Колин Таброн

Амур. Между Россией и Китаем

Посвящается Остину, Пауле и Элизео

The Amur River: Between Russia and China by Colin Thubron

© Colin Thubron, 2021

This edition is published by arrangement with Aitken Alexander Associates Ltd. and The Van Lear Agency LLC

© Поникаров Е.В., перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Глава 1

Исток

В самом сердце Азии, на древнем слиянии степи и леса серо-зеленым морем в сторону Сибири простираются луга Монголии.

Почти ничто не нарушает тишину этой земли. Люди встречаются здесь редко. На самом дальнем ее краю, рядом с российской границей для путешественников недоступны почти тринадцать тысяч квадратных километров. Эти горы, некогда родина Чингисхана, сегодня являются почти священной глушью. Одинокая дорога, достигающая их, заканчивается у заграждения и домика егерей. И здесь ждем мы – проводник, два сопровождающих охотника и я; ждем, чтобы попасть на территорию, которую никто из нас практически не знает.

Где-то в этой глухомани берет начало одна из самых грандиозных рек на планете. Ее бассейн вдвое превышает по площади Пакистан; в нее впадает более двухсот притоков, некоторые из которых колоссальны. На протяжении полутора тысяч с лишним километров она образует границу между Россией и Китаем: барьер, окутанный столетиями недоверия.

Амур туманен. Неясно даже происхождение самого названия[1]. Для Запада река кажется недостижимо далекой, и мало кто о ней даже слышал. Оценки длины сильно различаются – Амур оказывается то десятой, а то даже восьмой рекой мира. На его китайском берегу путешественники практически не бывают, в то время как его российский берег из конца в конец отмечают вышки и колючая проволока – самая укрепленная граница на Земле.

Проходит день, затем ночь, а мы все ждем возможность попасть в эти запрещенные горы. Егеря этого места, именуемого Хан-Хэнтэйским заповедником, не стремятся нас выпускать, хотя у меня есть разрешения от доверенного агента, который нашел мне проводника и конных спутников. Ощущаю первый укол беспокойства. Три палатки посреди луговых трав теперь выглядят жалкими, а душевный подъем от начала путешествия – внутреннее возбуждение, трепет предвкушения – сменяется опасением, что мы можем вообще его не начать. Ночью меня будят звуки лошадей, щиплющих траву у моей палатки. В такой час разум омрачается; внезапно идея проплыть 4548 километров (преобладающая оценка[2]) по реке, которая течет через юго-восточную Сибирь, затем встречается с Китаем, а потом впадает в Тихий океан, кажется всего лишь фантазией.

Открываю полог палатки, смотрю в холодную темноту и перевожу дух. Моя черная тень ложится на траву. Ночь надо мной наполнена сияющими звездами, и по бескрайнему монгольскому небу ледяным потоком света тянется Млечный Путь.

Слабым сиянием разливается рассвет. Мир выглядит по-прежнему неокрашенным. Далеко вокруг нас солнце поднимает сверкающий туман над травами, щедро налитыми росой. Кажется, что над равнинами полыхает гигантский пожар. На какое-то время он скрывает холмы, очерчивающие линию горизонта, затем его дымка растворяется – словно она нам пригрезилась. Воздух теплеет. Крохотные дневные бабочки взлетают с травы, в которой поют невидимые птицы, а воздух полнится щёлканьем и стрекотанием кузнечиков. Идти здесь – значит пробираться сквозь море диких цветов: разноцветные астры, горечавка, лапчатка оттенка сливочного масла, аквилегия кобальтового цвета. Полосы склоняющегося под ветром эдельвейса на дальних склонах рисуют морозную бледность на многие километры.

Затем появляются наши спутники – тяжеловесные в своих национальных дэли[3], с кинжалами на поясе; они проверяют наших привязанных лошадей. Поздно утром к палаткам на мотоциклах подруливают егеря. На них огромного размера обувь и пиратского вида повязки на головах; в руках маленькие портфели. Мой проводник Батмонх, родившийся в столице Монголии, говорит, что они ощущают собственную значимость: сюда с паломничеством к Бу́рхан-Ха́лдуну, священной горе Чингисхана, прибыл премьер-министр. Однако они остаются с нами надолго – едят наше печенье и внимательно изучают документы. Егеря утверждают, что местность впереди опасна и почти непроходима. Самый длинный приток Амура, река Онон, берет начало в глухих болотах, а муссоны этим летом были весьма сильны. Сейчас, в конце августа, почва затоплена и коварна. И еще есть медведи. Попав на территорию заповедника, мы окажемся вне доступа спасателей.

Батмонх слушает их без интереса. Он говорит, что им не нравится появление чужаков на их территории. Я не понимаю ни слова из разговора и лишь молчаливо надеюсь, что нам не запретят путешествие. Иногда Батмонх пренебрежительно покидает нас, в то время как егеря приходят и уходят, а наши всадники смеются над ними, показывая презрение свободных людей к бюрократии. Наконец, егеря суют нам на подпись документ, снимающий с них всякую ответственность, и – умыв таким образом руки – уезжают, подпрыгивая над степью на своих китайских мотоциклах.

Конечно, к ним следовало бы прислушаться.

Перед нашим отъездом небо выглядит шире и беспокойнее, чем земля. Горизонт кажется уходящим за кривизну планеты, а над нами раскинулась панорама разнообразной облачности. С одной стороны – просто мазки тумана, с другой – армада катящихся в бесконечность кучевых облаков.

На миг мы останавливаемся на краю заповедника; в следующее мгновение мы уже в подлеске и движемся вдоль реки Керулен, когда она начинает свой путь с водораздела на востоке. Склоны становятся круче и покрываются лесом. Кричит запоздалая кукушка. Не вполне того осознавая, мы пересекаем границу между евразийскими лугами и сибирской тайгой, под нашими копытами затухают запахи раздавленных цветов, и все мы в восторге от свободы.

Однако вскоре почва размокает. Лошади иногда спотыкаются в болотистой жиже, которая к тому же еще и течет. Однажды земля под передовым всадником проваливается, и его жеребец – крупное чалое[4] животное – падает в грязную яму и с трудом поднимается на ноги.

К полудню мы едем вдоль холмов над рекой. Низко к болотам опускаются канюки. Многие километры мы продираемся сквозь заросли чахлых берез, в то время как лиственницы, подобно армии захватчиков, спускаются со склонов и проникают в долины. Звуки издаем только мы. Воздух становится все острее, я все сильнее ощущаю, как далеко пролегает наш путь, и чувствую старое возбуждение от попадания в другую страну.

Моя лошадь – это двенадцатилетний безымянный жеребец. Для всадников он просто Белый; любое другое имя выглядело бы сентиментальным. Он вынослив и покрыт шрамами. Мы едем беспорядочной кавалькадой; у нас девять животных – палатки и еду везут пять вьючных лошадей. Это сильные животные, лоснящиеся после летней пастьбы, а не какие-то болезненные порождения поздней зимы. Коротконогие и большеголовые, они происходят от неутомимых коней монгольских орд, способных без остановки проскакать десять километров; мы едем на них по-монгольски – с короткими стременами, ноги согнуты в коленях. Спутникам чуть за сорок; лица этих пастухов и охотников обветрены, а тела поджары. Они тоже выглядят неутомимыми.

Однако в прошлом их предки обитали не в степи, а в лесу, из которого они вышли тысячелетия назад, и наш собственный переход еще долгое время сбивчив – травяные склоны перемежаются с лесом, пока мы возвращаемся в прошлое, и удары копыт первых кочевников растворяются в лесной тишине.

К вечеру появляется первый намек на проблемы. Одна из вьючных лошадей все еще не объезжена, и ее дикая энергия заставляет нервничать остальных. Где-то впереди, в лесистой низине они начинают толкаться, затем срываются с поводьев. Три животных с выпученными от страха глазами мчатся назад, за ними гонятся конники.

Мы с Батмонхом привязываем оставшуюся пару к молодым деревцам и ждем. Кажется, что прошли часы. Когда всадники возвращаются, обнаруживается, что упрямый паломино[5] сбросил свою поклажу, и теперь она лежит где-то в окружающем лесу. Наши спутники отправляются на поиски, а мы с Батмонхом безутешно гадаем, какая из гигантских седельных сумок пропала. Осознаю, что если в ней окажется мой рюкзак с паспортом и визами, то наше путешествие закончено. Возвращаюсь по дороге, где исчезли лошади, но вокруг меня расстилается глазурь все скрывающей березовой поросли. В панике я ищу отпечатки копыт, сломанные ветки и иду по следам, которые растворяются в отметках какого-то давно прошедшего тут животного. Негромкое ржание лошадей наших спутников раздается все дальше и дальше – район поисков явно расширяется. Иногда в подлеске минутной надеждой сияет упавшая береза – яркая и гладкая, как фарфор – но вскоре я уже не могу представить, как можно хоть что-нибудь найти в этой глуши.

Когда я возвращаюсь, Батмонх осматривает поклажу на оставшихся привязанных лошадях: его тревожит, что нет еды и нам придется сразу отправляться обратно. С разными намерениями мы осторожно прощупываем один из вьюков, но жеребец вырывается – сейчас все нервничают – и тащит свое деревянное седло за собой. Нам остается только завернуть его на место и ждать.

Через час мы слышим далекий крик. «Думаю, нашли», – говорит Батмонх. Вскоре двое мужчин появляются с потерянными вьюками; они по-прежнему непроницаемы, как будто возвращение вещей было запланировано. И когда мы тем вечером распаковываем вещи на лесистом склоне над болотом, то обнаруживаем, что в вернувшейся поклаже находилась наша еда.

В сумерках мы ставим палатки на размокшей от дождя земле; наши спутники рубят ветки, чтобы построить собственное укрытие. В траве валяются вещи – коробки с едой, бутылки с водой, сбруя, топорики, даже брезентовый стул; под деревьями пасутся освобожденные от поклажи лошади. В этом безлюдном одиночестве странно сознавать, что наш костер – единственный человеческий свет и увидеть его могут только волки или разбуженные медведи.

Костер сближает нас в прохладе ночи, а его дым отпугивает вьющихся вокруг нас комаров. Батмонх варит лапшу на портативной плитке, монголы пьют соленый чай и курят. Сначала они казались мне близнецами, но сейчас я начинаю их различать. Монго выглядит старше своего возраста; он подпоясан, как разбойник, и разговорчив; Ганпурев смотрится мальчишкой, но остроглазым мальчишкой, от которого одни неприятности. Он младший сын в обедневшей семье. Оба носят фуражки и высокие сапоги; их куртки украшают известные лейблы, хотя и явно пиратского происхождения. У костра они говорят о практических вещах: о выпасе лошадей и деньгах. Нам сообщают, что по такой местности за восемь часов на лошади можно преодолеть всего километров тридцать. В темноте вспыхивают и гаснут их сигареты. Батмонх, свободно владеющий английским, иногда переводит. Однако его мир – не их мир, и он, возможно, кажется им таким же чужаком, как и я. Тишина, опустившаяся, когда мы наконец засыпаем, – это тишина изнеможения. Не шевелятся даже лошади, спящие стоя при свете звезд.

* * *

Исток крупных рек часто неясен. Они могут сочиться из недоступных болот или ледников, а могут появляться из путаницы притоков. Инд рождается из шести оспариваемых потоков. Утверждают, что Дунай вытекает из какого-то желоба в горах Шварцвальд. Что до истоков Амура, то когда собрание географов России и Китая взялось обсуждать этот вопрос, то с огорчением обнаружило, что исток, обеспечивающий максимальную длину, находится ни в той, ни в другой стране – он расположен в этих отдаленных монгольских горах. Наши сопровождающие знают эту реку как Онон, «священную мать»; но если эта мать сама где-то и рождается, то немногие люди вроде Ганпурева знают это место, а он был там всего раз, десять лет назад.

Нас направляют силуэты окружающих гор, но после восхода солнца они для меня – лишь бесснежные тени. Утренний воздух холоден и чист. Роса на крышах палаток превратилась в лед, шкуры привязанных лошадей блестят от инея, животных окутывает пар от их дыхания. Все утро мы придерживаемся возвышенностей, проезжая по лиственничным лесам вдоль следов танков, которые остались от советских военных учений несколько десятков лет назад. Граница с Россией в шестидесяти километрах к северу. Сейчас следы гусениц расплылись, превратившись в ручейки паводковых вод, и над ними смыкаются трава и кустарник. Что-то произошло и с лиственничными лесами. Они окружают нас извивами сумрачной зелени, но иногда мы двигаемся по холмам, опустошенным пожаром. После смерти деревья продолжают стоять с обваливающейся обугленной корой. Наш путь тянется между этими почерневшими виселицами; дважды на исчезающих тропах мы натыкаемся на высокие кучи сложенных веток, которые украшены полосами ткани, оставленными егерями или браконьерами; ткань уже превратилась в лоскутья. Эти обо[6] отмечают вершины горных хребтов, которые являются «угодьями» какого-нибудь местного духа. Духи непостоянны, иногда злы, и мы их сейчас не знаем. Монго и Ганпурев спешиваются, обходят обо по кругу и в качестве жертвы брызгают водкой. Они просят меня сделать то же самое, чтобы наше путешествие оказалось безопасным.

Однако к полудню мы оказываемся в совершенно другой местности. Тропа сужается до ширины лошади и почти теряется в березовых зарослях, а мы вслепую ломимся сквозь них. Целые часы нам слышны лишь хлюпающие шаги наших коней. Затем мы ныряем в ручьи с крутыми берегами – притоки неизвестных нам рек; вьючные животные следуют за нами. Иногда мы спешиваемся и ведем лошадей. Мы утопаем по щиколотку. Мои водонепроницаемые кроссовки бесполезны, а обувь остальных людей наполняется водой.

Лошади к этому не привыкли. Они – наследники конницы кочевников, выведенной для степей. Сидя на них, ты забываешь все, чему тебя учили. Я больше не тяну поводья, когда Белый тыкается носом в зад идущей впереди вьючной лошади. И ты подгоняешь их не каблуками, а шипящим чу-чух. Ты никогда не гладишь ласково коня по голове. Когда мы забираемся на возвышенность, то с облегчением начинаем двигаться быстрее. Однако Белый предпочитает перемещаться не неспешным кентером[7], а быстрой рысью. Километр за километром он настаивает на этой раздражающей тряске, при которой нереально выдерживать привычные для западного всадника подъемы и опускания в седле – слишком быстрый темп, и в результате ты просто стоишь в стременах, как это делали монгольские захватчики.

После одной такой бешеной рыси мы останавливаемся и падаем в траву. Я помню ее мягкость и тяжесть своего дыхания. Через несколько минут встаю и внезапно чувствую головокружение. Прихожу в себя у ног Белого – лодыжка подвернулась. С опаской ощущаю подкрадывающуюся боль. Затем Батмонх помогает мне сесть в седло. На миг задумываюсь, не упал ли я из-за большой высоты – но мы всего лишь в двух километрах над уровнем моря. Волевым усилием считаю, что сломать лодыжку нельзя и что утром я смогу ходить. Затем снова ощущаю, как удобно сидеть на лошади, как невесома моя нога в стремени, а перед нами открываются долины в сияющем море зелени. Вместе с тем опускается прохлада: холодное восхищение путешествием по земле, лишенной памяти и шрамов человеческой истории. Иногда сквозь лесистые вершины прорываются красноватые скалы, напоминающие рукотворные стены и крепости, но это иллюзия. Человеческие следы улетучиваются, и небо пересекают только стервятники.

Но даже такая пустота не идеальна. Браконьерство, распространившееся в хаотичные годы после распада Советского Союза, уменьшилось, но не исчезло, и российские охотники по-прежнему время от времени пересекают границу, чтобы насытить китайский рынок средствами традиционной медицины, для которых нужно убивать кабаргу и медведя. Однако мои товарищи ручаются, что природа возвращается, и единственный нарушитель, которого мы встретили в эти дни, – старик в лохмотьях, собиравший кедровые орехи.

Тени прошлого здесь старше и глубже. Ибо здесь для монголов – сердце мира. Восемьсот лет назад Чингисхан объявил долины верховьев Онона и Керулена неприкосновенной святыней, доступной только монгольской знати и предназначенной для обрядов и погребений. Это место стало духовным центром его огромной империи. Даже сейчас, по словам Батмонха, путешественников пускают сюда неохотно. Это священная земля. Где-то к востоку от нас лесистый массив поднимается к вершине Хан-Хэнтэй, которая считается той самой горой Бурхан-Халдун, на склонах которой юный Чингисхан спасался от преследований врагов своего племени. Монгольский эпос гласит, что на этих спасительных высотах он сохранил свою жизнь, уподобленную жизни кузнечика, а потом стал благодарственно поклоняться ей – вершине, которая уже была священной для его народа, близкой к Вечному Небу, которому поклонялись предки[8]. Своим потомкам он тоже наказал вечно поклоняться этой горе, а сам возвращался к ней в трудные времена, чтобы снова вдохнуть ее первобытную силу.

Точное местонахождение Бурхан-Халдуна неизвестно, но позади нас его долины в бассейне Онона полнятся невзгодами будущего завоевателя. Здесь он родился около 1162 года в семье Есугея – одного из вождей монголов. На его берегах оставленная людьми Есугея мать выкапывала корни, чтобы спасти детей, а мальчики добывали рыбу[9]. Здесь, удирая из плена, Чингис скрывался в водах Онона с деревянной колодкой на шее.

Мы разбиваем лагерь на участке с твердой почвой. Вокруг костра воздух холоден и неподвижен, лес абсолютно тих. Небо наполняется звездами, мы едим тушеную баранину и разговариваем. Иногда лица монголов озаряются кривой улыбкой, и они смеются. У них есть какое-то старое родство. В темноте черты лица и возраст кажутся близкими, оба родились в год Лошади (хотя, по их словам, это ничего не значит). Батмонх переводит гортанные и фрикативные звуки их бессистемного разговора. Они рассказывают истории о национальном страдании: о русском бароне-разбойнике, который много лет назад украл монгольское золото, увезя его по дороге, проложенной китайскими рабами[10]. «Об этом нам рассказывали предки».

Батмонх загадочно улыбается. Под сияющим небом он вдруг начинает рассказывать о чудесах природы, словно заменяя легенду наших спутников чем-то посторонним и реальным. Он говорит, что на Титане, спутнике Сатурна, обнаружены признаки жизни – впервые в Солнечной системе.

Наши сопровождающие молча кивают. Невозможно сказать, поражает их это или кажется не более чем далекой сказкой, как и многое другое. В конце концов, это не поможет прокормить их семьи или лошадей, бродящих ночью вокруг нас.

Однако Батмонх другой. У него есть жена и ребенок в Улан-Баторе, но его ум полон размышлений и мечтаний. Он не похож ни на одного виденного мною монгола. Он темнокож, статен, с большими глазами. Из-за более худощавого по сравнению с охотниками телосложения он кажется гибче и уязвимее.

– Люди думают, что я индеец. – Он говорит тихо, хотя наши спутники не могут его понять. – Знаешь, мой отец из Анголы, это юг Африки. Моя мать встретила его в Москве, когда они приехали в СССР в качестве студентов из третьего мира.

Он улыбается этому термину.

– Я – результат.

Я помню, были годы, когда Московский университет имени Патриса Лумумбы принимал студентов из менее развитых стран, часто из Африки, и давал им бесплатное образование, пропитанное советскими идеалами. Я спрашиваю:

– А где твои родители сейчас?

– Мать вернулась в Монголию, а отец не смог с ней поехать. Правительство такое не разрешило бы, бедная африканская страна…

Он рассказывает, что мать вышла замуж повторно, родила еще детей, а он поступил в Харбинский университет и получил высшее географическое образование.

– Но когда я вернулся, найти хорошую работу было невозможно. Нужен крючок, а у меня его не было…

– Связи? – догадываюсь я.

– Да, – в его голосе слышен проблеск возмущения. – Своего рода коррупция.

Я прямо спрашиваю о господствующих в Улан-Баторе предрассудках и о том, не мешало ли ему происхождение. Он долго молчит, потом отвечает:

– Не думаю. Дело не в цвете кожи. Дело в неизвестности моей семьи. Мы не знаем людей. У нас нет силы.

Время от времени в этом первом проявлении доверия он кажется обеспокоенным и замолкает; затем улыбка возвращается в качестве мягкого извинения.

– Место отца занял дед, это он меня воспитал, – говорит он, и я чувствую, что уже знал это. Старик умер за несколько дней до нашего отъезда; Батмонх делился со мной мясом с погребальной трапезы. Теперь он подкидывает в костер ветки и смотрит на пламя.

– Я любил его, – говорит он.

Это происходит внезапно. Мы спускаемся в тень леса, плюхая по ручейкам, бегущим после недавнего дождя. Из наносных почв выпирают розовые камни, промытые талыми водами в другой эпохе. Почти полдень. На юго-востоке мы видим неясный неправильный контур: двуглавая вершина Хэнтэй, где, возможно, покоится Чингисхан. Не могу определить, насколько это далеко. Затем местность выравнивается, и мы пробираемся через хлещущие заросли – вслепую, наклоняя головы. Дважды мой шлем для верховой езды отражает удары низких ветвей лиственниц.

Затем кустарник исчезает, уступая место ковылю. И тут без предупреждения мы натыкаемся на поток воды метровой ширины. Передние лошади уже пересекли его и скрылись из виду. Я кричу Батмонху:

– Что это?

– Онон, – отвечает он.

Осаживаю коня. Вот Амур-ребенок. Конечно, он мало чем отличается от прочих пересеченных нами речушек: разве что поуже и почище. У него легкий торфяной оттенок. Выше он не вырывается из земли, а возникает в сверкающем слиянии болотных вод, окаймленных овсяницей и ивами. Хочу глотнуть из него, но при попытке слезть лодыжка дергается, и я не могу наклониться. Внезапно ощущаю себя стариком рядом с младенчеством этой реки. Воображаю дурацкую нежность к ней, словно к ребенку, который не знает, что произойдет. Со временем он станет сибирской Шилкой, сменив пол для русских, а затем на границе с Китаем, наконец, превратится в гигантский Амур.

Остаток дня мы идем на восток вдоль сияющего потока, то глядя на него, то теряя его из виду.

Тихо. По ночам нет звуков природы, не слышно стрекотание цикад. Мы приближаемся к лесному спокойствию России. В кромешной тьме палатки я благодарю усталость тела, из-за которой ему все равно, на чем спать (на тонком поролоновом коврике), и наслаждаюсь нашим мимолетным триумфом. Пока спускается это мечтательное счастье, Онон извивается снаружи сквозь ночь, а я лежу, не обращая внимания на наполненный комарами воздух, и погружаюсь в сон.

На рассвете начинается мелкий дождь – словно кто-то бросает песок на крышку палатки. Появляется озноб дурного предчувствия. Все утро земля под нами сыреет, словно вся суша постепенно превращается в воду. Рядом с нами невидимый Онон тонет в своих болотах, и желтоватые травы прослеживают его медленный ход. Проходит час за часом, и моя радость от встречи рассеивается вместе с плюханьем копыт Белого по трясине, которая становится все глубже. Там, где мы едем, дождя нет, но по обеим сторонам небо янтарного и серого цвета закрыто полуосвещенными облаками. Лишь один раз они расступились, и пролившийся луч желтого золота упал на реку подобно благословению.

Ближе к вечеру мы натыкаемся на первое жилье за шесть дней: домик лесника и грубый навес из бревен над термальными источниками у реки. Лесник немногословен, словно мы нарушили его покой, он выделяет нам грубо построенную хижину рядом со своим жилищем. Монго и Ганпурев слышали об этих родниках. Их привычное молчание превращается в бормочущее предвкушение, а затем и в мальчишеское ликование, когда они спускаются, чтобы искупаться. Река здесь быстрее и темнее, а деревья отступили от берега, дав место луговым травам. Сами источники – это четыре или пять ям, обшитых досками с бревенчатыми перекрытиями сверху. Они выглядят заброшенными. В сумерках, когда я спустился, Монго и Ганпурев уже выходят из них. У них не такие подтянутые тела, как я ожидал увидеть, хотя они мускулисты и безволосы. У Ганпурева уже заметен живот. Вскоре они возвращаются в хижину, оставляя меня одного.

Раздеваюсь и опускаюсь в тепло, надеясь, что это принесет облегчение лодыжке, которая стала уже янтарной и черной, как небо. Несколько минут, погрузившись наполовину в воду, я чувствую, как болезненно расслабляется тело, и изумляюсь странностям такого излияния теплых вод в холодную реку. Ее струи кажутся мне уже использованными и мутными. В щелях бревенчатой крыши надо мной сияют несколько звезд. На мгновение выпрямляюсь в темноте над загадочным водоемом. Затем боль в лодыжке простреливает вверх, и я падаю. Я недооценил сложности верховой езды, коварную слабость, и моя грудная клетка расплющивается о массивную бревенчатую скамью позади. Минуту я лежу, гадая, что произойдет, если я двинусь. Что сломано или проткнуто? Шевелюсь с опаской и начинаю одеваться, безнадежно стараясь избежать боли, и наконец карабкаюсь обратно к хижине, цепляясь за поручни из сплетенной травы.

Наша хижина срублена из необработанных бревен, для сна имеются нары. Ржавая печь проталкивает свою трубу сквозь крышу. Все усыпано мусором, оставшимся от последних ночёвщиков: выкинутые пачки из-под сигарет, пепел, пустые бутылки. В ту ночь я пытаюсь уснуть на верхних нарах (Батмонх и монголы улеглись внизу) и смотрю на свое горькое вознаграждение – бледный в лунном свете Онон, поворачивающий под одинокой лиственницей. Вставленная в грубо вытесанное окно река застыла подобно гравюре – обнаженные берега, остановившиеся на полпути воды – затерянная река, извивающаяся из ниоткуда.

Я беру у Батмонха спутниковый телефон, наш единственный контакт с внешним миром, который не может нам помочь, и звоню жене в Лондон, чтобы сказать: все хорошо, кроме тяжелых болот. В ее голосе ощущаются нотки тревоги. Почему у меня странный голос? Что-то случилось? Да, упал пару раз, но, к счастью, не разбил очки. Она смеется. Это такая плохая телефонная связь? Расстояние кажется огромным. Что-то связанное с орбитой спутника… Должно быть, мой голос печален, потому что она настаивает: «Не думай обо мне, пока не вернешься домой». К ее голосу добавляется низкое запоздалое эхо. «Думай о своем путешествии». Она говорит, что в нашем саду цветут розы и что они продержатся до зимы.

* * *

Мы въезжали на территорию, неизвестную даже нашим сопровождающим. Четыре дня они вели нас по горам, которые теперь окружали нас. К югу поднимались массивы хребта Хэнтэй и вершина Асралт-Хайрхан – не альпийские пики, а пепельные силуэты высотой в две с половиной тысячи метров. Перед нами по долине, заросшей травой по колено, струился Онон – ровным медленным ходом. Ели и сосны иногда спускались к болотам, а иногда отступали перед травянистыми холмами. С расстояния земля выглядела невинной, почти облагороженной и благоустроенной. Однако притоки по обеим сторонами реки просачивались через всё расширяющуюся полосу сырой почвы, где торфяные мхи и заглушающие землю травы – овсяница, ковыль – тысячелетиями перегнивали, образуя бездонные торфяные болота. Мы перебрались на южный берег реки, затем вернулись обратно. Теперь она стала выше, текла быстрее, а ее берега поросли ивами. Кони погрузились в нее неохотно. Русло под копытами оказалось мягким. Вскоре я потерял счет притокам, которые мы переходили вброд. Часто они казались мне такими же глубокими и полноводными, как сам Онон. Батмонх жестом отправлял меня подальше от опасных бродов, но Монго и Ганпурев двигались, как кентавры: вода струилась уже по их коленям, а сигареты по-прежнему свешивались изо рта. Однажды, спустившись по берегу Онона, вьючные лошади запаниковали и отказались идти в воду; их пришлось завернуть, а монголы в наказание ударили их по бокам. Мой Белый стар, и я ощущаю страх каждый раз, когда он спускается, однако ни разу посреди реки он не замедлился и не споткнулся.

Перед нами не было дороги. Земля под травой являла собой хлюпающую трясину, которая, похоже, только углублялась по мере нашего продвижения. Каждый день за восемь часов мы едва ли преодолевали тридцать километров – как и предсказывали наши сопровождающие. Часто почву укрывал полог из низкого кустарника, так что ни всадник, ни лошадь не видели, куда ступает животное. Иногда эта зыбкая почва, испещренная топкими местами, раскрывалась под нами, как люк. Лошади внезапно падали, и торфяная вода заливала им спины. Затем они с побелевшими выпученными глазами начинали дергаться, пытаясь нащупать опору передними ногами и лягаясь задними; нас же в это время бросало в седле во все стороны.

Именно в таком месте Белый провалился в яму и потерял равновесие. Наклонившись и рухнув на гнилую землю, он уронил меня. На мгновение я оказался в ловушке под его вздымающимся боком: ноги оставались в стременах, а грудная клетка издавала звуки. Потом он в страхе вскочил и бросился вперед. Одну ногу я освободил, но вторая оставалась в стремени, и конь тащил меня. Но моя обувь была свободной, так что я выдернул ногу из кроссовки, когда он набрал скорость. Какое-то время я лежал в болоте в странном умиротворении, пока моя кроссовка сбежала сама по себе. Однако это было не смешно: у меня имелась всего одна пара.

Батмонх на дальней стороне болота увидел появившегося Белого – без седока, с забитой грязью обувью в стремени. Пока монголы пытались заворотить лошадь, он крикнул в пустоту: «Где ты? Можешь встать?»

Через болото его голос показался мне жалобным и слабым. Я встал и побрел к нему. В этом было что-то немного комичное, подумал я (правда, позже). Меня спасли мои дешевые кроссовки – свободно державшиеся на ноге. В то время, как остальные носили сапоги до колен, наполненные болотной водой, моя обувь превратилась в хлюпающие мешочки тепла. Мы давно перестали беспокоиться о грязи и болотной воде, которая разбрызгивалась вокруг. Только ночью у костра со снятой обуви и конских попон поднимался пар.

Эти часы становились временем вялого общения. На каком-нибудь покрытом деревьями хребте или бугре Монго или Ганпурев под растущей луной рассказывали о своих экспедициях, когда они сопровождали богатых российских охотников, искавших дичь. По их словам, там всегда был налет опасности. Когда медведи весной выходят из спячки, они голодные и несколько злые. Если они разрушают муравейник, то на морду им попадает муравьиная кислота, и они сходят с ума. Приходилось также следить за дикими кабанами, которые после ранения становятся бешеными и изворотливыми. В доказательство Монго продемонстрировал глубокую рану на бедре. «Ты думаешь, что это ты охотишься на них, но после ранения уже они охотятся на тебя».

Нет, они ничего не имели против русских. Русские – это не китайцы. Монго восхищался Путиным и даже Трампом. Он чтил правителей, которые выглядят сильными. Ганпурев промолчал, а Батмонх покачал головой. Монголы спросили, кто управляет Британией. Разве не королевская семья? Странно, что в этой монгольской стабильности люди слышали о британском принце, женившемся на американке смешанного происхождения. Да еще и из семьи, где родители развелись…

Внезапно Батмонх сказал:

– Это же самое было и у моей матери, и у меня. Ее отец злился. «Ты знаешь, что скажут люди, – сказал он ей. – Все скажут. Выйти замуж за мужчину смешанной расы. Африка третьего мира. И ваши дети, – это он обо мне, – тоже скажут. Но если ты хочешь так поступить, что ж, поступай». И она сделала это, хотя им и пришлось расстаться, но мой дед поддерживал ее до конца.

