вызова.

— Поторопитесь, я жду Вас в коридоре.

— Да заходите, — пытаюсь пригласить мужчину к нам в номер, но тот решительно отказывается.

— Откажусь. Поторопитесь, господин Уколов. Владыка очень занятой человек.

Ну а мне собраться только подпоясаться, в буквальном смысле. Быстро мотаю портянки, ноги в новенькие мягкие кавказские сапоги, перетягиваю ремнем даренную названным отцом казачью гимнастерку без погон — и я готов. Пройдя по застеленным ковровыми дорожками коридорам, поднялись на этаж выше и оказались перед массивной лакированной дверью. Мой сопровождающий чуть слышно стучится сухоньким кулачком и, робко приоткрыв щелку, не заходя докладывает:

— Ваше Преосвященство, я господина Уколова привел.

Я не слышу, что ему ответили, но мужчина, отпрянув от двери, открывает ее шире и приглашающе машет мне рукой.

Большой, вдоль одной стены заставленный стеллажами с книгами кабинет. Мощный стол, над ним иконы. Привычно осеняю себя крестом. Правей икон ростовой портрет Александра III. Большие, от потолка до пола, окна завешаны красивыми белыми с золотом портьерами, тут же в ряд стоят стулья для посетителей. Помещение просто олицетворяет собой богатство и величие. Ну, и где епископ? В кабинете совершенно пусто. Но кто-то же ответил моему проводнику. Тут за книжными стеллажами отворяется небольшая дверца, замаскированная под дубовые декоративные панели, украшающие нижнюю треть стен, и оттуда выглядывает отец Федор:

— Проходи, Митрий, — он кивает головой в комнату, откуда появился, — Мы сегодня по- простому.

Небольшая комнатушка обставлена довольно аскетично, зато вся увешана иконами. Тусклый свет пробивается через маленькое, под самым потолком, глухое оконце. Потому в помещении душно и тяжело пахнет горящими свечами. Узенькая софа с гнутыми под звериные лапы ножками и жесткой деревянной спинкой застелена обычным серым шерстяным одеялом. Вместо подушечки валик. Круглый чайный столик у стены, с двумя невысокими креслами по бокам. Третье, не вписывающееся в гарнитур, поставлено видимо специально для меня. Вот и все убранство.

На одном из кресел, сидит мужчина лет 55–60, пристально вглядываясь в меня из-под сурово сдвинутых косматых бровей умными, с толикой юношеского любопытства глазами. Высокий лоб с залысиной. Бороду лопатой, достигающую длинной середину груди, густо усыпала седина. Простую черную рясу украшает массивный золотой крест.

Пустые чайные чашки, ополовиненная вазочка с малиновым вареньем и крошки от баранок, стоящих тут же на столе, говорят о том, что старики сидят уже долго. Через еще одну, незамеченную мной дверцу, больше похожую на лаз, низко согнувшись занырнул мальчонка с парящим самоваром. Ловко водрузив его на столик, служка тут же исчез.

— Здравствуй, Дмитрий. Налей нам чайку и присаживайся, — движением руки Макарий показывает мне на кресло по центру. Отец Федор уже уселся на свое место и поглядывает на меня с легкой, едва различимой улыбкой. Пока я колдовал с чашечками, деды молча наблюдали за мной. Потом еще минут пятнадцать так же молча швыркали кипяток. Ну, и я не отставал. Хороший чаек у епископа, душистый, с травами таежными.

А потом начался допрос. Куда там Костромину с Зубрицким! Полицейские по сравнению с этими матерыми дедами, что щенки перед волкодавами. Кто я такой, откуда взялся, что помню о себе, о прошлом, а не о себе, а может каких людей вспомнил или события? Где научился фехтовать, убивать, лечить? Лекарства? От холеры и тифа? Отлично! Обдумаем! Покажешь потом и расскажешь подробней. А драгоценности откуда? Много их? Продать? Не надо продавать — церковь выкупит. Завод? Дары Сибири? А церкви какой интерес? Тоже решим. Монахи помогут. Мед, воск, травы. А вот самоедин только крещеных на производство, иначе не будет тебе благословения. А, кстати, почему ты — православный, стал учеником шамана? А может от веры отступился? Нет? Не верил особо? Почему? А как относишься к Государю Императору? А к монархии? Русскому народу? Иноверцам? Почему не помнишь ничего, а имя свое и фамилию помнишь. А точно ты Уколов? А может Бестужев? А фамилию Бестужев раньше слышал? Где? При каких обстоятельствах? Как родня встретила? А в Усть-Каменогорске, что запомнилось? Кто обучал этикету? Языкам? Почему часто вставляешь в разговор английские словечки? Вот уж не замечал за собой, но раз спрашивают, значит, проскакивали где-то англицизмы, все-таки в моей прошлой жизни их хватало. И все это под видом доброжелательной беседы.

В общем, выжали меня, как тряпку. Аж, гимнастерка на спине вспотела. Ну, как есть, чекисты-энкаведешники. Хорошо хоть готовился я к этому разговору. Обдумал все, мысленно отрепетировал. Вопросы-то большей частью предсказуемые задавали. Правда, и мои собеседники готовились. По крайней мере о деталях моей поездки в Красноярское они были в курсе. Но все же ничего лишнего я, вроде, не ляпнул. Зато, заводик мой благословили. Но с условием, что быть при нем часовне и батюшке. Надзирателя, то есть, приставили. Да не одного, потому как обещали еще рабочие руки в виде монахов. Вот зачем они мне там?! Но отбрыкаться не получилось. Зато Макарий разрешил писать на этикетке, что продукция выпускается с его личного благословения. А это неимоверная честь и мощное продвижение по местным меркам.

Лекарства разрешили попробовать на тяжелых больных в богадельнях при церковных приходах. На что пообещали выдать надлежащую бумагу от аппарата епископа Томского и Семипалатинского. При этом ненавязчиво обязали нас с Иваном по дороге в Питер сопроводить до Златоуста обоз с хлебом для голодающих. Будет и своя охрана из казаков и монахов, но два лишних бойца вовсе не повредят. Грабить стали на дорогах беспощадно. Голод покатился по Уралу и центральным губерниям России, набирая обороты. Холеры пока еще не было, а вот тиф уже появился. Люди от безнадеги шли на любые преступления, чтобы спастись и спасти родных и близких. Да и при раздаче хлеба случались происшествия.

Напоследок полечил Макарию суставы больные, так же с молитвами и легким зеленым сиянием. Побожился, что нет в даре моем участия сил богопротивных. На что получил, скрепя сердце, разрешение заниматься целительством. И то, только тогда, когда совсем уже больше никак. Но лучше не заниматься. Потому как бесконтрольные чудеса, суть есть зло и смута. И вещи такие надо творить только под приглядом церкви, в крайнем случае, гражданской администрации, дабы не было брожений в народе крамольных. Я и не собирался так-то. Помог разок нужному и симпатичному мне человеку, так сам же этот человек и раздул из мухи слона. Ага, а взгляд-то отец Федор отводит. Стыдно! Стыдно должно быть, товарищ батюшка!

Приема у губернатора пришлось ждать четверо суток, господин Тобизен был очень занят делами губернии. Благо, из гостевых комнат архиерейского дома нас никто не гнал. Время это я зря не тратил. Посетил Императорский Томский университет на предмет поступления туда на будущий год. Принял меня почему-то чиновник специальной дисциплинарной комиссии. Сухой, желчный мужчина с одутловатым лицом в мундире, висящем на нем как на вешалке. Взглянув на меня высокомерно и брезгливо, будто на вошь, сунул листок со списком предметов обязательных для сдачи при поступлении и отвернулся, буркнув, чтобы приходил летом. Пришлось немножко встряхнуть зарвавшегося штафирку, не с бедолагой-семинаристом разговаривает, а с казаком. На возмущение и угрозы этого хрена, с доброй улыбкой посоветовал ему отправить жалобу в Третий военный отдел казачьего войска, а еще лучше напрямую наказному атаману господину генералу от кавалерии Таубе. Хмырь тут же сник и все же соизволил объяснить, какие кафедры имеют место быть в учебном заведении. Потом с ехидством заметил, что обучение стоит пятьдесят рублей в год, и мундир справляется за свой счет. А это сотня рубликов. Но видя, что суммы большого впечатления на меня не произвели, сник еще больше. В конечном итоге он спровадил меня к господину Леману[41], декану кафедры фармации и фармакологии, если уж заниматься производством лекарств, то и образование надо получать профильное. Я даже слышал, как этот червь бумажный облегченно вздохнул, когда я выходил из кабинета. Но в случае поступления сюда, врага себе я уже нажил. Интересно, что за дисциплинарная комиссия? Как-то не вяжется все это со студенческой вольницей.

Эдуард Александрович был занят, читал лекции. Мягкий, вкрадчивый голос с хорошо ощутимым акцентом раздавался из аудитории. Я поневоле прислушался. И заинтересовался. Правда, понимал, о чем идет речь с пятого, на десятое, но понимал же. А когда профессор перешел на целебные свойства растений, лекция стала еще занимательней. Тут уже и я мог многое рассказать профессору. Все-таки почти пять лет в учениках у местного шамана. А в тайге таблеток нет, только природные средства.

Наконец, лекция закончилась и из аудитории гурьбой повалили студенты. Худюще, с впалыми щеками, в мундирчиках и… при коротких шпагах! А ковырялки-то эти им зачем? По тому, как большая часть спотыкается о болтающиеся ножны видно, что оружие это для них совершенно чуждое и непонятное. Однако, есть и те, кто шагает уверенно, привычно придерживая эфес. Эти, думаю, или из наших — казаков или из дворян. Они и выглядят получше. Видно, что питаются нормально и тяжелым трудом себя не изнуряют.

Разговор с профессором поначалу не сложился. Оно и понятно, занятой образованный человек, и тут какой-то казак неизвестно откуда. Да еще и о поступлении что-то там пытается выяснить! Для этого есть другие люди. А ему некогда. Пришлось пойти с козырей, благо, что-то похожее на бизнес-план, всегда таскаю с собой, в любой момент могут вызвать к губернатору. А там вполне возможно потребуют обоснование на выкуп земли. Вот и ношу с собой пачку бумаг, напечатанную Фирсом на желтой бумаге с облюдением нынешней орфографии. В той же папочке у меня и рецептура. Как предложенная искином, так и своя, от Эрохота. Вот этим я и купил Лемана с потрохами. Поначалу Эдуард Александрович отнесся к записям более чем скептически. Но по мере чтения, брови его стали подниматься все выше и выше, а ленивое пренебрежение сменилось горячим интересом. Минут через пятнадцать изучения бумаг бросив мне:

— Ждите здесь! — он стремительно, не отрывая взгляда от бумаг, умчался в неизвестном направлении. Не убился бы, а то совсем под ноги не смотрит. Ну а я что, сказали ждать, стою, жду. Мимо меня несколько раз прошли профессора и студенты, поглядывая на незнакомого казака, кто с любопытством, кто с пренебрежением, а кто и с вызовом. Не обращаю на них внимания. У меня тут свои цели — узнать о своем поступлении и о перспективных и бедных студентах, которых можно будет потом привлечь на производство.

Вернулся Леман с каким-то бородатым мужиком:

— Вот, Павел Войцехович, — бесцеремонно ткнул в меня пальцем профессор, — Этот молодой человек.

— Буржинский, — он резко кивнул головой, представляясь, — Павел Войцехович, декан кафедры фармакологии.

— Уколов Дмитрий Никитич, — растерянно отозвался я, — Эээ, простите, а разве не Эдуард Александрович руководит кафедрой?

— С недавнего времени я вхожу в состав правления университета, передав кафедру Павлу Войцеховичу, — гордо сверкнул лысиной Леман. Вот же чернильная душонка, подставил меня, ввел в заблуждение. Это выходит я к руководству учебного заведения приперся по сути с ерундовыми вопросами. Тогда понятно, почему профессор меня так встретил. Тут и завкафедрой-то птица не моего полета.

— Простите Эдуард Александрович, не знал. Был введен в заблуждение.