Несколькими скупыми фразами он изложил это охотникам.

Ганпурев нерешительно заметил:

– Думаю, что смешанные браки – это хорошо. Мы в Монголии слишком закрыты.

Внезапно из сгущающейся тьмы донесся волчий вой. Сначала это был всего лишь тонкий звук, похожий на далекий крик. Монго поднялся, приложил ладони ко рту и ответил. Вой приблизился, раздаваясь из зарослей в сотне метров от нас: бестелесный вопль, высокий и свистящий, а затем затихающий безутешным плачем. Когда Монго снова ответил, его крик звучал в точности так же, и теперь уже к нам – или к другим волкам – эхом приходили отклики все еще невидимых животных. Наши лошади забеспокоились. «Ночью они подойдут ближе к палаткам», – сказал Монго. Волки в нерешительности кружили вокруг нас. Что-то было не так. Мы все еще не видели их, но, по словам Монго, они могли уже нас заметить, и сейчас наш костер беспокоил их.

Какое-то время мы продолжали сидеть в темноте, а завывания потихоньку стихли. Мы все устали. Охотники сказали, что за двадцать лет путешествий не встречали местности хуже. Когда луна зашла, а костер прогорел, огонек сигарет с обманчивой мягкостью осветил их лица; затем они отправились в свою палатку.

Батмонх остался, как нередко бывало, пялясь на угли костра рядом со мной. Обычно он любил говорить о том, что прочитал. Давно в прошлом остались такие популярные в СССР книги, как «Белый Клык» и «Последний из могикан»; сейчас он поглощал книги по всемирной истории, астрономии, происхождению человечества, современным войнам, истории гуннов. Однако сегодня он сказал:

– Мне есть о чем грустить.

Он вспоминал своего деда – могучего старика, заменившего ему отца. Он уехал с похорон, чтобы сопровождать меня в поездке.

– Он всегда подбадривал меня. Когда я сопровождал историков и палеонтологов в пустыне Гоби, он сказал, что это здорово, что это мой вклад в мир.

Затем Батмонх промолвил извечное сожаление осиротевших:

– Я никогда не говорил ему, как сильно я его люблю.

– Он должен был это понимать, – ответил я.

– Он знал, что конец близок. Кровь попала в мозг. Он пошел умирать к реке. Его нашли через четыре дня, с практически нетронутой бутылкой водки. Опознали только по часам.

* * *

Рассвет проливает на землю мягкий свет, словно ночь отмыла ее. Все еще слабое солнце поднимает ниже нашего лагеря длинную простыню тумана над долиной, где река извивается среди кустарника, горящего осенними цветами. После бессонной ночи ноет тело. Однако отсутствие людей и мертвая тишина этой земли вызывают прилив удивления – словно мир снова стал молодым. Острые глаза охотников чуть ли не в паре километров от нас замечают нескольких маралов. Батмонх подносит к моим глазам бинокль. Животные вышли из-под защиты деревьев и стоят на открытом лугу. Расстояние и бледный розовый свет делают их похожими на привидения. Кажется, что они пасутся в каком-то другом воздухе, купаются в каком-то другом солнечном свете.

Наступает день. Лошади лоснятся и обгрызают деревья, к которым привязаны. Монго и Ганпурев тихо напевают под нос немелодичные песни, взваливая поклажу на деревянные седла и упираясь ногами в конские бока, чтобы подтянуть подпругу потуже. Мы пускаемся в путь, не зная, чем все закончится. Почти сразу мы снова оказываемся в болоте. За нами следуют тучи мошек и комаров. Мы поднимаемся на возвышенность, однако необъезженная вьючная лошадь дергается в сторону, распространяя свой страх на остальных животных, которые разбегаются по склону холма. Мы теряем еще несколько часов, пытаясь найти сброшенный груз, и останавливаемся на отдых в рощице, где Монго пытается усмирить бунтарку. Когда та встает на дыбы, двое мужчин берут тяжелые прутья и лупят лошадь по шее и плечам. Их крики и удары только ожесточают ее, и она снова вырывается. Этих крепких терпеливых животных, похоже, ломают насилием – непосредственной стычкой двух воль – и теперь я понимаю, откуда следы и шрамы на шее моего Белого. Батмонх протестует, но мужчины отвечают, что всегда так делали. Когда же лошади стареют, говорят они, то «вполне годятся в еду».

* * *

Возможно, это низшая точка нашего путешествия, думал я. Я больше не узнавал себя. Я знал, что ослабел. Иногда кто-то из спутников подсаживал меня в седло, а спешивался я, перекидывая ногу через шею лошади, чтобы поберечь ребра. Тяжелым испытанием оказывались мелкие дела – бритье, чистка зубов. Я перестал искать на себе клещей и хлопать комаров, завывавших в палатке. Аппетит пропал. Как-то вечером Батмонх грустно спросил: «Тебе не нравится моя готовка?» Но меня мучила только жажда. Иногда я ловил на себе взгляды наших сопровождающих, и мне казалось, что я могу прочитать их мысли: сколько он еще протянет? К этому моменту ослабли даже они. Вьючные лошади бунтовали в болотах уже непрерывно. Этим вечером мою палатку поставил не я, а Батмонх, а охотники не разговаривали у костра, а без сил отправились спать, не сняв сапог. Что до меня, то я лежал полностью одетым на тонком дне своей палатки, радуясь усталости, которая одолела всю боль.

Батмонх в одиночку сидел у костра и думал. Похоже, в итоге он оказался самым выносливым из нас. Он соглашался, что возвращаться поздно, даже если нам захочется. Он держался на лошади лучше, чем я, но тем утром лошадь его сбросила; охотники смеялись над ним, но он остался невредим. Он по-мальчишески гордился нашим предприятием. «Это самое трудное путешествие в моей жизни, – сказал он. – Даже через десять лет я буду рассказывать другим людям о нем». И тем не менее мы проехали верхом немногим больше недели, одолев всего триста километров. Нас ослабили торфяные болота – сырой подземный мир, который заставлял нас двигаться в обход, топил и вгонял в панику наших лошадей.

Но однажды наступило утро, когда мы поняли: что-то изменилось. Холмы стали более лысыми и более каменистыми. Белесые болота стали сходить на нет. Внезапно мы пошли рысью по тропинкам из мелкого песчаника, а вокруг нас снова развернулись степные травы. Вскоре холмы превратились в склоны, где одиноко вспыхивали оранжевые и серые обрывы, а в небе кружили канюки с растрепанными крыльями. Степная флора плескалась теперь вокруг нас во всем своем великолепии. Астры, копеечник, горечавки, пурпурный и красный клевер изобиловали осами и мухами, а над ними летали крохотные крапчатые бабочки. Вскоре появились красные адмиралы, репейницы и крапивницы, а также множество других бабочек, которых я не знал; у реки пронзительно орали трясогузки. Потрепанный непогодой информационный щит известил нас, что мы покидаем территорию заповедника. Появились признаки поселений: сломанные загоны, брошенные участки, бродячий скот. Одинокий крестьянин, занимающийся сеном, едва повернулся, чтобы посмотреть на нас. А к концу дня нас встретил джип, который доставил нас на край этой местности – УАЗ с невозмутимым водителем; он прошел кружным путем пятьсот километров.

Глава 2

Степи

Земля выглядит пустой. Реки, спускающиеся сюда с гор, медленно текут средь колеблющихся трав. Человеческая жизнь здесь – группки полукочевых скотоводов, юрты которых – гэр – сливаются с небом. На этих ярких равнинах воспоминания о безлюдных болотах возвращаются только при взгляде на торфянистый поток вод Онона и на профиль гор за спиной, да, возможно, при боли в теле.

Но в глазах местных жителей, чей шаманизм приспособился к буддизму и пережил коммунистические взгляды, вся местность одушевлена. Людям нужно пользоваться ею деликатно, потому что она принадлежит им не в полной мере. Невидимые духи-хозяева властвуют над нею с вершин своих холмов, увенчанных обо или абсолютно голых, но всегда живых по представлениям живущих тут людей. Через них эта земля дышит. Горы таят в себе непредсказуемую мощь, уступающую только всеобъемлющей эгиде Вечного Неба, а водные потоки – это воплощенная жизненная сила земли. Особняком тут стоит исходящий из сердца монгольских земель Онон – «Священная Мать» или «Мать-правительница». Даже души предков остаются в мире смертных, бродя за каким-нибудь холмом или излучиной реки, или задержавшись за невидимой дверью на горном склоне.

Наш УАЗ трясется, направляясь с рассветом на восток по колее из твердой грязи; местность становится все шире и ярче. Монго и Ганпурев попрощались и ушли, подгоняя своих лошадей и радуясь полученной премии. Онон резко свернул на север к российской границе, а мы следуем вдоль его притока Эгийн к деревне Батширээт. Наш шофер Тохтор – горожанин с накаченной грудью и добродушными глазами на неизменно спокойном лице. Он ведет машину по каким-то ориентирам, которых я никак не замечаю.

Даже степные деревеньки, на которые мы наталкиваемся, едва выдают присутствие человека на этой древней земле. У домов с оградами металлические крыши карнавальных цветов – алого, оранжевого, кобальтово-синего – словно в траву выбросили кучу игрушек. Иногда на чьем-нибудь дворе видна грибовидная макушка гэр, словно семья все еще мечтает о прежней свободе и может в один прекрасный день сорваться с места. Чаще на дворах нет ничего, кроме будок-туалетов, какого-нибудь китайского мотороллера или сломанного грузовичка. Хлипкая ограда, окружающая каждый дом и при этом неровно гуляющая вдоль широких грязных улиц, усиливает ощущение, что поселение может легко снести следующая буря.

Батширээт, куда мы попадаем к полудню – первое из таких кажущихся временными мест. Вокруг почти никого. Есть выцветшая реклама G-Mobile и караоке, но большинство магазинов заперты или разрушены. Группа женщин в цветастых юбках и платьях торгуется в магазине на главной улице за какие-то бытовые товары. Их щеки обожжены зимними ветрами, а волосы собраны в прическу «конский хвост». Они весело смеются.

Долины мельчают и открываются на восток в чистую степь. Холмы усохлись до усыпанных камнями складок; по пастбищам бродят гигантские многоцветные стада коров – иногда по две сотни. К северу от нас за равнинами, усыпанными сезонными озерами, бледнеет горизонт. Дороги извиваются и сходятся, и кажется, что Тохтор выбирает путь наугад. Неровная поверхность колеи сотрясает шасси, а я сижу, обложив свои ребра поклажей в качестве подушек и мечтая, что там только синяки, а лодыжка всего лишь вывихнута (однако спустя несколько месяцев рентгеновское исследование покажет два сломанных ребра и перелом малоберцовой кости).

Через эти северо-восточные пустоши мы направляемся к далекой российской границе. Онон светлой дугой течет к северу от нас, и мы пересекаем местность, незнакомую даже Батмонху. Для ночевки мы находим простые лагеря для туристов, но людей там нет. В гостевых гэр стены сделаны из плотно сбитого войлока, толстого и теплого, а на завтрак, если повезет, имеются жареные манты и домашний йогурт. Однажды ночью какие-то обветренные пастухи предоставили нам семейную юрту; ее стены укреплены бревнами – против ветра. Внутри она устроена по-старому. От круглого дымового отверстия расходится ивовый каркас, а стоящая на полу печь устремляет ввысь ржавую трубу. На домашнем алтаре больше нет фотографий партийных лидеров; произошел возврат к старым святыням. К жестянке с надписью «Имперское печенье наилучшего качества» прислонены грубые изображения тибетских буддистских божеств и защитников – милостивой Белой Тары и устрашающего Черного Махакалы[11]. Под ними, рядом с миниатюрным молитвенным барабаном[12], горят семена можжевельника, а позади висят комочки сухого курта[13] в качестве жертвоприношения местному горному духу. Семья угощает нас блюдом из холодных бараньих костей и оставляет спать: я на единственной кровати, а Батмонх и Тохтор устраиваются на одеялах на полу.

Эти передвижные жилища и состоящие из них эфемерные поселения кажутся вполне естественными для бурят (этнической группы монголов), которые живут в этом регионе. Их недавнее прошлое омрачено бегством и преследованиями. В начале прошлого столетия, когда их родину в России охватила революция и Гражданская война, они бежали на юг, в более спокойную Монголию. Однако на эту страну уже начала надвигаться тень России, и вскоре на них опустился сталинский бич; здесь он оказался в руках Хорлогийна Чойбалсана – монгольского деспота, столь же безжалостного, как и его советский наставник. В течение 1930-х годов ночные аресты забирали тысячи бурят – на казнь или в трудовые лагеря. Их обвиняли в панмонгольских заговорах или в шпионаже в пользу новой агрессивной Японии. В эпоху страха судебные разбирательства шли совершенно иначе. Между 1937 и 1938 годами – в пик массовых расправ – репрессировали половину монгольской интеллигенции, а также 17 000 монахов.

И все же буряты продолжают жить широкой полосой к югу от границы с Россией. Их всего 42 тысячи, то есть меньше 2 процентов населения Монголии, однако их таланты обеспечили им непропорциональное влияние и недовольство. Именно они занимают бассейн священной реки Онон от источника в горах Хэнтэй до устья за границей Сибири к востоку от нас.

Те темные годы почти исчезли из памяти живущих, но их тень может пасть даже на тех, кто слишком молод, чтобы помнить: осиротевшая женщина, лишенная собственной истории и живущая в городе, все еще носящем название Чойбалсан, или прихлебывающий чай в холле отеля мужчина, которого я встречаю однажды днем в Улан-Баторе. Он уже в возрасте, но его волосы по-прежнему черны, а морщин на лице почти нет. Он доверяет мне – думаю, потому, что мы познакомились через общего друга – и бегло говорит по-английски: бурятский государственный служащий, работающий в молодой и уязвимой демократии. Он говорит, что сто лет назад его дед и бабушка бежали от большевистской революции из российской Бурятии, которая до сих пор является родиной его народа, и осели в Монголии, где река Онон заходит на территорию Сибири.

Он говорит:

– Я до сих пор возвращаюсь туда, где родился. Не могу объяснить, но иногда я ложусь на землю в этом месте и мну почву в руках. Потом я ощущаю, как земля, ее горы входят в мое тело.

Он разводит руки, пытаясь выразить это, признавая какие-то глубокие унаследованные идеи или заблуждения; мне кажется, что он не уверен. Он говорит о своей «плацентарной родине» – как я понимаю, о древнем обычае закапывать плаценту ребенка в месте его рождения. Я хочу спросить его об этом, но медлю, а он только сообщает: «Это такое побуждение к возвращению», и я слышал, что такое место рождения может навсегда привязать человека и даже тянуть его назад при смерти.

В советские времена этот ритуал возвращения домой спокойно продолжали выполнять: такой спасательный канат был сильнее, чем простая принадлежность к государству. Затем террор 1930-х годов принес ошеломительные беды, когда преступлением была сама принадлежность к бурятскому этносу, и люди сжигали или прятали свои генеалогии, стирая свое прошлое и создавая разрыв, который не зажил даже сейчас.

– Мы утратили свое наследие, – мрачно и монотонно говорит мой собеседник. Для него подлинность собственного народа связана со степями. – Дети наших кочевников ходят в школы, где учатся по русской или китайской программе. Вскоре они уже не помнят, как им нравилось кататься на лошади или доить корову. Да они уже, наверное, даже не знают, что такое корова.

Я гляжу на него, на его строгий костюм и галстук, и удивляюсь тому, сколько горожан считают своей родиной дальние стоянки, где под ними бьется и пульсирует земля. Однако, по его словам, его дед был не пастухом, а талантливым журналистом. Он с самого начала принадлежал не к тому классу.

– Однажды вечером в 1941 году, считая, что находится среди друзей, он сказал, что надеется на победу Гитлера в войне и что красные перестанут угнетать Монголию. Той же ночью его забрал КГБ, и он исчез в ГУЛАГе. В то время с одной стороны приближалась Германия, с другой – Япония. Никто не чувствовал себя в безопасности. Дед вернулся домой только после смерти Сталина в 1953 году. Он умер через три месяца, спокойно, дома, словно именно этого и ждал.

– Твой отец помнит его?

– Отец никогда не говорил об этом. Я вырос в неведении. Потом произошло падение Берлинской стены, горбачевская перестройка, но все это казалось далеким, не как у вас. Но у нас была собственная революция, и в 1991 году архивы открылись. Я смог прочитать допросы деда. И внезапно осознал все происходившее. Нас сильно советизировали, понимаете? Нам хорошо промывали мозги. А когда я прочитал, то не выдержал и заплакал.

В тот момент возрождающегося национального самосознания народный гнев нашел свою цель не в Чойбалсане, которого долгое время превозносили как героя-патриота, а в далеком, почти абстрактном Сталине.

– Да, некоторые из нас ненавидят Сталина. Но мы ничего не имеем против русских. Нам они вполне нравятся. – Он внезапно хмурится. – Я это тоже не совсем понимаю после того, что они сделали. Возможно, из-за того, что они принесли нам культуру, европейскую культуру. Они дали нам медицину и образование. Мы начали сильно снизу, понимаете, начали почти с нуля. Век назад мы были во власти китайцев, и они нас грабили…

Это по-прежнему удивляет меня. Русские разрушили национальную культуру монголов, разорили их монастыри и почти уничтожили их элиту. Однако глубокую ненависть и подозрения вызывают китайцы, господствовавшие в стране три века до 1921 года[14]. Богатый набор их орудий пыток выставлен в государственном музее рядом с конторскими книгами их жадных торговцев. В памяти людей осталось их беспощадное ростовщичество. Говорят, что в долгу находилась половина страны. Даже сейчас существуют монголы, которые верят, что их преследуют давно умершие китайцы, не давая им приближаться к зарытым сокровищам. От этого не сумели избавить ни ламы, ни шаманы.

Возможно, советская пропаганда продлила эту антипатию, но именно лавина китайской иммиграции в начале прошлого века бросила страну в пучину насилия и толкнула ее в объятия России.

– Китайцы бы убили нас всех, – говорит мужчина.

В качестве иллюстрации он двигает по столу китайскую чашку и русскую бутылку, располагая их по разные стороны листа мятой бумаги, которые он назвал Монголией.

– Китайцы только брали, а русские отдавали. Когда мы что-нибудь покупаем, всегда приобретаем русское, хотя оно вдесятеро дороже, и его мало. – Он с сожалением придвигает к бумажной Монголии чашку и отодвигает бутылку с водкой. – Мы ненавидим китайцев, но вынуждены вести с ними дела. Они повсюду. Боюсь, в конце концов они захватят нас. – Его голос падает до шепота. – Говорят, что они даже пасут наши стада.

Его руки продвигают чашку, и я слышу, как бумага под ней сминается.

Мы едем на юг от Батширээта. Степи взмывают к горизонту волнами трав и камней; в небе видны пятнышки нескольких воздушных змеев. То здесь, то там двигается стадо или поднимает белый купол над травой какая-нибудь юрта. Где-то здесь в 1206 году курултай – собрание монгольской знати – провозгласил Чингисхана великим ханом над всеми племенами. Мы приближаемся к этому месту по побелевшим камням и подходим к шестиугольной ограде, окружающей кучу серых камней и помост, украшенный вотивными[15] полосами ткани. Объявления, что на этом месте состоялось то судьбоносное собрание, нет; однако люди оставляют подношения – сласти, светильники, измельченный чай; откуда-то из пустоты выныривает велосипедист, объезжает трижды курган, бросает камешек и исчезает в синеве.

В советское время почитание Чингисхана, как и прочие признаки монгольского национализма, придушили, но с обретением независимости возникла большая тяга к любым его следам. Появилась масса посвященных ему колонн и обо, а ландшафт к востоку от Улан-Батора разрушен монструозной стальной статуей – самой крупной конной статуей в мире. Однако почти все такие места – фальшивки или не имеют должного подтверждения. Местонахождение первого курултая неизвестно, и предостаточно мест, конкурирующих за звание места рождения и захоронения Чингиса. В деревушке Биндэр, которая паутиной оград и яркими крышами напоминает Батширээт, бывший премьер страны устроил альтернативное место курултая: неприглядный столб с врезанными изображениями хана; рядом в нетронутом виде лежат маленькие кучки денег от приверженцев. По словам Батмонха, причина в том, что в этой деревне экс-премьер родился.

К вечеру мы подъезжаем к месту, где степь превращается в лесистую долину. Крутой склон, усеянный валунами и лиственницами, обрывается на вершине голыми лезвиями оранжевой скалы. Они выпирают из подлеска и превращают линию горизонта в ряд сломанных зубов. У подножия холма проходит длинная стена сухой кладки; необработанные камни не дают намеков на время постройки. На голой местности, где практически нет массивных построек, такая защитная конструкция выглядит интригующе. Стена в некоторых местах разрушена, она уходит в обе стороны по склону холма, пробегая примерно три километра – словно когда-то на холме стоял целый укрепленный город, а потом, стертый непогодой, ушел в землю и скалы.

В 2002 году это загадочное место, получившее название Стена Подаяния, превратилось в арену страстных археологических раскопок. Их финансировал брокер из Чикаго (и археолог-любитель) Мори Кравиц, убежденный, что именно тут расположена могила Чингисхана, набитая сокровищами его походов. Раскопки шли в атмосфере бурного оптимизма. Батмонх, работавший тут в молодости, до сих пор помнит, в каком активном темпе они проходили. Обломки гладких валунов, оставшихся на холме после ледника, создают иллюзию человеческой деятельности. Выявлено более сорока предполагаемых могил. Обнаруженный труп в ламеллярном доспехе[16] назвали монгольским воином и вернули в могилу без проверки ДНК. По иронии судьбы, именно шумиха вокруг проекта привела к его закрытию. Чингисхан был к этому моменту практически национальным божеством, и перспектива осквернения его могилы – да еще и иностранцем – вызвала вмешательство властей. Работы принудительно прекратили.

И все же мы проходим через проломленную стену с какой-то надеждой. Ее внешняя сторона скошена, опирается на щебень, заросший травой, и часто целиком уходит под землю. Батмонх забирается выше – туда, где, по его воспоминаниям, находились могилы. Я иду ниже, пробираясь сквозь цветы и клонимый ветром чертополох к скалам, которые при приближении теряют рукотворную форму. Говорят, что эти камни кишат гадюками, но я вижу только сурков, бегущих к невидимым норам, и стервятника, парящего над головой. Отдыхаю в выложенной камнем яме, которая, на мой взгляд, могла быть могилой, и слышу навевающих сон кузнечиков. Здесь нет никакого сходства с местом имперского захоронения, описанным в путаной письменной истории: по преданию, над могилой Чингисхана прогнали табун лошадей, чтобы ничего не было заметно. Немногочисленные артефакты, найденные у Стены Подаяния – битая керамика, кусочки угля – рассказывают совершенно другую историю. Упорные археологи жаждали вернуться, однако, похоже, это колоссальное замкнутое пространство вообще не имеет ничего общего с Чингисханом. Это некрополь некогда грозных киданей, которые много лет правили северным Китаем и Монголией, но их государство пало почти за сорок лет до рождения монгольского императора.

В литературном памятнике, описывающем жизнь Чингисхана – «Сокровенном сказании монголов»[17] – о его могиле ничего не говорится. Такой пробел в замечательном документе заставляет предположить, что раскрывать ее местоположение было запрещено; но именно «Сокровенное сказание» помещает юность Тэмуджина и первые конфликты в его жизни в долину Онона. Монгольский оригинал этого анонимного эпоса, написанного через несколько лет после смерти Чингисхана, утерян; в девятнадцатом веке в пекинской библиотеке нашли текст, транскрибированный китайскими иероглифами. Этот труд пропитан устной традицией, где история сливается с легендами, а яркая деталь – с архаичным эпитетом. Похоже, что он был написан в качестве поучительной истории для монгольской правящей семьи, и описывает восхождение их великого предка – от юношеских страхов и преступлений (он убил собственного сводного брата) до реализации своего божественного призвания после зова Вечного Неба. Помимо привычной для Запада шокирующей жестокости, вырисовывается сложный характер – и политический, и визионерский. Именно на берегах Онона монголы наконец объединились под его властью, и именно в долинах этой реки совместные охоты и первые сражения положили начало империи, созданной верхом. Два десятилетия его более поздних кампаний «Сокровенное сказание» сводит всего к нескольким фразам, однако к моменту смерти Чингиса в 1227 году его государство простиралось от Тихого океана до Каспийского моря, а потомки хана еще увеличили его, завоевав Китай на востоке и дойдя до Вены на западе – создав самое крупное государство с неразрывной территорией в истории. К 1290 году Азия от востока до запада стала одной обширной конфедерацией, и Pax Mongolica[18] просуществовал целый век, когда процветала торговля и царил вымученный мир. Говорили, что девственница с золотым блюдом могла безопасно пройти от Китая до Турции[19].

Возможно, Чингисхан, не оставивший в бассейне Онона материальных следов, пронизывает эту территорию больше в воображении. Когда мы вечером возвращаемся, река кажется нам уже не просто какой-то случайностью ландшафта, а его бурлящим сердцем. Сейчас Онон сильнее, глубже, подпитывается горными притоками. Тускло мерцающие стальные гребни и впадины на поверхности воды мягко добираются до берегов и разъедают их. И тем не менее он все еще невелик – двигающаяся в темноте ленточка – и ни одна теория не может полностью развенчать представление, что именно он породил эти катастрофические перемены в Азии, и что современная Монголия с населением в три миллиона человек некогда изливала потоки такой концентрированной мощи.

Сейчас русская граница лежит всего в 80 километрах, однако на момент смерти Чингиса она проходила в пяти тысячах километров к западу, где тогдашнюю Россию представляла мозаика строптивых княжеств. Между 1237 и 1239 годами Золотая Орда – северо-западное монгольское государство – обрушилась на эти уязвимые земли, сокрушила Киев (самое мощное и развитое из местных государств) и наложила на уцелевшие славянские народы устрашающую дань. Порабощение России монголами значительно перестроило ее судьбу, помешав будущему сближению с Западной Европой. Так называемое «татаро-монгольское иго», по предположениям некоторых историков, породило стоический фатализм России, заморозив ее в крепостничестве и самовластии. Таким образом, в вопиющей изворотливости ума Иван Грозный, Сталин и Путин становятся отпрысками Чингисхана, а извечный раскол этой страны между западной цивилизацией и «азиатской» судьбой зародился у залитой лунным светом реки, бегущей под нами.

На следующее утро на небе ни облачка. На юге, у бледного горизонта мы видим летящих журавлей. Невозможно сказать, к какому виду они принадлежат – величавые даурские журавли или журавли-красавки, и их печальные голоса практически не слышны вдали, однако мы видим четкую траекторию их полета, вытянутые шеи и потрепанные кончики крыльев – когда они направляются в Гималаи и дальше в Индию. Красота, танцы и даже известная по слухам моногамия привели к попаданию этих птиц в мифы по всей Азии (китайцы полагали, что они несут мертвых к бессмертию), и я смотрю, как они исчезают, со смутным сожалением – словно они никогда не вернутся.

Тохтор высмотрел четверку лебедей, плывущих по степи. Они опустились на сезонное болото и плавают посреди мокрой травы. За ними на небольшом возвышении появляются три оленных камня. Такие монолиты разбросаны по всей степи. Неясно, отмечены ли так места каких-то церемоний или захоронений, но эти камни похожи на фигуры людей, на которых вырезаны мчащиеся олени; назначение камней остается неизвестным. Те, что нашли мы, настолько истерлись, что остались только призрачные намеки на линии. Два камня выше меня, это цельные гранитные плиты: фигуры воинов, возможно, трехтысячелетней давности, которые все еще прямо стоят на пустой равнине.

Через час мы оказываемся в месте, где земля обрывается, а из-под травы прорывается гранитный склон. Возможно, наличие воды, которая иногда просачивается между его камней, привело к появлению здесь поселения охотников мезолита, оставивших свои следы примерно 15 тысяч лет назад. Отщепы их каменных орудий все еще разбросаны по склону. Несколько месяцев назад я видел фотографии одной из местных скал, покрытой петроглифами – козел с изящно загнутыми назад рогами, приземистые лошади, похожие на диких животных монгольской породы, северный олень с замечательными рогами и пара крадущихся крупных кошек (как мне показалось). В этом созвездии детально вырезанных зверей стоял человек с луком и стрелами, а над ним была выгравирована свастика – символ благополучия в древней Евразии.

Я карабкаюсь по камням вместе с Батмонхом в надежде найти их, но каменные стены пусты, а щели между ними голы. Батмонх так же озадачен, как и я. Ему не терпится заполнить пробелы в его образовании советского типа. Мы сидим в траве и думаем: может быть, камень способен ожить в результате какого-нибудь трюка типа косых солнечных лучей? Гигантский валун у моих ног покрыт символами, которые я не могу прочесть. Они грубо и глубоко врезаны в камень, испещренный серым лишайником. Насколько я знаю, считается, что в этом месте сохранилось около двадцати надписей – от тибетских, персидских, древнетюркских и монгольских до текста предков династии Ляо[20]. Однако вижу лишь джунгли плотно сгруппированных знаков – возможно, племенных знаков – словно утерянный алфавит. Батмонху кажется, что он опознал изображения, похожие на клейма, используемые для кочевых лошадей, а я воображаю, что обнаружил задушенный лишайником шрам моего Белого: круг, разделенный пополам.

С неотпускающим беспокойством мы возвращаемся к своему УАЗу. Тохтор спит на водительском сиденье; его живот комфортно колышется между рубашкой и брюками. Ему нравятся эти поездки на свежем воздухе за городом, но он не видит смысла в старых камнях. Как в какой-то момент и я. Еще шестьдесят лет назад монгольские археологи идентифицировали на этих откосах почти триста вырезанных фигур. Я воображал, что среди петроглифов, типичных для второго тысячелетия бронзового века, найду животных изменившегося ландшафта (этот выход пород когда-то находился посреди озера), и я, возможно, обнаружу профиль лося, ненасытный аппетит которого давно проявился бы в лесной растительности. Может быть, я бы даже заметил далекого мамонта (западнее, на Алтае, они дожили примерно до 1000 года до нашей эры) или реликтового носорога. Вместо этого огромная скала исчезает из виду, а я угрюмо сижу на заднем сиденье внедорожника, зная, что в скале где-то живет множество животных, но моим глазам не хватает остроты зрения, чтобы воскресить их.

В шестидесяти километрах за этой одинокой скалой земля поднимается и уходит в тень сосен. Можно бродить здесь по песчаной почве и лишь удивляться, почему земля выглядит неровной и изношенной, как место исчезнувшей деревни, или почему некоторые камни столь любопытно выровнены. Мы лезем на невысокие пригорки, где когда-то давно стояли деревья, и один раз я различаю в рыхлой земле очертания захороненного входа. Это Дуурлиг-нарс – могильник элиты неуловимого кочевого народа хунну, империя которых две тысячи лет назад заходила далеко в глубь Сибири и билась о Великую китайскую стену. Они не оставили о себе письменных упоминаний и отражены в истории только сквозь призму взглядов перепуганных китайцев, которые сочли их чумой безликих варваров. Десять лет назад, когда археологи исследовали место, по которому мы ходим, разбросанные в разграбленных камерах обезглавленные тела представлялись смешанной европеоидно-восточноазиатской расой. Многие ученые считали их предками гуннов, которые вторглись в Европу примерно в то же время, когда хунну исчезли из истории.

Здесь две сотни могил, но раскопано только пять. Где-то под нашими ногами огромная каменная плита закрывала вход в камеры в три яруса, обшитые деревом; они покосились и наполовину обрушились после вторжения грабителей. В самой нижней камере находился покрытый красным лаком гроб; он разрушился, но на земле остались ажурные следы облицовки из золотой фольги с золотыми цветками. Среди обломков блестели фрагменты парадного наряда, некогда лежавшие на груди тела: украшения из лазурита в виде птиц, золотые и янтарные бусы, бирюза в форме слез и маленькие фигурки коней из позолоченной бронзы.

Эти могилы населены конями. Над погребальной камерой валялась спутанная узда – трензеля и нащечники[21] и лежали скелеты двенадцати принесенных в жертву лошадей; они согнули ноги, словно двигаются, сопровождая дух человека в степь по ту сторону смерти. В других могилах стояли кувшины, наполненные конскими костями. Ибо это была держава лошади. Китайцы с удивлением писали, что дети хунну, прежде чем оседлать лошадь, ездили на овцах и стреляли в птиц и полевых мышей. В бесконечных войнах разрозненная конфедерация хунну могла отправить несколько тысяч конных воинов против великой династии Хань, пехотинцы которой иногда садились в седло, чтобы не отстать от кавалерии, но перед сражением спешивались, ощущая, что не ровня коннице.

Во времена неспокойного мира эти два государства брали или получали дань в зависимости от того, кто был сильнее. Хунну отправляли своих принцев в качестве заложников. Китайцы выдавали замуж своих принцесс – поэзия тех времен полна их печали – и отправляли послов, обреченность миссии которых была «вытатуирована» на их лицах. Среди погребальных даров в самой богатой могиле – керамические чаши, шелка, бронзовые котлы и чайники – находилась покрытая черным лаком колесница, целиком привезенная из Китая; осталась ось от высоких колес, панели от кузова и крепление для зонтика от солнца. Возможно, страх перед темнотой в гробнице отразился в дарении тройного светильника и китайского зеркала – для света и отпугивания демонов.

Мы наступаем на упавшие сосновые шишки, и в тихих сумерках шаги кажутся выстрелами. С деревьев бросаются крохотные летучие мыши. Мы задаемся вопросом, избежала ли осквернения хотя бы одна могила из сотен и что может оставаться в земле под нашими ногами. Часто трудно определить, кто расколотил погребальные артефакты – грабители или плакальщицы, потому что обычай разбивать такие жертвоприношения сохранился у отдаленных сибирских народов до сих пор. Они считают, что загробная жизнь противоположна нашей, и поэтому то, что сломано здесь, будет неповрежденным там, и эти обломки, сопровождающие мертвых, как и они сами, ждут момента, чтобы снова стать целым.

Пока Онон петляет по мягкой земле, он пополняется паводковыми водами. Теперь река уже под сто метров в ширину и течет быстро, без блеска. Когда я спускаюсь, чтобы попить из нее, берега крошатся. Струи холодят мои пальцы.

Один старик называет реку Онон – «мать-правительница», как это делают буряты, воспринимающие реку как женщину. Нельзя вырывать кусты и деревья, растущие по берегам, не говоря уже о том, чтобы помочиться в воду. Река уже загрязнена из-за добычи золота под Батширээтом, и ее воды испачканы. Вытяните тайменя из глубин – как учатся делать местные жители, – и Онон рассердится и выйдет из берегов. Местные не знают, что далеко ниже по течению река становится великим Амуром, отделяющим Россию от Китая, и не знают, где она кончается. Для них река уходит в туман бессмысленности, как только пересечет границу с Сибирью.

Некоторые считают, что Чингисхан родился восточнее Биндэра, где в реку впадает мелкая речушка Хурхин. Когда эти реки встречаются, Онон слабо шелестит. Поток разделяется вокруг заболоченных островов, увенчанных ивами, и вырезает берега с галькой и упавшими стволами берез. Согласно «Сокровенному сказанию», Чингисхан родился на Ононе рядом с загадочным «Бугром-селезенкой» (урочище Делюн-Болдок), и окружающие луга вкупе с ближним холмом подпитывают национальную тягу к месту поклонения: по склону разбросаны многочисленные обо.

Еще больше споров вызывает место могилы завоевателя. Он умер в 1227 году во время похода, вдали от сердца монгольских земель, но, похоже, его вернули в горы Хэнтэй. Почти сразу же поползли дикие слухи о местоположении могилы Чингисхана. Возвращение процессии было тайным и ужасным. Всех свидетелей убили. Вместе с ханом похоронили сорок девушек, а рабов и солдат, строивших и охранявших гробницу, казнили, чтобы не осталось никого, кто знал бы ее местонахождение.

Чем ближе свидетельства к дате смерти Чингисхана, тем они расплывчатее. Двух китайских посланников, жаждавших посетить это место, девять лет приводили к охраняемой границе запретного района в горах Хэнтэй, и они не видели никаких признаков захоронения.

С 1870-х годов множество экспедиций безнадежно пытались найти гробницу. Большинство ученых сходятся, что могила расположена на южном склоне горы Хан-Хэнтэй, которая считается Бурхан-Халдуном, однако это недостоверно[22]. Гора простирается примерно на 1000 квадратных километров; местность здесь труднопроходима, а покрытые льдом скалы создают иллюзию рукотворности. Могила не найдена, и многие монголы предпочитают, чтобы так и оставалось.

Загадка неизвестной могилы, возможно, усиливает иллюзию, что Чингисхан все еще жив и сейчас, после семидесятилетнего советского запрета, великий хан снова появляется, внушая благоговейный страх своему народу. После получения независимости в 1990 году как будто распахнулись какие-то шлюзы. В одночасье поменяли советские названия. Появились аэропорт Чингисхан, университет Чингисхана, роскошный отель «Чингисхан», институт по исследованию жизни Чингисхана. Каждого второго новорожденного мальчика называли Чингис или Тэмуджин. Даже в провинции люди пили пиво «Чингисхан», слушали поп-группу «Чингисхан» и потребляли водку «Чингис». Стоявший на главной площади столицы вдохновленный Москвой мавзолей с забальзамированными телами национальных революционных героев Сухэ-Батора и Чойбалсана снесли, чтобы освободить место для гигантского памятника хану, а возрожденный шаманизм требовал доступ к его духу.

Тем временем за границей – в китайском автономном районе под названием Внутренняя Монголия, ставшем альтернативным местом захоронения Чингиса – поклонение ему превратилось в квазирелигию универсального мира, что несет в себе мрачную иронию. Поскольку внук Чингисхана Хубилай основал китайскую империю Юань, то Монголия могла бы претендовать на сам Китай; с другой, более мрачной стороны, Китай может – ссылаясь на то же единое государство – подумывать об исторических претензиях на Монголию.

* * *

Путь в Дадал, маленький центр бурят, идет по извилистым колеям, сотрясающим кости, и мы используем компас. То там, то здесь одинокая юрта маячит под холмами своим серым куполом. Мы пересекаем Онон вместе с машиной на понтонном плоту, молчаливый лодочник направляет его вдоль закрепленного троса. Вода под нами кипит водоворотами, словно ее тайно растревоживают в глубине. На отмелях смеются меднокожие дети. Когда мы снова попадаем на дорогу, река исчезает из виду, степь возвращает свое голое спокойствие, и мы снова оказываемся в одиночестве.

Через час на горизонте видна линия телеграфных столбов, а затем появляется Дадал. Это разбросанная деревня из огороженных домов; у некоторых спереди окно и ажурные карнизы крыш. Лошадей тут вытеснили мотороллеры, а на стенах висят спутниковые тарелки. Но немногочисленные жители вокруг выглядят одинаково бедно. Несколько полных веселых женщин с раскрасневшимися по-тибетски щеками советуются по мобильному телефону, а массивные мужчины в дэли и тяжелой обуви сидят на холодном солнце. Грязные улицы, похоже, ведут в никуда. Ограничивающие их заборы проломаны или обвисли, в лужах стоят старые корейские грузовики.

Дадал – еще одно место, без оснований претендующее на право быть родиной Чингисхана; неровная памятная плита, где золотом вырезано его гневное изображение, стоит тут с 1962 года – тогда это был протест против конкурирующих притязаний в Китае. Сегодня она находится на практически разрушенной стоянке для путешественников. Выше, на крутом холме, куда я забираюсь с ноющими ребрами, на праздничном обо развеваются разноцветные полосы ткани (по словам Батмонха, красный цвет означает огонь, желтый – солнце, зеленый – землю, белый – чистоту, голубой – Вечное Небо), а также истлевшие молитвенные флажки, повешенные монахами; есть и несколько бутылок вотивной водки.

Такие ориентиры, вдохновленные политикой, сливаются с вневременным окружающим анимизмом[23] – настолько расплывчатыми и укоренившимися верованиями, что их не смогло уничтожить даже массовое искоренение в начале двадцатого века. Сильнее на них подействовали события 1930-х годов, которые разделили целые общины и отняли у людей ключ к их прошлому.

На тихой улочке Дадала с более красивыми домами один старик бросает вызов Времени. Чимент живет с женой в бревенчатом доме, возвышающемся на полметра над землей – деревянные подставки отделяют дом от вечной мерзлоты. В восемьдесят пять лет он излучает странную стойкую свежесть. Он по-прежнему крепок и гладкокож.

– Думаю, что я третий по старшинству в Дадале. Нас трое осталось, очень старых. – Он слабо улыбается. – Я из них самый молодой.

Мы сидим рядышком на его кухне, и Батмонх переводит его сильно выраженный бурятский говор.

– Мы называем себя «людьми с прямой памятью», потому что испытали то, о чем остальные только слышали. Мы последние.

Я понимаю, что он хочет поговорить со мной, поскольку ощущает, как утекает его прошлое, словно язык, на котором скоро никто не сможет говорить. Он говорит слегка нравоучительно, делая долгие паузы, словно восстанавливая образы, пока они не пропали.

– Я не знаю, откуда пришел мой народ, но откуда-то из России во время Гражданской войны. Мы, буряты, воевали вместе с белыми русскими против красных, а после поражения моя семья бежала в Монголию. Они думали, что тут пусто.

Тогда на юг хлынуло более 40 тысяч бурят, однако вскоре беспрепятственное перемещение кочевников-скотоводов между Сибирью и Монголией стало лишь воспоминанием, и ко времени рождения Чимента границу уже закрыли. Беглецы тогда оглядывались на родину со страхом умереть на чужбине, а иногда с горьким удивлением от осознания того, что их родственники находятся всего в нескольких километрах внутри России – как они говорили, на расстоянии собачьего лая. Не желая оставлять свои тела в чужой земле, некоторые беженцы предпочитали кремацию, чтобы ветер мог унести их душу. Они пытались вернуться к своим семьям – особенно в Новый год по лунному календарю – и, как говорят, даже пересекали снежные равнины на границе, надевая обувь задом наперед или крепя к ней оленьи копыта, чтобы перехитрить пограничные патрули.

Но для Чимента, связь которого с предками прервалась, даже это было бессмысленно.

– Отца и мать казнили в 1930-х, я их не помню. Потом меня усыновили. В те дни такое случалось. Усыновляя, защищали людей, детей. Повсюду семьи распадались, и люди разводились. Я помню, мне нравились мои приемные родители, но не более того. Отца тоже схватили и казнили. Тысячи людей. И стада отобрали. Говорят, у отца некогда было пятьдесят или шестьдесят лошадей, которые были нашей жизнью.

Он обращает на меня мягкий оценивающий взгляд – слушаю ли я, – и в его раскосых глазах и тонком рту легко представить страдание. Но вместо этого я вижу спокойствие.

– Потом, говорит он, – меня отправили в маленькое поселение на север, за мной приглядывала одна пожилая пара. Нас было восемнадцать семей, везде сироты или неполные семьи. Затем пришла война, и началась пропаганда – отправлять товары на север в Россию, хотя я не знаю, что мы могли делать для России, такие маленькие. Я вообще был мальчиком. Но именно тут я нашел себе жену.

Она сидит у печи и бьет мух пластиковой мухобойкой: крошечная, похожая на обезьяну женщина в колышущейся юбке, которая словно бы и не слышит нас. Она выглядит старше мужа на поколение. Чимент говорит:

– Мы очень рано поженились. Нам было по восемнадцать. Ее отца тоже казнили.

Она поворачивает к нам свое крошечное лицо, но ее глаза закрыты. Они с Чиментом прошли ужасные годы Чойбалсана только для того, чтобы очутиться в потрясениях принудительной коллективизации. Тем не менее она родила ему десять детей, из которых умер только один. Они не могли позволить себе отчаиваться. После смерти Сталина они открыто выступили против безжалостного следователя по имени Данзан, когда тот вернулся в Дадал из Улан-Батора. Протесты быстро распространились, словно поднялась великая тьма. Данзан принял яд.

– Даже в Дадале, – говорит Чимент, – все поменялось. Тут был коррумпированный партийный комитет, который преследовал, кого хотел. После смерти Сталина один из его членов сошел с ума, мне кажется. А может, напился. Во время национального траура он носился по деревне с криками: «Арестуйте меня! Я счастлив! Счастлив – Сталин умер! Почему меня никто не арестует?» – Он морщится от воспоминаний. – Но никто это не сделал.

Я блуждаю глазами по дому. Кухня открывается в большую гостиную с ковром на полу, в ней стоит шкаф с фарфором. Есть телевизор, новый холодильник. Не вижу ни молитвенного барабана, ни курильницы.

– Помогал когда-нибудь буддизм или шаманизм? – спрашиваю я.

– Нет. Ничего не помогало. – Выражение его лица не меняется. – Все это из нас вычистили. Головы были пустыми.

В конце концов он стал зарабатывать на жизнь скотоводством, работал в местной администрации, когда времена улучшились. Стена за моей спиной увешана старыми календарями и кучей фотографий – дети, внуки, правнуки – большая теплая семья, начало которой дал сирота, родившийся в никуда. Мне интересно, представлял ли он когда-нибудь свой дом в детстве на пастбище. Но он говорит только: «Я здесь».

Чего бы он ни добился, он сделал это благодаря природной сообразительности: бурятскому интеллекту, который все еще вызывает недовольство доминирующих в стране халха-монголов, а также предполагаемому сговору бурят с Россией в 1920-е годы. Чимент слишком осмотрителен или вежлив, чтобы жаловаться на такие предубеждения в присутствии Батмонха, но замечает перед нашим уходом:

– Вы можете прочитать в книгах, что тут происходило, но они часто ошибаются. Я говорю вам: всё творят люди, а не режимы. Половина случившегося вообще не имеет отношения к политике. Тут были личные чувства – ревность, злость, старые распри…

– Многие ли это помнят? – спрашиваю я.

– Слишком мало тех, у кого общее прошлое со мной. Молодые вообще не могут этого понять. Они живут в другом мире. Они даже восхищаются Чойбалсаном. Говорят, что он был великим стратегом и государственным деятелем. Я говорю, что он был чудовищем. Я это попробовал. Они – нет.

Возможно, психические раны старой диаспоры и в самом деле пропадают. Молодые поколения, не понимающие Чимента, обретают свою национальную идентичность не на связанных с Россией территориях, откуда они произошли, а здесь – на своей монгольской родине и в своем родном языке.

Когда мы с Батмонхом обедаем в видавшем виды ресторанчике, по телевизору над нашими головами показывают старый черно-белый пропагандистский фильм. Трое апатичных молодых людей по соседству и маленькая девочка смотрят вверх на властного Сталина, совещающегося с подобострастным Чойбалсаном, грудь которого увешана орденами. Фильм придает обоим тиранам сумрачную внушительность, поскольку они двигаются и говорят не в человеческом мире Чимента, а в конкурирующем мире, где историей манипулируют. Скучающие мужчины встают и уходят, а глаза маленькой девочки робко мечутся между телевизором и диковинным иностранцем.

Уплетая лапшу, Батмонх игнорировал экран. Но теперь он говорит:

– Я думаю, что в то время убили пятнадцать процентов нашего народа. Почти у всех, кого я встречал, семейные истории расплываются пятнами в 1930-е годы. Дальше никто ничего не знает.

– Твоя мать тоже? – спрашиваю я.

– Ее воспитывали в другой семье. Ее настоящий дед исчез, думаю, убит. Он стал монахом, и его предали.

– Кто предал?

– Младший брат. Донес и сам арестовал.

После отъезда из Улан-Батора я не видел никаких признаков буддизма. Везде, где мы проезжали, я высматривал дацаны, но их в этих краях практически не осталось. Казалось, что вера так и не оправилась от жестоких репрессий 1930-х годов. Единственный лама в Биндэре болел; монастырь в Батширээте стоял в руинах; в Баян-Ууле – последнем поселении перед тем, как Онон уходит в Россию – лама уехал на похороны.

Тибетский буддизм, который распространился по стране в семнадцатом веке, внес свою долю преследований. Иногда он брал на себя шаманские обряды и духов под другими именами; взял даже поклонение Чингисхану, и ламы вместе с местными вождями проводили грандиозные церемонии у обо; в других случаях шаманов привлекали к суду и казнили. К 1920 году, порогу катастрофы, гегемония буддистской церкви удушающей пеленой окутала всю страну. Монахи и зависящие от монастырей люди составляли треть населения, и путешественники с отвращением писали об их праздности и распущенности. Поддерживаемой Советским Союзом республике понадобилось почти двадцать лет, чтобы разгромить эту теократию, сровняв с землей большую часть из трех тысяч монастырей и храмов и расправившись с их монахами.

В последний раз по практически бездорожной степи мы едем к монастырю, который, как надеется Батмонх, еще существует. В месте, где мы в очередной раз пересекаем Онон, его воды прорезают крутые склоны податливой земли. Находим какую-то ночлежку, где урывками спим в одной узкой комнате – с единственной лампочкой и без воды. На следующее утро петляем по лугам и добираемся до скрытой долины. Стоянка для путешественников пуста. К монастырскому двору ведет небольшой мостик и дорожка из погрузившихся в воду камней. За восемьдесят лет двор зарос, а храм превратился в руины. По словам смотрителя стоянки, когда-то тут жили 120 монахов, но их казнили в 1930-е годы. Недавно кто-то привозил сюда шамана, чтобы поместить здесь доброго духа. Шаман сказал, что ощущает кровь и насилие, изгнать которые ему не по силам. Когда я вглядываюсь в мутные окна, я вижу только разрушающийся молельный зал и расползающуюся плесень.

Мы направляемся к российской границе через заросли сосны и плакучей березы. За ними открывается равнина, а дальше за степью взмывают суровые вершины. На импровизированной пограничной заставе дородный начальник ведет нас туда, где река уходит из его страны, направляясь в Сибирь. Однако тут мы границу перейти не можем – ближайший пограничный пункт для иностранцев расположен в полутора сотнях километров восточнее, в Эрээнцаве. Но он отводит нас по заросшей тропинке к сломанным железным воротам с надписью: «Российская граница – 200 метров». Вокруг них мы проходим к Онону, похожему на сталь и быстро текущему на север – к бледнеющим горам.

– Там Россия, – говорит он. – Люди тонули, пытаясь перебраться тут через реку.

Но он не объясняет, как и почему.

Батмонх спрашивает:

– Сфотографировать можно?

Начальник смеется:

– Можно. Но в интернет не выкладывайте.

Еще через два дня по пустой равнине мы добирается до Эрээнцава. Батмонх и Тохтор тихо переживают за меня. Где я остановлюсь? Как я буду двигаться дальше? Я, естественно, не знаю. Написанная на лице Батмонха озабоченность вызывает настороженность и у меня. Возможно, я стал слишком полагаться на его изобретательность и своеобразную сдержанную заботу. Он просит меня написать ему и, возможно, прислать что-то почитать. Конечно, я пришлю ему рассказ о нашем путешествии, если он увидит свет. Мы неуклюже обнимаемся, и я шагаю к российской границе с возбуждением от новизны и некоторой опаской.

Глава 3

Договор

В пустынной местности, окаймленной очередными горами, только Онон отблесками обозначает движение. Поток дает иллюзию цели, и, подобно всем великим рекам, его исток может вызывать у местных жителей почти мистическое очарование, словно в нем хранится тайна рождения, в то время как устье вызывает ассоциации со смертью. Для большинства бурят, живущих у Онона, достаточно, что река вытекает из священных гор Хэнтэй и уходит в неизвестность. Для европейского глаза странно, что по берегам нет людей: животноводы предпочитают мясо рыбе, и это усиливает одиночество Онона. Берега кажутся голыми не из-за пренебрежения, а из-за врожденного благоговения. Возможно, вы не очиститесь в водах, но если зачерпнете их для омовения, то сама река останется неоскверненной. Ее магия заключена в стихийном потоке.

Дальнейший ее ход пленяет сердце. На протяжении 500 километров передо мной она двигается на север, петляя и задерживаясь в отдаленных долинах, пока не встретится с Транссибирской магистралью и не повернет на восток под русским названием Шилка[24]. Еще 550 километров она двигается сквозь горы по направлению к Китаю. Там она оказывается всего лишь в 300 метрах над уровнем моря, но по-прежнему далеко от океана, и на ее берегах появляется сибирская тайга; это самый обширный лесной регион на планете. Еще 1700 километров – уже под названием Амур – этот мощный поток определяет границу между империями Китая и России, взаимная подозрительность которых разрушила практически все мосты между ними. Наконец, около Хабаровска, своего крупнейшего города, Амур поворачивает к северу и превращается в широкий лабиринт смещающихся протоков и островков – кошмар моряка, – двигаясь к пустынному Охотскому морю и Тихому океану.

Я стою у Онона спиной к сторожевой вышке российской границы. Отправившись из Эрээнцава, я покружил пять дней и вернулся к реке – автостопом (подобрала какая-то монгольская семья), а потом российским автобусом на северо-запад. В один из угасающих дней я видел колонну танков на прицепах, двигающуюся в противоположном направлении, армейские грузовики, заполненные сонными солдатами, насчитал пятнадцать бронемашин, выстроившихся в ряд на поле. Я не особо задумывался об этом – решил только, что передислоцируются какие-то пограничные батальоны. Нашел небольшую гостиницу в Агинском (местный административный центр) и заснул во внезапной роскоши номера, имеющего собственную ванную комнату.

Сейчас я ощущаю бинокль часового на вышке за своей спиной. Я добрался сюда на старенькой машине с людьми, которых встретил случайно. Тихий монах из дацана[25] в Агинском – не бурят, а русский – отправлялся со старым другом к границе по пустынной дороге. Попадать в Монголию Дмитрий и Слава не собирались, но планировали пройти вокруг одной близлежащей горы. Потом их заинтересовало моей путешествие вдоль реки, которую они едва знали. И вот мы смотрим на север, в сторону Сибири: буддистский монах Дмитрий – маленький, закрывающийся от ветра капюшоном, и его большой косматый друг Слава, который замечает лишь одно: «Посмотрим, насколько хватит нам бензина…»

К северу и востоку от нас простираются километры высоких лугов. Это Даурская низменность, древние обитатели которой мигрировали во Внутреннюю Монголию, где до сих пор живут их потомки. По мере нашего движения с обеих сторон собираются горы – более внушительные, чем расположенные на юге. К западу от нас свой длинный профиль на сереющем небе являет Яблоновый хребет, в то время как к востоку, в сторону Китая, косо двигаются более скромные массивы. Онон прочерчивает у подножия гор полосу леса, и по его берегам спускаются пепельные полки мертвых берез. Вся местность источает нечто затерянное и жуткое. Немногочисленные деревни кажутся полупустыми: заборы рухнули, перекрытия провалились. Вместо веселых многоцветных крыш монгольских домов – крыши, выложенные плитами шифера, укрывающие ветхие постройки. Кое-где в заросшем поле ржавеют сломанные трактора. Промелькнуло несколько жителей – вперемешку буряты и русские. Они выглядят медлительными и вымотанными.

Слава и Дмитрий сидят сзади, а водитель Дорчже – учитель буддистской физики в дацане Дмитрия – хранит мирное молчание, глядя на извивающуюся дорогу через разбитое лобовое стекло. У его подержанной «Тойоты» руль справа – с неправильной для России стороны; пять лет она провела в Японии, двадцать у Дорчже – но даже старые японские машины, по словам Славы, надежнее новых российских, и эту никогда не продадут. На приборной доске крутится миниатюрный буддистский молитвенный барабан, но Дорчже на каждой возвышенности поднимает руку, приветствуя языческих духов места.

Около села Нарасун пошел мелкий дождь. Иногда Онон создает заболоченные петли, забитые ивами, иногда прокладывает путь через голые холмы. Подбрюшье неба впереди потемнело от края до края – с горизонта волнами вздымаются массы облаков, словно выброшенные из вулканов.

В сонном селе опрятный, но выпивший бурятский служащий гостиницы выделяет нам две комнаты. Вокруг уличного туалета – свора ворчащих собак. С неба льет. Мы устраиваемся нарезать узбекскую дыню, которую Слава привез из Москвы два дня назад, а вот срок годности его соленой рыбы истек уже месяц назад, и она воняет. Мы смеемся вместе, а Слава с Дмитрием перебрасываются шутками, для понимания которых моего плохого русского недостаточно.

Это дружба кажущихся противоположностей. У Славы есть собственная торговая фирма в Москве, и некогда он взял Дмитрия своим агентом в Китае для получения кремния. Вместе они проработали несколько лет, но потом Дмитрий потерял интерес к кремнию. Он выучил китайский, затем тибетский, потом начал изучать санскрит и путешествовать по монастырям. Бросил торговлю и стал монахом. Однако каждый год Слава приезжает к нему из Москвы (он говорит, что Дмитрий – его единственный друг) и оттаскивает его от занятий ради какого-нибудь путешествия. Субтильный и тихий Дмитрий жалуется, что слишком стар для такого, хотя ему, как и Славе, всего сорок пять. Слава поднимает на плечи огромный рюкзак, Дмитрий носит небольшой ранец. У Славы в Москве вторая жена и сын-подросток. Дмитрий, разумеется, не женат.

Однако Слава ненавидит Москву. Как и Дмитрий, он стремится к тишине, ему нужно бродить в глуши. По его словам, жена привязалась к столице, но он редко бывает у нее. Вместо этого он путешествует и работает с компьютера. Компьютер делает его свободным. И тем не менее он восхищается Дмитрием, которые обрел иную свободу, и даже завидует ему. Слава не может следовать за другом через лабиринт буддистских учений, но все же отдаляется от городской жизни. Он говорит мне тихонько:

– Дмитрий вполне мог бы озолотиться в бизнесе или хорошо жить, просто переводя с китайского. Но он не желает. Хочет жить просто. Зарабатывает эквивалент тридцати долларов в месяц, плюс еда на монастырской кухне.

– Он никогда не хотел завести семью?

– Была грустная история с одной китаянкой, – говорит Слава. – Не могу его спрашивать. Что-то пошло не так, и он решил, что семейная жизнь не для него.

Так что Дмитрий построил домик на две комнаты в дацане, где мы познакомились, и преподает тибетское учение. Посреди монахов-бурятов его белое славянское лицо, окаймленное рыжеватой бородой, возможно, и создавало шок чуждости, но здесь его знали давно. Каждый день одна страсть вела его в библиотеку – темную комнату, от полка до потолка заставленную малиновыми, алыми, голубыми и зелеными ящиками с драгоценными тибетскими текстами, отпечатанными с помощью ксилографии на отдельных полосках бумаги. Некогда типография этого дацана в Агинском выпустила священные тексты Ганджур и Данджур[26] в кропотливо и изящно исполненных вариантах на монгольским и тибетском языках, однако во время сталинских преследований их изъяли или уничтожили вместе с монахами. Советский этнограф Николай Поппе, позже эмигрировавший в Соединенные Штаты, записал, как тщетно умолял спасти хотя бы один монастырь и как во время съемок фильма Всеволода Пудовкина «Потомок Чингисхана» в 1928 году монахи на камеру окружили монастырь, подняв священные тексты, а затем их заставили побросать все в канаву.

Дмитрий говорит: «Много книг вывезли в Санкт-Петербург – только из этого округа три вагона, а другие рассеялись или были спрятаны». Его нынешняя миссия – собрать все уцелевшие трактаты, напечатанные его монастырем. «Ламы до сих пор отдают нам то, что спрятали их семьи. Часто они не понимают тибетских слов, хотя умеют их петь. Отдают нам перед смертью». Так он сидел день за днем за низким столиком, спиной к окну, планируя и каталогизируя. Он думал, что до конца работы ему нужно еще пять лет. С потолка свисали голые незажженные лампочки, и глаза болели. После того как четыре года назад пожар, возникший из-за короткого замыкания, уничтожил главный храм, все электричество отключили. Но Дмитрий не возражал. Ему приснился кошмар, в котором его заново собранная библиотека сгорела.

Ночная гроза очистила небо, и из села Акша мы сворачиваем на широкую дорогу, где лес не похож на хвойную тьму Монголии. Далекие деревенские крыши, иногда мелькающие за рекой, создают иллюзию пасторального покоя, а по лесам сочится легкость берез и дубов. Все селения, которые мы проезжаем – небольшие, но растянутые. Буряты и русские перемешаны. Грязные улицы продолжают носить советские названия – Карла Маркса, Комсомола, а одно из сел именуется Большевик. Поселения колеблются между возрождением и упадком – словно они либо пережили какую-то беду, либо поддались ей. Некоторые выглядят жизнестойко и ярко – дома выкрашены в бирюзовый и пурпурный цвет, а в их садиках полно подсолнухов и хризантем. Монгольские женщины и молодые славянские матери с перевязанными сзади пышными волосами беседуют на улицах, а школы и дома культуры в полном порядке. В других селах единственные яркие цвета – это пластмассовые цветы на православных кладбищах, а постройки лежат в руинах. Но все же уличные фонари тянутся по их улицам, останавливаясь только у последней отставшей избы, а телеграфные столбы из лиственницы соединяют их между собой – виляющие линии, поднятые на бетонные опоры во избежание гниения.

Но даже ветхие деревянные дома выглядят лучше, чем колхозные постройки – оштукатуренный кирпич зияет выбитыми дверями и окнами, крыши обрушились. Их забросили много лет назад, а поля поделили между жителями. Дорчже говорит, что в родной деревне ему дали восемь гектаров голого пустыря без воды. Он добавляет, что оставил землю необработанной.

Теперь перед нами Онон, прокладывающий в зеленоватой темноте путь через пологие холмы. Леса рассыпаются по его долинам, а склоны по опушкам все еще усеяны фиолетовыми астрами монгольской степи. Когда я смотрел на свою крупномасштабную карту, я представлял, как буду натыкаться на рыбацкие деревушки. Однако люди здесь живут за счет натурального хозяйства и незаконной охоты. В каждом селе висит потрепанное объявление с номером телефона, в котором говорится о потребности в оленьих рогах. Поэтому река не используется и петляет в одиночестве. Запущенные пастбища и картофельные поля заканчиваются примерно в двухстах метрах от нее, а дальше тянется заброшенная дорога – возможно, еще колхозных времен. Мы останавливаемся и идем туда, где течение делится между островами; когда я спускаюсь к воде, берега осыпаются; мы бродим в полном одиночестве и слышим крики ссорящихся уток ниже по течению.