— Бывает, молодой человек, бывает, — покивал тот и тут же спросил, — А скажите, Дмитрий Никитич, откуда у Вас эти записи?

— Мои, — я непонимающе посмотрел на взирающих на меня с недоверием профессоров, — А что? Что-то не так?

— Нет, Вы не поняли! Кто писал сей труд?! — нетерпеливо воскликнул Буржинский.

— Я и писал, — все равно не понимаю. Или Фирс сунул мне материалы не соответствующие земной флоре и фауне? Так я, вроде, просмотрел. Нет там ничего такого. Обычный каталог лекарственных растений Западной Сибири, хорошо знакомых и узнаваемых чуть ли не с детства. Ну и частично народные средства из арсенала тюйкулских шаманов и охотников. Правда, систематизированы как мне удобно. По болячкам, от которых помогают. Ученым, наверное, непонятно. У них же наверняка своя классификация, по цветикам-семицветикам, да вершкам-корешкам.

— Не врите! — чуть ли не взвизгнул Леман, с усилившимся от возмущения акцентом, — Здесь работа многих лет целого научного коллектива!

Пожимаю плечами и, оскорбленно вскинув голову, выдаю:

— Я, не заглядывая в эти бумажки, могу рассказать все, что там написано, и еще от себя добавить. Просто, получилось так, что я около пяти лет прожил среди тюйкулов, принятый в ученики их шаманом. Многое описанное здесь, — я киваю на пачку бумаг, которая так оставалась в руках Буржиснкого, — Давно известно и с успехом применяется коренным населением Сибири. Я не могу рассказать, почему то или иное растение помогает от какой-то хвори, как раз, чтобы понять это, я и пришел к Вам. Но зато могу подробно рассказать, что из этого списка и от чего можно использовать, когда собирать и, как готовить.

После чего я был утянут в пустую аудиторию и буквально взят в плен этими двумя фанатиками от науки. У меня сложилось впечатление, что они готовы прямо сию минуту обрядить меня в мундирчик со шпажкой и приковать к батарее, чтобы я рассказывал им об отличиях лесной и тундровой брусники, тонкостях ее цветения в зависимости от места произрастания и прочих совершенно обыденных для меня и удивительных для них мелочах. К нам не раз заглядывали студенты и не только, но тут же исчезали, нарвавшись на яростные, горящие жарким пламенем безумия, фанатичные взгляды ученых.

Вырваться удалось только клятвенно пообещав вернуться к ним летом и устроить экспедицию в тайгу для сбора лекарственных трав. С перспективными студентами тоже обещали помочь ближе к лету. Сказали, все равно большая часть отсеется, не выдержав напряженного графика или не имея возможности оплатить обучение. Именно таких, бедных, но умных, я попросил тут же отправлять к Колыванскому протоиерею Федору. Оставлю батюшке денег, пусть подписывает с ними договор, по окончанию университета отработать на заводе не менее десяти лет. А я за это буду оплачивать их учебу. Более того, два профессора насели на меня, чтобы я допустил их на производства. Им действительно было интересно, что и как я собираюсь делать. Ну а мне не жалко. Два таких ученых — большое подспорье в работе. Смущает только то, что оба иностранцы. Ну, никак не могу я воспринимать немцев и поляков, как своих. Хотя, здесь они вполне себе замечательно служат практически повсюду, являясь подданными Российской Империи. Ну да ничего, в подземелья ходу им не будет. А что касается производства из природных компонентов, все одно рано или поздно повторят конкуренты. Вот к антибиотикам точно их на пушечный выстрел не допущу! Там только свои будут, хорошо проверенные и обязанные, да и те под присмотром.

На фоне двух таких насыщенных встреч, аудиенция у губернатора вышла более чем блеклой. Господин Тобизен по-моему сам не знал, для чего пригласил этого непонятного человека. Он разглядывал меня своими рыбьими чуть навыкате глазами, как какую-то невиданную зверушку. Вежливо поинтересовался, чем меня наградить за спасение офицера и протоиерея. Выяснив, что всего лишь дозволением выкупить землю, тут же повеселел. Вызвал какого-то согнутого крючком мужчину, распорядился во всем содействовать мне в моей просьбе и к обоюдному облегчению милостиво отпустил меня из кабинета.

В общем, земля, которую я хотел выкупить, обошлась мне в 200 рублей. И судя по довольной, счастливой роже человека-крючка, переплатил я изрядно. Ну и пусть себе. Главное быстро. Буквально через три дня после аудиенции мне прямо в архиерейский дом доставили все бумаги на землю. С печатями и подписями.

Я даже не заметил, как подошло Рождество, которое мы с Иваном отметили, отстояв большую службу и угостившись в лучшей ресторации Томска. А еще через три дня, получив благословение самого Макария, от которого брательник впал в самый настоящий религиозный экстаз, мы с продуктовым обозом двинулись в сторону Златоуста.

Глава 18

Московско-Сибирский тракт — дорога длинной почти в 9000 верст, соединяющая Москву с далекой Китайской империей. Изъезженная тысячами обозов, исхоженная сотнями тысяч переселенцев и каторжан. Обильно политая их слезами, потом и кровью. Каждые 25–30 верст казенные почтовые станции, а рядом обязательно этапная тюрьма. Никогда не пустующая. Сколько таких этапов повстречалось нам на пути. Не счесть. Голодные, худые, измученные люди, одетые в какую-то рванину, многие в кандалах, липнущих на морозе к коже, и оставляющих страшные не заживающие раны, пропускали наш обоз, сойдя на обочину, валясь прямо в снег. И провожающие нас взгляды. Пустые, безжизненные, обреченные, злобные, яростные, жадные, все было в этих взглядах, не было только добра и надежды. Всегда следом ползет несколько саней. Для умерших в пути. Их доставят до ближайшей этапной избы и там, заактировав смерть, похоронят. Отсюда и пошло выражение «Доставить живым или мертвым». Такой же усталый, обозленный конвой, только вид сытнее, да одежа получше, дымит самокрутками, пользуясь небольшим роздыхом в тяжелом пути.

За этапом тянутся сани и подводы переселенцев. Потому как хоть и страшно с варнаками идти, но одним в холодной тайге еще страшней, а здесь, глядишь, и солдатики, чем помогут. Люди служивые, важные, но из своих же, из крестьян. Главное офицера не гневить, чтобы не прогнал. А кто отбился, не выдержал… Что же, видели мы и таких. Мертвая лошадь, упавшая на колени и семья в латаной-перелатанной телеге, потому, как в путь вышли еще летом. Женщины и детишки кутаются в какие-то лохмотья, сидя в кузове, а мужик лежит рядом с лошадью. Он пытался поднять ее, бедную, но упал рядом сам и не смог больше встать. И некому уже было ему помочь. Попадались и разграбленные караваны. Пострелянные, порубленные люди и пустые сани с телегами. Без лошадей. Кто это сделал? Да Бог весть! Могли беглые каторжане, могли крестьяне или казаки из ближайших деревень и станиц, а могли и кочевники-киргизы, сейчас казахов называют так, степь-то вот она, совсем рядышком.

В Тюмени увидели первые санитарные кордоны из солдат. Дальше уже вовсю свирепствовал тиф. Кое-как сколоченные из стволов берез рогатки перекрывали основной тракт, пропуская дальше только каторжные этапы. Переселенцев разворачивали. Те безропотно поворачивали назад и, отъехав с километр, съезжали с тракта и двигались в обход, по проторенной времянке. Об этом объезде все прекрасно знали, но ничего не предпринимали. Потому что остановить их, вернуть назад, значит обречь на верную смерть. Они просто не доедут до голодного Челябинска. Вот и шли люди вперед, разнося заразу все дальше и дальше по, пока еще, сытой и здоровой Сибири.

На подходе к Челябинску все чаще и чаще стала попадаться брошенная скотина. Мертвые лошади и коровы лежали вдоль дороги, присыпанные снегом. А еще живые стояли рядом глядя на людей полными смертельной тоски глазами. Позже я узнал, что животных выгнали крестьяне, просто потому что их нечем было кормить. Сено закончилось, овес съеден людьми, которые уже в полной безнадеге сушили и толкли древесную кору, чтобы испечь из нее подобие хлеба. О какой скотине-кормилице может идти речь, тут бы самим не сдохнуть. Крестьяне семьями снимались с насиженных мест и уходили в город. Только там было не лучше. Совсем не лучше.

В Челябинск прибыли 14 февраля. Здесь обоз был остановлен и фактически насильно конфискован флигель-адъютантом полковником Косачом, присланным из Санкт-Петербурга для борьбы с голодом и тифом. Его можно было понять, город был на грани катастрофы. Для оказания помощи нуждающемуся населению были задействованы благотворительные учреждения: городская бесплатная и дешёвая столовая комитета призрения нищих; попечительство «Красного Креста»; убежище для детей с тремя его отделениями и ночлежный дом. Мещанам и разночинцам полагаются правительственные пайки — 20 фунтов и 10 фунтов мяса, кому-то должны были выдаваться денежные пособия от рубля до трех. Да только доходили до адресата от этих денег сущие копейки, оседая большей частью в карманах чиновников. Крестьянам и городской бедноте и вовсе оставалось только одно — отдать детей в убежища, где их хотя бы накормят, а самим искать пропитания «милостью Божьей». Тем счастливчикам, кому удалось занять место в ночлежке, мог перепасть скромный ужин и полфунта ржаного хлеба. А могло и не достаться ничего.

Ивана оставил в гостинице, а сам, прихватив с десяток доз антибиотика, отправился в городскую больницу. Дороги, не смотря на бедственное положение города, были чищенными, даже извозчики работали, катая сытую белую публику. У одного такого, по самые ноздри закутанного в овчинный тулуп, узнал дорогу. Он настойчиво предлагал довезти, «всего» за полтинник, но я отказался. Хотелось пройтись пешком. Да и просто побыть одному тоже надо. В дороге как-то с этим было туго. Постоянно среди людей, постоянно на виду.

Пушистый снежок умиротворяюще поскрипывал под теплыми пимами. Едва свернул от центра, где мы остановились, как стало тихо и безлюдно. Узенькая улочка, с двух сторон стиснутая обшарпанными доходными домами, для небогатого народа. Благодаря этой тишине я услышал едва слышный скрип открываемой двери, просто из любопытства обернулся и увидел, как из полуподвала оскальзываясь на обледенелых ступеньках пытается выбраться какой-то мужчина. Ему это едва удалось, но уже наверху, ноги подкосились и он упал. Не сильно, просто осел на мерзлую землю. Я ждал, что мужчина поднимется. Но он лежал, не подавая признаков жизни. Бросился к нему, мало ли что с человеком случилось.

Он лежал и лупал на меня закисшими глазами из впалых глазниц. Старая, поточенная молью не по погоде шинелька, картуз с ломанным козырьком.

— Господин, шапку купите, хорошую. За рубль отдам. Или хлебушка, еды, — просипел он, с мольбой глядя на меня и пытаясь ослабевшими руками выдернуть из-за пазухи какой-то треух. Вроде как лисьи, я не особо приглядывался. Зачем оно мне. А мужчина все повторял. — Купите шапку, хорошая шапка.

— Не нужна мне твоя шапка, себе оставь, — резко обрываю его, — Сам лучше надень, уши поморозишь в картузишке своем.

А он словно не слышал, повторял и повторял:

— Купите шапку, господин, хорошая шапка. Купите. А то помрут ведь Ниночка с Анечкой, совсем плохие. Помрут ведь, — по его впалым бледным щекам текли слезы, а тонкие белые губы шептали и шептали, — Купите шапку, господин, купите. Помрут ведь. Ниночка с Анечкой. Купите. Хорошая шапка.

Вот ведь заладил.

— Ты что не встаешь-то? Давай помогу.

— Не могу. Сил нет, — он попытался улыбнуться, а может это просто была болезненная гримаса, мужчина явно находился в крайней степени истощения и продолжил свою мантру, — Шапку купите. Хлебушка бы. Ниночке с Анечкой. Помрут ведь.