Ближе к вечеру, когда мы приближаемся к шоссе, высоко над рекой появляется недостроенная гостиница, а рядом современный храм «Онон – священная мать». Такое сочетание должно быть делом рук какого-то местного предпринимателя: несостоявшийся союз коммерции и народных верований. Внутри – грубо нарисованное воплощение Онона: в полном монгольском одеянии, с высоким цилиндрическим головным убором и серьгами, падающими до поясницы, над водами, в которых открывает рот гигантская рыба. Снаружи, значительно ниже этого безвкусного святилища, разделяется и воссоединяется в каскаде расплавленного серебра настоящий Онон, а лежащий валун переливается лазурными тканями, оставленными паломниками-язычниками.

Мы приближаемся к границам монгольского мира. Ничто на этих пастбищах не намекает на это: нет никаких географических особенностей, которые разрывали бы расстояния, что три века назад влекли казаков на восток и юг в раскиданные земли бурятских скотоводов. Но когда мы двигаемся вдоль Онона в сумерках через село Цугол, из неосвещенных улиц появляется громада дацана. Пожалуй, это последний оплот буддизма на реке. Храм за его стенами возвышается над разбросанными домиками и небольшими святилищами. Дмитрий говорит, что этот монастырь – Даши Чойпэллинг, «Страна счастливых учений», основанный в 1801 году – век назад был центром буддистской диалектики и лингвистики. Его типография могла соперничать с типографией Агинского дацана, библиотека была забита иллюстрированными свитками, и здесь работала знаменитая медицинская школа.

Дмитрий знает его единственного рукоположенного монаха, который открывает скрипучие двери и ведет нас к трапезному столу. На нем черствое печенье, варенья и ломтики бесцветного мяса. Монах безмолвно берет их. Его глаза скользят по мне, и это слегка нервирует. У него лицо безмерно загадочного ребенка: идеальный овал. Время от времени он пискливо хихикает над чем-то смешным лично для него. Возможно, это я. Думаю, что это хихиканье заставляет меня принять его за дурачка.

Я хочу спросить о его призвании, но все его ответы банальны и уклончивы, словно такие расспросы неуместны. Дмитрий тихо сидит и ничего не ест. Слава уткнулся в свой компьютер. Меня удивляет одиночество монаха. Если не считать пяти лам, которые трудятся неполный день, а на ночь возвращаются к своим семьям, он тут один.

Сто лет назад на бурятских землях молодого Советского Союза было 47 дацанов и 15 тысяч лам. Но, как и в Монголии, во времена сталинского террора монахов отправили на расстрел или в ГУЛАГ, а монастыри сровняли с землей.

Я для затравки осторожно спрашиваю:

– Что тут происходило?

Монах накалывает кусочек мяса и прерывает молчание.

– Молодые сбежали. Тех, кто мог работать, отправили в лагеря. Стариков вывели и расстреляли. Вон там, у реки. – Он машет рукой на восток. – Монастырь превратили в арсенал и конюшню. Так он и выжил.

– А простые люди, те, кто верил?

– Сохраняли в тайне святые изображения и помнили молитвы. Но когда пришла свобода, обнаружили, что их дети не могут понять их забавного пения и странных поклонов.

Он снова пронзительно хихикает.

Я подумал, что их отчуждало и многое другое. К моменту распада Советского Союза сельскохозяйственное устройство страны изменилось: коллективизация трансформировала структуру деревенской жизни, а организованная вера практически исчезла. Пять лам, бежавших из этого дацана в Китай, вернулись после 1995 года.

– Но они были уже очень стары, – говорит монах, – и они умерли.

Теперь, когда государственные репрессии исчезли, влияние прошлого стало явным. Он, наверное, еще мог представлять, как эти залы снова оглашаются пением сотен лам и шумом преподавания. Вместо этого существует только его молчание. В каком-то смысле это выглядит более печальным и законченным, нежели репрессии; но я не могу найти слов, чтобы тактично продолжить расспросы, а он продолжает сидеть напротив меня, чуть улыбаясь и хрустя печеньем. Коренастое телосложение и монастырская одежда придают ему несколько ребячливую напыщенность.

Он повторяет:

– Их дети отдалились, но иногда интересовались внуки. Ведь это их прошлое…

– У вас было так же?

– Нет, это не мой случай. Мои родители были безразличны.

Но он не продолжает об этом, а сгоняет мух с мяса. По его словам, он четыре года изучал буддистскую философию в Карнатаке.

– Но так и не закончил, потому что ленился. – Хихиканье. – И в Индии жарко. Так что я добрался сюда.

Он набрасывает муслиновую ткань на несвежую еду и мух, и мы все встаем и пробираемся в темноте к гостевому домику. Пока мы идем, я ощущаю какие-то отзвуки сзади. Шум глухой, как будто за рекой стоят или сносят огромное здание. Однако остальные молчат. Наш гостевой домик – это мрачное помещение, задыхающееся от пыли подобно астматику. На кроватях вдоль стен лежат несколько потрепанных одеял, а матрасы испачканы перекрывающимися пятнами мочи. В пластиковой лохани стоит покрытая пленкой вода. Через слабость пробираюсь сквозь траву и кустарник к уличному туалету, раскинув руки, как канатоходец в ночи. Когда возвращаюсь, Дорчже обращает внимание на мою бледную лодыжку и наклоняется, с внезапной чуткостью прикладывая к ней свои ладони.

– Чувствуете тепло? Чувствуете, как оно течет?

Батмонх как-то предложил болеутоляющие и повязку; Дмитрий прописал тибетские масла; сейчас этот робкий монах склонился рядом со мной, передавая свою лечебную энергию. Вру, что чувствую. Что становится лучше.

Дмитрий говорит:

– В монастыре есть лекарства. Завтра спросим у монаха. – Он ощущает мою нерешительность, затем заверяет: – Может, он кажется странным, но он очень умен. Он называет себя ленивым из-за скромности. Он знает несколько языков, включая санскрит и средневековый тибетский, и понимает по-английски лучше, чем вы думаете.

Мне стыдно. Меня сбили с толку девчачий смех и детское лицо. Может быть, ему просто так нравится. Дмитрий осторожно присаживается на край моего матраса.

– Не знаю, как он пришел к буддизму. Он говорит, что его родители были атеистами. – Он слабо улыбается. – Но тогда и мои тоже…

– Всегда были?

Он так редко говорит о себе.

– Да, всегда. – Его голос отстраняется, словно речь о чем-то давно прошедшем. – Отец работал в комсомоле, молодежной коммунистической организации. Работал в Крыму (там я и родился) и в Узбекистане. Но никто особо не верил.

Он удивленно смеется. Капюшон с его бритой головы соскользнул.

– А вы? – спрашиваю я.

– Я долго работал на Славу в Китае. Меня всегда привлекал Восток. Много путешествовал – всегда в одиночку, как и вы. Потом однажды я приехал в провинцию Сычуань – там, где она граничит с Тибетом. Если пойдете на запад от Чэнду, далеко, то доберетесь до горного перевала, и там очень красиво. Помню, что, когда я проходил, мне показалось, что я перехожу от одного сознания к другому… и что-то со мной произошло…

Он разглаживает кусок мятой бумаги и набрасывает для меня: Чэнду – Кандин – Литун – Даочэн. Он пишет это так, словно это святая земля. Я должен попасть туда, прежде чем умереть.

– Повсюду монастыри. Это был измененный мир. Я ощущал, что люди живут по-другому, по другим законам. Там есть гора с тремя вершинами, ее называют Ядин, – он наносит ее на бумагу, – я обошел ее вокруг с тибетскими паломниками, и была какая-то чистота. Но ничего мистического. Люди там очень жесткие, очень прямые. Я не мог говорить ни с ними, ни с монахами. Я все еще не совсем понимаю… Мне было тридцать пять, не юноша. Я не понимаю, как это изменило меня. И это только начало. Прошли годы, прежде чем я оглянулся и понял… – Он встает и идет к своей кровати у дальней стены. В голосе появляется какой-то учительский авторитет. – Но меня привлекла не реинкарнация и не что-то таинственное. Привлекли моральные принципы: те ценности, которым стоит доверять.

Я кладу одеяло на испачканный матрас, но заснуть не могу. Единственный свет исходит от компьютера Славы. Он настраивает для меня свой мобильник, и я выхожу на улицу при свете звезд и звоню жене. Она следит за моим путешествием по карте. «Ты в месте под названием Цугол?» – спрашивает она. Тревога в голосе слышна даже при такой неустойчивой связи. Она говорит, что я нахожусь в самом центре грандиозных российско-китайских военных учений. Это во всех газетах: крупнейшее такое событие за сорок лет, 300 тысяч солдат… Когда она это говорит, я слышу, как тяжелая техника проезжает мимо стен монастыря.

Пытаюсь уснуть. Однако такое ощущение, что Дорчже пробирается ощупью курить каждый час; а один раз Слава начинает долго заниматься йогой, так что я просыпаюсь и вижу его огромный перевернутый торс рядом с моей кроватью; ноги у него там, где должна находиться голова, или переплетаются позади к полу. Гораздо позднее мой сон прерывают армейские грузовики, двигающиеся сплошной колонной. Их оранжевые огни мигают в окнах без штор, и, когда я просыпаюсь через пару часов, они все еще проходят мимо.

Все напряжение на идеальном лице монаха разгладилось. Он становится доброй куклой. «Вы путешествовали по Монголии? Знаете, что там поклоняются Чингисхану. Это потому, что они очень бедные, и им больше нечего делать…» Затем снова раздражающее хихиканье. Вчера я недооценил его. Сегодня я ищу в его словах эзотерическую мудрость.

На рассвете он ведет нас по святилищам монастыря; вдали слышна стрельба. Главный храм поднимается над нами тремя этажами киновари и золота. Многоярусные крыши в мирной симметрии загнутых кверху карнизов со свисающими по углам крохотными колокольчиками плывут над его крылатыми колоннами, облицованными многоцветным камнем. По стенам сияют диски из тусклого золота, призванные отпугивать демонов.

Монах говорит, что храм сгорел дотла в 1991 году, а потом был скрупулезно восстановлен. Он вытаскивает из одежды айфон и показывает фотографию, датированную 1890 годом. Выцветший монохромный снимок изображает лам, выстроившихся плотными рядами в праздник Белого слона. Верующие заполняют даже боковые лестницы.

Сквозь сияние малиновых колонн и радужных драпировок мы проходим к белому алтарю с пластмассовыми цветами. Сияющая золотая фигура – не Будда, а почитаемый учитель Цонкапа[27], статуя которого множество раз повторяется на окружающих полках – больше тысячи маленьких фигурок. Монах произносит: «Когда вы поклоняетесь здесь, то чем больше его изображений, тем больше пользы вам!» Я с недоверием думаю про себя, что звуки его хихиканья звучат как-то пронзительно. Смотрю на его непроницаемое лицо. Но, может быть, эти звуки означают что-то еще. Возможно, они непереводимы. Рядом с алтарем негромко поет одинокий лама с лицом цвета красного дерева, а монах проходит дальше.

Он говорит, что 108 драгоценных рукописных свитков монастыря, некогда считавшихся утерянными, восстановлены – за исключением первого. Дмитрий за моей спиной шепчет:

– На самом деле он у меня в библиотеке в Агинском. Я никогда ему об этом не говорил. – Он смакует эту тайную конкуренцию. – Но подозреваю, что он знает.

Теперь монах сопровождает нас к последнему храму, посвященному Майтрее – будде будущего, который однажды откроет эпоху процветания. Двери ведут к стоящему колоссу с золотым торсом. Обнаженное тело усыпано драгоценностями. Удлиненные пальцы тянутся к лицу, словно для нанесения макияжа, но на самом деле соприкасаются в священном знаке единства. В шести метрах над нами – увенчанный тиарой из полудрагоценных камней сияющий эллипс лица, как у монаха, и мечтательный взгляд направлен куда-то далеко.

– Он придет через пять тысяч лет после первого Будды, – без улыбки говорит Дмитрий. – То есть через 2500 лет.

Он не может удержаться и не добавить:

– У нас в Агинском статуя больше.

Теперь уже Слава шепчет мне:

– Не думаю, что исторический Будда существовал.

Но монах декламирует:

– Его царство придет после страшной войны, когда закончится правление нашего будды. Это будет время упадка! Люди превратятся в карликов и станут стрелять друг в друга, – он изображает ребенка, стреляющего из водяного пистолета. – Хи-хи. Затем придет Майтрея, возвышающийся над нами – вот почему он изображен таким высоким, – и начнется новое правление…

Пока он это говорит, стрельба снаружи усиливается, словно предсказываемый им катаклизм уже начался. Мы выходим и видим, как вся долина к востоку от нас окутана дымом. Несколько жителей села собрались, чтобы поглазеть. Дорчже в испуге уже направился обратно в Агинское, однако монах говорит, что водитель какой-то старой «Тойоты» доставит нас до следующего городка. Он смотрит на меня с непроницаемым спокойствием.

– Если услышат, как ты говоришь по-английски, – хихикает он, – окажешься в тюрьме.

Мы забиваемся в машину. Водитель выглядит крепким и компетентным. В небе чертит дугу реактивный истребитель. Когда мы уезжаем, монах просовывает голову в окно:

– За какую футбольную команду болеете? – спрашивает он. – Мне нравится «Арсенал»…

Спускаемся к реке. Другого пути нет. Впереди беспрерывно грохочет артиллерия. Окна «Тойоты» так запотели, что пассажиры должны быть практически не видны, а с переднего сиденья меня заслоняет громадная фигура Славы. Не успеваем мы добраться до Онона, как натыкаемся на блокпост, и у меня обрывается дыхание. Однако мы разворачиваемся и пересекаем реку по другому мосту. Из ниже лежащей долины курится дым, но мы едем по склону выше. На гребне рядом стоят две самоходки без экипажа. Когда мы натыкаемся на военные лагеря, они безлюдны. Плотными рядами стоят русские палатки, рядом грузовики. Чуть дальше бивуак китайцев. Простирающиеся на сотни метров солдатские палатки – всего лишь навесы из грубого брезента, натянутого на деревянный каркас. Ни одного часового не видно. Сообщали, что эту зону патрулируют пятьсот всадников из военной полиции, но мы не видим никого.

Когда мы выбираемся из этого подобия преисподней, я предполагаю, что это не столько военные учения, сколько политическое предупреждение Западу. Слава и Дмитрий тактично молчат. Китайский вклад тут кажется не более, чем символическим: всего 3200 солдат под своими хлипкими навесами. Есть даже формальный контингент из Монголии. Однако вскоре низкий гул в долине стихает, воздух проясняется, и мы – на свободе – движемся на запад в сторону Агинского.

* * *

Обнаженным нервом вернулось волнение от одиночества. Теперь нет товарищеского плеча – ни тяжелой уверенности Славы, ни вежливости Дмитрия. Мы расстались на железнодорожной станции Могойтуй – под памятником в виде танка Т-34 с надписью «Сталин», – быстро обнявшись на прощание. Они нашли мне шофера по имени Владик, и теперь с этим порывистым молодым человеком мы катимся на одряхлевшей «Ладе», направляясь к виадуку Транссибирской магистрали. Мы виляем по какому-то грязному проулку, затем протискиваемся между опорами железнодорожной эстакады (все бока владиковой «Лады» уже помяты) – а над нами лязгает локомотив, тянущий семьдесят вагонов на юг, в Китай. Я прислушиваюсь к их шуму над головой с мальчишеским изумлением. Эта ветка через Маньчжурию, пересекающая северный Китай, была закончена в 1902 году, когда Россия заставила немощную Поднебесную передать себе короткий 1500-километровый путь до Владивостока: дорогу, чреватую будущими проблемами.

Какое-то время железнодорожные пути идут параллельно дороге, а затем мы едем в одиночестве по залитой солнцем местности, где луга желтеют в преддверии осени. Это северо-западная граница Даурии, степи которой текут на юг к сезонным озерам и воздушным путям миграции миллионов перелетных птиц. Владик ведет машину так, словно он зол на весь мир. Время от времени под дорогой проскальзывает какой-нибудь приток Онона. Деревеньки в этой земле, которую когда-то называли житницей Амура, невелики и разбросаны редко. Однако кое-где склоны долины устланы убранной кукурузой, а сено на пастбищах уже свернуто в промокшие рулоны. Владик говорит, что оно, наверное, рано сгниет – с неба лило все лето.

Скотоводческие бурятские земли остались за спиной; там, где Онон встречается с катящейся с запада Ингодой, он теряет свое название и становится Шилкой. Здесь, на более русской территории, это уже не «священная мать», а «батюшка» – в знак привязанности и уважения, и под именем Шилка река течет 550 километров на восток, где сливается с Аргунью у китайской границы. Там она наконец становится Амуром.

Владик высаживает меня в центре города Шилка – когда-то вокруг тут были золотые прииски.

– Будь осторожен, – говорит он. – Это не мой родной Могойтуй. Там все нормально живут – русские, буряты, узбеки-иммигранты, у нас даже баптистские часовни есть. А Шилка – куча дерьма. – Он гасит сигарету о приборную панель, внезапно приуныв. – Не думаю, что где-нибудь сейчас особо хорошо, разве что в Америке.

Отъезжая, он кричит:

– Но все мы ненавидим китайцев!

Какое-то время мне кажется, что насчет Шилки он был прав. Здесь всего две гостиницы. В одной меня обругал пьяный владелец; другая находится на ремонтной базе и заперта. Поэтому я нахожу маршрутку (это маршрутное такси), и она отвозит меня за пятьдесят километров, в Нерчинск. У него тоже дурная репутация. Владик сказал, что там полно воров и бывших заключенных. Но я нахожу гостиницу для путешественников (на дворе, полном календулы и кур), брожу по коридорам, пока уборщица не находит мне комнату, и безболезненно засыпаю.

* * *

Типичный город в этой бесконечной Сибири узок и вытянут. Вы идете по пустым улицам, где не видно машин и автобусов, и выходите на площадь, где курят несколько стариков. Можно задасться вопросом: где центр города? Но вы уже в нем, на этой пыльной площади, где легковые машины и грузовики выстроились перед магазинами, в витринах которых нет товаров.

Нерчинск хранит хрупкий костяк прошлого достоинства. Над тихой дорогой недалеко от центра города возвышается отреставрированный собор, колокольня которого давно разрушена. Расположенный неподалеку заброшенный гостиный двор венчает портик с дорическими колоннами, а за классическим фасадом давно закрытой гостиницы «Даурия», возможно, во время своего путешествия на Дальний Восток в 1890 году жил Антон Чехов. «Вчера был в Нерчинске, – лаконично писал он своей семье. – Городок не ахти». Дух оскудения все еще пронизывает его. По его улицам бродят мужчины с усталыми лицами и крупные женщины – в безликой одежде и спортивных куртках с поддельными логотипами. Половина людей, кажется, носит Versace и Dolce & Gabbana, но при этом ездит на древних «Тойотах» или с пустыми пластиковыми пакетами в руках пересекает улицы в рытвинах и выбоинах.

Именно добыча ископаемых и сформировала город. В 1700 году Петр Великий отправил греческих инженеров на разведку окрестностей, и через несколько лет они обнаружили огромные запасы серебра. Нерчинск стал нервным центром территории, жители которой – уголовники, политические заключенные, крепостные – трудились под землей рядом с поселениями, разбросанными на тысячи квадратных километров. Возможно, эти полузабытые столетия объясняют тянущуюся криминальную репутацию города, а также взрывы 2001 года, когда мафия по ошибке подпалила свой арсенал.

Нерчинск находится в упадке с конца девятнадцатого века – когда его обошла Транссибирская магистраль. Его далекие серебряные рудники давно выработаны, а заводы остановились. Рядом с местом, где в Шилку впадает Нерча, находится тюрьма, а на окраине расположен заброшенный военный аэродром. Я тщетно ищу какой-нибудь памятник подписанному здесь договору – соглашению, нарушения и обещания которого отзываются уже на протяжении трех столетий.

Нерчинский договор 1689 года стал первой преградой на стремительном завоевании Сибири Россией. Менее чем за шестьдесят лет казаки и солдаты прошли весь континент – пять тысяч километров от Уральских гор до Тихого океана. В морозном административном центре Якутске, в тысяче километров от еще неизвестного Амура, распространились слухи о могучей реке на юге, текущей по райским хлебным полям. В 1643 году из голодного поселения началась отчаянная, занявшая три года экспедиция под начальством Василия Пояркова; казаки разоряли среднее течение Амура, взимая меховую дань с разбросанных даурских поселений или вырезая их. К концу пути отряд Пояркова из-за голода, болезней и наказаний (некоторых людей он убил лично) сократился со 150 до 20 человек, и он вернулся в Якутск с первыми ориентировочными картами Амура. В соответствии со схемой, которая еще будет повторяться, Пояркова отозвали на разбирательство в Москву, и его имя исчезает из документов[28].

Четыре годя спустя на Амур пришла еще более страшная напасть – пират Ерофей Хабаров разорял приречные поселения на протяжении более 800 километров. В одном случае он хвастался, как «божьей милостью» расправился с жителями даурской деревни (661 человек), а также массовыми изнасилованиями[29].

Но теперь местные народы обратились к номинальному сюзерену – Китаю. Хабарова отозвали на разбирательство в Москву, а его потенциальный преемник с двумя сотнями людей с лишним был разбит китайскими пушками на нижнем Амуре[30]. В течение тридцати лет после этого две великие империи вели теневую войну, проявляя невежественную дипломатию; тем временем в бассейн Амура хлынул не контролируемый государством поток казаков, крестьян и преступников. Только после 1680 года, когда власть маньчжуров в Китае окрепла, они стали уничтожать русские крепости, и после гибели восьмисот с лишним казаков в их последнем амурском оплоте[31] Москва и Пекин приступили к мирным переговорам.

К тому времени Нерчинск стал воротами России к Амуру, хотя представлял собой всего лишь огороженную крепость с несколькими административными и торговыми постройками. Потом деревянное поселение было уничтожено разливом, и его отстроили заново на более высоком месте; однако именно прибрежные луга стали местом заключения первого договора между Китаем и европейской державой. Две империи[32] – русская выскочка и древняя китайская – были крайне чужды друг другу. Петр Великий, которому едва исполнилось семнадцать, был озабочен внутренними неурядицами, но оскудевшая казна мечтала о торговле с Китаем[33]. Китайский император Канси, самый могущественный и утонченный представитель своей династии, заботился о том, чтобы защитить границы от вторжений жестоких северян и помешать России вступить в союз с новой воинственной монгольской державой, поджимающей с запада.

Делегации соглашались встретиться с соблюдением скрупулезного равенства, однако у двух китайских послов (близких родственников императора), прибывших из Пекина, имелось 1500 солдат; к Нерчинску по реке подошла флотилия джонок и барж, несущих пушки. Против такого эскорта численностью в 10 тысяч человек русские могли собрать едва две тысячи. Однако всё подавляли вопросы процедуры и этикета. Заметив, что русские носят меха и золотую парчу, китайцы сняли украшенные одеяния и отправились на встречу в темных одеждах под огромными шелковыми зонтами. У каждого посольства было поровну – по 260 – охранников, которые встречались через равные промежутки времени и церемониально обыскивали друг друга, ища спрятанное оружие. Русский посол[34] ехал за медленной процессией флейтистов и трубачей. Посланники дружно спешились и одновременно вошли в два шатра, поставленные впритык друг к другу, чтобы ничья гордость не пострадала от того, что приходится входить первым. Послы сели и поприветствовали друг друга. У русских места заняли всего три высокопоставленных лица, китайцы во время первой встречи поставили напротив больше сотни мандаринов. Стороны не понимали друг друга, поскольку не владели соответствующими языками. Поэтому переговоры велись на латыни – два иезуита, приближенные к китайскому двору, и один эрудированный поляк для русских[35].

Обе стороны начали с непомерных требований. Русские предложили сделать границей Амур – в силу того, что они уже частично захватили эту территорию и приняли местные племена под руку царя. Китайцы заявили о своем протекторате до озера Байкал и реки Лены, присвоив половину Сибири. Они также ссылались на подчиненность местных жителей, хотя обе стороны не заботились о территориальных правах таких народов. В течение десяти дней отцы-иезуиты – португалец Перейра и француз Жербийон – курсировали между мрачными лагерями с новыми формулировками и компромиссами. Милость императора выделяла их среди подозрительных мандаринов. Канси ценил Жербийона как ученого, а Перейра вызывал уважение музыкальными способностями: иногда можно было видеть, как император и иезуит сидят рядом и играют на клавесине.

В конце концов русские обеспечили договором торговлю, нужную для их обедневшей казны, а цинская империя добилась более серьезных уступок. Граница была установлена по вершинам Станового хребта[36], то есть владычество китайцев распространялось севернее Амура, охватывая все притоки от Аргуни до Тихого океана[37].

Договор был составлен на латинском, русском и маньчжурском языках[38]. Обе стороны, похоже, остались довольны. Спустя век с лишним русские стали беспокоиться по поводу договора, обвиняя иезуитов в вероломстве и двусмысленностях латыни и географии. Однако на тот момент, если использовать слова китайского посольства, «мы дали общую клятву жить в мире и согласии».

Ни одного памятника этому договору в Нерчинске нет; в запустевшем городе улицы разматываются какими-то неисчерпаемыми расстояниями, а здания, к которым они ведут, уменьшаются в размере, когда я к ним приближаюсь. Естественно, это иллюзия, и где-то недалеко от центра я испытываю странный шок: передо мной белизной сияет идеальный фасад – с дверями и сводчатыми окнами, увенчанный декоративными зубцами.

Я прохожу вдоль его стен в дикий садик. На клумбах одновременно цветут георгины, петунии и львиный зев, и воздух наполнен их смешанным ароматом. Из кустарника поднимаются мастерские и конюшни – зубчатые блоки расколотой штукатурки и голого кирпича. Их крыши провалились, а полы совершенно сгнили. Возможно, я вхожу в барбакан какого-то рухнувшего замка[39]. Недавно один оборотистый журналист наткнулся здесь на огромную расколошмаченную оранжерею и аккуратные грядки клещевины. Теперь этот дворец стал музеем; я плачу какую-то мелочь за вход и оказываюсь в одиночестве.

Огромное зеркало в музыкальном зале с обеих сторон обрамляют портреты, с которых смотрят два хмурых лица. Братья Бутины были предпринимателями, которые разбогатели, работая на сибирского торговца чаем по фамилии Кандинский – двоюродного деда будущего художника. Вскоре они стали масштабно заниматься золотом, железом, солью и винокурением. Их пароходы плавали по Амуру. В 1860-х годах они преобразовали Нерчинск, построив в городе библиотеку, телеграфную станцию, аптеки, типографии и бесплатную музыкальную школу.

Я с изумлением смотрю на портреты. Свой дворец они построили в конце 1870-х[40], когда уже половина района была обеспечена начальными школами, а через год-два их бизнес начал разваливаться. Сами они были не очень образованы, но парадные помещения чаруют музыкой и книгами. Над окнами музыкального зала – панно с изображениями нотных станов, лир и труб, перевитых именами Моцарта, Баха, Россини, Глинки… В галерее, где позолоченные купидоны играют на арфах и цимбалах, некогда звучал оркестрион с 60 трубами[41]. В библиотеке – монографии и энциклопедии в заплесневелых переплетах на пяти языках.

Возможно, смотрящие вдаль люди на портретах встревожены только в воображении посетителей музея. У старшего брата Николая расширяющаяся седоватая борода и волнистые брови над страдальческими глазами. Он был астматиком и не мог жить в собственном дворце, а предпочитал проветриваемый павильон рядом. Энергией и мозгом фирмы стал его младший брат Михаил. В витринах лежат его почетные дипломы, на соседнем столе – деловое письмо, написанное его беглым почерком, рядом – гусиное перо.

Большая семья Бутиных предстает на фотографиях такой же сумрачной и с виду респектабельной, как любой викторианский клан. Меланхолик Николай выглядит более изнуренным, а первая жена Михаила Софья, в память о которой он построил женскую школу, неузнаваемо выглядывает из-под прелестной шляпки.

Сам Михаил – более тощий и более походивший на азиата, нежели показывает портрет – писал книги, пропагандирующие торговлю с Китаем и Соединенными Штатами, куда он ездил в поисках идей, сетуя на отсталость России. Он предвидел строительство континентальной железной дороги за двадцать лет до начала строительства Транссибирской магистрали. Однако предприятия Бутиных оказались в руках кредиторов и были распроданы. Измученный тревогой Николай умер в 1892 году, а Михаил передал свой особняк городу и скончался далеко отсюда, в Иркутске[42].

Должно быть, такие звучные залы уникальны для Сибири. Подобно острову среди шахт и пустынных холмов, они вызывали трепет современников, пока большевистская революция не выпотрошила их. На стенах над инкрустированными полами некогда сияли гобелены, шелковые занавеси и картины старых фламандских мастеров; в теплице, наполненной орхидеями и лимонными деревьями, стояла кремовая и золотая мебель, обитая атласом или задрапированная восточными коврами.

Однако главным чудом остается музыкальный зал, пустое пространство которого удваивается четырьмя громадными зеркалами. В порыве гордыни Бутины купили их на Парижской выставке 1878 года – чудовищные трюмо[43] почти восьмиметровой высоты – и переправили через полмира в устье Амура, где специально построенная баржа провезла их три тысячи километров до Нерчинска. Самое большое из них – крупнейшее зеркало мира того времени – обращено к дверям зала, и каждый входящий выглядит карликом в зеркальной арке, увенчанной отдыхающими херувимами.

Выхожу на яркий свет улицы. Щит на близлежащей ограде изображает знаменитостей, которые за последние двести лет побывали в Нерчинске. Рядом с Чеховым я вижу мрачный профиль и свисающие усы американца Джорджа Кеннана, который путешествовал по Сибири в конце девятнадцатого века и показал царский карательный режим в мрачно-разоблачительном двухтомном труде «Сибирь и система ссылки». Предыдущие его работы убедили российские власти, что Кеннану можно доверять, и он больше года, все сильнее теряя иллюзии, изучал каторжные шахты и тюрьмы Восточной Сибири, больше всего возмущаясь после встреч с узниками совести. После бездарного восстания декабристов против царя Николая в 1825 году и жестоко подавленного польского восстания 1863–1864 годов противников режима сослали в безобидно названный Нерчинский горный округ, дикие территории которого простирались на тысячи квадратных километров к юго-востоку. В 1885 году Кеннана отталкивало не столько опасное состояние шахт, сколько антисанитария в тюрьмах, где заключенные месяцами бездельничали под присмотром безразличных и коррумпированных служащих.

В Нерчинск он приехал совсем измотанным, оказался в самой отвратительной гостинице в своей жизни и с горьким юмором описал шныряние крыс и тараканов, зеленоватую раковину для умывания, одновременно служившую туалетом, а также отсутствие кровати и зеркала, чтобы получить «меланхолическое удовлетворение от созерцания своего обмороженного лица». Именно Кеннан оставил наиболее полное описание дворца Бутиных, тогда еще нетронутого, и приветствовал Михаила Бутина как «наполовину американца по идеям и симпатиям».

Вернувшись домой, Кеннан многие годы читал лекции, которые посетило больше миллиона американцев; иногда он поднимался на сцену в одежде заключенного с надетыми кандалами. Полвека спустя его внучатый племянник Джордж Фрост Кеннан стал влиятельным дипломатом, историком и специалистом по СССР – противостоя империи, трудовые лагеря которой намного превосходили по ужасу те, которые осуждал его родственник.