— Горе, ты, луковое, — поднимаю мужчину на руки и скатываюсь по ступенькам вниз, туда откуда он только что вышел. Он легкий, как пушинка. Ногой открываю едва прикрытую дверь и оказываюсь в темном обледенелом тамбуре, в конце которого две двери. Одна закрытая, вторая чуть приоткрыта. Направляюсь к ней. Так же ногой отворяю ее. В нос шибает тошнотворной вонью нечистот, немытого тела и еще чего-то кислого.

Небольшая темная комнатушка. Квадратов пятнадцать от силы. Свет едва попадает сюда через узкое горизонтальное оконце под потолком, в которое виден край тротуара. Печь давно не топилась, в помещении едва ли теплее, чем на улице. По центру стол, накрытый белой, аккуратно заштопанной скатеркой, с краю скатерти большое желтое пятно, выделяющееся даже при таком плохом освещении. Видно, что его безуспешно пытались застирать, ткань в этом месте довольно потерта. Похоже, именно из-за этого пятна скатерть и не удалось продать. Все остальное, судя по всему, было распродано. Стульев нет, кроватей нет, на окне когда-то была занавеска, теперь осталась только провисшая веревка привязанная на два бантика к вбитым в стену гвоздям. В самом углу рядом с печуркой на ворохе тряпья лежат два тела. Две женщины. Вернее девочка лет пятнадцати и женщина непонятного возраста. На них страшно смотреть, насколько они истощены. Если бы не моргающие нет-нет веки, я принял бы их за трупы. Оглядываюсь в поисках, куда положить мужчину и не нахожу. Может на стол? Нет! Стол шатается, кренится и я слышу глухой звук от падения отвалившейся ножки. Опускаю мужчину на пол, рядом с его женщинами. Он, судя по всему, уже бредит:

— Господин, купи шапку, шапку купи. Хорошая шапка. Ниночка с Анечкой. Умрут ведь. Шапку купи.

От дикой, накатившей ярости до крови прикусываю губу, не замечая боли. Только чуть погодя чувствую потекшую по подбородку теплую каплю. Как?! Как можно довести людей до такого?! Не в войну, не в блокаду, в мирное время! Как?! А там, в гостинице в ресторане сидят и жрут в три горла! Я и сам только что пообедал. Хорошо покушал. Щи с говядиной, семга, хлебушек теплый, ароматный. Значит, есть продукты в городе!!! Почему их нет у этих людей?! Они не нужны никому?! Государству, царю, губернатору? Рука ложится на лоб девчушке. Она вся горит. Проверяю мать и отца. Эти вроде нет. Просто ослабшие.

Подхожу к столу и сворачиваю скатерку. Она видимо дорога хозяевам, за ней следили, штопали. Стол тоже дорог, иначе бы его пустили на дрова. Но нет, оставили. Почему-то представилось, как эта небольшая семья собиралась за этим столом, дождавшись отца со службы. Мама накрывала ужин. Он кушали, перешучиваясь, делились друг с другом пережитым за день. Потом, наверное, играли в какую-нибудь настольную игру. И ложились спать, пожелав друг другу «Спокойной ночи». Лубок?! Может быть. Но видно, что за этим небогатым жильем хозяева следили, любили его, берегли, пока не пришла крайняя нужда. За домом, в котором нет счастья, так не следят.

Сильным ударом кулака разбиваю стол. Ничего, останутся живы, купят еще. Я сам куплю. Главное спасти их. Почему-то мне это показалось крайне важным — сделать так, чтобы эта семья выжила. Чтобы они снова могли собраться за столом, улыбаясь друг другу, поужинать и сыграть в лото. Или во что там, не знаю. Кое-как руками, ни топора, ни ножа я в доме не нашел, разломал стол на щепу и затопил печь. Огонь весело затрещал в печурке. Тут же нашел какой-то чугунок. Вода… Где вода? Нет? Ну ничего. Быстро метнулся на улицу и набрал снега. Спустя несколько минут у меня был кипяток. Аккуратно, чтобы не обжечь, с ложечки напоил им девочку, мужчину, потом женщину. В остатках уже подостывшей воды развел лекарство и влил в рот девочке. Я не знаю что с ней. Тиф, холера, просто простуда… Я не врач, ее в больницу надо. Но сначала накормить их всех. Иначе вернуться после лечения ей будет некуда. Интересно, кто из них Ниночка, а кто Анечка? Хотя, какая разница. Бегом бросаюсь обратно в гостиницу и вваливаюсь к Ивану. Тот храпит, развалившись на кровати.

— Ваньша, подъем!

Он тут же вскакивает, будто и не спал только что.

— Что случилось, Мить?

— Одевайся! — командую я, — Нужны дрова, где хочешь найди!

Брат без лишних слов начинает натягивать сапоги:

— Сколько?

— Чего сколько? — оборачиваюсь я уже с порога.

— Дров сколько? — Ванька спокоен, как удав. Вот не знаю, как бы я воспринял, если б меня разбудили и велели найти дрова. Наверное, для начала все-таки поматерился. А тут просто: «Сколько?», — и всё!

— Пока вязанку, достаточно будет. Потом воз.

Он кивнул, приняв к сведению, а я рванул в ресторан. Едва я появился зале ко мне тут же быстро, но в то же время чинно подошел метрдотель.

— Что изволите? Столик? Или подать в номер? — ну так, мы недавно отсюда, и оставили тут по нынешним временам неплохие деньги. Да и одежда на нас хоть казачья, но добротная, из дорогой ткани. Так что обслуживание на уровне.

— Нужна жидкая пища. Три… Нет, шесть порций. С собой.

— Солянка деревнская, щи с телятиной, рассольник по-купечески, жардиньер, уха сборная с расстегаями?

— Давай три щей и три ухи. И прибор в счет включи, не верну, — метрдотель кивнул, — И уважаемый, как Вас звать?

— Петр Ильич, к Вашим услугам, — он с достоинством и в тоже время с долей удивления поклонился.

— Петр Ильич, я недавно в Вашем городе, где тут можно быстро купить теплые вещи. Недорогие, не для себя беру.

— В квартале отсюда, если от выхода направо пойти, будет лавка господина Бурмистрова. Думаю, там Вы найдете все необходимое.

— Благодарю, — я сунул мужчине рубль, заслужил, — Вернусь через полчаса, все будет готово?

— Непременно, — кивнул метрдотель, — В номер подать?

— Не надо, сам зайду, — я не видел, как Петр Ильич кивнул, принимая мои слова к сведению, надо было спешить. Там люди умирают.

Купить у Бурмистрова три полушубка, несколько кофт и пару шерстяных шалей заняло минут двадцать. Особо к вещам не приглядывался, просто взял, что, на мой взгляд, подошло бы по размеру. Возвращался, то и дело срываясь на бег, не знаю, чем меня зацепили эти люди. За время своего путешествия, насмотрелся всякого, да и жизнь у тюйкулов, не была беззаботным праздником. Но тут, вот эта аккуратненько, с любовью заштопанная старая скатерть и веревочка с узелками бантиком… А еще мужчина, уже не чувствующий сил подняться, но даже в бреду, пытающийся спасти своих Ниночку и Анечку…

Ваньша уже ждал меня.

— Нашел дрова?

— Нашел, — кивнул он на мешок стоящий у двери, своей серостью и равными дырами из которых торчат углы березовых полешек диссонирующий с богатым убранством мебелированных нумеров, — Что за спешка, Мить? — наконец, поинтересовался брат.

— Пойдем, по дороге расскажу.

Ваньша накинул полушубок, малахай, легко, как пушинку подхватил мешок, и мы спустились вниз. Еда была уже готова. Глиняные горшочки стояли в два рядка в корзинке, видим специально приспособленной для такого случая. Слишком уж идеально вошли туда горшки по размеру.

По дороге рассказал Ивану про умирающих людей. Парень отнесся к рассказу совершенно спокойно. Здесь, вообще, к смерти относятся не так, как в оставленном мною мире, да и в мире графа тоже. Здесь смерть что-то неизбежное, пусть неприятное, и даже страшное, но не так, чтобы очень. Все в руках Божьих. Этот религиозный фанатизм с проистекающим из него фатализмом порой бесит! Вы же люди, мать вашу! Цари природы! Бейтесь, деритесь, цепляйтесь зубами за жизнь, за будущее! Да, я пытался когда-то застрелить себя, но у меня выбор был не богатый. Или так, или дожить остаток короткой жизни безумным овощем, гадящим под себя, не нужным близким и раздражающим санитарок. Может именно этим зацепил меня незнакомый мужчина? Он до последнего, пока не упал без сил на крыльце собственного дома, сражался за своих родных.

В комнатушке, за время моего отсутствия ничего не изменилось. Разве что хозяин перестал бредить забывшись сном. Девочка тоже была без памяти. А женщина так и лупала мутными глазами. Даже непонятно, видит она нас или нет. Стол уже прогорел, и не успевшее толком прогреться помещение снова выстыло.

— Вань, ты печкой займись, — попросил я брата, — И какой-то топчан раздобыть надо что ли. Нельзя чтоб вот так на полу. Вааань…

Парень застыл, уткнувшись взглядом в девчушку. Что он там сумел разглядеть, не знаю. Истощенное, с впавшими щеками, запекшимися от жара губами лицо, горящее лихорадочным румянцем и грязные волосы колтуном раскиданные на грязном, кишащем насекомыми тряпье. Но ведь разглядел. Или его просто пробрало увиденное?

— Вань!

— А, да — он поднял на меня странный затуманенный взгляд, — Щас, брат, — он ринулся к печурке. Загрохотали по полу вытряхнутые из мешка полешки, — А топор?

— Нет топора. Забыл совсем.

— Ага, — он кивнул и выскочил из комнаты.

А я уселся прямо на пол, отодвинув так и не пришедшего в себя мужчину, и вытащил из корзинки первый горшочек. Тут же лежали простые деревянные ложки. Спасибо Петру Ильичу, догадался положить. Я как-то упустил. Здесь тоже должны быть, но где их искать? Хотя, вот же они, на окне, торчат из старенькой кружки. Интересно, а где посуда у них? Неужели продали и ее? Комната совсем пустая, тут и спрятать чего-то негде. Женщина в сознании, с нее и начну. Я подсунул ей под голову тот самый треух, и аккуратно влил в рот первую ложечку ухи. Часть бульона потекла по щекам. Она с трудом проглотила жидкость, во взгляде начала появляться осмысленность. Еще бы, я их уже второй раз поддерживаю способностями. Только толку с них с гулькин нос, люди просто до края истощены. А девочка еще и больна. Почему не заразились родители непонятно. Или у них еще все впереди? Нет! Умереть я им не дам! Я со злостью посмотрел на запыленную иконку с потухшей лампадкой перед ней. На хрен ты такой нужен, если допускаешь подобное?!

Послышались шаги, и в комнату ввалился Иван с мужичком в тулупчике с бляхой дворника.

— Вот, дядька Никодим, сюда надо организовать топчаны или лавки, сам посмотри. Деньги есть. Заплатим.

— Найду, Вань, — кивнул тот, — Вот жеть беда какая, совсем отощали Кудимовы. А я заходил к ним, намедни, проверить хотел. Не открыли. Думал к родне, куда подались. А оно вона чё…

— Давай, дядь Никодим, — поторопил его Иван, — Топор верну потом. А ты еще на счет дров подсуетись.

— Дрова дорогие нынче, — взглянул на него дворник, — Пять рублей воз.

Ванька кинул на меня вопросительный взгляд, деньги-то мои тратим сейчас. Я кивнул и, вытащив из кармана бумажник, кинул брату.

— Давай, — он сунул дворнику деньги, — И утварь нужную раздобудь. Стол, стулья. Сам знаешь.

Дворник развернулся на выход:

— Никодим, — окликнул его я, тот обернулся, — Их бы помыть и остричь.

Тот понимающе кивнул, кинув быстрый взгляд на деньги. Похоже, Ваньша выдал с хорошим запасом, раз мужик такой сговорчивый оказался.

— Николая я обмою. А Нину с Анюткой Марфа моя.

Значит Анютка — девочка, а Нина ее мама. А хозяина зовут Николай.

— Аню не надо. Сейчас накормим и в больницу отвезем. Там все сделают.

Дворник еще раз мотнул головой и вышел. Ванька занялся печкой и через несколько минут в ней весело затрещали дрова. Женщина тем временем стала глотать лучше. Но много еды ей давать не стал. Пусть жиденькое, с давленной рыбкой и картошечкой, но видно, что голодали они долго, чтоб заворота кишок не было. Так же потихоньку, стал заливать бульончик девочке. Она или почувствовала себя лучше от теплой пищи, или стало помогать влитое в нее лекарство, но вскоре Анечка пришла в себя, распахнув огромные зеленовато-серые глаза. Ну как?! Как этот ухарь разглядел в ней такую красоту?! Ведь лежала высохшей веткой! Я с удивлением посмотрел на брата, то и дело кидающего заинтересованные взгляды на девчонку. Перед стариками с их невестами устоял, а тут с первого взгляда запал на чумазую доходяжку. Вот и не верь после этого в чудо.

Последним накормил Николая. На троих хватило одного горшочка. Ничего, не пропадет. В комнате тем временем стало гораздо теплее. Пару раз заходил дворник. Первый раз с еще одним мужиком принесли пару широких лавок, на котрые мы переложили женщин. Для Николая, спустя еще какое-то время, Никодим притащил старый матрас. Ну что же, все лучше, чем на голом полу лежать. Отравил его за извозчиком, ребенка надо срочно везти к докторам.

— Мить, давай я отвезу? — брательник смотрел на меня с такой мольбой, что я не смог ему отказать. Хотя мне в больницу было нужнее. Придется ждать, когда вернется, а потом идти самому.

— Заверни в тулуп хорошенько. Она и так горит вся. Как бы хуже не было.

Может, надо было дать ей еще лекарство, но я побоялся. Организм к антибиотикам непривычный, как бы хуже не сделать. Фирс проинструктировал, как и в каких случаях его использовать. Но на такую запущенную ситуацию мы с ним просто не рассчитывали. Подъехал извозчик и Иван, плотно укутав девочку, повез ее в больницу. Спустя несколько минут пришел дворник с женой. Принесли с собой медный таз и железное ведро, полные снега. Поставили их на печку, растапливать.

— Мыло есть? — спросил я у Никодима.

— Дегтярное, — он хмуро кивнул. Ухаживать за болящими ему не очень нравилось, но желание заработать было сильней. Марфа тем временем споро натянула поперек комнаты веревку и накинула на нее старую простынь, разделив помещение на две части. В одной оказался Николай, во второй Нина. — Ты иди барин, — пробубнил мне дворник, — Мы тут сами.

— Может помочь?

— Че помогать-то, — усмехнулся тот, — Дело привычное, — и добавил, — Правда, мертвецов больше.

Я покачал головой и вышел на улицу. После тяжелой вони, ставшей за это время привычной, свежий холодный воздух до дурноты ожег легкие. В груди разгоралась холодная ярость. Как же так?! Как так можно жить?! Ладно, этих троих Кудимовых мы с Ваньшей спасем. А сколько таких сейчас умирает в городе, в губернии, по всей России? Почему никто ничего не делает? Можно же организовать какие-то обходы, помочь людям? Хотя бы дровами и жидкой пищей! Ведь тут, буквально в двух кварталах в ресторане вполне себе сытые люди спокойно едят, пьют, смеются, слушают музыку. Неужели им все равно? Да, все равно! Было, есть и будет все равно! Сытый голодного не разумеет! И ничего не исправит людей. Ни советская власть, ни развитой зажравшийся капитализм с глобализмом, мать его толерантную. На хрен! Пусть так! А я буду делать, как считаю нужным! Кому сумею помочь — помогу! Кому не сумею — я не Господь Бог! Но отчего же так мерзко на душе?! Так отвратительно мерзко!

— Барин, все мы, — погрузившись в мрачные мысли, я и не заметил, как появился Никодим. Мимо прошла Марфа, унося ведро с тазом. Рядом со спуском в подвал заметил грязные лужи. Это значит, они не раз выходили, меняли воду. А я и не обращал внимания, задумавшись. Кивнув, спустился вниз. Следом потопал дворник. Николай с Ниной пришли в себя, настороженно поглядывая на меня из-под новых тулупов. — Вот, стало быть, — Никодим развел руками, — Помыли. Волосы состригли. Тряпье их я заберу, сожгу. Ваня дров просил, привезут к вечору.

— Спасибо, Никодим.

— Эт самое, барин, доплатить бы. Марфе та?

Я криво усмехнулся и сунул дворнику полтинник. Хватит с него, даже этого много.

— Благодарствую, барин, — замотал тот бородой, но приметив мою раздраженную гримасу тут же исчез. Вот нормальный мужик вроде. В солдатах отслужил, без этого на должность не взяли бы. А пади ж ты, доплатить бы.

Я опустился на скамейку, на которой лежала Аня. Что-то устал я сегодня. Еще и брата долго нет. Николай спал, или был в забытьи. Нина все так же молча моргала.

— Спасибо… — донесся до меня едва слышный ее голосок, я даже подумал, что почудилось. Но нет — Спасибо. Храни Вас Бог.

Я впервые услышал ее голос. Женщина смотрела на меня, как на икону. Нельзя так смотреть на обычных людей!

— Не за что, — я покачал головой, — Правда, не за что.

Она попыталась что-то возразить, но сил не было. Я встал, взял стоящий рядом с печкой горшок и принялся сова ее кормить. Сейчас это получалось легче. Женщина уже сам открывала рот и, хоть и с трудом, глотала. Через несколько ложек она плотно сжала губы:

— Коле, — выдохнула она.

— Кушайте, Нина, мужу тоже хватит. Завтра еще принесу, — женщина послушно открыла рот. Спустя еще пару ложек она снова встрепенулась.

— А Аня где? Где доченька?

— Не переживайте. Ее в больницу повезли. Брат мой. Вернется, расскажет все.

— С ней все будет хорошо? — в глазах Нины заметалась паника.

— Конечно, — я уверенно улыбнулся, — Доктора ей помогут.

— Но как? У нас же нечем им заплатить! — ослабшая до полусмерти женщина была на грани истерики.

— Значит, я заплачу̒, — утешая, я взял ее за руку. Тоже горячая. Неужели и у нее жар. Надо будет привести сюда врачей. Пусть посмотрят их. За себя и Ивана я не боялся. У нас есть лекарства, да и я могу помочь, случись что. Это ослабших людей способностями быстро не поднять, в них просто нет столько жизненной энергии, приходится вливать ее потихоньку, чтобы не сделать хуже.

— Почему?

— Что почему? — не понял ее я.

— Почему Вы это делаете?! Что Вам от нас нужно?! — по щекам женщины потекли слезы.

— Ничего не нужно. Нина, не беспокойтесь. Вам нельзя волноваться, — я пожал ее сухую горячую ладошку, — Делаю, потому что могу.

Тут к моему облегчению послышались шаги, и в комнату ввалился Иван.

— Все. Устроил, — отчитался он передо мной, — Врачи говорят, все хорошо будет. Кто-то там миновал.

— Кризис?

— Ага, Мить, он, — Ванька кивнул и заметив что Нина смотрит на него быстро стянул с головы шапку.

— Здрасьте, — он как-то излишне неловко поклонился пристально глядящей на него женщине и, смутившись, замолчал.

— Здравствуйте, — она вдруг успокоилась, словно не была только что на грани истерики, — Спасибо Вам. Спасибо за все! Храни Вас Бог! — и, отвернувшись к стене, тут же провалилась в сон. Этот разговор отнял у нее слишком много сил. Ну, а мне пора в больницу. Ванька, я так понимаю, останется тут. Да, неожиданно! Ох и намылят нам шею деды, если он по серьезному на девку запал. Я брата хорошо узнал за это время. До конца пойдет. И плевать ему на старых хрычей. Свое гнуть будет. Ну и ладно! Главное чтоб выжила невеста, а там разберемся. Да и, может, ошибаюсь я. И нет у Ваньши никаких поползновений романтических. Поживем — увидим!

Глава 19

Довольно большое деревянное здание с узкими высокими окнами. Я такие дома еще застал, они простоят до конца XX века, а единицы и еще дольше. Завалинка в половину роста человека аккуратно побелена У самой земли оконца полуподвала. Видно, что за больницей следят. Дорожки и крыльцо очищены от наледи и снега и посыпаны песком.

Сразу, у входа в ноздри бьет тяжелая вонь от мочи, испражнений и болезненного пота. Приемный покой забит людьми. Кто-то спит, кто-то мечется в горячке. А кого-то уже понесли два бородатых мужичка. Между койками крутятся санитарки. Странно, я почему-то думал, что женщины в медицине появились позже, в Первую мировую[42].

Все заняты делом, на меня никто не обращает внимания.

— Простите, а где найти главного врача? — я остановил пробегающую мимо женщину с керамической уткой. Она подняла на меня красные, усталые с лихорадочным блеском глаза. Судя по нездоровому румянцу, у нее жар, но она еще держится:

— Что? — голос тихий, сиплый.

— Мне бы главврача? — повторяю ей свой вопрос.

— Владислав Брониславович, там, — она махнула уткой в сторону коридора забитого больными, лежащими на деревянных, кое-как сколоченных нарах, — Простите, мне надо идти, — она скрылась в противоположном указанному мне коридоре, так же переполненном больными, только уже женщинами. Надо будет после разговора с главврачом зайти, посмотреть, как там Аня.

В узком проходе темно. Слышится чье-то бессвязное бормотание. В самом конце, у окошка разговаривают двое мужчин и ослепительной красоты молодая женщина. Что-то символичное было в открывшейся мне картине. Сумрак коридора, лица пациентов с темными впадинами глазниц, и в квадрате яркого света три фигуры в белых халатах. Судя по громким репликам, спорят о состоянии какого-то пациента.

— Здравствуйте, а как мне увидеть главного врача?

— Я главный врач, — с ярким польским акцентом отозвался один из мужчин, вздернув чеховскую бородку. Лицо бледное, взгляд усталый, левая щека нервно подрагивает, — Если Вы привезли больного, то везите обратно. Мест нет. Сами видите, что творится.

— Нет. Я по поводу лекарства.

— Лекарств тоже нет, — отрезает он раздраженно, — Идите в аптеку. Через квартал, аптека господина Герта.

— Вы не поняли. Я предлагаю лекарство. От тифа и холеры.

Женщина и второй доктор с мощной окладистой бородой отвели взгляды, а главврач вскрикнул:

— Не мелите чушь, молодой человек! — он бросил взгляд на пациентов и понизил голос, — Да будет Вам известно, от этих болезней лекарство еще не создано! И я не потерплю всяческих шарлатанов у себя в больнице!

Я пытался его разубедить, показал бумагу от епископа Томского, чем, по-моему, сделал только хуже. Ну почему я не догадался взять такую же у Лемана с Буржинским?! Хотя, я не планировал начинать испытания в больницах, речь шла о богадельнях. Да и не факт, что господа ученые пошли бы мне навстречу, без предварительных исследований. Там, в Томске, я не представлял себе масштаб бедствия. А что делать теперь? Прогрессор хренов! Даже такую простую вещь, решить не могу. Куда уж тут об изменении истории задумываться! Как был ты, Дима, строителем, так им и остался! И даже шиза в виде имперского графа в голове, ума тебе не добавила. Хотя Сиятельство тоже еще тот умник был, раз позволил себя отравить и безропотно отправился умирать непонятно куда. В результате подарил свои мозги второму старому интригану. Лучше бы прибил придурка-императора своего, все пользы больше было. Виски заломило болью, а в груди вспыхнула злость на самого себя.

Я растерянно вышел на крыльцо. И что теперь делать? Идти в богадельни? Оно, конечно, схожу обязательно. Но ведь тут тоже люди, и они умирают. Хотя бы Аню надо спасти! А кто теперь, после этого разговора меня к ней подпустит?