В деревне Калиново в нескольких километрах южнее Нерчинска стоит одинокая церковь, где, по слухам, захоронен Ерофей Хабаров, жестокий первопроходец Амура. Издалека, задолго до попадания в деревню, я замечаю почерневшие главы, покосившиеся под крестами. Гигантские трещины раскололи фасад церкви сверху донизу. Везде в проломы вливается кустарник. Там, где могли быть могила или памятник, из фундамента высыпаются оштукатуренные кирпичи. Кто-то повесил несколько икон и поставил жестяной стол в качестве алтаря.

– На западе России церкви сохраняют, – с горечью говорит мне одна деревенская женщина, – а нашим позволяют разрушаться. – Она преподает в местной школе и не знает, что рассказывать детям. – Наша церковь за пятьдесят лет превратилась в руины. Был когда-то какой-то памятник, но он исчез. Никто его не помнит.

Другая легенда гласит, что тут под стенами был похоронен брат Хабарова – Никифор. Однако эту Успенскую церковь поставили в 1712 году (едва ли не старейшая каменная церковь в Восточной Сибири), а Хабаровы умерли за десятилетия до того. Самого Ерофея отозвали в Москву для разбирательства его многочисленных преступлений, затем помиловали; дальше он лишь эпизодически упоминается в документах. Место его смерти неизвестно. Советские историки свели его злодеяния к простой сноске и приписали ему присоединение к России всего бассейна Амура, словно Нерчинского договора никогда не существовало.

Копия договора когда-то выставлялась во дворце Бутиных, но я ее не нашел. После вопроса меня отвели по лестнице в кабинет наверху, где смотритель вытащил его из красной папки и крайне осторожно положил мне на колени. Никто не знал возраста документа, а его тройной текст был для меня нечитаемым: латынь иезуитов, маньчжурское письмо (с красивой печатью) и старая русская кириллица, которая своей изысканной и красивой точностью создавала иллюзию, что она долговечнее других.

Глава 4

Шилка

Моя гостиница пуста. Кто-то кормит кур, кто-то убирает коридоры, но я никого из них не вижу. Номер у меня большой, и я собираю одеяла и подушки с других кроватей, чтобы перед сном обложить свои ребра и лодыжку. Ночью от боли ничего не отвлекает. Ты задаешься вопросом, не следует ли вернуться домой, но знаешь, что не вернешься. Если решишь пропустить какое-то запланированное место, то оно немедленно начнет мучить своими перспективами и обещаниями.

К утру я становлюсь несколько смешным. Я сижу, страдающе, на кровати, соображая, как встать. Чтобы нагнуться – завязать шнурок или поднять что-то упавшее, – нужно проявлять досаждающую осмотрительность. Присесть над дырой в уборной – опасный риск. На улице я ловлю себя на том, что иду мелкими немощными шажками, как после инсульта, и с сочувствием вспоминаю стариков моей юности. Теперь я один из них.

Однако остается глупая гордость. Надеюсь, что мою неуверенную походку не примут за пьяную. Я пытаюсь удлинить шаг. Может быть, меня сочтут жертвой несчастного случая на производстве: возможно, даже примут за ветерана – Героя Социалистического Труда (хотя в Нерчинске заводов не осталось). Когда я иду, болящие ребра отвлекают от пульсирующей лодыжки – словно я могу выдерживать только одну боль за раз. Где-то примерно через час, если окружающая обстановка достаточно отвлекает, боль растворяется в теле, пока о ней почти не забываешь.

Поэтому я снова, полный предвкушений, поворачиваю на восток и преодолеваю почти сто километров до Сретенска – за рулем машины угрюмый студент, подрабатывающий извозом и желающий жить в Лондоне. Местность вокруг меняется. Призрачные линии холмов по обеим сторонам дороги начинают уплотняться и сходиться. Деревни становятся меньше и беднее. В Сретенске боковой путь железной дороги заканчивается тупиком с застрявшими вагонами на дальнем берегу Шилки. Здесь, где горы начинают поджимать реку на ее пути к Китаю, этот маленькой городок продолжает жить в искривлении времени. Когда-то в Сретенске встречались сухопутный поток товаров с запада и судоходная река, текущая на восток, и более полувека флотилия пароходов была канатом, связывающим Европейскую Россию и побережье Тихого океана. Но в 1916 году Транссиб обошел маленький речной порт, который сразу устарел, и теперь я въезжаю в городок мягкого спокойствия, где дорога с деревянными домами оказывается центральной улицей, лесистые холмы маячат совсем рядом, и ничто не перекрывает прошлое. Дома с резными наличниками и яркими раскрашенными ставнями могут оказаться избушками из русских народных сказок, где живут ведьмы-людоедки или дурачки, а над пустой рекой сохранились красивые здания из оштукатуренного кирпича.

Единственная гостиница здесь спрятана в ветшающем здании с лепниной и облупившейся побелкой, которое стоит у парка, спускающегося к причалу. Каменная лестница внутри ведет мимо голландской печи в помещение из отполированного временем дерева. В 1904 году здесь располагался Русско-Китайский банк, но теперь массивные железные двери открываются в душную бильярдную. Единственный человек здесь – девушка-администратор с грустными глазами, уткнувшаяся в мобильный телефон. Я иду по темному коридору под позолоченными светильниками и маленькими канделябрами, украшающими его подобно макияжу. Старинные напольные часы отбивают время наугад, а заводной граммофон крутит на 78 оборотах в минуту песню Марии Лукич «Не улетай».

Возможно, интимная камерность городка, спрятанного в холмах и укутанного рекой, распространяет мягкую эйфорию. Безотлагательность моего путешествия затихает, и я погружаюсь в благотворную праздность. Даже памятники города кажутся тающими в далеком прошлом. Выкрашенный серебрянкой Ленин машет рукой из заросшего парка, а единственный видимый корабль – списанное сторожевое судно, установленное в качестве памятника. Но я слышал, что дважды в неделю из города Шилка сюда приходит небольшое пассажирское судно, которое идет дальше по течению к отдаленным поселениям, и я смотрю на реку, уходящую на восток к Китаю, извиваясь между заросшими лесом холмами.

Три дня я нянчусь с этой идеей, нервно прогуливаясь вдоль Шилки по ухабистой дороге, пока великая река блестит рядом. На огородах трудятся старики, через дорогу бесконтрольно бродит скот. Река стала чуть шире, чем неделю назад – наверное, метров триста пятьдесят, но здесь она течет по-иному: ее сковывают холмы, а поверхность искажена частыми водоворотами, словно у ртути. И она сохраняет одиночество. Никто не рыбачит, никто не плывет. Тишина такая, что слышно, как разговаривают люди на противоположном берегу.

Однако более полувека назад здешняя набережная, сжавшаяся сейчас до нависающей над водой платформы, была нервным центром неопрятного транзитного городка. На немногочисленных сохранившихся снимках мигранты из России и Украины стоят на причале с оборванными детьми и упакованными вещами в ожидании парохода, который, возможно, повезет их к новым надеждам. Они выглядят трогательно незащищенными. Женщины в ситцевых юбках и мужчины в овчинах, уже измученные работой, отправляются на отведенные им участки земли – к лотерее наводнений и маньчжурских бандитов. Такие семьи присоединялись к казакам и гарнизонам на Амуре в качестве земледельцев и торговцев. Многие были старообрядцами – сектантами, не принявшими реформы в православии, и их бережливость и трудолюбие создали в итоге скромный достаток этого региона, пока их не поглотили крестьяне, хлынувшие по Транссибирской магистрали, и напасти Гражданской войны.

Этих людей перевозили железные колесные пароходы, построенные на верфях Глазго и Бельгии. Двухпалубные конструкции с тонкими трубами и неуклюжими колесами обычно принадлежали иностранцам – британцам, американцам, немцам, японцам. Невеликая осадка – метр с небольшим – позволяла плавать в условиях перемещающихся песчаных отмелей, являющихся проклятием Амура. Днем и ночью матрос на носу прощупывал дно трехметровым шестом и выкрикивал предупреждения рулевому. Когда суда двигались в темноте, их путь освещали маленькие масляные фонари – красные с китайской стороны, белые с русской, а запасы масла пополняли одинокие фонарщики на лодках-долбленках.

Еще в 1866 году американский журналист Томас Нокс, совершавший кругосветное путешествие, поражался массе людей, устроивших лагерь на борту судна «Корсаков»: толпа бывших крепостных и казаков, лошади которых всю ночь топали над его кишащей блохами каютой. Миссионер Фрэнсис Кларк, путешествовавший в 1900 году с женой и маленьким сыном, писал, что даже на «Бароне Корфе», в салоне которого имелось «хорошее немецкое фортепиано», пассажиры в нижнем классе просто лежали на железном полу вместе с голыми детьми. В каютах было грязно. Британский журналист Джон Фостер Фрейзер однажды проснулся от того, что тараканы падали на него с потолка и ползали вокруг.

Питание повсюду считалось отвратительным, и утонченные западные пассажиры отбрасывали приличные манеры. Во время ланча за столом, накрытым рваной клеенкой, где подали непонятное мясо и картофель с маслом, Фрейзер сидел с торговцем мехами, непрерывно курившей женой военнослужащего и «татарским» полковником с черными бакенбардами. Когда их вилки и ложки погрузились в общую кастрюлю, разразилась настоящая оргия жевания, слюноотделения, хватания и обсасывания пальцев, завершившаяся десятиминутным яростным ковырянием в зубах. И это был элитный стол. Один француз в приступе ярости выбросил в окно судна свою капусту вместе с тарелкой.

По реке двигался и другой транспорт. Целые семьи переселенцев плыли вниз на плотах, набитых повозками, лошадьми, скотом и собаками, иногда направляясь даже в Хабаровск – за две тысячи километров. Туда же направлялись стометровые плоты из бревен. Мешанина местных лодок – долбленок и импровизированных гребных суденышек. Баржи для каторжников, влекомые пароходами, пассажиры которых братались с заключенными, когда все садились на мель.

В 1861 году анархист Михаил Бакунин совершил побег из сибирской ссылки; в Сретенске он сел на пароход и двинулся на восток – в Америку, а затем и в Европу. В последующие годы посреди брожения революционных интриг и подстрекательской риторики этот противоречивый человек стал соперником Маркса в Первом Интернационале. Он представлял себе независимую Сибирь, обращенную к Тихому океану и Америке, и Амур должен был стать ее сердцем. Почти сорок лет спустя в Сретенск приехал измотанный двухмесячным путешествием из Москвы Антон Чехов: он направлялся на остров Сахалин в Охотском море. Его пароход целую неделю трясся вниз по реке, качало так сильно, что он едва мог писать. На борту были школьники и группа заключенных, которых высадили у золотых рудников Кары, некогда так огорчивших Джорджа Кеннана. В уборной парохода обреталась ручная лисица.

Несентиментальный Чехов признавал, что «в Амур влюблен». Его письма к семье и друзьям полнятся дикой природой, множеством уток, поганок, цапель и «всяких носатых каналий». Противоположные берега России и Китая были одинаково прекрасными и дикими. «В голове у меня все перепуталось… – писал он. – Проплыл я по Амуру больше тысячи верст и видел миллионы пейзажей». Перед отъездом из Москвы писателю диагностировали туберкулез, но здесь он по-настоящему ощущал, что не боится смерти. «А какой либерализм! Ах, какой либерализм!» Его поражала откровенность жителей. На таком расстоянии от Европейской России они открыто выражали свои мнения. Арестовывать их было некому, и ссылать дальше некуда – они уже и так в Сибири. По их словам, Россия забыла про Амур. Девушки курили сигареты, старухи дымили трубками. Здесь ели мясо на Страстной неделе. Сбежавших каторжников никто не выдавал.

Я сижу на пустынной сретенской набережной, ожидая свое судно, и вглядываюсь в пустынные воды выше по реке. На дальнем берегу отблескивает корпус какого-то заброшенного колхозного здания, рядом на берегу, где кончается железная дорога – вагоны. Вниз по реке, куда я надеюсь попасть, холмы смыкаются угасающей оградой. Однако я с тревогой размышляю, не помешают ли мне сесть на судно, которое двигается в сторону запретной китайской границы.

К пристани с сумками и связанными узлами спускаются шесть или семь женщин и какая-то молчаливая пара. Зданий, которые некогда окружали набережную, уже нет, и длинный причал из гниющих досок с толпами терпеливых крестьян остались всего лишь фотографическим напоминанием. Сам Сретенск – уже не тот портовый городишко, что вызывал отвращение у путешественников, утопавших по голень в коровьем навозе. Я жду со старушками уже два часа, потом три. Наконец появляется какой-то бесцеремонный служащий, который крепит к ближайшему столбу объявление. Судна не будет еще четыре дня. Старушки шепчутся между собой, потом забирают свои узлы и плетутся прочь.

После этого Сретенск начинает надоедать. Общественные здания с лоскутными фасадами и хаотичной лепниной кажутся грубыми и тяжеловесными. Кое-где штукатурка отпала, обнажив деревянные рамы, на которых она держалась. Вечером идти некуда. Днем я бываю в кафе «Надежда», спрятавшемся посреди закрытых офисов, где улыбающиеся женщины подают черный хлеб и пельмени. Единственные клиенты – два шофера грузовика. На следующий день какой-то пьяный валится со ступенек почты и истекает кровью рядом со мной. Когда я помогаю ему подняться, он кажется легким и почти призрачным. Никто не обращает внимания. Представляю, что я подхватываю какую-нибудь коварную болезнь в городском воздухе. Кроме меня, в гостинице живут только брат и сестра – наполовину казаки, наполовину китайцы, – которые ищут могилу своей бабушки, которую расстреляли во время революции, как и многих казаков. Они нашли свой старый дом, но сейчас в нем живут другие; когда мужчина сообщает об этом, в его голосе проскальзывает недовольство. Нынешний владелец пригласил их войти и предложил чай. Затем на него нахлынули детские воспоминания. Он радостно смеется. Сестра плакала.

Когда разразилась Первая мировая война, казармы в Сретенске стали лагерем для военнопленных. Здесь были интернированы солдаты из Германии, Австро-Венгрии и Турции – целых 11 тысяч человек. Освободили их через три года после окончания войны. К тому времени их количество сократили тиф и своенравная артиллерия японских войск, сражавшихся с большевиками. В долине рядом с лагерем они оставили памятник своим товарищам, умершим вдали от родины, с надписью на венгерском языке. Я пытаюсь отыскать его, но не могу найти никаких следов. В поисках хоть каких-то документов захожу в маленький поблекший Сретенский музей. У входа в нише, выкрашенной в красный цвет, стоит бюст Сталина.

Понапрасну осматриваю привычные чучела животных и награды Второй мировой войны, которую русские называют Великой Отечественной войной, а потом нахожу одну из сотрудниц, которые за гроши работают в таких малопосещаемых музеях. Да, был такой памятник, говорит она. Показывает даже его фотографию: окрашенная в белый цвет пирамида, окруженная цепями. Но добавляет, что памятник разрушили три года назад, и непонятно почему.

Мне следовало знать: что-то должно произойти. Я слишком долго нахожусь здесь и слишком сильно привлекаю внимание в месте, где не бывает иностранцев. Такой стук в дверь – это не робкое постукивание уборщицы; колотят безапелляционно. Когда я открываю дверь, передо мной трое полицейских.

– Пройдемте с нами.

Сначала я думаю, что это обычная проверка, однако мельком вижу встревоженное лицо администраторши, когда меня уводят. Отделение полиции в полукилометре, но меня сажают в патрульную машину. Двое в форме, третий (мне кажется, самый важный) – в штатском. Отделение полиции стоит над рекой и огорожено колючей проволокой; кажется, что это единственное работающее учреждение в Сретенске.

Затем мои сопровождающие исчезают, и я оказываюсь в пустоватой комнате; между мною и двумя офицерами голый стол. Один – с холодным взглядом, старший. Он стоит метрах в трех от меня, усиливая отчуждение. Другая – молодая женщина с суровым лицом, которая постоянно проверяет свой компьютер. В качестве переводчика вызвали местную учительницу, и она, нервничая, сидит рядом со мной. С замиранием сердца осознаю, что это не какая-то обычная беседа. Взгляду негде остановиться, кроме кучи картотечных шкафов и фотографии президента Путина над ними.

– Кого вы знаете в нашем городе?

Это старший. Его глаза замерли на мне.

– Никого.

– Тогда зачем вы здесь? Что делаете?

– Пишу книгу о реке Амур.

– Амур не здесь. Он восточнее. Это Шилка в Забайкальском крае.

– Шилка – это приток Амура.

Переводчица спотыкается. Ее английский хуже моего русского, однако я получаю время подумать. Она выглядит удрученной, но, похоже, втайне мне сочувствует.

– Вы тут уже пять дней, – говорит он.

– Жду судно. Оно не пришло. – Внезапно я жалею о сказанном. Он же наверняка заявит, что мне туда нельзя.

Но он спрашивает:

– Где вы были в Сретенске?

Я мог бы ответить, что в Сретенске некуда пойти. Но я слышу, как рассказываю о набережной и сообщении по реке в девятнадцатом веке; заметив, что ему становится скучно, я с энтузиазмом говорю о былом значении Сретенска в качестве связующего звена между Европой и тихоокеанским побережьем России.

Вскоре он смотрит на меня с открытой враждебностью:

– Где вы все это узнали? Почему вы знаете больше, чем мы? – В его словах никакой иронии.

– Вы можете прочитать это в учебниках истории, – говорю я. – В Англии, в Государственной библиотеке в Москве [как я предполагаю]. Где угодно.

Он делает паузу, берет свой мобильный телефон и откладывает его в сторону. Что-то его озадачивает: загадочный старик, который, возможно, только притворяется, что хромает и плохо говорит по-русски, но который не имеет снаряжения для шпионажа – ни скрытой камеры, ни микрофона для дистанционного подслушивания (они наверняка уже обыскали мою комнату) – и путешествует, как цыган.

Женщина поворачивается от невидимого для меня экрана своего компьютера и замечает:

– У вас неправильная виза. – Она держит мой паспорт. – У вас деловая виза, а должна быть туристическая.

– Я не турист. Я писатель…

– Если у вас есть деловая виза, вы должны заниматься бизнесом. Вы были в Москве? Посещали какие-нибудь симпозиумы или конференции?

Она кладет мой паспорт на стол, словно он заразный. Длинные ногти окрашены в бирюзовый цвет. Взгляд аспидно-серых глаз почему-то смущает больше, чем взгляд ее коллеги. Я представляю, как она, подобно Медузе, обращает подозреваемых в камень. В замешательстве смотрю на нее. Я полагал, что к моей визе не придраться. Она продолжает:

– Кто тут приглашающий в вашей визе? Кто это – Азимут?

– У них гостиницы[44], – говорю я.

Но я понятия не имею, кто они. У каждой деловой визы для России есть номинальная приглашающая сторона. Откровенно добавляю:

– Было бы нечестно притворяться, что я турист.

– Но вы и не бизнесмен, – качает головой Медуза.

Теперь старший рявкает:

– Мы не знаем, кто вы.

Его вопросы поначалу трафаретны. Они падают, как удары молота. Как часто я бываю в России? Когда я был здесь в последний раз? Кого я знал? Были ли у меня родственники в Москве? А потом внезапный вопрос:

– Что вы делали в Агинском?

В голове начинает звенеть тревожный звонок. Две недели назад Агинское оказалось в центре совместных российско-китайских военных учений. Я бронировал там гостиницу, и там меня должны были зарегистрировать.

– Был в буддийском монастыре, – говорю я.

– Куда вы отправились после Агинского? – смотрит Медуза в свой компьютер.

Мне приходит в голову фантасмагорическое предположение, что на ее экране вся моя жизнь. Но после Агинского я точно исчез из документов. Со Славой и Дмитрием мы ночевали в слишком бедных местах, где никакой регистрации нет. Словно читая мои мысли, Медуза спрашивает:

– Как вы ехали? Кого видели?

Она убирает с лица выбившиеся пряди. Полицейский тоже зыркает на меня. Начинаю чувствовать себя неважно. Внезапно я вообще не знаком со Славой и Дмитрием. Я стираю их, невинных, из своей памяти.

– Никого не видел.

Через несколько секунд оба полицейских уходят из кабинета, чтобы поговорить по другому телефону, за ними исчезает и учительница. Мне остается глазеть на Путина. Понятия не имею, о чем они думают. Несколько минут, пока их нет, мои мысли спутанны. Представляются сфабрикованные обвинения, тюрьма… Путин строго смотрит свысока. Когда офицеры возвращаются, их лица ничего не выражают. Меня беспокоит, что учительница отводит глаза в сторону. Медуза раскладывает бланки, которые нужно подписать. У ее горла приютился крошечный православный крестик. Я читаю: «Приказ № 937033/5 Министерства иностранных дел…» В нем излагается, как меня задержали, что мой въезд в Россию является гражданским правонарушением, что моя виза не соответствует моей деятельности. Ногти Медузы опускаются на важные абзацы. Я должен заплатить 2000–5000 рублей. Виза недействительна, и меня могут выслать из России.

Сумма мизерная. Две тысячи рублей – половина стоимости лондонского штрафа за неправильную парковку. Но мужчина добавляет:

– Вы не можете вернуться в этот район. Мы отправим вас в Читу. Сотрудники иммиграционной службы решат, что с вами делать.

Скверно. Чита – это краевой центр в трехстах километрах отсюда. Путешествие может прерваться на несколько недель. Офицер выглядит удовлетворенным. Он слегка улыбается самому себе. Размышляю, что ненавижу его. Его грудь упирается в пиджак, точно разыскивая медали, и я воображаю, что он надеется увидеть страх. Меня ведут по коридору в комнату для снятия отпечатков пальцев – мимо бледного юноши в наручниках, ожидающего вместе с отцом. В этой каморке пожилая женщина берет валик с чернильной подушечки и хватает меня за правую кисть. Она проводит по ней валиком, как строитель, который белит стену, а затем прижимает кончики пальцев – в трех экземплярах. Затем она намазывает чернилами ладонь и прижимает ее к другому бланку, где она отпечатывается, словно карта для хироманта. Интересно, что там говорит линия судьбы. Она без единого слова повторяет процесс с левой рукой, а затем выходит.

После возвращения в комнату для допроса полицейские говорят о завтрашнем дне. Переводчица выглядит усталой. Медузу считать трудно. Ее лицо скрыто за змеиными локонами. Он говорит, что в шесть утра машина отвезет меня в Читу. Она сует написанный от руки адрес. Меня там встретят.

– Вас могут отправить обратно в Лондон.

Настроение падает, остается только негодование. Только что я сокрушался, что придется отклониться от маршрута и ехать в Читу. Но по сравнению с выдворением из страны такой крюк кажется чудесным делом.

Полицейские долго всматриваются в экраны компьютеров; мне ничего не видно. Что-то беспокоит Медузу. Ее коллега исчезает. Я снова остаюсь один. С момента задержания прошло три часа. Пытаюсь представить свой маршрут, если я вернусь в следующем году. Внезапно весь замысел этого путешествия кажется утопией. Конечно, он не мог сработать. Глупо было бы думать иначе…

Потом все изменяется. Я так и не узнал почему. Медуза возвращается – думаю, она разговаривала с властями в Чите. Она говорит, что я свободно могу продолжать путешествие. Что она очень сожалеет о доставленных неудобствах. Ее ногти скользят по другому документу, выкидывая его. Она улыбается мне. Воображаю, что трескается лед. Осознаю, что она довольно красива.

– Конечно, вы можете писать о Сретенске, о нашей истории, о нашей природе. Для нас большая честь, что кто-то приехал в наш городок даже из Лондона.

Слушаю с разинутым ртом. Она выключает компьютер и на прощание пожимает мне руку.

Потрясенный, я возвращаюсь к реке. Кажется, что река двигается с сознательным намерением (я знаю, что перевозбужден) и приносит иллюзию, что течет из прошлого. У моих ног – в ускользающем настоящем – немного травы, склонившейся к воде, несколько сигаретных окурков и мертвая бабочка.

Учительница полагала, что Медуза могла убедить читинские власти не трогать меня. Она нечаянно услышала, что та говорила: я хороший человек из Англии, приехавший в их город – в первый раз на них кто-то обратил внимание. Или, может быть, читинские чиновники залезли в интернет и обнаружили, что я в самом деле писатель, как и говорил. Она не уверена. Правда, завтра суббота, а никто в Чите, да и в любом другом месте не желает работать по выходным.

Позади памятника Ленину на небольшой городской площади за зарослями школьного сада раскинулись скромные здания Сретенской средней школы. Я пообещал учительнице, что на следующее утро выступлю перед ее классом, изучающим английский. Класс собирается в деревянной пристройке, преподавательница встречает меня, гордо сообщая, что школе больше столетия. Ее ученики-подростки приезжают сюда со всего района.

Когда я вхожу, они нерешительно встают: пятнадцать робких лиц, в основном девочки. Одежда проста – джинсы, что-то черное сверху, у них челки и практичные пучки волос на затылках. Они почти не говорят по-английски. Я говорю медленно и разборчиво, но они не понимают. Впрочем, как и учительница. Мы переходим на русский, который она переосмысляет как пиджин-инглиш. Я спрашиваю детей об их устремлениях: пойти в университет, возможно, стать инженерами, врачами, медсестрами. Но никто не отвечает. Наконец, полный смешливый мальчик – шутник класса – говорит, что хочет стать миллиардером. Учительница говорит, что за университет нужно платить, а их родители не смогут. Может быть, один-два будут работать на полставки. Это очень трудно.

Снова спрашиваю: так что же вы будете делать после окончания школы? Снова абсолютная тишина. Некоторые выглядят чахлыми и недоедающими. На одной девочке медицинская маска. Учительница отвечает, что они могут работать в детском саду. Встревает один худощавый юноша: «Мы, парни, должны идти в армию на год».

Конечно. Начисто забыл. И этот год может показаться очень длинным. Он лежит разделом между подростком и его будущим.

Теперь я понимаю, что я тут словно прилетел из космоса – со своими разговорами о выборе профессии или о поступлении в университет. Учительница потом сообщает мне, что все они из бедных деревень. Им повезет, если они вообще найдут какую-то работу. Возможно, их родители безработные. Нет работы даже в Сретенске: разве что где-нибудь в администрации да в полиции. И, естественно, их родители пьют. Меня охватывает запоздалый стыд. Я представлял для них другие жизни. Когда я, слегка отчаявшись, спрашиваю их, не хотели бы они побывать за границей, их лица снова становятся пустыми. Только полный мальчик говорит, что был когда-то в Грузии – в горах и у моря. Остальные моря даже не видели.

Вдвоем с каким-то рыжеволосым подростком с беспокойными глазами они пытаются привлечь мое внимание. Собирают какие-то английские слова в своих мобильных телефонах, а потом спрашивают хором:

– Где самые красивые девушки?

Возможно, это попытка с моей стороны несколько их обескуражить или рассеять национализм, но я коротко отвечаю:

– Индия, Италия.

Начавшийся было ручеек смешков затихает. Ощущаю их смутную обиду. Рыжий парень спрашивает:

– А наши русские девушки?

Радости мне ситуация не приносит.

– Они тоже красивые.

Но когда я смотрю вокруг, я понимаю, насколько косметически улучшенной может быть внешность и как бедность и питание могут скрывать красоту. Через минуту какая-то бледная девушка поднимается и извиняется, поскольку ей нужно кормить ребенка. На вид ей пятнадцать.

Но я слышу, как светлеет надеждой мой собственный голос, когда я спрашиваю:

– Что вы делаете по вечерам? По выходным?

– Иногда хожу гулять, – отвечает веснушчатая девушка с тонкими чертами лица.

Она мечтательно улыбается. Она говорит, что любит животных, любит деревню. Места ниже по течению до Усть-Карска, куда я направляюсь, красивы. Она была там дважды. Другие девушки говорят, что слушают музыку – называют какие-то западные поп-группы, которые я не могу опознать. Иногда в местной деревне бывают дискотеки, но это редко. Кажется, что весь мир приходит к ним через интернет, через маленькие телефоны, которые они нянчат перед собой: их музыка, их друзья, их нерегулярные новости.

При прощании учительнице стыдно за всех.

– Иногда появляется ученик, у которого английский получше, – говорит она, – и всегда из одной деревни. Наверное, там хорошая учительница в начальной школе.

Сама она училась в Читинском университете, но, по ее словам, всегда была стеснительной. Однажды приехали два американских преподавателя, а она совсем не могла их понять. Весь ее класс онемел.

Чувствую, что я не добился большего и от ее учеников. Он говорит, что мир их разочаровывает. Сретенск мертв. Сегодня выборы мэра, и ее муж, тоже полицейский, следит за голосованием где-то за городом. Но один мэр не отличается от другого.

Я уныло возвращаюсь в гостиницу, кружа по задам заброшенных многоквартирных домов. Меньше чем за тридцать лет население города сократилось вдвое. На балконах давно разрушенных зданий сохранились выцветшие граффити. «Лариса, любимая, только ты…» Прохожу мимо военного мемориала: целые сотни имен погибших выглядят слишком ужасно для такого маленького поселения. В гостинице задержался дух полиции. Это самое печальное последствие от их прихода: внезапное изменение отношения или смятение в глазах окружающих. Сероглазая администраторша, такая доброжелательная ранее, больше не встречается со мной взглядом. И только со временем рассеивается ощущение, что ты нынче враг. На улице ты вздрагиваешь от звука сирен, нервничаешь, когда кто-то идет позади, отворачиваешься от проезжающих полицейских машин.

Хочу сразу уехать. Испытываю облегчение, когда на следующее утро на реке появляется пассажирское судно, маленькое и далекое на горизонте. Никто не задает вопросов, я поднимаюсь на борт вместе со старушками, ощущая прежнее радостное возбуждение, когда мы отходим от берега и поворачиваем на восток. Дует прохладный осенний ветер, и мы спускаемся с палубы к сиденьям внизу. Я смотрю сквозь затуманенные окна. Высоко на ближнем берегу, как раз под полицейским участком, наполовину скрытым за деревьями, я замечаю фигурку в темно-синем, которая нерешительно поднимает руку. Думаю, что это Медуза.

Глава 5

Потерянная крепость

Покидая мягкие земли Даурии, Шилка попадает в глубокое захолустье. К северу на полторы тысячи километров в сторону Тихого океана тянется Яблоновый хребет, а южнее смыкаются невысокие изломанные массивы, заслоняющие китайскую границу. Дороги вдоль реки превращаются в тропы, а потом и вовсе исчезают. Шилка превращается в глубокий оливково-зеленый коридор. Ее берега скрыты в спускающихся занавесях леса, где колышущиеся березы превращаются в золото, а лиственницы затемняют горизонт. Плотная, гипнотическая красота. Иногда к воде спускаются холмы – плитами трещиноватого гранита, светлеющими по мере приближения к берегу и забрызганными оранжевыми лишайниками.

Судно движется быстрее течения. Его пассажиры – в основном крепкие женщины с потертым багажом и сонными детьми. Капитан из поднимающейся на носу рубки направляет кораблик по извивам реки под грозовым небом. Вдалеке, где поверхность превращается в тусклый шелк под сходящимися берегами, река создает иллюзию края, словно мы плывем по замкнутому морю. В тростнике ждут чего-то серые цапли, а стаи бакланов мечутся вдоль берега и садятся на скалы, встряхивая крыльями.

Один или два раза мы минуем бревенчатые поселения, где тропинка поднимается к какой-то дорожке, ведущей обратно в Сретенск и в мир. Разок мы утыкаемся носом в берег, и одна из пассажирок вылезает и тащит свои сумки с покупками в почти безлюдную деревушку. То здесь, то там между склонов открывается долина, смягченная деревьями, и я вглядываюсь в ее дикую красоту и понимаю человека рядом со мной, который преподает рисование в небольшом селе Шилкинский Завод. Он говорит, что работа его радует; он только что женился и больше никуда не собирается.