— Не обижайтесь на Владислава Брониславовича, — раздался позади грудной завораживающий голос. Оборачиваюсь. Та самая женщина-врач. Правильный овал лица, брови птицей, огромные густые ресницы и глубокие, умные глаза, темно-серые, цвета предгрозового неба. При ярком дневном свете она еще красивей. А белая медицинская косынка добавляет ей шарма. Она зябко повела плечами, под небрежно накинутой на них шубкой, — Больных очень много, — пояснила она, — Больница переполнена. Сегодня умерло пять человек. Загорский, очень переживает, — она горько опустила уголки губ, — Впрочем, как и все мы.

Женщина высвободила руки из-под шубки и поднесла к губам папироску и тут же прикурила ее от спичек, с наслаждением затянувшись и выпустив дым.

— Загорский — это главврач?

Она молча кивнула.

— Я не обижаюсь, — пожимаю плечами. Если уж обижаться, то только на собственную глупость, — Надо было у Лемана с Буржинским рекомендации брать, а не у попов. Не подумал. А должен был.

— Вы знакомы с Пашей? С Павлом Васильевичем? — она с интересом посмотрела на меня.

— Если Вы о Буржинском, то да, знаком. Только с Павлом Войцеховичем.

— Ай, — она легкомысленно махнула рукой, — Поляки, такие поляки, — ее лицо осветила легкая улыбка.

— Вы его знаете?

— По окончании курсов я практиковалась в клинике у доктора Манассеина. Павел Васильевич служил там, — ее взгляд слегка затуманился. Похоже, у нашей красавицы и бородатого поляка был роман. Ну не могу осуждать господина Буржинского- женщина, стоящая передо мной была действительно безумно, просто ослепительно красива. — Золотилова, Вера Константиновна, — представилась она.

— Уколов, Дмитрий Никитич.

— Вы из казаков? — она кинула взгляд на мою бекешу и штаны с лампасами.

— Да.

— Не похожи, — она покачала головой и улыбнулась.

— Почему? — удивился я.

— Казаки грубее, — пояснила Золотилова, — Тут недавно прибегал один, ругался, порубать всех грозился. Глаза так и горят дикой яростью, — в ее голосе послышалось то ли восхищение, то ли осуждение.

— С девочкой лет пятнадцати?

— Откуда Вы знаете? — она удивленно уставилась на меня своими колдовскими озерами, от чего я слегка поплыл.

— Брат то мой был. Иван.

— А девушка? Невеста? — ох, уж это извечное женское любопытство.

— Не знаю еще, — улыбнулся я, — Он ее сегодня впервые увидел.

— А бился, как за сестру или невесту.

— Бился?

— Вы же видите, что творится, — она повела головой в сторону двери в больницу, — Нам ее просто некуда было положить.

— А помощь принять отказались, — раздраженно бросил я.

— А как на нашем месте поступили бы Вы?! — она ожгла меня злым взглядом, — Приходит неизвестный казак, и утверждает, что у него есть лекарство от болезней, которые не лечат даже в Европе.

— Не знаю, наверное, так же, — я неопределенно пожал плечами и раздраженно добавил, — Далась Вам эта Европа!

— К сожалению, Европа во всем опережает наше Богом забытое Отечество. Культуре, науке, любви к ближнему своему, — она яростно сверкнула глазами. У-у-у, какая знакомая песня! Да Вы, любезная Вера Константиновна, у нас прогрессивных либеральных взглядов.

— На счет культуры, очень спорно, — я с усмешкой посмотрел на нее, — Чайковский, Глинка, Бородин, Жуковский, Пушкин, Толстой, Кипренский, Суриков, Репин, — Золотилова смотрела на меня, закусив губу, на ее прекрасном лице злое упрямство, сменялось недоумением. Не ждала от неграмотного казака? А я продолжал называть фамилии, словно забивал гвозди, — Ломоносов, Лобачевский, Менделеев, Пирогов. Хватит или продолжить?

— Это ничего не значит, — упрямо набычилась она, — Вы же не станете отрицать, что именно Европа несет прогресс и просвещение. Французская революция подарила человечеству «Декларацию прав человека и гражданина»! А что дала миру Россия?! У нас только-только крепостное право отменили, зато циркуляр приняли о кухаркиных детях! А сейчас так и вовсе довели до вот этого ужаса, — ее взгляд полыхал огнем, лицо раскраснелось, тонкие, аккуратненькие ноздри на симпатичном, слегка курносом носике, яростно подрагивали. До чего же она хороша в своей ярости! — А знаете, что самое страшное?! Их, — она кивнула на окна больницы, видимо подразумевая лежащих там людей, — Это ничуть не волнует. «На все воля Божья» «Царю-батюшке видней»! Есть распоряжение, часть урожая ссыпать в волостные магазины. Специально, про запас, на случай голода. Никто! Никто из крестьян этого не делал! Темный, безграмотный, жадный, ни к чему не стремящийся, забитый народ!

— Вы очень красивы, Вера Константиновна, — не удержался я.

— Что? — она залилась краской и сердито топнула ногой, — Какое это имеет отношение к нашему разговору?! Просто Вам нечего мне возразить! — ее изящный пальчик уставился мне в переносицу. Ну, настоящая фурия!

— Почему нечего? — я криво усмехнулся и посмотрел ей прямо в глаза, — Французская революция помимо «Декларации о правах человека» подарила миру Робеспьера и Наполеона. Вам рассказать, что делала армия «просвещенных» европейцев под командованием «великого» императора на нашей земле?

— Это было давно! — Золотилова вскинула голову.

— Хорошо, — продолжил я, благо насмотрелся когда-то ютубов, — Не далее как сорок лет назад, англичане с французами с упоением грабили Керчь и Севастополь.

— Грабили дикие турки!

— Ой, ли, — я издевательски улыбнулся, — А так любимые Вами европейцы стояли рядом и смотрели?

— Мы проиграли! Они имели право!

— Почему тогда русская армия в 1814 ом не вывезла сокровища Лувра? Хотя, после того что учинили здесь французы мы имели полное моральное право не оставить от Парижа камня на камне. Или это другое?

Она осеклась и закусила губу, окинув меня злобным взглядом. А я продолжил:

— Да, Европа не знает голода с середины XIX, после катастрофы в Ирландии. А рассказать Вам почему? Про Великий голод в Индии слышали?

— Там была засуха!

— Да, как и у нас. Но при этом британский вице-король, не помню, как его там, да и не важно, так и не прекратил вывозить хлеб из вымирающей от голода колонии. Европу кормят порабощенные ими народы. Британцы и французы практически полностью уничтожили коренное население Америки. Бельгийцы рубят руки чернокожим детям в Конго. Немцы и австрийцы. Эти пока особо не отметились, но еще успеют, Вы уж мне поверьте! А про людские зоопарки не слышали? Очень модно сейчас у просвещенных, ходить смотреть на людей в клетках, отличающихся от них только цветом кожи. Вы можете себе представить Александра Сергеевича Пушкина зверушкой в клетке? Или его прадеда Абрама Петровича Ганнибала? Где тут свобода равенство и братство? Или оно только для кого надо свобода и равенство, а остальным уготована участь сдохнуть во благо белого человека?! Это, что касается Европы. Но что нам до нее. Мы живем в России. И тут я с Вами, прекраснейшая Вера Константиновна, соглашусь. Плохо у нас. Ужасно! Катастрофически плохо! Ну, так мы и есть та самая колония.

Золотилова забыла про давно потухшую и сломанную в зажатом от злости кулаке папиросу. Глаза ее метали в меня молнии.

— Российская Империя никогда не была и не будет колонией!

— Да? — я зло прищурился. Что в голове у этой симпатичной дурочки? — Колония — территория, находящаяся под управлением иностранного государства, так?

Дождавшись согласного кивка, я, понизив голос, продолжил:

— А кто у нас нынче Император? Сколько в нем русской крови? А в Цесаревиче? А о нежелании русской аристократии говорить на родном языке я так вообще промолчу. Кого там только нет, англофилы, франкофилы, германофилы, славянофилы. Только вот русофилов нет. Правильно, зачем любить народ, который тебя кормит и поит. Забитый, необразованный. А когда им учиться? Налоги, подати, выкупные платежи. Чтобы кормить дармоедов, прожигающих жизнь за границей. Для того и рескрипт, чтобы не дай Бог не поумнели! А Вы говорите не колония!

— Опасные вещи Вы говорите, Дмитрий Никитич. За такие, можно и на каторге оказаться. Не боитесь?

Я криво усмехнулся.

— Дальше Сибири не сошлют, а туда я и сам скоро уеду. Закончу свои дела здесь и обратно.

— Так Вы социалист?!

— Боже упаси, Вера Константиновна! Я просто русский человек.

— Тогда я Вас совсем не понимаю, — она удивленно воззрилась на меня.

— Просто, Ваши так называемые социалисты мало чем отличаются от тех же аристократов. Руководители и идеологи сидят в эмиграции за границей. На деньги враждебных России держав подтачивают устои государства. Толкают экзальтированных дамочек и юных студентов-максималистов на убийства и, как следствие на каторгу и виселицу. Герцен, Тихомиров, Лавров, Лопатин — они так же далеки от народа, как Юсуповы, Голицыны, Гагарины и прочие аристократы. Среди значимых народовольцев, если не ошибаюсь, только Желябов был из крестьян. Так почитаемый в ваших либеральных кругах Лев Толстой, свой роман «Война и мир» начинает с огромного куска на французском языке. Он даже мысли не допускает, что его будут читать не знающие языка великого Руссо люди. Русские люди. А теперь, уважаемая Вера Константиновна, скажите мне, чем Вы, в своем преклонении перед Европой, отличаетесь от них?

Ее глаза налились слезами. А меня обожгло стыдом. Что на меня нашло? Вспомнил господ либералов из своего прошлого? Но при чем тут эта милая женщина? С чего я решил, что она имеет какое-то отношение к террористам-народовольцам? Ну, обмолвилась она о Европе. А меня понесло, как завсегдатая-пропагандиста на ток-шоу у Соловьева. Вера Константиновна, как раз, несмотря на свои, не очень понятные мне взгляды, делает все что может и даже больше, для простых людей. Это я сейчас уйду, не найдя здесь понимания. Пойду к церковникам, в богадельни. Творить добро, зная, что инфекция мне не страшна, у меня сопротивляемость, полученная от инопланетной медкапсулы. Да и лекарство есть, если вдруг иммунитет не спасет. Можно еще порассуждать о будущем России лежа на диванчике в гостинице, ощущая приятную сытость от ужина в ресторане. А она выкинет свою поломанную папиросу, вытрет злые слезы шелушащимися от хлорной извести руками и уйдет в заразные палаты. Зная, что в любой момент может сама заразиться и умереть.

— Простите, — выдавил я. — Простите, Вера Константиновна. Если сможете.

Мне было стыдно смотреть ей в глаза. Я неуклюже, не поднимая взгляда, поклонился и, развернувшись на пятках, пошел прочь. Дурак! Старый дурак! Сорвался на хорошего человека. Потому что показалось, что она неправильно мыслит. Смотри-ка, нашелся мерило ума, чести и совести. Не Дима Уколов, а КПСС, итиху мать! Обвинил женщину невесть в чем. А сам-то! Кто дал тебе право судить, кого бы то ни было?! Пять лет просидел в чуме в тайге, боясь вылезти в цивилизацию, выбрался и пошел обличать! В себе разберись сначала! Кто ты?! Для чего ты?! Эта девочка людей спасает! А чего добился ты? Создал там строительный бизнес? Не смеши! Средней руки конторка по ремонтам. Да и ту на половину вытягивал Петрович. Просрал одну семью. Не смог защитить вторую. Получив в руки такой мощный инструмент, как искин, не нашел ничего лучшего, как, поддавшись своей паранойе, форматнуть его. Самое значимое достижение за все время в новом мире — вырезал десяток бандитов. Молодец, Дима! Ах, да! Еще семью из трех человек, вроде как, спас. Ну а что не спасти-то? Оно же ничего не стоило. Деньги есть, лекарства есть. А вот так как она, с риском сдохнуть в любой момент от заразы, смог бы? Так что это не Вера Константиновна ничем не отличается от демагогов-либералов, это ты, Дима, сейчас переплюнул их всех вместе взятых!