На иностранца обращает внимание капитан: он подзывает меня сесть рядом. Я смотрю на панорамный изгиб ветрового стекла, которое начинает покрываться крапинками дождя. Капитан грубоват и невозмутим. Да, говорит он, река быстра и насыщена отмелями, но он работает тут уже тридцать восемь лет.

– Сейчас я знаю путь наизусть.

Осадка у суденышка невелика, но время от времени капитан подходит к более крутому берегу реки. Его напарник – маленький и нервный – встревает в разговор:

– Тут очень опасно.

– Чем занимаются люди в этих деревнях? – спрашиваю я.

– Да ничем.

– Ловят рыбу? – За все время своего путешествия я не видел ни одного рыбака.

Капитан смеется:

– Рыбу ловят только цапли и бакланы.

Приборная панель выглядит наполовину не работающей, а сверху – несколько простых рычагов. Судовые часы давно остановились, и главное достояние капитана – швейцарские часы. Каждые десять километров на берегу появляется очередная белая табличка с черным числом – расстояние до китайской границы. До нее еще триста километров.

Должно быть, где-то здесь в 1692 году Эверт Избрант Идес, посланник Петра Великого к китайскому императору[45], услышал о таинственном народе, который приходил с островов, лежавших недалеко от берега в безымянном море. Он писал, что это были высокие бородатые люди, носившие великолепные шелка и меховые шубы, и что «они приезжают в маленьких барках к сибирским татарам и покупают девушек и женщин, до которых очень охочи, давая за них шкурки соболя и чернобурки». Но больше об этих иноземцах никто не слышал.

Мы всего лишь на высоте в пятьсот метров над уровнем моря, однако до Тихого океана еще больше трех тысяч километров. Капитан говорит, что через месяц Шилка начнет замерзать, а к январю по ней можно будет ездить на грузовике. Скоро его работа прекратится до поздней весны. Средняя температура зимой может падать до –40 градусов Цельсия.

– Что мы тогда делаем? Просто отпускаем бороды и продолжаем жить, как обычно. Это не проблема. Здесь люди помогают друг другу. Не то что в городах.

Желтеющие облака уже рассеялись, и по стеклу жесткими яркими бусинами хлещут струи дождя.

– Дождь, как в Лондоне. Прямо как в Лондоне, – говорит капитан. Его знания почерпнуты в школьные годы из Диккенса. – И туман.

Река впереди нас образует коридор из белой дымки, но поближе взбирающиеся по холмам березы все еще сияют янтарем и зеленью, а кое-где пылает сибирский клен. Мы заходим на территорию, которая когда-то была не такой заброшенной, как сейчас. Больше века назад там, где у Шилкинского Завода скалы отступают, по берегу на несколько километров были раскиданы хижины, а на северном берегу стояли мрачные громады плавильных заводов, места для строительства барж и административные здания императорских заводских приисков. Это была страна ссыльных каторжников, уголовных и политических заключенных, живших в зачумленных тюремных бараках. Этот жестокий горнодобывающий режим закончился в конце девятнадцатого века, и теперь пустынные берега и деревушки-призраки, отмечающие водный путь в запретный Китай, остались на задворках истории.

Дождь усиливается, и капитан бормочет под нос:

– Лондон, Лондон.

Но он презирает даже Москву, где никогда не был, как и любые другие мегаполисы как класс.

– С чего бы мне хотеть туда? – Он показывает рукой на деревья. – Вот мой город.

К вечеру скалы побледнели – вместо гранита появился известняк; по северному берегу смыкаются купола невысоких безлесных холмов. Наш путь заканчивается в поселке Усть-Карск, где какой-то паренек вбивает в землю железные штыри, чтобы закрепить судно, которое завтра пойдет обратно. Капитан кричит мне: «До свиданья, Лондон!» и показывает на тускло освещенное в сумерках кафе.

В сердце каждой сибирской деревни, будь то в простенькой столовой или гостинице, есть кто-то – как правило, грубый матриарх – обладающий запасом сведений и советов об этом месте. И вот Ирина – шумная, светловолосая и доброжелательная – смотрит на меня с минутным изумлением, а потом говорит, что никакого хостела здесь нет, но место с кроватями она знает. Ее заведение выглядит слишком большим для имеющейся клиентуры: отталкивающая пустота, которую пересекают немногочисленные завсегдатаи, чтобы купить водки. Однако рядом со мной собирается толпа молодых: они удивляются, кричат приветствия, задают вопросы, просят выпить. Здесь какой-то плут, объявляющий себя моим лучшим другом, гигант с детским лицом и бутылкой водки, долговязый энтузиаст, невидимый под своей изъеденной молью ушанке, прихрамывающий хулиган и молчаливый длиннолицый парень, который тише остальных. Их интересует, что тут может делать западный человек – первый в их жизни. Я американец? Золотоискатель? Шпион? Может быть, я потерялся. Они сами хотят уехать отсюда. Работа у них либо бесперспективна, либо ее вообще нет. Они требуют адрес моей электронной почты (хотя никогда мне не напишут) и пристают с просьбой прислать им книги. Отпускают меня только тогда, когда на дряхлом фургоне появляется девочка-тинейджер – дочка владелицы кафе; она увозит меня.

Мы трясемся по разбитой дороге – по ощущениям, несколько километров. Свет наших фар прыгает над лужами после недавнего дождя. Другого освещения нет. У здания в запущенном саду нас ждет тихая женщина с ключом, и я оказываюсь в спальне с тремя железными кроватями. Мне никто не объяснил, чей это дом, а я слишком устал, чтобы спрашивать. Как только женщина уходит, я сворачиваюсь под потрепанным одеялом и вслушиваюсь в тишину. Окно без занавесок обрамляет прямоугольник тьмы с подвешенным серпиком месяца. Чувствую одиночество места, где нахожусь, а вместе с тем и ощущение легкости, словно сбросил кожу, и погружаюсь в сон.

Однако около полуночи я просыпаюсь, услышав тяжелые шаги в коридоре. Когда я выглядываю, женщина с ключом суетится у дверей другой комнаты, а в коридоре, где висит единственная лампочка, лицом ко мне, расставив ноги в сапогах, стоит офицер пограничных войск. Лицо скрыто под фуражкой. Несколько мгновений он молчит, и в эти секунды я с болезненным узнаванием предвижу, что мое путешествие подошло к концу. Конечно, думаю я, оно всегда было несбыточной мечтой. Я гляжу на него с горьким пониманием. Женщина показывает ему комнату рядом с моей. Я думаю, что завтра он сопроводит меня обратно в Сретенск, где Медузу уже не послушают, и меня отправят в Читу, а, может быть, и в Англию. Интересно, как меня выследили. Возможно, о моем появлении сообщил кто-то из молодежи в кафе – из тех людей, что клянчили у меня книги и адрес электронной почты. Я подозреваю того, молчаливого.

Все это проносится у меня в голове в те секунды, пока пограничник не снимает фуражку. Теперь я вижу пожилого взлохмаченного человека с несчастными глазами. Кажется, он немного пьян. Военная форма безнадежно помята.

Он говорит: «Можно чашку чая?»

Он просто всего лишь такой же гость, как и я. Женщина смотрит на меня с немыми извинениями: «Не возражаете?» Он ощупью пробирается в свою комнату, а я отправляюсь пройтись по умирающему саду, заливаясь беззвучным смехом. Дует холодный ветер. Половина собак Усть-Карска соревнуется в немелодичных завываниях, а в реке сияет молодой месяц. Пограничник всю ночь смотрит видавший виды телевизор, а на рассвете, сутулясь, уходит по лужам в надетой набекрень фуражке.

Теперь я понимаю, что спал в пристройке к деревенской библиотеке. В соседней комнате вижу потрепанные книги, составленные в отдельные ряды. Библиотекарша возвращается, и мы садимся завтракать черным хлебом с вишневым вареньем. По ее словам, здесь больше двух тысяч томов – вся русская классика. На стене висит фотография Солженицына. Она гордится англоязычными книгами в русском переводе: Вальтер Скотт, Марк Твен, завалявшийся экземпляр «Наследников» Уильяма Голдинга и полное собрание Диккенса, изданное в Москве в 1960 году. Интересуюсь, кто вообще приходит сюда, чтобы проглядывать ее ухоженные полки и маленькие каталоги. «В основном пенсионеры, – отвечает она, – но иногда заглянет какой-нибудь школьник». Я хожу мимо стеллажей, удивляясь, что такие книги вообще есть в этом захолустье. Естественно, они сохранились с советских времен, и с тех пор к ним почти ничего не добавлялось.

– Тогда были хорошие времена, – говорит она.

Дальше река меня не понесет. Китайская граница всего в восьмидесяти километрах по прямой. Природный заповедник защищает девственные леса Шилки от вырубки китайцами и делает Амур самой длинной рекой без плотин в Восточном полушарии.

Нахожу человека, который отвезет меня по горной дороге на север к Транссибирской магистрали, которая далеко на востоке сходится с рекой. На его ненадежной гибридной машине – двигатель «Рено» в российском кузове – мы выезжаем из Усть-Карска по затопленной колее. Здесь все еще есть золотоносные породы, и купола новой церкви отбрасывают золотые отблески на бесцветную деревню. Мы карабкаемся в осеннее море бронзы, которое непрерывно катится на фоне неба. Глубоко под нами поблескивают и исчезают вздувшиеся воды Кары – притока Шилки. Дорога превратилась в грязь. Пару раз далеко внизу мы видим ветхие постройки, из которых все еще торчит золотодобывающее оборудование, опущенное в поток.

Некогда разбросанные по этой долине тюрьмы с оградами и хибары заключенных уже сгнили, однако на протяжении девятнадцатого века здесь на приисках, принадлежавших царю, работало несколько тысяч заключенных. Сроки были безнадежно огромными, и даже после их окончания люди оставались в ссылке, так что каждое десятилетие из одной только этой долины в Сибирь отправлялось до четырех тысяч бывших каторжников. Другие не ждали так долго. Как и в более масштабных и жестоких сталинских лагерях, крик кукушки, возвещавший начало весны, соблазнял людей на отчаянный побег. Но на Каре они бежали в безлюдную глушь, и мало кому из присоединившихся к «армии генерала Кукушки» удалось выжить.

Теперь уже много километров мы не видим никаких построек, за исключением памятника красным партизанам, погибшим во время революции: одинокая колонна в лесных долинах. Через два часа мы переезжаем через гребень Шилкинского массива, за которым начинается другой водный бассейн. На вершине перевала ряд березок размахивает вотивными кусками ткани. Водитель лезет в пакет, который держит для этой цели, и бросает в сторону деревьев несколько копеек, бормоча молитву о безопасности нашей поездки. Я интересуюсь, принадлежит ли это место какому-нибудь духу, как в Бурятии, но водитель не знает. Над его приборной панелью качается православный крест. У этого места нет названия, которое он мог бы назвать, нет управляющего святого или духа. Он молится богу.

Мы спускаемся через лесные массивы, где качаются папоротники и пурпурный подлесок, и к полудню, вырвавшись из искривления времени, выбираемся на единственную дорогу, которая пересекает Сибирь. Десять лет назад последний оставшийся участок в 2800 километров от Читы до Владивостока был гравийной трассой; она сотрясала кости, купалась в грязи и выгибалась под воздействием вечной мерзлоты. Она, в свою очередь, заменила старинный тракт, который видел, как каторжники в цепях волочили ноги, направляясь на восток – иногда с трогательно тянущимися следом их семьями; видел он и конные кареты, телеги и сани путников, часто терпевшие крушение. Сейчас новая автодорога «Амур» – скромная двухполосная артерия – практически пуста. Вижу только армейскую технику и несколько закрытых грузовиков. Водитель говорит, что они везут контрабанду и наркотики из Китая. Но он стал угрюм. Он сердится на свою жену за что-то, мне непонятное. Через какое-то время мы видим медленных гигантов Транссибирской магистрали, идущей севернее нас. На первой же работающей станции мы съедаем изрядную порцию колбасы с картошкой, и я наконец сажусь на поезд, направляющийся в город Сковородино.

По всей Восточной Сибири железнодорожная линия и автодорога идут тандемом, а Амур следует южнее. Внутри поезда мало что изменилось по сравнению с моими поездками двадцать лет назад[46]: те же скользкие полки, запертые окна, запах мочи и характерные движения высоких вагонов, подпрыгивающих мягко и убаюкивающе. Простыни и полотенца, однако, раздает уже не драконоподобная проводница из моих воспоминаний, а молодая улыбающаяся девушка в очках в розовой оправе. В моем купе едут три молодых солдатика, мечтающих закончить службу на Сахалине и устроиться на гражданке. Они говорят, что на Сахалине трудно, зимой снег в рост человека, и бродят медведи. Одного знакомого солдата медведь заломал до смерти. Они выглядят худощавыми и хрупкими, их мягкие руки покрыты татуировками.

Поезд начинает глухо и ритмично пыхтеть. Однопролётные мосты проносят нас над потоками после недавнего дождя. В сентябрьских сумерках однообразная тайга плывет за нашим окном с дремотной скоростью в пятьдесят километров в час. Несколько вырубленных пастбищ и огородов кажутся временными пятнами в этом колоссальном лесу, составляющем пятую часть всех лесов на планете. Долгое время мы едем рядом с рекой Урюм, но она течет на запад, тогда как мы карабкаемся в противоположную сторону. Невысокие хребты упираются в рельсы стенами деревьев, где ничего не шевелится. Уже после рассвета мы доберемся до Сковородино и пересечем границу между собственно Сибирью и российским Дальним Востоком.

Опускается медленная ночь. Дверь нашего купе не запирается, и мы оказываемся жертвами скучающей молодежи, которая бродит по коридору. На протяжении часов они вламываются, выпрашивая сигареты или прося попользоваться мобильным телефоном. Солдаты сначала уступают, а потом закрывают лица. Самый настойчивый из незваных гостей – светловолосый пьяный с голой грудью – уговаривает меня присоединиться и выпить с ним в коридоре. «Почему со мной никто не выпьет?» Даже сильно позже после того, как я притворился спящим, он тыкается головой ко мне: «Почему никто?..» Потом он отшатывается, и все мы проваливаемся в прерывистые сны.

Такие ночи бессвязны. Вы просыпаетесь у неосвещенных платформ, где затих поезд и где никто не садится и не выходит. Ваши спутники бормочут во сне. Китайская граница придвигается с юга. Вы ощущаете это в темноте, как наступающий прилив. За чернеющими горами в шестидесяти километрах отсюда – в зоне, давно ставшей запретной, – Шилка встречается с Аргунью, двигающейся на север, и здесь они сливаются в Амур, становясь границей между Россией и Китаем на полторы тысячи километров. В полусне я предвкушаю, как пересекаю границу и двигаюсь по китайскому берегу почти до Тихого океана; однако эти неизвестные пути приносят уже знакомую смесь возбуждения и опаски, и несколько часов спустя я просыпаюсь от первых лучей, пробивающихся сквозь неизменный лес, и размышляю, где меня остановят.

Сковородино – городок некрасивый. От тусклой унылой главной улицы отходят дороги в тихие неряшливые пригороды. Железные двери, захлопнутые окна, и только облупившиеся вывески магазинов – «Людмила», «Юлия» – говорят, что какой-то продуктовый магазин может оказаться открытым. В кирпичную вкладку до сих пор неизгладимо вписаны советские лозунги, прославляющие труд, а над муниципальными учреждениями провисают плакаты, посвященные годовщине окончания Великой Отечественной войны, развешанные несколько месяцев назад. Самые крупные постройки принадлежат железной дороге, из-за которой и был основан город, а также насосной станции, которая качает сырую нефть в Китай и к тихоокеанскому побережью.

Двадцать лет назад, на закате ельцинских лет, я незамеченным уехал отсюда к китайской границе по боковой ветке. Теперь требуется драконовское разрешение. Когда я нагло обращаюсь в Федеральную службу безопасности (это потомок КГБ), они неопределенное время обещают решить вопрос, но результата нет. Эту пограничную зону накрывает старая паранойя. Вокруг ее защиты выросла целая культура. Считалось, что повсюду скрываются вражеские лазутчики. Сначала это были японцы, потом китайцы, затем в национальной психике загноились шпионы и диверсанты – еще более коварные из-за своей безымянности. Только бдительность героических пограничников оберегает родину от бедствий. У них есть собственные знаки различия и собственный гимн. Сталинские страхи сохраняются в самой длинной укрепленной границе на планете: 1700 километров колючей проволоки и разрыхленной земли.

Особое место на этом темном небосводе занимает пограничное село Албазино, куда я собираюсь. Это был первый бастион России на этой территории, закреплявший ранние претензии Москвы на Амур. После гибели казаков, защищавших крепость Албазин в 1686 году, отказ от нее был закреплен в Нерчинском мирном договоре, который навсегда подтвердил претензии Китая на Амур. Для немногочисленных россиян, добравшихся до Албазино, это место наполнено мученичеством и утратами, которые смягчает триумф итоговой реконкисты. Но одновременно это напоминание о давней слабости России в этом регионе. Об унизительном Нерчинском договоре говорят редко, а в России и вовсе нигде не вспоминают.

Три дня я жду в Сковородино – в потрепанной гостинице, которой владеют двое армян. Они сохраняют свою национальную культуру: потягивают кофе из крохотных чашек, курят сигареты «Арарат», целуют друг друга при прощании. Мой номер именуется «люксом», хотя в нем течет умывальник, перегорела лампочка, а окна выходят на свалку ржавой мебели, где шныряют крысы. В этой камере, в ожидании новостей, которые могут и не прийти, праздность лишает мужества и приводит в уныние больше, чем невзгоды. Меня беспокоят грядущий возможный запрет, собственный измученный организм и предстоящие холода. Мрачный город кажется более расплывчатым и неуловимым, чем раньше. Выжившее кафе, где я сижу, всегда пустует. Попытки разговора вянут. Тогда я ощущаю, как плохо понимаю, где нахожусь, и путешествие кажется неудачным занятием.

Однако вечером я иду по длинной главной улице, и ее потрепанные дома с лепниной начинают мне нравиться. Город выглядит умиротворенным в своем упадке. Под деревьями на бульваре кто-то посадил кусты, и они рассвечены осенними ягодами. В полдень служба безопасности доставляет мне в гостиницу разрешение. Моя улыбка, вызванная разрешением вопроса, озадачивает любезного офицера. Он желает мне хорошей поездки. Через два часа по пути в Албазино, где перед нами встает горная стена, дорога превращается в аллею из льда и грязи. Она ярко и опасно блестит, а руки таксиста слишком часто отрываются от руля. У него прыщавое и задумчивое лицо. Он машет золотым деревьям, одурманенным осенью. Говорит, что живет с женой в лесной избе, а дочери – в квартире в Сковородино. Он считает их сумасшедшими.

В следующий миг он слишком резко тормозит, и машина, потерявшая управление, бесшумно скользит по глазированной дороге. Совершив дергающийся круг, она погружает нас в канаву. Приземление очень мягкое – с равным успехом мы могли бы утонуть в патоке. Автомобиль наклонился вперед. Вылезаем невредимыми и подкладываем под шасси сучья лиственницы, однако машина лишь уходит глубже.

– Тридцать один год на дороге, – стонет водитель, – и никогда не попадал в аварии.

Подавляю удивление. Он бьет себя по лбу. Но через полчаса на дороге появляется здоровенный фермер на гигантском тракторе. Он вытаскивает нас на дорогу и уезжает, не сказав ни единого слова.

– Вот так здесь принято, – торжествующе говорит таксист. – Это Сибирь!

Через несколько километров дорогу перекрывают ворота – хилые створки четырехметровой высоты с колючей проволокой. Из блокпоста выходят охранники; они ухмыляются, глядя на наши заляпанные грязью фигуры, затем внимательно изучают мое разрешение, возвращаются к своим компьютерам и, наконец, раздвигают трясущееся препятствие. С полкилометра от нас не отстает какая-то сердитая собака. Мы едем через разрушенное на вид село Джалинда, где не замечаем людей. Впервые за неделю появляется солнце. Внезапно под нами открывается Амур, ставший теперь шире, а на противоположном берегу в плотном гобелене леса лежит Китай. Березы переливаются всеми оттенками золотых, красных и изумрудных цветов. Единственный звук – кладбищенский гомон ворон, сидящих, как флюгеры, на верхушках деревьев и смотрящих на юг.

Подъезжая к разбросанным домикам села, я вспоминаю его полузаброшенные поля и пастбища, которые не изменились за двадцать лет. Вспоминаю женщину почти девяноста лет – Агриппину Дороскову, которая воплощала в своей яростной хрупкости казачью память и угасание региона. В 1854 году ее дед спустился по Амуру с безжалостным губернатором Николаем Муравьевым, который бескровно вернул Амур России[47]. Она говорила мне, что написала четырехтомную историю Албазино; в ней первые годы коммунизма оказывались утраченной утопией, и прощение получил даже Сталин, террор которого едва не уничтожил жителей города. Две обведенные траурной рамкой звезды над дверью ее дома означали брата и сестру, погибших в Великую Отечественную войну. Дожив до конца правления Ельцина, она была одержима угрозой со стороны ненасытного Запада, готового навредить ее родине, и хрипло провозглашала способность пролетариата вернуть России почти мистическое величие.

Помню, что она собрала кучу местных артефактов: старое оружие, рыболовные снасти, предметы быта, даже несколько скелетов. Она надеялась, что когда-нибудь все это окажется в настоящем музее, но, к своему удивлению, мы обнаруживаем все это у нее же на огороженном участке: небольшой особняк из отесанных бревен под новой черепицей, увенчанный российским императорским орлом. На стене висит мемориальная доска в честь Доросковой (она умерла в 2002 году), и вырезанные черты лица глядят с доски с доброжелательностью, которой я не помню.

Чуть дальше, высоко над рекой, я натыкаюсь на подобие давно заброшенной спортплощадки. Огромный четырехугольник окаймлен земляными валами, которые сейчас расплылись под травой, и только слой неплотно уложенных камней выдает, что когда-то здесь была крепость. Мой шофер никогда не слышал о ней. Перед возвращением он говорит, что всегда плохо знал историю.

Сползаю по земле внутрь огражденного пространства. С окрестных дубов слетают бурые листья. Если под ногами и есть какие-то постройки, то все заглажено травой. В этой абсолютной пустоте одиноко стоят часовня и высокий черный крест.

На этой далекой границе за три года до Нерчинского мира столкнулись две глубоко чуждые друг другу империи. Казаки Албазина, как и разбойники Ерофея Хабарова до них, были первопроходцами-анархистами, которых маньчжурские китайцы описывали как демонов-людоедов[48]. До Москвы было так далеко, что сообщение туда шло целый год. Маньчжуры колонизировали Амур, как это делали предыдущие китайские династии – не путем военной оккупации, а взимая дань с местных племен в пользу далекого императора. Пекин был ближе к Албазину, чем Москва, но все же в полутора тысячах километров по дикой глуши, и маньчжуры приступили к осаде с осторожностью – уничтожая мелкие казачьи остроги вдоль Амура, пока не остался один только Албазин.

Их силы настолько превосходили численностью русских, что предводитель казаков Алексей Толбузин был вынужден сдать крепость[49]. Китайцы разрешили гарнизону уйти с семьями и имуществом, а затем разрушили укрепления и отвели войска. Через два месяца казаки нарушили договоренность, вернулись и заново отстроили крепость, сделав ее мощнее прежнего. Шестиметровый земляной вал, укрепленный обмазанными глиной прутьями, поднимался над скрытыми ямами, где были натыканы колья. На помосте установили пушку, которую можно было направлять в любую сторону, а при ночной атаке можно было поджечь смолу.

В июле 1686 года разъяренные маньчжуры снова подошли к стенам. По Амуру поднялись 150 судов с войсками, еще на восьми везли пушки и боеприпасы. Крепость окружили несколькими батареями. У Толбузина было 826 человек, 12 пушек, большой запас пороха и ручные гранаты. Шесть раз маньчжуры обрушивали на стены бурю артиллерийского огня и зажигательных стрел, подтаскивая к стенам дрова и зажигательную смолу под защитой огромных обтянутых кожей щитов. Каждый раз штурм отбивали.

Однако помощь не приходила. Река кишела китайскими судами; маньчжурский командный пункт, окруженный собственными стенами, находился на острове, заросшие ивняком берега которого я могу видеть сквозь дымку тумана. Двадцать лет назад зимой, когда я замерзшими пальцами ощупывал вал крепости, в мои руки просочились кусочек обгорелого дерева и мушкетная пуля, не нашедшая когда-то цель. Сейчас я не обнаруживаю ничего.

В конце концов Албазин покорился не атакам маньчжуров, а болезни, свирепствовавшей в гарнизоне. Однажды казаки насмешливо прислали маньчжурам гигантский мясной пирог, чтобы убедить их, что никто не голодает[50]. Однако к ноябрю в живых оставалось всего 66 казаков, Толбузин умер от раны, а половина живых вскоре умрет от горячки и голода. Император Канси так и не понял, почему эти рыжебородые варвары так упорно цепляются за то, что им не принадлежит, и когда русские посланники прибыли в Пекин, открывая путь к миру, он приказал своим военачальникам остановиться. Во время шестимесячного перемирия цинга и дизентерия накрыли оба лагеря. Врачи, которых послал Канси, лечили и русских, и своих. Однако к моменту возвращения маньчжур в крепости оставалось едва два десятка защитников, а после Нерчинского договора Албазин сровняли с землей.

Внутри часовни я вижу две земляные насыпи, обложенные камнями. Надпись над увядшими гвоздиками прославляет безымянных защитников, лежащих в земле. Три года назад здесь перезахоронили кости, которые нашли в землянках за стенами: братские могилы, где мертвые лежали ярусами, с железными крестами на груди[51]. Однако большинство умерло без православных обрядов: никто из священников не пережил последнюю осаду. Восемью годами ранее, когда впервые обнаружились эти импровизированные могилы, сюда пешком пришли люди из соседних деревень: они увидели, как священники благословляют тела во время всенощного бдения. Тела погребли под простым черным крестом – вместе со скелетами из запасов Доросковой. Однако еще несколько лет после этого земля продолжала отдавать своих мертвецов. Наконец, скелеты собрали вместе в гроб – сейчас слишком поздно их различать. Архиереи и священники в небесно-голубых одеждах вознесли над головой икону почитаемой Божией Матери. Затем почетный караул из казаков поднял гроб на плечи и отнес к долгожданному покою в ту маленькую часовню, где я сейчас стою. Одновременно один одержимый казак-патриот построил плот с пушкой и проплыл на нем сотни километров по Ингоде и Амуру, останавливаясь, чтобы почтить все места, где стояли казачьи остроги, и закончив свой путь в Албазине.

Глядя с исчезнувшей крепости, можно подумать, что эта пограничная война продолжается. Вся граница с Китаем закрыта наглухо. Стальная сторожевая вышка надо мной стоит пустой, но когда я смотрю на юг, я вижу – километр за километром – похожие на виселицы столбы, опутанные колючей проволокой, и полосу разрыхленной земли, на которой остаются отпечатки ног. Эта контрольно-следовая полоса протянулась вдоль Амура более чем на полторы тысячи километров. Там, где берег становится круче, а река течет в сотне метров внизу, я иду по остаткам ржавых проводов, столбы для которых наклонились или упали. Их белые фарфоровые изоляторы разбросаны по подлеску. Ограда под селом сгнила. На дальнем берегу посреди холмов поднимаются купола китайского нефтеперерабатывающего завода, к которому идет трубопровод, проложенный под рекой.

Я возвращаюсь туда, где среди опавших листьев стоит музей, о котором мечтала Агриппина Дороскова. На его территории реконструированное казачье хозяйство, казачья часовня, мельница и уютная изба с детской кроваткой и игрушками, самоваром и красивыми картинками, навевающими мысли об отретушированной жизни, в которой нет жестокости и грязи. Однако внутри музей становится гимном казачьему героизму. На входе сияет яростное и романтическое изображение осады в какой-то воображаемый последний день, когда обросшие воины с поднятой иконой Божией Матери сражаются, как боги, под пылающими башнями обреченной крепости. В соседних витринах – следы их войны и погребений: обгоревшая пороховница в виде рога, топор, несколько изодранных ремней, множество нательных крестиков и полуистлевшие косы – их женщины туго заплетали волосы.

Куратор музея горда и заботлива. Я здесь один – первый западный посетитель за несколько месяцев – но обращаюсь с непонятными просьбами. Среди архивов она находит снимок китайских гостей: шесть бизнесменов, жены которых носят православные косынки. У них русские имена, а один держит икону. Но выглядят они чистыми китайцами. Смотрительница говорит, что это потомки казаков-перебежчиков времени осады; они предпочли присоединиться к маньчжурам, а не вернуться домой[52]. Неизвестно, почему они так сделали. Возможно, боялись расправы за преступления, а, может быть, хотели сохранить местных жен, которых бы не удалось сохранить в России.

Возвращение этих «пекинских албазинцев» – их тоска по давно минувшему – приводит смотрительницу в замешательство. Некоторые из их предков были заключенными, но большинство дезертировали. Их, возможно, насчитывалось сто или побольше. В Пекине они стали ядром отдельной роты императорских телохранителей; жили у Восточных ворот старого города и женились на женщинах-преступницах[53]. У этих людей имелся русский священник, и они освятили православную церковь (бывший ламаистский храм), украсив ее уцелевшими иконами. Время и смешанные браки привели к исчезновению русской внешности и русского языка. Путешественники описывали их как безбожных пьяниц. Однако память об их происхождении осталась. Церковь превратилась в православную миссию, которая просуществовала до двадцатого века (там еще в 1920-е годы были монахини-албазинки), однако потом ее смела другая вера – большевизм, маоизм. Церковь стала гаражом советского посольства, а затем ее вернули сохранившейся крошечной общине.

Смотрительница показывает мне фотографию симпатичной молодой китаянки, которая смотрит на витрину, предметы в которой я не могу разобрать. «Приезжала несколько месяцев назад». Выражение лица молодой женщины настолько пассивно – тень нахмуренности, – что я не могу сказать, что за ним кроется – очарование или замешательство. Что может означать встреча с предметами, настолько далекими от ее мира: неразборчивая рукопись, почерневшие от огня зерна ячменя, ружье, которое выронил в момент смерти какой-то дальний родственник?

Следующие века добавляют свои медали и сабли, а затем история музея полностью расходится с ее жизнью. На одной стене я натыкаюсь на тюремные фотографии убитых при Сталине казаков. Они смотрят в камеру в арестантской одежде с номерными бирками. У них несчастный и растерянный вид. Некоторых уже пытали. Дороскова описывала этих изможденных невинных людей как обычных деревенских жителей – крестьян и торговцев, но их смерть каким-то образом оправдывалась. Рядом шкаф, посвященный ее творчеству: пишущая машинка, рукопись и единственный (тут я ощущаю боль писателя) пожелтевший труд, который был опубликован – из четырех томов, которые она планировала.

Перед музеем на солнышке сидит внук Доросковой Алексей. Должно быть, он услышал, что появился иностранец, и облачился в парадный мундир амурских казаков: оливково-зеленый китель с серебряными нашивками, штаны с желтыми лампасами и папаха набекрень. Я еще не подошел, а он уже выкрикивает казачье приветствие: «Слава Богу!» Я пожимаю большую мягкую руку. На огромном круглом лице сидят пронзительные серые глаза, а шея и подбородок складками лежат на воротнике военной формы. Он словно из театра.