Вера смотрела вслед этому странному молодому казаку. Откуда он все это знает? Поэтов, художников, ученых? А как легко рассуждает о политике! Да, во многом его слова несправедливы и обидны! Но ведь и прав он во многом! Это что же получается? В России до самой России никому нет дела?! Нет! Ну, конечно же, нет! Это не так! Да, тот же доктор Загорский! Ну и что, что он поляк, мечтающий о Великой Речи Посполитой от можа до можа. Это не помешало ему перессориться почти со всем Комитетом Красного Креста, выбивая продуктовые пайки для голодных, вместо денежных пособий, которые обязательно разворуют те, кто должен будет их раздавать. А доктор Елисеев? Известный путешественник, писатель, доктор, а вот он, здесь же, в городской больнице захолустного Челябинска[43]. А сколько таких людей по всей России! Да и она сама, узнав о голоде и эпидемии, бросила практику в Нижнем и приехала сюда помогать людям! Она не ставит свой поступок себе в заслугу! Это долг любого порядочного человека, тем более врача! Но ведь обидно! Правда, обидно! И вовсе она не преклоняется перед Европой! Просто ей больно за Родину. За этих умирающих людей. За то, что у них на всю больницу был один шприц, и совсем не было ланцетов и перевязочных материалов, а от скальпелей одни ручки! И они в складчину с жалования все это закупали. Совсем беда с медикаментами. Их просто нет в городе! В больнице, рассчитанной на 75 человек, сейчас лежит больше 100. А есть еще тюремная больница и богадельни тоже забитые тифозными пациентами. А сколько осталось без помощи по селам и станицам. Месяц назад умер доктор Вятковский. Поехал в уезд к больным и умер. Не от тифа. Апоплексия[44]. Человек просто не выдержал. На днях слегли два фельдшера. Сегодня у одной из сестер милосердия появились симптомы тифа. Сейчас нечем лечить, а скоро будет и некому. Вера в бессилии сжала кулаки. Почувствовав в руке что-то постороннее, с удивлением посмотрела на раздавленный мундштук папиросы. Надо же, совсем забыла, что вышла покурить. Еще этот! Простой казак, а рассуждает тут! Лекарство у него есть от тифа! Шарлатан! Но призрачная надежда не давала полностью отбросить слова этого странного парня. А вдруг, правда, есть? Да нет! Не может быть! Откуда? Но ведь не просто так он сюда пришел! Может, попробовать на безнадежных?! Нет! Нельзя! Рrimum non nocere[45]. Но ведь они и так умрут! А здесь появится надежда! Она сама не поняла, что толкнуло ее окликнуть молодого человека:

— Дмитрий Никитич, постойте! — казак, уже практически дошедший до поворота, вот-вот пара шагов и он скроется из вида, обернулся, — Сколько Вы хотите за Ваше лекарство?

Он как-то беспомощно и грустно улыбнулся, пожав плечами:

— Нисколько.

Глава 20

Золотилова доверила мне трех своих безнадежных пациенток, ну и Анечку Кудимову удалось отстоять. Одной из женщин помочь не удалось, она умерла на следующий день. Загорский, видя меня в больнице, молча задирал свою чеховскую бородку, но ничего не говорил. Уж не знаю, о чем договорились они с Верой Константиновной, но пан доктор палки в колеса мне не вставлял, просто игнорировал. Ваньшу я на следующий же день после нашего разговора с Золотиловой отправил в Златоуст с поручением купить шприц, а лучше не один. Рассказал и даже показал, какие надо, благо имелись образцы, три на всю больницу, на сто пациентов. Правда, и использовались они тут не так интенсивно. В основном, во время хирургических операций. И трясся над ними господин Загорский, как Кощей над златом. И его можно было понять, в Челябинске купить шприцы Праваца оказалось невозможно, их просто не было в наличии. Два из трех Владислав Броиславович лично заказывал в Санкт-Петербурге.

Чем больше я узнавал внутреннюю больничную кухню, тем сильней проникался огромным уважением к людям, работающим тут. Да и высокомерный поляк уже не казался таким уж высокомерным. Просто уставший и очень занятой человек, который тянет на себе две больницы — городскую и тюремную. При этом успевает не только лечить, но решать вопросы с питанием для больных, медицинскими материалами и оборудованием, персоналом и неподъемный ворох бумажной работы связанной с чиновниками разных рангов. И не смотря на такую нагрузку, он еще и успевал заниматься наукой, проводя какие-то опыты в домашней лаборатории. За что получал постоянные упреки супруги, которую Загорский почему-то называл Толей. Оказывается Толя — это Антонина. Первый раз слышу такое. Может это так у поляков так.

Неделя прошла спокойно. Я приходил в больницу, приносил лекарство, контролировал, чтобы инъекции проводились по прописанной Фирсом схеме. Ну и помогал, чем мог. Просто быть в стороне у меня не получалось, совесть не позволяла. Потихоньку становился в больнице своим. Уже и Владислав Брониславович не смотрел на меня, как на пустое место. Пару раз даже перекинулись с ним ничего незначащими фразами. Один раз о погоде, а еще, он попросил меня придержать больного, во время осмотра. Тот сильно бился в горячке. Прогресс, однако. С Верой у нас наладились добрые, товарищеские отношения, хотя мы частенько скатывались в продолжение нашего спора. Но уже не так горячо и яростно.

Единственное, у меня не укладывалось в голове, как женщина, выбравшая такую гуманную профессию — спасать людей, может одобрять и поддерживать методы террора, выбранные народовольцами и с успехом продолженные эсерами?! Ну, убили они царя и что? Тут же короновали следующего. Убийц казнили, результатов ноль. Зато погибли ни в чем не повинные люди. Крестьянин, мальчишка, казак конвоя. Стало от этого кому-то легче? Народу, о котором якобы так печется «Народная воля»? Да, ничего подобного! Только хуже стало! Государство, совершенно оправданно и справедливо, начало закручивать гайки. Потому как оно по определению аппарат управления и принуждения. И должно защищать себя любыми способами, иначе это будет не государство, а пшик. Что и доказал тютюнюшка Николашка, распустивший всех и вся, начиная от Великих князей и аристократов, заканчивая извозчиками, кухарками и истопниками, которые, именно, как известно, лучше всех знают, как управлять державой. А следом придет Главноуговаривающий Керенский, доразваливший то, что не успел Император. И только реки крови, пролитые большевиками, остановили эту вакханалию.

Так за спорами и общими заботами и тревогами мы с Верой оказались в одной постели. Что, наверное, было довольно таки логично. Никакой любви и отношений, кроме дружеских, между нами не было. Обычное влечение двух молодых тел. «Физиология» — усмехаясь, пояснила Золотилова, затягиваясь папиросой. Это тоже поражало меня в Вере. Ангельская внешность, милосердие до самопожертвования и вдруг цинизм прожженной стервы. И где она настоящая, а где маска, я так и не разобрался. Да особо и не старался. Меня все устраивало, ее тоже.

Ваньша так и продолжал жить в гостинице, днями дежуря у своей ненаглядной Анечки, которая, как и две другие мои безнадежные пациентки стремительно пошли на поправку. В один из дней меня вызвал на разговор Загорский. Он долго мялся, перекладывая с места на место какие-то бумажки, а потом устало взглянул на меня:

— Дмитрий Никитич, я вынужден перед Вами извиниться, — выдавил из себя гордый поляк, — Нет, нет! Не за то, что я не поверил Вам, тут я считаю себя в полном праве, — он воскликнул это так, будто я пытался его в чем-то убедить или обвинить, — Я до сих пор не понимаю и не верю в Ваше лечение, хоть оно и показывает поразительные результаты. Но этого не может быть. Я списывался со своими коллегами в Вильно и Берлине, у меня там, знаете ли, есть некий авторитет, — он замолчал, нервно стащил с носа пенсе и подрагивающими от волнения тонкими пальцами с обрезанными под мясо ногтями стал протирать стекла. Пауза затягивалась, казалось Загорский потерял нить разговора, — Мда, есть, — нарушил он тишину, — И они, как один, говорят, что лекарства от тифа нет! Но, я вижу совсем другое! — он в сердцах хлопнул ладонью по столу. — Конечно, двое выздоровевших это слишком мало, чтобы делать какие-то выводы, но что-то мне подсказывает, что дай я добро на лечение остальных, их было бы больше.

— Трое выздоровевших, — поправил я его. На что Загорский скривился.

— Девочку я не считаю, организм молодой, она вполне могла справиться сама.

— Владислав Брониславович, я тогда не совсем понимаю, за что вы извиняетесь.

— Ай, Дмитрий Никитич, все Вы прекрасно понимаете, — раздраженно махнул рукой доктор, — Мое поведение было недостойно порядочного человека. Но я считал Вас проходимцем и шарлатаном, стремящимся нажиться на нашей беде.

— И что изменило Ваше мнение? — улыбнулся я ему.

— Вы не попросили денег, Вы помогаете больнице. Закупили продукты. Сегодня я узнал, что дрова и уголь, завезенные намедни, не от города, а тоже куплены на Ваши деньги, — ну да было дело, покупал. Крупу, муку. Да и дров не хватало. В больнице стало холодно, особенно по утрам. Пришлось отправить на добычу Ивана. Брат притащил откуда-то воз угля и пару возов березовых поленьев, которые мы с ним в охотку в тот же день перекололи. Не так чтобы много, но на неделю хватит. А там глядишь, и городские власти пошевелятся. Да и весна уже скоро. А вот с продуктами в городе несмотря на подвоз с юга России и малой части из Сибири было из рук вон плохо. Хотя тут тоже для кого как. В ресторанах было все. Да и у спекулянтов тоже. И подозреваю, часть продовольствия, поступающая как помощь, тут же оказывалась на рынке за баснословные деньги. Только вот пойди, докажи.

— Ну, я не один такой. Многие помогают неимущим.

— Еще расскажите мне про братьев Покровских.

Я пожал плечам. С Покровскими у Загорского был какой-то давний конфликт. Золотопромышленники и виноделы, братья немало делали для родного Челябинска. Что уж не поделил с ними гордый поляк, я не знаю, но при упоминании фамилии Покровских у Загорского начинал дергаться глаз и он впадал в неконтролируемую ярость. Потому и не стал ничего говорить нашему доктору. Опять начнет нервничать. Он и так-то на взводе. Все никак не перейдет к сути.

— Хорошо, Владислав Брониславович, я принимаю Ваши извинения. Хотя, на Вашем месте я, наверное, поступил так же.

Он удивленно уставился на меня:

— Вот как!

— Вы несете ответственность за больных, — я еще раз пожал плечами.

— Странно, что Вы понимаете это, — теперь моя очередь смотреть на него с удивлением, — Вы слишком молоды. Еще и из казаков.

Нет, вот же змей высокомерный. Извинился и тут же оскорбил. Чем казаки-то тебе не угодили? Хотя догадываюсь. Поражение восставших простить не может. Ну, так там не только казаки отличились.

— Казачий мундир и Государю Императору не зазорно носить! — привстав, я сделал вид, что оскорблен до глубины души и собираюсь покинуть кабинет Загорского. Надо сбить спесь с этого патриота Речи Посполитой. Вот неплохой же человек, но панское высокомерие видать в крови у каждого поляка, магнат он, шляхтич или простой доктор из мещан. Хотя Загорский вроде как дворянин. Надо будет спросить у Веры. Доктор, почувствовав, что сказал лишнее, тут же спохватился.

— Вы не правильно меня поняли! — воскликнул он, приподнимаясь вслед за мной, — Просто казаки в моем представлении слишком лихи и вольнолюбивы, чтобы понимать ответственность, как понимают ее люди образованные.

Нет, его уже не исправить! Ну не бить же доктора, ей Богу. Это Ваньша засадил бы в зубы без разговоров. А я не могу, но хочется. Очень хочется.