– Так вы знали Агриппину Николаевну!

Он пылает гордостью. Он говорит о своей бабушке, словно она была яростной святой, и когда он заявляет: «Казаки возвращаются!», фраза звучит эхом ее голоса.

– Все возвращается к тому, как должно быть. – Он смотрит на небо, словно это организовал господь. – Долгое время про наш народ забыли. Но мы сильные, мы всегда возвращаемся. Вы видели голову в музее? Реконструированную голову казака? Когда-то мы были огромными людьми! Гигантами!

– Видел. – Мне показалось, что пластиковая голова была среднего размера, но при этом странно идеализированная. Напоминала греческого философа.

– Ее сделали после изучения черепов казаков. Их много выкопали. И в конце концов скелеты снова захоронили со славой! Три года назад тут у нас была церемония…

Да, я видел снимки в музее: казачий караул, несущий огромные гробы, расшитый золотом архиерей в шарообразной митре, сам Алексей, прижимающий к покатому животу российский трехцветный флаг, и нестройные ряды кадетов.

– Мы никогда не должны забывать! И теперь наши школьники заново изучают традиции. Я казачий атаман этого округа и учу их. Даже девушки учатся варить кашу и уху, как делали наши солдаты. – Он поглаживает свой живот. – Наши хозяйства тоже… почвы здесь уже богатые. Создаем коллективы, строим планы…

Но я видел только заросшие поля и бедные хозяйства. Даже в девятнадцатом веке казаки считались бедными земледельцами.

Но Алексей торопится.

– Мы должны восстановить наши амурские села, поскольку страна может снова призвать нас. Что мы знаем про Китай? Мы должны чтить наших павших, кто сражался с ними, и всех воинов, что привели Россию к Амуру. Это были великие времена, великие люди. Мы родились воинами! – Естественно, он никогда не признает их зверств. Наоборот, они герои уготовленной господом империи. – Скоро мы восстановим тут крепость, как раньше. И снова начнем патрулировать границы. Этих пограничников недостаточно. России нужны мы!

Он выпячивает свою огромную грудь, пестрящую медалями, которыми казаки награждают друг друга. Он перебирает их: медаль Албазинской Божией Матери от местной епархии (дается за участие в юбилеях), орден атамана казачьего войска Платова[54], различные бумагообразные украшения с напечатанными лошадьми и крестами, черно-оранжевая ленточка, отмечающая празднование победы в Великой Отечественной войне. Ленточку он прикалывает мне.

– Даже Сталин нас боялся! Он боялся нас больше, чем Гитлера! И правильно. Мы были сильнее, смелее. И старше коммунизма.

Мимо проходят двое садовников, ухаживающих за территорией.

– Слава Богу! – кричит он.

Те отвечают небрежными кивками.

– Люди спрашивают, можем ли мы охранять наши границы, но каждый казак делает это, не задумываясь. Эти люди и все село обратят на вас внимание, даже если вы их не видели.

Мне хочется как-то смягчить его, попробовать пошутить. Может, он внезапно рассмеется. В этом бахвальстве я не вижу ни намека на маниакальную силу и ярость его бабушки. Он выглядит странно невинным.

– Границы теперь не нужно охранять, – неуверенно произношу я. – Между Россией и Китаем мир.

Его кулаки сжимаются.

– Но мы должны быть готовы! Всегда! Китайцам нельзя доверять.

Патрулирование границы стало самоцелью. Мир ему угрожает.

– Мы никогда не сможем быть уверенными. – Его лицо трясется под черной овечьей шерстью папахи; бумажные награды дрожат. – Никогда.

И все же правители России всегда опасались казаков, полунезависимость которых таила в себе угрозу. Это не какой-то этнически отдельный народ, а обширная сеть военизированных первопроходцев, бандитов и беженцев, не признающих власти. Они относились к самым безжалостным полкам императорских армий, многие после революции стали на сторону Белого движения, а позже были уничтожены Сталиным. Сейчас президент Путин осторожно использовал их в качестве полувоенных структур на западных границах России и в качестве блюстителей порядка.

Алексей надеется и на возрождение его границы. Он возит меня по Албазино на своей «Ладе», бибикая и маша рукой, и трудно сказать, кем считают его вяло отзывающиеся люди – добродушно-патриотичным или немного смешным. Он отвозит меня за километр вверх по реке на пустынную полянку в березовом лесу. На месте церкви остался только памятный крест. Он снимает в почтении свою папаху. Под ее мохнатой массой скрывается лысая макушка.

– Когда-то здесь был огромный собор, – говорит он. – Я видел фотографии. Теперь ничего не осталось, кроме нескольких камней. Но это было великолепно. Смотрите.

Он шагает через поляну и поворачивается к исчезнувшей апсиде[55]. Он сияет.

– Представьте! – вздымает он руки и являет собор из подлеска. – Тут был алтарь. Выше в куполе Спас Вседержитель. Это было великолепно. Разрушено в революцию, которой не должно быть. Здесь останавливались богомольцы, направлявшиеся в Албазин.

Этот экзальтированный донкихот-идеалист яростно крестится и рассказывает об обычае поминовения, когда гладишь дерево рядом и молишься за близкого человека. Чтобы доставить ему радость, я обнимаю сосну, и он ведет меня на смотровую площадку над рекой.

На огромном валуне, испещренном розовыми прожилками, табличка старой кириллицей благодарит за Айгунский договор 1858 года, подтверждающий власть России на Амуре. Алексей любит это место и великую реку, петляющую внизу. К берегу спускается тропинка: колючая проволока там разошлась. Он говорит, что по этой дорожке к Албазину поднимались высадившиеся на берег пассажиры. Последний царь Николай II был здесь в 1891 году, когда, будучи наследником престола, путешествовал по Дальнему Востоку.

– Все у нас хранят память о том дне. Все население выстроилось вдоль его пути, чтобы приветствовать наследника. Он поднимался по ковру из цветов! – Алексей, разумеется, принадлежит к роялистам. – Вся эта революция была неправильной. Катастрофой. Она не должна была случиться.

Его бабушка, для которой Ленин был богом, пришла бы в ужас.

– Всё должно развиваться медленнее. А вместо этого…

Под нами в реке плещется табун рыжих лошадей. Это не коренастые монгольские звери, а красивые длинноногие создания, блестящие в угасающем свете. Они словно смягчают Алексея. Он грустно улыбается.

– Лошадей меньше, чем раньше. Молодежь нынче ездит на мотоциклах.

Мы все еще стоим у мемориального камня, когда они поднимаются по царской тропе и галопом исчезают без присмотра. Наклоняюсь, чтобы снова прочитать надпись. Камень установили всего пятью годами ранее, словно нервно декларируя что-то оспариваемое. Церковнославянский текст создает иллюзию древней авторитетности. «Этот камень подтверждает наше право быть здесь!»

Его голова в овчинной папахе выглядит массивно. Он впервые рассмеялся: отрывистая хриплая уступка-признание:

– Мы забрали Амур в 1858 году, когда Китай был слаб. Тогда все забирали у Китая по кусочку – французы, американцы и особенно вы, британцы. – Он усмехается.

– Китайцы до сих пор считают, что Айгунский договор им навязали, – говорю я.

В середине девятнадцатого века маньчжурская династия была уже не той державой, что заключила Нерчинский договор почти двумя веками ранее. Хищные западные страны выбивали уступки из страны, разоренной гражданской войной, и Россия начала мечтать об имперской судьбе на востоке. После начала Крымской войны воинственный генерал-губернатор Восточной Сибири, который вскоре станет графом Муравьевым-Амурским, убедил осторожного Николая I в стратегической ценности Амура. У устья реки в северо-западной части Тихого океана крейсировал англо-французский флот.

В мае 1854 года Муравьев двинулся вниз от Сретенска с километровой флотилией вооруженных барж и плотов. Он шел на «Аргуни» – первом пароходе на Амуре, с восемью сотнями казаков и батареей горных орудий, везя с собой спасенную Албазинскую икону Божией Матери. Когда флотилия подошла к заброшенному месту крепости, солдаты замолчали, оркестр заиграл гимн, а Муравьев вышел на берег, чтобы помолиться в заросших развалинах.

Китайские заставы на Амуре могли разве что беспомощно сообщить в Пекин о проходящем мимо флоте. Муравьев распоряжался на реке, которая более полутора столетий по договору принадлежала Китаю. Проникновение продолжалось еще четыре года, и к тому моменту, когда Муравьев заставил китайцев сесть за стол переговоров в Айгуне, занятие реки стало свершившимся фактом[56]. Нерчинский договор был отменен. Китайцев вынудили уступить всю территорию к северу от реки, и Амур превратился в границу между двумя огромными, но больными империями.

Щедрыми посулами и угрозами принуждения Муравьев продвинул казачьи поселения вниз по реке. Часто он сам определял для них места и давал названия. За несколько лет появилось 120 деревень, где у каждой семьи было больше ста гектаров земли. Муравьев превратился в национального героя. Однако цена иногда оказывалась страшной. Один казачий офицер в старости все еще помнил о плохом снабжении этих раскиданных застав. Во время одной экспедиции в 1856 году он к востоку от Албазина наткнулся на почерневших от мороза, превратившихся в призраков людей, которые шли пешком при –45 градусах Цельсия, все еще не выпуская ружей. Дальше лежали окоченевшие трупы умерших от голода – с отрезанными ягодицами, которые съели товарищи. Когда людям надоело есть мертвых, они бросали жребий, чтобы убить и съесть живых.

Когда исчез кнут Муравьева, процветание казачьих поселений стало редким. Казаки часто оставляли землю под паром, предпочитая военную службу и другие обязанности. К концу столетия количество поселений снизилось до сорока пяти. Представить себе их возрождение я могу разве что в уверенном воображении Алексея. Здесь, в Албазино, в ностальгическом центре казачества, всем заправляют не казаки, а пограничники. Смотрительница музея смущается, когда я говорю об этом.

– Ну… да, в селе казаков сейчас почти не осталось. Настоящих. – Она смеется. – Алексей – это вожак людей, которых не существует…

Мне предлагают койку в бывшем советском Доме культуры. Он велик для такого маленького села, и роспись на стене изображает давно ушедшее время: мужественные рабочие и солдаты, собирающие урожай статные женщины. На другой стене казачьи суда, похожие на ладьи викингов, бросают якорь у Албазинского форта, а надписи восхваляют их героизм и неотъемлемо закрепляют эту землю за Россией.

Иногда Дом культуры выполняет функции школы. На его крохотной сцене на фоне рассвета, встающего над Амуром, я натыкаюсь на детей, которые танцуют и декламируют стихи. Их терпеливый наставник Ирина – из тех учителей, в которых дети влюбляются. Она извиняется за плохие условия ночевки (откуда же ей знать, где я побывал), и я растягиваюсь на чистом раскладном диване под чистым пуховым одеялом и засыпаю под надписью, которая предупреждает школьников о речном льде и фейерверках на Новый год.

Ближе к полуночи я просыпаюсь с легким уколом изумления от того, где нахожусь, утоляю преходящий голод колбасой и черным хлебом из рюкзака, а затем беспокойно бреду в село. Звезды сияют над километрами колючей проволоки, а за ними рисуется силуэт Китая. Воет одинокая собака. Свет в окнах без занавесок – либо там, где его не выключили по привычке, либо там, где перед иконами трепещут свечи. Внизу бледной нитью лежит Амур. Неуклюже топая в темноте, дорогу мне переходят коровы.

На дальнем берегу реки Китай не дает света, и мне он представляется пустотой. Лежащий южнее массив Большой Хинган начинает пропускать Амур на восток. Более двух столетий до 1906 года маньчжурские правители, для которых весь этот регион был прародиной, пытались предотвратить иммиграцию своих китайских подданных с юга. За их сторожевыми заставами в лесистых долинах жили только народ орочонов, бродячие бандиты да незаконные золотоискатели.

В 1883 году на одном из притоков[57] по другую сторону реки от Албазина, какой-то орочон, выкапывая могилу для своей матери, наткнулся на пласт золота. Появилась орда авантюристов и бывших каторжников – китайцы, русские, немцы, поляки, французы, число которых дошло до десяти тысяч. Они избежали анархии, назначив деспотического правителя, который провозгласил Желтугинскую республику[58]. Появился собственный флаг, печатались собственные деньги. Жители построили казино, музыкальный театр и бесплатную лечебницу. Но за любые правонарушения применялись драконовские наказания: 100 ударов за пьянство, 200 – за ночной шум, 500 ударов терновником (кнутом, набитым острыми гвоздями) за гомосексуализм[59]. На редкой фотографии – улица с высокими деревянными магазинами, по которой идут неулыбчивые мужчины в западных шляпах и китайской обуви.

Пекин отреагировал с запозданием, но жестко. Его солдаты выгнали всех иностранцев, но китайцев казнили. Русские пытались их спасти, но тщетно. Где-то во тьме передо мной пылал город, реки полнились обезглавленными телами, и четырехлетняя история Желтугинской республики закончилась, вернув Амур к одинокому покою[60].

Глава 6

Город Благовещения

От Сковородино Транссибирская магистраль огромной дугой сопровождает Амур на юго-восток. Час за часом ты смотришь на вздымающиеся хребты с березой, дубом и лиственницей. Древние отпечатки вязов и гинкго в аллювиальной почве намекают, что некогда флора здесь была богаче – ближе к китайской и японской; когда-нибудь эта растительность может вернуться. В какой-то момент вы пересекаете невидимую границу медленно отступающей вечной мерзлоты. Появляются обширные неосушенные болота. Этот последний участок колоссальной дороги в десять тысяч километров начали строить в 1908 году при постоянной угрозе японского вторжения, и он стал одним из самых сложных. От дешевой китайской и корейской рабочей силы отказались – привезли русских рабочих в надежде, что потом они колонизируют этот край. Железная дорога преобразовала жизнь всего населения речного бассейна. Редкое жилье первых поселенцев, создавших успешную сельскохозяйственную экономику, утонуло в последовательных волнах более бедных иммигрантов, которые продолжали появляться в условиях гражданской войны, голода и коллективизации.

Пыхавшие дымом паровозы и вагоны для перевозки скота – предшественники того левиафана, который везет меня из Сковородино – набивались изможденными, но полными надежд крестьянами, которые, возможно, радовались пресловутой сибирской опоре на свои силы и презрению к бюрократии. Даже сейчас легко представить, что дух первых охотников, старателей, бывших крепостных и бывших каторжников сохранился в громогласном дружелюбии и редкой опасности, которые прокатываются по коридорам поезда майками-сеточками и пустыми бутылками из-под водки.

В моем купе только тоненькая шестнадцатилетняя девушка, ее заплетенные в косу волосы незаметно скрываются под халатом. Свернувшись под одеялом в темноте с мобильным телефоном, она шепчет: «Привет, мам. Это Алена… Нет, я не… У меня все будет ладно… какой-то иностранец…» Утром она обращается ко мне тоненьким голоском: «Вы бы не могли выйти? Мне нужно переодеться».

Проснулись мы посреди водного мира, где блеск осени тускнеет. Леса исчезли в переплетающихся болотах и реках, а по сумрачной линии горизонта маршируют телеграфные столбы. К полудню мы подъезжаем к Зее – крупному левому притоку Амура[61]. Проходя тысячу двести километров от Станового хребта, она несла на юг казаков-первопроходцев, а ее мягкое лето, плодородные черноземы и лиственные леса подпитывали слухи о сельском рае.

Здесь начинаются перемены. Впереди, километров на триста холмы отступают, появляются луга, а сам Амур начинает загустевать отмелями и островками; затем горы Малого Хингана, вторгнувшиеся со стороны Китая, поджимают его еще на полтораста километров.

Алена фотографирует Зею через мутноватые окна. Мы оба направляемся в Благовещенск, второй город на Амуре, и она тут впервые. По мере приближения она беспокоится все сильнее. Говорит, что хочет все запомнить. Как она вообще может столько запомнить? Даже когда наш поезд вползает на станцию, она фотографирует купе, койку, проводницу, пассажирский переход и меня – «Мой первый иностранец!» – так что ее невинное бодрое настроение становится заразительным, и я переношу ее радостное возбуждение на улицы Благовещенска.

По сибирским меркам город стар. Он основан в 1856 году, вырос после обнаружения на Зее золота, и на рубеже столетий рядом с избами тут стояли торговые дворцы. Один британский путешественник писал в 1900 году, что жизнь здесь втрое дороже, чем в Лондоне. Почти два месяца я не видел ни одного здания, обладающего архитектурной красотой, или какой-нибудь постройки существенно старше себя. Теперь я гуляю по набережной и по улицам в голодной эйфории. Кажется, что это место мне давно знакомо, хотя в предыдущих путешествиях я тут никогда не был. Оштукатуренные особняки пастельных цветов – синевато-зеленые, бледно-палевые – стали сонными офисами, университетскими факультетами, ресторанами, невозмутимо стоящими на тихих улочках. Некоторое из них обрели итальянское тепло и обыгрывают классическую архитектуру с помощью колонн, увенчанных башенками и свободно плавающих фронтонов. Они приносят непредсказуемое удовольствие. То там, то здесь какая-нибудь крыша украшена вазой или статуей.

Красивая набережная над рекой, кажется, тянется на долгие километры. Ее гранитные стены демонстрируют воздушные террасы и павильоны, а через каждые несколько метров на кованой ограде золотые крылья расправляет двуглавый российский орел. Все покойно и чинно. Парки усыпаны опавшими листьями. На мостовых под ногами розовая и серая патина, и клумбы петуний цветут посереди осени.

Река тут не достигает километра в ширину, а на противоположном берегу, сияя миражом или мучением, поднимается китайский город Хэйхэ. В безмолвии такого расстояния он выглядит нарисованным. Его совершеннейшая геометрия светится будущим. Причудливые шпили и зубцы его кубистского леса намекают на гедонизм, а вздымающиеся небоскребы – тридцать, сорок этажей, все еще увенчанные кранами – словно вздуваются, одержимые энергией и нетерпением. Гигантское колесо обозрения вдвое больше, чем российское в том парке, где я стою.

Тридцать лет назад Хэйхэ был небольшой деревней. Сегодня он намного больше, чем Благовещенск с его 200 тысячами жителей. И все же толстый бесконечный парапет деревьев скрывает жизнь его людей и движение транспорта. Вместе с широкой рекой это, кажется, запечатывает его в собственном мире: не столько город, сколько далекий призрак процветания. Ночью его ближние здания отбрасывают на воду разноцветные полосы света, а иногда на увеличенной громкости звучит музыка, словно танцуют все его обитатели.

Рассвет прозрачен и серебрист. Рядом с моей гостиницей – угрюмым пережитком советского времени – несколько рыбаков с надеждой забросили удочки с набережной. У ее восточного края, за парком, кишащим черными белками, в Амур широким потоком вливается Зея; у западного края вырисовывается сторожевая вышка. Между ними на протяжении трех километров раскиданы различные памятники – то государственно-строгие, то игривые. Есть бронзовые собаки, которые смотрят на Китай через балюстраду или комично растянулись на городских клумбах. Широко расставил ноги бык из металлолома. Пограничник с примкнутым штыком смотрит на юг, а нос его собаки дети натерли уже до блеска. Дальше фигура графа Муравьева-Амурского со скрученной картой в руке глядит на китайское колесо обозрения; восстановленная Триумфальная арка, снесенная при коммунизме, снова знаменует визит последнего царя.

Здесь собирается группа китайских туристов. Они не могут прочесть надпись старой кириллицей, что Амур был, есть и всегда будет русским. Они делают селфи не на фоне Благовещенска, а на фоне своего нового города за рекой. Бодрый старичок, приехавший сюда в первый раз, восклицает:

– Не самое лучшее место, не так ли? Бедно, очень бедно. – Он показывает жестом на Хэйхэ. – А вот посмотри на нас!

Впервые одиночество реки (за две тысячи километров я видел всего одно судно) грубо нарушено. Туда-сюда скользят полицейские суда обеих стран, а китайские патрульные катера с закрытыми брезентом орудиями на носу и корме рычат ближе к российскому берегу, чем к собственному. Смотрю с замиранием сердца. Медленно двигающиеся баржи (в основном под китайским флагом) несут вниз по реке ящики и грузовики, прогулочные суда из Хэйхэ проплывают в облаке музыки, а их громкоговорители неразборчиво декламируют историю берега, который некогда им принадлежал. После 1858 года русские относились к Амуру как к своей собственности, ограничивая китайцев южным берегом. Только в 1986 году речь Горбачева во Владивостоке, ставшая вехой в улаживании разногласий, подтвердила международные нормы для речных границ, по которым границей является не российский и не китайский берег, а судоходный фарватер между ними.

Китайское название Амура – Хэйлунцзя́н, то есть Река Черного Дракона; название дано за имперское величие дракона (это было существо императора) и его древнюю власть над штормами и наводнениями. В года драконьего гнева или пренебрежения тающие снега и летние муссоны затопляли тысячи квадратных километров, погружая под воду целые поселения в России и в Китае – с массовыми эвакуациями и сотнями жертв.

Что касается русского названия «Амур», то его происхождение не установлено, но оно точно не русское. Похоже, оно пришло из речи коренных народов и означает «Большая река» или «Добрый мир». Сегодня появляющееся урывками солнце окрасило реку в синий цвет: не в синеву безоблачного неба, а в индиговое зеркало, в котором разбиваются и снова собираются небоскребы Хэйхэ. Стихающие летние дожди подгоняют поток, но река тут всего на сто двадцать метров выше уровня моря, так что на долгом пути до Тихого океана ее уклон – всего около шести сантиметров на километр.

Суда с большой осадкой доходят до Благовещенска, где некогда путешественники, приезжавшие из Сретенска, могли поменять судно на более вместительное. В 1900 году стойкая английская путешественница Аннет Микин – первая известная европейка, проплывшая по Амуру – с глубоким облегчением покинула свою тесную посудину на реке Шилке. В красивой речной долине ее мучило нашествие кусающих зеленоголовых мушек, а на знойной палубе не ощущалось ни единого порыва ветра. Однако другие плавательные средства были приятнее. В 1914 году австралийская путешественница Мэри Гонт наслаждалась бархатной обивкой и панелями из красного дерева на корабле «Джон Коккериль», где на обед подавали осетрину, курицу и красную икру, которую намазывали «как мармелад на столе для британского завтрака». Один проезжий английский дипломат спокойно воспринимал искры, подобно фейерверку вылетавшие из трубы своего судна, зато жаловался на цену сигар, а американский священнослужитель Фрэнсис Кларк, плывший на «Бароне Корфе», писал, что на тысячи миль вверх по Амуру воды были «сладкими и полезными» и имели цвет белого вина.

Однако на всех этих судах пассажиры низших классов задыхались, теснясь на палубах, а арестантские баржи, идущие к колониям Сахалина, были плавучими клетками. Антон Чехов, направлявшийся туда для бесед с осужденными, видел женоубийцу, который вез с собой дочку шести лет. Куда бы отец ни шел, ребенок цеплялся за его скованные ноги и спал рядом с ним посреди солдат и заключенных.

Разумеется, в советское время судоходные компании потеряли прежнее влияние, и речные суда ходили под другими флагами и с другими целями: большевистские флотилии Гражданской войны, китайские националисты, японцы. Но со временем плавучие клетки с заключенными вернулись, направляясь в места куда более жестокие, чем существовали при царе.

На стене старого здания, выходящего на площадь Победы, я нахожу барельеф Чехова. Он фиксирует его пребывание здесь 27 июня 1890 года; латунные черты лица сглаживаются серебряной краской. Стоячий воротник с отогнутыми уголками, пенсне, прижатый к щеке палец – Чехов хмуро смотрит с благоразумной проницательностью, словно авторитет последующих лет преждевременно состарил его. Это грубое отображение известного портрета писателя.

Свое время в Благовещенске Чехов тратил не на встречи с высокопоставленными лицами. Матери и сестре он описывал происшествия на реке, плачевное состояние своей одежды, цены на вещи и причудливые нравы китайцев. Однако старому другу и наставнику Суворину он сообщал, что провел время с японкой-проституткой. Он писал, что она была очаровательно изысканной и практичной. Плохо говоря по-русски, она прикасалась и показывала на всё пальцами, постоянно смеясь и произнося негромко «тц». «В деле выказывает мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы не употребляете, а участвуете в верховой езде высшей школы»[62].

Такие письма в советское время никогда не публиковали – личную свободу прикрывали публичным ханжеством. Великие люди приличия не нарушают. Посеребренное лицо писателя, вглядывающегося в воинские мемориалы на площади Победы – маска мудрой заботы. Однако исходный портрет, написанный в 1898 году Осипом Бразом, изображает кого-то более тонкого, более печального и менее годного для чтения.

Если вы пройдете по набережной до паромного терминала, куда приходят суда из Хэйхэ, то едва ли заметите хотя бы одного китайца. На берег высаживаются русские – с огромными перемотанными сумками товаров из-за реки. Они везут все те вещи для дома, в производстве которых китайцы преуспевают, переправляя их от китайских оптовиков в Хэйхэ к китайским торговцам в Благовещенске. Эти люди выглядят крепкими и терпеливыми, среди них много женщин среднего возраста. Таможенник пускает к ним лабрадора, вынюхивающего наркотики, но если открыть эти сумки, из них высыплются только груды рубашек, кроссовок и упаковок шерстяных носков, возможно, попадется еще чайник или фен.

Эта челночная торговля между двумя городами расцвела в начале 1990-х с распадом Советского Союза, став настолько неконтролируемой, что местные власти ввели жесткие ограничения для въезжающих китайцев. Русским было проще и дешевле договариваться о пересечении границы, и китайцы начали нанимать их в качестве носильщиков. Сейчас эти пересекающие реку челноки, сначала именовавшиеся «кирпичами», потом «верблюдами», прибывают организованными группами после прохождения пограничной таможни, часто заранее подкупленной. Они зарабатывают меньше десяти долларов за поездку. Тем временем китайские посредники и оптовики учатся маневрировать, двигаться в обход и пробираться через лабиринт тарифов, законов и подкупов. В 2006 году российских верблюдов ограничили 35 килограммами груза за одну поездку, а через несколько месяцев китайцам вообще запретили владеть торговыми палатками и управлять ими.

На первый взгляд центральный рынок выглядит огромной строительной площадкой, где над щитом, извещающим о будущих офисных зданиях, возвышается неработающий подъемный кран. Расположенные рядом хлипкие ворота с колючей проволокой ведут в запутанный внутренний город. На большой площади расходятся сплошные аллеи открытых прилавков, и каждый ряд сконцентрирован на собственном товаре, словно на азиатском базаре. Иногда эти аллеи исчезают в гулких залах.

Секции узкие и глубокие. Дорогу перекрывают кучи курток-бомберов из полиэстера, вязаных свитеров с акриловыми оленями, парусиновой обуви, джинсов, кухонной утвари, электроприборов, игрушек и мобильных телефонов. Все дешево, везде можно упорно торговаться. И в этом неуправляемом лабиринте скидок, подделок, массового производства – повсюду китайцы. Им удалось обойти запрет на владение торговыми точками за счет сотрудничества с русскими. Коротко стриженные суроволицые молодые люди с поясными сумками для денег и болтающимися ключами, неотделимые от калькуляторов и мобильников, работают в задней части своих палаток, занимаясь распаковкой и учетом, в то время как какой-нибудь сонный русский разговаривает с покупателями.

У прилавка, заваленного расшитыми блестками сумочками и рядами грубых светлых париков, стоит китаец средних лет, который приветливее большинства. Рядом с ним пожилая русская женщина в крестьянской косынке расставляет коробочки с дешевым лаком для ногтей. Он говорит, что за последний год бизнес сильно обрушился. Но он улыбается своей старой партнерше: «Конечно, я должен быть с ней, чтобы все было законно». Он смеется, а она хихикает в ответ, словно поняла.

Покупателей мало, и торговля идет плохо. Есть целые аллеи и проулки, в которых нет людей. Натыкаюсь на нескольких продавцов из Средней Азии, нескольких киргизов и даже одного человека из Дагестана на Кавказе. Симпатичная узбечка, которая ввозит китайские товары через Ташкент, соглашается, что торговля совсем вялая, но она сводит концы с концами. Поскольку она говорит по-русски, то не ощущает недовольства окружающих. Оно сосредоточено на китайцах.

– Эти гниды повсюду. – Молодой русский пытается продавать их велосипеды. – За прилавком у меня вы не увидите ничего, кроме китайщины. Неважно, что там в указах говорит Путин, они обходят законы…

Присоединяется еще один мужчина:

– В Хэйхэ еще хуже. Ничего, кроме кожзаменителя, искусственного меха, поддельных брендов, фальшивых улыбок. Но дешево, верно.

Сам он арендует захламленный магазинчик с объявлением: «Все – отечественного производства!»

Во всех магазинах с одеждой отпечатанные бренды – Adidas, Reebok, Versace – встречаются слишком часто, чтобы считать их подделкой: это просто на фабриках от скуки так развлекаются. Даже обычные славянские крестьянские юбки и платья, как и футболки с надписью «Россия», вероятно, изготовлены в Китае.

Мрачная женщина говорит мне:

– Эти люди никому не нравятся. Они жесткие. Мы работаем с ними только потому, что никуда не деться. Они сильно разрослись. Мы не можем с ними конкурировать. У меня товары из России, Китая и даже из Киргизии. Но ничего не продается. Мы сейчас бедны.

Везде я постоянно слышу одно и то же. Что китайцам нельзя верить. Они агрессивны и пронырливы. Они много трудятся, но сердца у них закрыты. Только Слава несколько недель назад не соглашался: «Пускай приходят! Может быть, научат нас каким-то деловым навыкам!» Но здешние китайцы принадлежат к беднейшим слоям своей страны и ничему не учат.

Женщина показывает на недавно построенное огромное здание по соседству.

– Тут они работают. Думаю, что внутри у них фабрики. Но туда никому не попасть…

Здесь неофициальное сердце рынка. Грузовики выгружают контейнеры на лотки, ведущие в подвал. Должно быть, их привезли по железной дороге или автотранспортом. Заглядываю внутрь и иду по загроможденным до потолка коридорам, вверх по гулким лестницам, этаж за этажом, где жилистые китайцы таскают мешки по помещениям. Видна какая-то одержимая сосредоточенность на том, что должно быть сделано. В этом замкнутом мирке ни один китаец никогда не встретится с русским – разве что с заказчиком. Они изолированы друг от друга: их привычки, табу, юмор, товарищество по работе – все это проблемы непонимания. Я успеваю дойти до четвертого этажа, прежде чем охранник приказывает мне уйти. На какое-то время я снова теряюсь среди аллей одежды. Затем покидаю территорию рынка и иду мимо грузовых контейнеров, превращенных в офисы и спальни, мимо старых бытовок, ржавеющих в пустынном дворе, и, наконец, пройдя мимо бабушек, пытающихся продать фрукты и соленья, оказываюсь на тихих улочках города.

* * *

Вечером я включил в спальне телевизор и выбрал московскую программу с обсуждением новостей. Участники высокопарно говорили по пять минут подряд. Они обсуждали Китай, повторяя мантры властей, что отношения превосходны и выгодны для обеих экономик. Кто-то расхваливал совместные военные маневры, от которых я удрал месяц назад. Потом, к моему удивлению, один из выступавших начал рьяно жаловаться: Китай получает драгоценное русское золото, лес и нефть, ничего не давая взамен. Сибирь грабят. Приглашенная в студию аудитория ответила молчанием. Затем ведущий превратил такие нападки в абсурд, в смех. Аудитория хлопала каждый раз, когда он говорил. Этот обмен репликами – срежиссированная иллюзия свободных дебатов – закончился роликом о встрече Путина и Си Цзиньпина: сдвоенная непроницаемость, сердечность кремня у российского президента, бесстрастная улыбка у китайского лидера.