— Владислав Брониславович, давайте к делу, — сквозь зубы выдавил я, — Пока мы с Вами окончательно не разругались.

— Хорошо, — он опять принялся протирать свое пенсне, потом, не надевая их, красными от усталости глазами близоруко посмотрел на меня, — Вы знаете, что такое бактериология?

— В общих чертах, — кивнул я. Его брови удивленно вскинулись, но в этот раз Загорский смог промолчать.

— Так даже проще. Понимаете, еще со студенческих времен я увлекся этой удивительной наукой, шагнувшей за последние несколько десятков лет далеко вперед. Был открыт целый ряд бактерий — возбудителей таких болезней, как дифтерия и брюшной тиф, а также стрептококки, стафилококки, пневмококки, гонококки, палочки сибирской язвы. У себя дома я устроил небольшую лабораторию, где изучаю разные виды бацилл и микробов, попадающихся мне в практике. Я собрал неплохую бактериологическую коллекцию, которую регулярно пополняю. И тут появляетесь Вы со своим лекарством. Дмитрий Никитич, — Загорский посмотрел на меня с мольбой, так не свойственной гордому поляку, — Я прошу Вас, позвольте мне исследовать Ваш препарат, — он вскинул руки пытаясь остановить мои возражения, которых, впрочем, не было. Пусть исследует, вряд ли что-то поймет. Это мы уже обсуждали с Фирсом. — Нет-нет! Не поймите меня не правильно! Я не собираюсь украсть у вас тайну лекарства, мне интересно воздействие его на разные виды микроорганизмов.

Он вскочил и забегал по кабинету:

— Тиф это не единственный бич нашего времени. Есть множество болезней, от которых нет действенных средств. Иммунитет, только иммунитет спасает человечество от вымирания. А если он не справится с очередной пандемией? Тогда что? Гибель? Тысячелетняя история, культура, искусство, все это исчезнет вместе с человеком творящим, — его глаза сверкали, — И Вы можете стать спасителем человечества! — он пафосно вскинул руки, — Прошу Вас, позвольте разобраться с этим Вашим лекарством! Даю слово чести шляхтича, что без Вашего одобрения ничего, что я пойму и узнаю, не уйдет от меня на сторону. Хотя я и считаю, что такие вещи не должны быть тайной. Я же в свою очередь, позволю Вам лечить больных в тюремной больнице и в случае успеха, в котором я не сомневаюсь, дам свое заключение и рекомендации. А оно имеет значение в нашей медицинской среде, уж поверьте мне.

— Да ради Бога, — усмехнулся я. Загорский взвился, в порыве продолжить уговоры и тут к нему пришло осознание, что я не возразил, а наоборот согласился.

— Простите?

— Ради Бога, Владислав Брониславович. Исследуйте, изучайте, можете даже не скрывать результаты своих трудов. Единственное, о чем я Вас попрошу, даже потребую, нигде не должна фигурировать моя фамилия.

Так у меня появилось еще несколько десятков пациентов. Загорский выхлопотал мне пропуск в тюремную больницу, познакомил с фельдшером Поликарповым, который и был основным тюремным эскулапом. Владислав Брониславович лишь два раза в неделю делал осмотры и назначения. Все остальное время заболевшими заключенными занимался Федот Степанович. Невысокий, тщедушный дядька лет пятидесяти, с желтыми прокуренными вислыми усами а-ля Тарас Бульба, вечно засаленной густой седой шевелюрой и сизым от пьянства носом. Степаныча я никогда не видел трезвым, впрочем, как и сильно пьяным. Он постоянно, в любое время суток умудрялся находиться в состоянии подшофе.

Ухаживать за больными ему помогали двое заключенных из бродяг. Сивый и Кочка. Почему так — не знаю. Тайну своих кличек и настоящие имена, они мне не сообщили. Хотя отношения у нас сложились довольно приятельские. Да я особо и не интересовался. А персонажи они оказались довольно интересные. Бродяги в местной тюремной иерархии что-то типа наших блатных. Еще не Иваны, но уже где-то рядом. Это как я понял, не вдаваясь в подробности. Что Сивый, что Кочка пользовались среди арестантов непререкаемым авторитетом. Их слово считалось законом, к ним шли за судом, и за советом. Им беспрекословно наливал лишнюю чарку и выделял самую жирную пайку майданщик. При этом оба не скрывали, что в тюрьме они временно. Зиму переждать. А потом опять уйдут. И администрация об этом прекрасно знала. Чем-то они мне напомнили идейных бомжей из моего мира. Этакие социалисты-анархисты. Законы они не признают, деньги презирают, любую собственность не воспринимают. Понятие «чужое» для них не существует.

С Сивым и Кочкой мы частенько засиживались. Я приносил им чай и печенье, они в благодарность развлекали меня байками из своей богатой на приключения биографии. У них же я пытался разузнать про Сидора. Мало ли, вдруг знают такого знаменитого Ивана. И правда, бродяги слышали о нем. Даже то, что он ушел в бега знают, но и только. Все-таки слухи по каторге разносятся со скоростью лесного пожара. А вот куда мог податься, где затаится, не знали. Или, что скорее всего, не сочли нужным сообщить. Была бы у меня полная уверенность, что они в курсе, нашел бы как надавить. А так, молчат и молчать. На месте, в Питере разберемся с Ваньшей. Там стесняться нечего. Это здесь не хочется особо отличаться. Да и перед Верой выглядеть кровопийцей, способным пытать «беззащитного» заключенного не хотелось бы. Ради дела можно, а только лишь из подозрений смысла не вижу.

Вечером, завершив свои дела в тюремной больнице, пошел за Верой. Сегодня договорились, что идем к ней. Я доплачивал Нине Николаевне, милой старушке у которой Вера снимала угол. Бабулька, в отличие от эмансипированной Золотиловой, отлично готовила и баловала нас домашней горячей едой. Да и сама старушенция с удовольствием столовалась с нами, все-таки голод никуда не делся, и иметь стабильное питание по нынешним временам роскошь.

Заходить в больницу не стал, увидит в окно — сама выйдет. Но Золотилова не появлялась. Я уже стал замерзать, а Веры все не было. Пришлось подняться. Смеркалось, и в приемном покое зажгли свечи, отчего воздух стал еще гуще. С улицы было трудно что-то разобрать. Пока привык к полумраку, пока разглядел сестру милосердия. Как же ее? Лида, Лиза? Точно, Елизавета!

— Елизавета, добрый вечер, — она обернулась, вглядываясь в мое лицо.

— Здравствуйте, Дмитрий Никитич.

— А где Вера Константиновна?

— А вы не знаете?! — она удивленно распахнула на меня глаза. Пришлось мотнуть головой. Что я еще не знаю? От Веры всего можно ожидать! — Так слегла она. С тифом. Утром еще. Тяжелая.

— А Загорский?

— И господин Загорский. Жар у него открылся. Велел до дому его везти. Ну, мужики и отвезли. Один Александр Васильевич теперь и остался из докторов-то. Храни его Господь — Лиза перекрестилась.

— Елисеев?

— Он, — кивнула Лиза и всхлипнула.

— А где он?

— Спит. Умаялся за день.

— А Вера? — мы не выставляли на люди наши отношения, называя друг друга по имени отчеству. А тут я просто растерялся.

— Так, тама, — женщина махнула рукой в сторону палат.

Вера лежала в беспамятстве, тяжело дыша. Глаза ввалились на отекшем лице лихорадочный румянец. Гиперемия. Точно тиф. Насмотрелся уже на такое. Почему она не сказала, что плохо себя чувствует?! Он же не внезапно начался. Упрямая дура! Я сам закипятил шприцы, сам сделал укол. На душе было мерзко, почему-то казалось, что это я ее не уберег. Глупо, конечно. Рано или поздно она должна была заболеть. Ничего, даст Бог, вылечу. И не таких поднимали.

Просидел у Веры до утра. Ночью она пришла в сознание, но, по-моему, меня не узнала. Жар после укола спал, но сейчас опять появился. Чтобы сбить температуру обтирал ее уксусом. Приходила Елизавета, хотела помочь, но я ее прогнал. Только утром оставил Золотилову на медсестер. Сам пошел спать, а потом в тюремную больницу. У меня там пятерых вчера привезли. Надо посмотреть, как себя чувствуют, да записать в журнал. На Поликарпова надежды мало. За больными следит, а вот записи сделать всегда забывает. Не до того ему. А я Загорскому обещал вести дневник. Девять доз надо не забыть отложить. Для Веры и Владислава. А арестантов хватит лечить. Этих пятерых подниму и достаточно. Только вот теперь придется дожидаться, пока выздоровеют Вера с Загорским. Один мне обещал рекомендации, а Золотилову просто не могу бросить больную. Пусть между нами нет чувств, но уехать сейчас будет просто свинством. А ведь уже подумывал, что через недельку пора и в Питер. Засиделся я тут в Челябинске. Но сначала держал Ваньша со своей неожиданной любовью. А потом и с Загорским по антибиотикам завязался.

Кстати, Аню уже выписали, и брательник пропадал у Кудимовых, кружась вокруг своей пассии. Не ожидал от Ивана. Ну да ладно, любовь она такая, мозги набекрень сворачивает. По себе знаю. Сам вон без всякой любви ночь у Веры просидел. А тут чувства, понимать надо.

Так теперь у меня и повелось. Тюремная больница, потом к Золотиловой, Загорскому, спать в гостиницу и по новому кругу. Дней через пять на поправку пошли арестанты, а еще через неделю полегчало Вере. Владислав тоже начал выздоравливать. Думаю денька через три буду прощаться со всеми. Пора и своими делами заняться. Сидор у меня зажился на этом свете. Исправлять надо такую недоработку.

По дороге в тюрьму зашел в лавку, купил побольше чая да табака, ну и баранок с сахаром. Не забыл и водки. Сегодня прощаться буду с Поликарповым, да двумя бродягами. Вроде и недолго знакомы, но сработались нормально. Отходную заслужили, что уж там. Федот Степанович душой алкоголика почувствовав халявную выпивку выдал радостный густой луково-перегарный выхлоп от которого у меня перехватило дыхание. Он масляными глазами смотрел на поблескивающий зеленью стекла штоф в нетерпении потирая трясущиеся руки. Сивый собирал нехитрую закусь. Соль, сухари и резаный лучок политый уксусом.

— Эта, Митрий Никитич, — просипел подошедший со спины Кочка, — Там тебя, эта, болезной кличет.

— Какой болезной? — обернулся я на бродягу.

— Ну, дык, эта. Из последних. Сказать тебе чойта хочет.

Что еще надо этому болезному? Вроде особо не общался с ними. Уколы сделал, температуру измерил, язык посмотрел, записал и все.

— Веди, — я нехотя поднялся из-за стола.

Палата большая. На тридцать коек. Вернее нар. Кто-то спит, кто-то бормочет несвязанную чушь, кто-то тихонько переговаривается. Прошли в самый дальний конец. Нары позвавшего меня арестанта стояли под зарешеченным окном. Блатное место. Воздух тут свежей, света больше, а параша далеко. Непростой человек поговорить со мной хочет.

— Ты, дохтур, меня вылечил? — тихо прошипел он щербатым ртом.

— Выходит я.

— Благодарствую, — скривился урка в оскале, означающем, по всей видимости улыбку. Он вообще был страшен. Лицо изуродовано какими-то шрамами, взгляд тяжелый, а густая черная борода добавляла разбойничьего вида, — Ты, дохтур, присядь рядом, сказать тебе чего надо.

— Так говори, — садиться к нему на нары не было никакого желания.

— Нее, — ощерился он, — Присядь. Тебе то надо. Ты же человечка ищешь одного.

Я взглянул на стоящего неподалеку Кочку. Тот мелко закивал, подтверждая мои подозрения. Неужели Сидор нашелся?! Откинув драное солдатское одеяло, присаживаюсь на краешек нар.

— Мне тут сказали, ты Сидора искал? — зашептал мужик, косясь на соседей.