Возможно, только мое воображение замечает в каменном взгляде Путина неясную тревогу, а в улыбке Си Цзиньпина – высокомерие долгих столетий Китая. Но именно Путин вскоре после своей инаугурации в 2000 году предупредил, что через несколько десятков лет, если ничего не делать, русские жители Дальнего Востока будут говорить по-китайски. Осознавая огромное неравенство между населением России в этом регионе и растущими миллионами к югу от Амура, государственные чиновники, ученые и генералы произносили леденящие кровь предупреждения. Один ведущий экономист писал: Китай двигается к мировому господству и в конечном итоге завладеет ресурсами Сибири. Демографы часто повторяли, что Китай имеет огромные территориальные претензии к России и всячески стимулирует проникновение своих граждан на российскую территорию, создавая базис для своего законного присутствия. Какой-то крупный синолог заявлял, что Китай видит в России ослабевшего военного противника. Ходили слухи, что по подземным переходам под границей на север уже переправились миллионы китайцев, а один высокопоставленный генерал опасался, что к середине века вся Сибирь будет потеряна и Китай столкнется с Москвой у Урала.

Еще в 1990-е годы губернатор края раскритиковал Кремль за пренебрежение и начал предпринимать меры против китайских иммигрантов. Глава администрации Хабаровска, крупнейшего города на Амуре, заявил, что вслед за иммигрантами в край хлынули наркотики и преступность и что китайцы могут захватить весь регион.

У этих страхов есть тревожная основа. Тридцать лет до 1987 года между державами шла острая вражда, и даже сейчас китайцы не отказались официально от своих претензий на территории к северу от Амура, которые захватила императорская Россия. Меж тем дисбаланс населения в бассейне великой реки только рос. В трех российских регионах на Амуре проживает едва ли два миллиона человек, и это население сокращается. В лежащих напротив трех китайских провинциях живет почти 110 миллионов человек. Старый призрак «желтой угрозы» вернулся. Первые оценки китайской инфильтрации утверждали, что на российский Дальний Восток перебралось уже практически два миллиона китайцев; один видный экономист даже высказал предположение, что численно они превзошли русских.

Эти дикие оценки смягчились, но страх не ушел. Люди говорят, что нелегальных мигрантов не посчитать, и всплывает старое беспокойство: Москва далеко и их бросила. Несколько лет назад в Интернете появился и быстро распространился документальный фильм «Смертельный друг – Китай». Утверждалось, что китайские танки могут добраться до центра Хабаровска за полчаса. Любой мигрант может оказаться шпионом. Продавщица на рынке – хорошо одетая женщина, продающая сибирские меха – негромко говорит мне, что китайцы возвращаются и они повсюду. Она не может сказать, где именно, потому что они живут незаметно в ожидании.

Местные паникерские газеты подогревали такие слухи: что китайцы прячутся в лесах, в закрытых районах, куда не заглядывает даже вымогающая деньги полиция. И они всегда рассматриваются не как личности, а как единая масса. Образы насекомых и вредителей – муравьи, саранча. «Небольшие группы по сто тысяч человек», – гласила советская шутка, а параноидальные умы видят в них бездумных агентов китайского государственного контроля.

Но таких лесных деревень не обнаружено. Последние статистические данные о количестве китайцев, проживающих на Дальнем Востоке, говорят о скромных 30 000 человек. Сами китайцы не рвутся тут оставаться: плохая погода, хищная полиция, враждебный народ. Смешанные браки редки, хотя некоторые русские женщины заявляют, что предпочитают китайских мужчин – более трудолюбивых и трезвых по сравнению с соотечественниками. Самое главное – после падения курса рубля по отношению к юаню ухудшились возможности для бизнеса. В Благовещенске я практически не видел китайцев. До сих пор есть рестораны и туристические группы, соответствующие русским стереотипным представлениям о них («кричат, плюются, лезут без очереди»). Без дела стоят даже ряды изготовленных в Китае общественных велосипедов.

Сейчас некому помнить китайских переселенцев, которые с 1858 года просачивались на север через Амур – по иронии судьбы, на территорию, которую у них только что забрала Россия. Однако вскоре в городах, во многом созданных их собственными умениями, они составляли уже треть населения. Они текли по грязным улицам Сретенска, где только что приехавшая Аннет Микин, дивившаяся их блузам и заплетенным косичкам, приняла их за девушек. Метались туда-сюда через Амур в качестве сезонных рабочих. Работали на тяжелейших золотых приисках Зеи и строили длинные участки Транссибирской магистрали. Их джонки плыли через реку с жизненно необходимым зерном и товарами. От них зависел весь регион. Говорили, что ленивые русские горожане жили в домах, построенных китайцами и заполненных китайской прислугой, питались привозной китайской едой и потягивали китайский чай, а их жены щеголяли платьями, сшитыми китайцами.

Страх перед теми китайцами предвосхищал страхи более позднего времени, и точно так же их предприимчивость пытались обуздать. Они никогда не ассимилировались, как это делали корейцы. В некоторых районах они фактически обладали самоуправлением, с собственными замкнутыми союзами и даже судами. Один британский путешественник описал их на продуваемых улицах Хабаровска как «толпы слабых, обветренных сутулых мужчин, которые скукоживались» при приближении русских. Их обвиняли в бедствиях региона из-за импорта опиума и китайской водки. Писатель и исследователь Владимир Арсеньев, как и многие другие, рьяно выступал за защиту России от желтой опасности: китайское ростовщичество обращало в рабство коренные народы и даже казаков.

И все же китайцы были жизненной силой Амура, и более искушенные русские относились к ним с удивительной двойственностью. Их трескающаяся империя считалась руинами застойной деспотии, однако она была также руинами уникальной и вневременной культуры. Карл Маркс, номинальный отец будущего китайского коммунизма, представлял эту страну как герметически закрытую мумию, которая на свежем воздухе рассыплется в прах.

Затем в 1937–1938 годах Сталин уничтожил или депортировал почти все китайское население по подозрению в шпионаже в пользу Японии, и на полвека наступило долгое медленное забвение того, что они вообще существовали.

Нынешнее проникновение в экономику возрождает старые опасения. Китайцы остаются глубоко чуждыми людьми. Почти никто из местных русских не изучал их язык и не ездил далеко в Китай. И тем не менее те китайцы, которых они видят, – больше не обломки рухнувшей империи, а граждане грозного государства. Концентрация власти в Москве только подчеркивает тревогу, что восток страны куда-то уплывает. Хотя мало кто опасается внезапного вторжения, существует тревога – какой-то сдержанный фатализм, – что в неопределенном будущем Пекин преобразует свое экономическое владычество в политическое и российский Дальний Восток станет китайской провинцией.

Страх перед таким тайным поглощением может корениться в негласном опасении перед тем, как действует Китай. Даже в языках понятие границы немного отличается. Русское слово граница описывает это понятие так же определенно, как и в любом языке Запада, но несколько китайских иероглифов, означающих это понятие, могут означать более гибкую и открытую для изменений линию – словно напоминая об империи древнего Китая, излучающей «безграничность» во внешний второстепенный, подчиненный мир.

Мы с Глебом сидим в китайском ресторане. Клиентура и персонал тут русские, но невидимый владелец, по его словам, – китаец. У Глеба редкая рыжеватая бородка и кремнево-серые глаза. Мы едим практически в тишине. Однако я ощущаю, как он смотрит на меня, изучая поверх очков, словно что-то обсуждает. Когда наши палочки останавливаются, он говорит, что может показать мне достопримечательности этого района: все, что захочу. Я не могу сказать, одинок ли он.

Он ездит на старенькой машине «Сузуки», приспособленной в Японии для российского правостороннего движения; когда-то она стоила дорого. Лобовое стекло треснуло. Мы едем по широким улицам первоначальной застройки, где оштукатуренные фасады перемежаются с многоэтажками из серого кирпича. Дворец бракосочетаний выплеснул торжество на тротуар: невеста с голыми плечами стоит на холоде рядом с флегматичным женихом, им сигналят проезжающие машины. Глеб пытается дозвониться до Харбина по мобильнику – по его словам, надеясь заключить сделку. До Харбина едва ли наберется пятьсот километров, но связь постоянно обрывается. Мы двигаемся через кварталы отживших фабрик и бараков. Достопримечательности, которые показывает Глеб, – это коммерческие триумфы, его собственные. Он фрилансер и в качестве агента импортирует китайское оборудование. Двадцать лет назад он изучал в университете китайский язык, словно предвидя будущее.

– Поначалу с ними трудно иметь дело. Сделки всегда сложные. Да, честностью они не отличаются. – Я чувствую, что ему причиняет боль какое-то давнее мошенничество. – Но теперь китайцы ведут бизнес на расстоянии. Ты видишь только тех, кто на рынках.

Его телефон звонит, потом замолкает.

– Это Большой Брат, – шутит он. – Нас слушают.

Оруэлловский тиран добрался даже сюда. Телефон звонит снова. Это Харбин. Он говорит урывками, и я плохо понимаю. Иногда после звонка он желает поделиться каким-то понятием, которое я не могу уразуметь со своим русским, и он охотится за английским переводом с помощью приложения на своем телефоне. Его смех мрачно ироничен и часто так легок, что его почти не слышно. Он говорит:

– За эти годы я установил правильные контакты. Знаю всех. В Хэйхэ, Харбине, Хабаровске. – Трудно сказать, хвалит он себя или накачивает. – Я могу устроить все, что люди хотят. Все можно сделать! Есть в английском языке слово для такого человека?

– Думаю, предприниматель[63].

– Есть разные виды интеллекта, не так ли? Ум, мудрость… – Смешок полушепотом. – Но что толку в мудрости? Значение имеют практические умения. В России у нас есть слово для таких, как я. Мы говорим: он смекалистый. Может быть, это непереводимо. Но именно это управляет миром…

– А может быть, обманывает тебя, – тоже смеюсь я.

– Да, может быть.

Над речной пристанью он показывает на ряд отдельных лопастей для судов на воздушной подушке, двигающихся по зимнему льду.

– Мой импорт. Понятно, из Китая. – Сейчас они устарели и ржавой линией валяются на берегу. – Но все эти были моими. И первоклассными!

Дальше мы проезжаем городской футбольный стадион.

– Несколько лет назад поле было ужасным, в ямах, – говорит он. – Я привозил китайскую технику, чтобы выровнять.

Арена выглядит мрачно.

– Команда тут хорошая? – интересуюсь я.

– Нет. Безнадега.

Вскоре Благовещенск остается позади, и мы оказываемся за городом – болота и непаханые поля. Он сворачивает на дорожку за заброшенной железнодорожной веткой, и я смотрю на какой-то комплекс с розовыми стенами.

– Птицефабрика, – говорит он. – И мое оборудование, привезенное из Китая.

Он пытается позвонить своему приятелю, чтобы нас впустили, но никто не отвечает.

Все это время я думаю, зачем он это делает. Я упоминал, что пишу книгу. Он надеется, что я напишу о нем? (И, разумеется, я пишу.) Или он планирует вовлечь меня в какую-нибудь сделку? Думаю, вероятнее, что причина этого тура – простая гордость. Он выставляет свои достижения перед редким в этом далеком месте человеком с Запада, пусть даже таким замызганным, как я.

Но легкое недоумение все же остается. Я понимаю, что ему должно быть лет на тридцать меньше, чем мне, но я представляю его старше (думаю, что он тоже). Он смотрит на меня поверх очков с добрым, но неослабевающим любопытством. Он кого-то мне напоминает. Волосы отступают от лба седоватыми заливчиками. На серо-голубой куртке кожаные налокотники. Наконец, я понимаю, на кого он похож: на почтенного школьного учителя моего детства с идеально подходящим именем Топпин. Бессознательно я перенес на Глеба авторитет мистера Топпина. Даже страшновато: как бы не назвать его «сэр».

Глеб поворачивает на дорогу, которая, кажется, ведет в никуда. Но через минуту он останавливается. Перед нами возвышается триада колоссальных серебряных цилиндров, соединенных железными переходами. Они загадочно возвышаются в пустоте, подобно скопищу башен какого-нибудь замка.

– Это построили в 2007 году пятьсот китайских рабочих, – говорит Глеб. – Водочный завод. Я купил все оборудование в Китае. Они закончили стройку всего за полтора года, быстрее, чем могут мечтать любые русские.

Он паркуется в пыли. Выхожу и смотрю в изумлении. Затем замечаю, что с цилиндров валится обшивка. Они кровоточат следами ржавчины. Одна из железных лестниц болтается, а соседние здания превратились в груды кирпичей. Место заброшено.

– Да, закрыто. – Глеб скрещивает руки на груди. – Сначала у нас все было отлично. Потом в местной администрации появился чиновник из Москвы. Хотел денег, и очень много. Говорил, что налоги. Но, понятно, это была взятка.

На миг он кажется безропотным, но потом в его голосе снова появляется самодовольство.

– Так что я забрал отсюда все оборудование и продал одной компании в другой город, не местной. С жирной прибылью!

В какой-то захудалой галерее все еще теплится жизнь. Приятель Глеба получает удобрения из угля, а мешки с древесной стружкой окружают ненадежную машину, где другой наемный работник (сейчас его нет) прессует опилки в гранулы для топки котлов.

– Что будете делать с водочным заводом? – спрашиваю я. – Кто-нибудь это купит?

Он пожимает плечами. Завод присоединится к руинам, усеивающим эти места. Гранулы из опилок, угольное удобрение – это всё меры спасения от вопиющей неудачи. Я знаю, что вижу только театр теней, которые отбрасывает жизнь Глеба, а не ее запутанную суть. Иногда он отвечает на мою наивность только веселой улыбкой.

Однако он говорит:

– Этот тип был в администрации всего год, потом уехал. Он требовал на лапу слишком много. Был ли он из мафии? Ну, тут все из мафии. Только твои друзья не из мафии.

Когда мы уезжаем, он все больше мрачнеет. Потускневший монстр завода за нами, внушительный даже в руинах, исчезает так же внезапно, как и появился. Мне кажется, что эта поездка больше похожа не на триумфальное турне, а на ностальгическое прощание. Похоже, что удача Глеба осталась в далеком прошлом, до падения рубля и цен на нефть. Каждый раз, когда я встречаюсь с ним позже, на нем одна и та же куртка с накладками на локтях, и он даже не думает чинить лобовое стекло «Сузуки». Он начинает мне нравиться. Его тревожное сходство с Топпином магически срабатывает, и в итоге я представляю его воплощением честности и прямоты.

Областной музей Благовещенска расположился в залах некогда самого крупного торгового магазина царской Сибири. Его помещения следуют за временем от бивней мамонтов и жизни коренных народов (каноэ из березовой коры, деревянные идолы, шаманская одежда, увешанная дисками, раковины каури) до деревянной копии Албазинской крепости и предметов из зейских золотых приисков. По лестнице поднимаешься к концу девятнадцатого столетия. Здесь стены увешаны фотографиями из повседневной жизни: лавочники, охотники за пушниной, старатели. С прохладцей плетется группа школьников, и впервые за месяц с лишним я вижу туриста из Европы. Гид в музее описывает захват Амура Муравьевым как меру против китайского вторжения – словно Нерчинского договора никогда не существовало.

Но здесь, в плохо освещенной комнате над лестницей, я останавливаюсь. На снимках 1900 года, когда участники Боксерского восстания[64] обстреливали русский берег, казаки в белых мундирах собираются в отряды гражданской милиции для защиты Благовещенска. Два обгоревших на солнце китайских солдата на соседнем снимке – в юбках и шляпах с перьями – выглядят патетически лишними. Почетное место занимает большая картина маслом, изображающая обстрел. Китайский берег окутан пушечным дымом и наполовину объят пламенем. Русские орудия ведут ответный огонь через реку, а пароход «Селенга» делает ложный маневр ниже по Амуру, чтобы отвлечь внимание от войск, которые переправляются выше по течению. На переднем плане детально изображены казаки и горожане, перемешанные за земляным редутом. Внешне невинным полукругом они направляют свои ружья через реку, а крестьянки несут им ведра с водой. Это фантасмагорическое полотно было поднесено главе города в 1902 году и провисело в его канцелярии двадцать лет[65].

Пока я глазею на него, появляется китайская туристическая группа в сопровождении сердито выглядящей экскурсоводши. Она проводит их через эту комнату без единого слова. Местное начальство запретило китайским гидам рассказывать собственную версию тех событий. Ведь под этим тихим консервативным городом зияет колодец забвения.

Тогда из-за угрозы китайского нападения жители слабо защищенного города запаниковали. Этот страх в одночасье превратил доселе миролюбивое и заслуживающее доверия китайское население в неминуемую опасность. Возможно, фатальным было то, что китайцы так и не ассимилировались; к ним постоянно плохо относились в повседневной жизни. И вот теперь в осажденном городе всплыли страшные подозрения. От военного министра поступил приказ собрать всех китайцев. В течение четырех дней, пока герои причудливо невежественного полотна подвергались атаке, которой никогда не было, отряды казаков и новых рекрутов отправили пять тысяч мужчин, женщин и детей к селу Верхнеблаговещенское, где Амур более узок и быстр. Тех, кто отставал, зарубали топорами на месте[66]. Лодок для перевозки на другой берег не было. Лавочников, содержателей кабаков и домашних слуг загоняли в реку, хотя они не умели плавать. Отказывавшихся казаки били нагайками и сотнями расстреливали на берегу. Бросавшихся в реку уносило течением. В плывущих тоже стреляли – даже старики и мальчишки. Один ужасавшийся русский офицер воображал, что мог бы пройти по трупам через Амур в Китай. В окрестных деревнях было убито еще около семи тысяч человек[67]. Добавились массовые грабежи.

Затем наступила тишина. Китайская угроза испарилась; русская армия сожгла дотла их местный центр Айгун и еще шестьдесят восемь деревень, а потом двинулась в глубь Маньчжурии. В течение пяти лет о погроме официально не говорили ни слова. Люди в округе онемели, словно после минутного помешательства. Даже местная «Амурская газета», которая сначала выразила ужас, потом писала, что «китайцы переплыли Амур».

Однако через четыре дня после резни русский полковник Александр Верещагин, плывший в Хабаровск, увидел, что пароход плывет по трупам китайцев. Он писал, что река во всю ширину была покрыта раздувшимися и разлагающимися телами. «И вот, во всю ширь Амура, поплыли утопленники, точно за нами погоня какая. Пассажиры все повылезли из кают – смотреть на такое невиданное зрелище. Оно до смерти не изгладится из моей памяти… “Пожалуйте завтракать!” – возглашает буфетный слуга»[68].

Если вы сегодня проедете несколько километров до Верхнеблаговещенского, то не найдете никакого мемориала. Вдоль Амура снова пограничные заграждения – сомкнутые сторожевые вышки и бетонный бастион, увенчанный колючей проволокой. Когда-то здесь стоял памятник Муравьеву, который сошел на берег с грозным архиепископом Иннокентием, чтобы окрестить заставу Благовещенском (в честь благовещения Девы Марии), но наводнения его смыли. Противоположный берег находится метрах в шестистах и занавешен плотной стеной деревьев. Река между берегами быстра и глубока. Из пяти тысяч толпившихся тут китайцев дальнего берега достигли, возможно, человек сто. Однако в Благовещенске все знания об этой бойне канули в реку забвения.

* * *

Светлане, пожалуй, лет шестьдесят; она – дитя Советского Союза. Крашеные светлые волосы падают на лицо девушки-переростка, девушки, пропитанной уверенностью иного времени. Она выследила меня через гостиницу и хочет, чтобы я пообщался с ее учениками. Сидя в залитом ослепительным светом классе, я представляю, как школьники ее боятся. Но выглядят они спокойными – джинсы, шерстяные джемперы, практически нет сходства с задавленной безысходностью сретенских учеников. Нет деревенских гривок, узлов на затылке и клипс в виде бабочек. Эти подростки даже улыбаются. Но там, где сретенская учительница была уступчива и печальна, Светлана ораторствует с назойливой монотонностью. Полагаю, никто из школьников не осмеливается задавать ей вопросы.

На этот раз на вопрос об устремлениях поднимается лес рук.

– Хочу в Канаду! – объявляет одна девушка.

– Мне нравится Лос-Анджелес! – добавляет пухлый паренек.

– Я хочу жить в Париже! – Это еще один мальчишка.

Светлана свирепеет. Это не планировалось. Она кричит:

– Вы не патриоты!

Однако дети не кажутся испуганными.

– А почему Париж?

– Потому что там красиво, – отвечает мальчик. – Я хочу жить в красивом месте. Там Эйфелева башня и Биг-Бен.

– Биг-Бен не в Париже, – торжествующе замечает Светлана. – Он в Лондоне.

– Я хочу поехать в Лондон на языковые курсы, – встревает еще одна девочка. У нее светлые беспокойные глаза. – В любой университет. Не знаю пока, в какой.

Я осознаю, что это уже другие люди, с другими родителями: возможно, не богатые, но имеющие достаточно, чтобы помечтать. Один мальчик был с отцом в Таиланде и Сингапуре; другой побывал в Германии и Испании. Они хотят начать сетевой бизнес, разрабатывать компьютерные игры, стать дизайнерами. Кто-то, конечно, еще не определился. Однако класс звенит их будущим.

Тихая девочка говорит:

– Москва. Я поеду в Москву. – Ее голос звучит нерешительно. Москва для нее – заграница, до нее шесть тысяч километров – дальше, чем до Индии или Японии.

Светлана успокаивается.

– Да, Москва, самый прекрасный город. – Она оборачивается ко мне за подтверждением. – Что вы думаете о Москве?

Но я всегда представляю Москву под серым небом. Самые глубокие воспоминания связаны с брежневскими годами. Даже запомнившиеся дружеские отношения окрашены ощущением тревоги. Говорю, предсказуемо спотыкаясь:

– Предпочитаю Санкт-Петербург.

Светлана возмущается:

– Москва лучше! В Санкт-Петербурге простыть можно. Дни там короткие. Слишком сыро. До костей пробирает.

– Мои кости привыкли к такому в Англии, – говорю я, но никто не смеется.

Меня спрашивают о зарплате на Западе («Вы богаты?»), поп-концертах, поведении мужчин (это какая-то хмурая блондинка), Голливуде. Когда я упоминаю Китай, никто не реагирует. Блестит как раз Запад – его музыка, фильмы, стиль, пульс молодой жизни.

Но Светлана уже этим насытилась. Через какое-то время она полностью игнорирует учеников и приступает к своему символу веры. Слова несутся пугающим потоком.

– Все становится лучше. Наш Дальний Восток развивается. Москва нам помогает. Китайцы теперь покупают у нас, а раньше было наоборот. – Про обвалившийся рубль она не упоминает. – Китайцы любят наше золото, наш янтарь и нашу нефть. – Она по-учительски поднимает палец вверх. – Они берут нашу нефть!

На миг мне кажется, что она жалуется на то, что сырье уходит в Китай. Однако она продолжает:

– У нашей нефти особый аромат.

Она словно говорит об изготовлении масла из соевых бобов.

– Я видела, как российскую одежду везут в Китай. Целые ящики – кожаные куртки с мехом. Китайцы все это покупают… целыми ящиками…

Представляю, как бы сейчас западные студенты ерзали, перешептывались, включали свои мобильники. Однако класс Светланы просто смотрит на нее потускневшими глазами. Ее мир – это не их мир, они спрятались у себя в черепах.

Светлана не обращает на это внимания и продолжает, подпитываемая то ли обязательным государственным оптимизмом, то ли самообманом; ее челюсти дрожат. В конце концов, что могут знать эти дети?

– Наш Дальний Восток богат! Сюда возвращаются наши люди. Даже из Мексики и Бразилии. Даже старообрядцы, которые уехали много лет назад. Они возвращаются. Я видела по телевизору. Они все еще носят старинную одежду! Говорили, как здорово снова услышать русский язык. Наш Дальний Восток снова заселяется. Президент Путин…

Я с раздражением спрашиваю, почему же тогда данные переписи показывают крутой спад численности населения: менее чем за двадцать пять лет оно сократилось на четверть? Кампания по заселению Сибири практически ничего не дала.

Однако Светлана не терпит помех. Ее голос дрожит. Ее уверенность звучит в моей голове звуками сорокалетней давности: слепота национального устремления, заря, обещанная Советским Союзом, и угасающий свет. Я не могу смотреть школьникам в глаза.

Светлана закрывает класс пораньше и ведет меня в свой кабинет. Сразу же говорит:

– Глупые они. Ничего не знают. Просто смотрят Интернет. Когда вырастут, то поменяются. Они захотят остаться в России и жить здесь, в Благовещенске.

Она хлопает дверью, отсекая шум школьников в коридоре. Кабинет старенький и тесный. Но она предлагает мне хлеб, варенье и знакомые конфеты в бумажных обертках, извиняясь за них и за свой языковой класс. Иногда кто-то из учеников засовывает голову в дверь, но Светлана рявкает, и они исчезают.

Затем она возобновляет свои разглагольствования. Теперь ее аудитория – это я. И она хочет, чтобы я молчал. Одновременно с раздражением я ощущаю странную печаль, источник которой не могу определить: снисходительность, которую она возненавидит. Она уверяет:

– При Путине наша жизнь становится лучше. Вы заметили? Он везде строит спортзалы, и мы стали курить меньше, намного меньше. Я знаю, что в Лондоне есть спортзалы. Я была там. И я знаю, что ваши газеты пишут о нас. Я все читала. И это неправда. Думаете, мы глупые? Российские дети, возвращающиеся из американского университета, знают больше, чем американские студенты. О чем угодно – история, география… Американские студенты даже не знают, где находится Москва!

– Американцы подвергают вещи сомнению. Так уж устроена эта страна, – говорю я.

Секундная тишина. Затем она соглашается:

– Да, критическое мышление у них лучше.

В ее устах такое мышление кажется непонятной ученой категорией, вовсе необязательной. Она подвигает мне вазочку с конфетами и тихонько и загадочно вздыхает.

В нескольких минутах ходьбы от реки взмывают ввысь шпили, позолоченные купола и православные кресты собора Благовещения Богородицы. Недалеко от входа двойной памятник – Муравьев-Амурский и архиепископ Иннокентий; один сжимает эфес клинка, рука второго поднята в благословении – освящение давнего сговора Церкви и государства. Дальше развевается российский флаг.

В таком святом месте не ожидаешь услышать злость, но пожилой мужчина, сидящий рядом со мной на холодном солнце возмущен китайской туристической группой, фотографирующейся на крыльце.

– Эти люди ни во что не верят, – говорит он. – Они тут только по делам. В Хэйхэ сейчас два миллиона, а нас по-прежнему всего триста тысяч [оба числа – фантазия]. Им на нас плевать. А с чего бы иначе?

Он фактически не смотрит на меня. Возможно, немного выпил. Но одет вполне для церкви, в начищенных кожаных туфлях. Затем его злость переключается на что-то другое. Он страдает от каких-то чиновничьих обид, и его голос полнится уязвленным достоинством.

– Все чиновники тут коррумпированы. Всё отнимает вечность времени. Нам ничего не осталось. У нас нет работы, нет чувства защищенности.

– А где лучше? – спрашиваю я.

– Да нигде ничего хорошего, – отвечает он поспокойнее. – Везде мафия. Путин, Медведев, все. Все они мафия.

Теперь ему не терпится уйти, словно он сказал слишком много. Он поднимается и смотрит на золотые купола.

– Вот это у нас есть.

Я захожу в храм. Гипнотическое пение после божественной литургии утихает, пропитанный вином хлеб Евхаристии съеден, и в огромной перегородке иконостаса, усеянной потемневшими святыми, медленно закрываются голубые с золотым двери. Когда священнослужитель исчезает в них, кажется, что с вами поделились большим секретом, потом убрав его, и что за иконостасом открывается какая-то тайна, о которой с помощью благословенного видения осведомлено это собрание старых женщин, среди которые есть немногочисленные мужчины.

Они ходят среди окружающих икон, словно навещая старых друзей, целуют руки и ноги, наполовину освещенные вотивными свечками. А вот нашла покой после музея атеизма Албазинская икона Божией Матери – та самая реликвия, которую почитали суровые казаки, перед тем как пасть один за другим при осаде Албазина, и которую потом уцелевшие унесли с собой на запад.

Икона висит на напольном киоте – голубом с золотом – над мерцанием ламп. Под ней свешиваются чётки и крестики. Но изображение настолько инкрустировано драгоценными металлами, что я едва могу его различить. От накрытия чеканными серебряными одеяниями и драгоценными камнями ускользнуло только потемневшее лицо. Даже плечи украшены драгоценностями, а рядом со щеками парят золотые херувимы. Она поддерживает младенца Христа, стоящего в мандорле[69] у ее груди. Однако его тело потемнело до безликости, а на лице Божией Матери, окруженном нимбом, который усеян жемчугом, я могу различить только след шаблонных глаз и губ, словно поклонение и страстное стремление опустошили ее.

* * *

Двадцать лет назад, пересекая старые пастбища к востоку от озера Байкал, я мельком видел поля капусты и арбузов. Эти безукоризненные участки, оказавшиеся между заброшенных колхозных полей, возделывали китайские и корейские переселенцы, которые до глубокой осени жили здесь же, под брезентовыми навесами. Теперь, по слухам, китайские компании владеют или арендуют 20 процентов пахотных земель к северу от Амура. Их хозяйства процветают даже на посредственных почвах и при коротком лете. Однако тревогу вызывает активное использование химикатов: свиньи, выращенные на пропитанных химией кормах – раздутые монстры, а продажи урожая на российских рынках рухнули вместе с упавшим рублем.

Глеб, сидящий в своем чердачном офисе на улице Ленина, обещает отвезти меня на принадлежащую китайцам ферму в часе езды на север. В своем маленьком помещении он сидит не под портретом Путина – там фотография его рано умершего старшего брата. Пока он договаривается по телефону о какой-то сделке, я жду снаружи в коридоре, как провинившийся школьник (появляется тень мистера Топпина), а затем мы едем туда, где заканчивают строить первый автомобильный мост через Амур между Россией и Китаем. Долгие годы китайцы пытались протолкнуть этот проект, а русские откладывали. Но теперь пролеты – все эти балки и болты, рассчитанные на –60 градусов Цельсия – должны наконец сойтись. Мы выезжаем к новой дороге, идущей по болотистой территории к перекрестку; чем ближе к еще невидимой реке, тем больше кранов и самосвалов; здесь засыпают дорогу щебнем и укладывают асфальт.

Даже Глеб не может рассчитать, какое влияние может оказать такая артерия. Он скептически относится к любому прогрессу здесь. Он полагался на китайский бизнес, а тот забуксовал. Я чувствую, что трудностей у него все больше. Возможно, последний звонок тоже ничего не дал, потому что его обычный энтузиазм сменился бурным раздражением.

– Здесь, на Дальнем Востоке, никакой надежды у нас нет. Будущего нет! Даже китайцы, которые сюда инвестировали, начинают об этом жалеть.

– Кажется, их и недолюбливают, – говорю я.

– Да. Гостиница «Азия», самая большая в Благовещенске, принадлежит одному китайцу, который ездит на «Бентли», а китайская бизнес-леди купила наш завод по изготовлению кваса. Но сейчас у них дела хуже. – Он