— Искал, — кивнул я. Мужик еще раз оглядел стоящие рядом нары, потом зыркнул на Кочку, отчего тот тут же испарился.

— Ты это, дохтур, наклонись ближе. А то услышит кто. Нельзя это.

Осторожно наклоняюсь к мужику и чувствую, как сильная рука выметнувшись из-под одеяла хватает меня за отвороты сюртука. Вторую руку не вижу, но уже понимаю, что зря я расслабился. Обрадовался, идиот, что сейчас узнаю о кровнике. А мужик все тянул меня к себе. Я уперся одной рукой в нары а второй попытался отцепить его от себя, но что-то не давало.

— Нашел ты меня, дохтур, — оскалил гнилые зубы варнак, а я почувствовал острую боль под левой лопаткой. Руки налились слабостью. Лицо Сидора стало терять очертания, превратившись в белое мутное пятно. Ну, нет, сука! Так не пойдет! Закусив губу ловлю биение жизни в теле подо мной и вытягиваю ее в себя. Поздно. Меня накрывает тяжелая ледяная тьма, сквозь которую, как сквозь вату доносится полный ужаса предсмертный вскрик Сидора. Хорошо. Так хорошо. Правильно. Я знаю, что он умер, чувствую. И от этого становится легко-легко. Меня кружит, словно на карусели в далеком детстве. Почему словно?! Ведь я и есть ребенок, а меня качает на руках Мать-Вселенная! Мне тепло и хорошо в ее объятиях. Это же уже было со мной! Или не было? Или было, но не со мной. Ай, не важно.

— Не спи! Не спи! Не спи! — приговаривает она, подкидывая меня выше и выше. И вот я уже взмываю над облаками. Передо мной темное, почти черное небо сверкающее бриллиантами звезд. Они кружатся в бешеном хороводе, затягивая меня в свою круговерть. И я радостно бросаюсь им навстречу.

Примечания

1

Никола́й Гео́ргиевич Михайло́вский (8 февраля (20 февраля) 1852, Санкт-Петербург — 27 ноября (10 декабря) 1906, там же) — русский инженер, путешественник и писатель, который публиковался под псевдонимом Н. Га́рин.

2

Роецкий Викентий Игнатьевич (1861–1896) — русский инженер, польского происхождения. Начальник изыскательского отряда для определения местоположения железнодорожного моста через Обь. В последствии именно на этом месте возник Ново-Николаевск — современный Новосибирск.

3

Начальник Сибирского жандармского управления.

4

Легенда взята отсюда: «Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока. Составитель Е.С. Новик» (Записано летом 1951 г. со слов Сербина Василия Филимоновича из юрт Тайных) https://ruthenia.ru/folklore/novik/Pelikh1972Sel'kupy.htm. На самом деле, именно эта сказка и послужила основой для такого начала. Ну, согласитесь очень похоже: дверь в земле в тайное подземелье, женщина хранительница — Искин, гроб — медкапсула, золотое седло — кресло управления)))

5

Тэри амгэ — в самодийской мифологии злой дух, обитатель подземного мира.

6

Принимать пищу.

7

Добрый вечер, дедушка (селькупский).

8

Добрый вечер, внучка (селькупский).

9

Мамонтенок (селькупский).

10

Точно! Мамонтенок!

11

Легенда взята отсюда: «Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока. Составитель Е.С. Новик» (Записано летом 1953 г. со слов Пычкина Алексея Федоровича в юртах Варгананжиных, на р. Тыме) https://ruthenia.ru/folklore/novik/Pelikh1972Sel'kupy.htm

12

Фармакогнозия (от др. — греч. φάρμακον — лекарство, яд и γνῶσις — познание) — одна из основных фармацевтических наук, изучающая лекарственное сырьё растительного и животного происхождения и продукты переработки такого сырья.

13

Юнгонж — росомаха.

14

Река Чулым (селькуп.).

15

Река Обь (селькуп.).

16

Уважаемый (селькуп.).

17

Обласок — селькупская лодка-долбленка.

18

Пустырник.

19

Нум наблюдает за землей через отверстие в полу своего небесного дома, который соединяется с землей лестницей или столбом, по которому можно подняться на небо.

По преданиям, на всех «этажах» мира люди живут одинаково. Только смерть человека на небе — это его рождение на земле, а смерть на земле — рождение в подземном мире.

20

РАӇЫМПЫ — ҶОБОРЛА ВАТЭҖЕКЛАЙ https://www.youtube.com/watch?v=hhY9cik48Ok

21

Чирки (черки) — обувь, сшитая из одного куска кожи. Шились из сыромятной кожи на прямую колодку с опушкой из сукна по кромке, через которую продевали тонкий кожаный шнур или ремешок, обвивавший накрест голень ноги. Важнейшим отличием чирков, был технический приём их изготовления — выворотным швом, то есть после сшивания верха и низа изделие выворачивали, и швы соединения оказывались внутри. Пришей к чиркам голенища (голяшки) получатся бродни.

22

Каплюжник — полицейский, перья — погоны.

23

Надпочечники вырабатывают кортизол, гормон оказывающий на организм антистрессовое и противошоковое воздействие. Ну и тонус добавляет.

24

Жернаков Евграф Александрович (1847, Ирбит — 1908, Новониколаевск), новониколаевский предприниматель, купец московский, томский, новониколаевский, бердский. Из семьи мещан. В 1876 женился на Александре Порфирьевне Каидаловой (1856–1881). 31.8.1879 у них родился сын Николай. В 1882 женился на Елизавете Ильиничне Алексеевой, от которой имел дочерей Катерину (1884) и Александру (1887). С 1879 проживал в Колывани — купец 2-й гильдии, с 1894 — 1-й гильдии. С 1894 в Новониколаевке и 20 марта этого же года открыл первый универсальный магазин в поселке. Дату его открытия купцы считали временем основания поселка. Крупный хлеботорговец, имел магазины в Барнауле, Бердске, Колывани, Коченево, Иркутске, Томске, Тюмени и многих селах Томской губ. Владел крупной паровой мельницей в с. Дубровском Томского уезда (производительность 3000 пудов в сутки), салотопенным, мыловаренным и свечным заводами в Колывани (с 1875), салотопенном, мыловаренным заводом в Новониколаевке, (с 1902), пароходством и пристанью на Оби, магазинами пром. товаров с миллионными оборотами. Избирался городским головой и гласным Колыванской гор. думы, входил в состав комитета по строительству собора Ал. Невского (1895), вносил пожертвования на библиотеку им. Чехова, на строительство Городского торгового корпуса. В 1891 за благотворительную деятельность награжден орд. Св. Анны 3-й ст., а в 1892 получил потомственное почетное гражданство. Его имя носила улица в Колывани.

Николай Евграфович Жернаков (31.8.1879, Колывань — 1937, Москва), сын Евграфа от первой жены, — потомственный почетный гражданин, наследник капитала Жернаковых. Работал в Русско-Азиатском банке, видный деятель Новониколаевской организации партии эсеров. 3.3.1917 стал председателем Новониколаевского комитета обществ. безопасности, затем работал комиссаром Временного правительства. Расстрелян в 1937 в Москве.

25

Братство Святителя Дмитрия, митрополита Ростовского — противораскольническое церковное братство, действовавшее на территории Томской губернии. Братство состояло из лиц духовного звания и мирян исключительно официального православного вероисповедания, обоего пола.

26

Отец Федор полностью вымышленный собирательный персонаж. В РИ помощником (заместителем) Макария был протоиерей Владимир Дагаев. А епископ Томский и Семипалатинский, в последствии митрополит Московский и Коломенский Макарий за свою просветительскую и миссионерскую деятельность получил звание «Апостол Алтая», а в 2000 году на Архиерейском соборе причислен к лику святых.

27

Есть новосибирская легенда, что колыванские купчины давали Михайловскому взятку в миллион рублей, чтобы железнодорожный мост через Обь строили в Колывани, и дорога шла дальше на Томск. В Томске же бытует мнение, что томские деловары, промышляющие извозом, давали тот же миллион рублей, но чтобы железная дорога не проходила через Томск. Есть версия, что Николай Георгиевич Михайловский вообще к мосту через Обь никакого отношения не имеет, а решение о строительстве в районе Кривощеково принимал его однофамилец Константин Михайлович Михайловский. И очень редко упоминается Викентий Игнатьевич Роецкий, который и работал в поле. А ведь судя по всему, именно этот человек принимал решение о месте строительства моста. Как было на самом деле, не знаю. Можно принять любую версию. В книге я буду придерживаться официальной, что основателем Новониколаевска-Новосибирска является Николай Георгиевич.

28

Дверной проем из сеней в горницу всегда делался низким, метра полтора. На то есть две причины. Сохранить тепло и чтобы вошедший волей-неволей кланялся иконам, располагавшимся в красном углу, как раз напротив входа. Ох, сколько раз ловил я лбом дверной косяк в прабабушкином доме.))))

29

Шрам и туркестанский поход — мой авторский вымысел. Реальный Иван Степанович Ефтин в туркестанских походах участия не принимал, если не считать командировку в Кульджу для изучения китайского языка.

30

Участки, где осуществлялась переправа скота с брега на берег.

31

Деревня в Новосибирской области.

32

Из него шаман, как из дьявола священник (польск.) — немного перефразированная польская пословица «Вędzie z niego ksiądz jak z diabła kościelny» (Из него ксёндз, как из дьявола священник).

33

Здесь — бесшабашный бестолковый человек.

34

Сейчас р. Чаус, тогда носила название Чауса.

35

Ге́рман А́вгустович фон-То́бизен (1845–1917) — государственный деятель Российской империи, в описываемое время томский губернатор, действительный статский советник.

36

Лось — заключенный из числа не-уголовников, простак. Бревно — крестьянин. Парашечник — заключённый, в обязанности которого входит вынос и опорожнение параши.

37

Постоялый двор — здесь пересыльная тюрьма, посгаться — конфликтовать, драться, фурму метать — бояться.

38

Закон суров, но это закон (латин.).

39

В РИ есаул Осипов не служил при Третьем отделе. Служил там сотник Осипов Александр Константинович, к нашим героям никакого отношения не имеющий.

40

Псалом «Живой в помощи».

41

Эдуард Александрович Леман (14 февраля 1849, Курляндия — 10 марта 1919, Казань) — русский фармаколог из семьи балтийских немцев, профессор Томского университета. 1890–1894 входил в правление Томского университета, с 1896 года был членом хозяйственного клинического совета Томского университета. В 1893 году стал заведующим клинической аптекой. В 1889 году стал членом-учредителем Общества естествоиспытателей и врачей при университете, являлся его казначеем в 1889–1895 годах. Вместе с П. В. Буржинским выделил из коры обвойника греческого гликозид периплоцин и его агликон периплогенин, исследовал их фармакологические свойства. Написал ряд публикаций, посвящённых анализу питьевой воды в Томске и Томской губернии. В 1895 году выпустил монографию о флоре Прибалтики.

42

Еще в 1803 году по инициативе императрицы Марии Федоровны при Воспитательных домах в Петербурге и Москве были учреждены так называемые «Вдовьи дома» — приюты для бедных вдов, оставшихся без средства к существованию. Согласно идее императрицы Марии Федоровны, в стенах Вдовьих домов предстояло создать систему постоянного ухода за престарелыми и больными вдовами. Для воплощения идеи в жизнь предполагалось иметь постоянный персонал. Так, для ухода за престарелыми и больными была набрана особая группа женщин из числа вдов, которые уже проработали в других благотворительных учреждениях императрицы не менее 15 лет. Женщины получили особое название — «сердобольные вдовы». (Здесь, кому интересно, подробней: http://www.ahleague.ru/ru/dlya-vrachej/nauchnye-raboty/349−2010−06−23−20–32–39 «История становления сестринского дела в России»).

43

Население Челябинска на 1891 год составляло 13 572 человека.

44

В конце XIX века так называли инсульт.

45

Primum non nocere (дословно: «прежде всего — не навреди»), — старейший принцип медицинской этики, обычно приписываемый Гиппократу.

Content

Дм. Лифановский
Белый шаман

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания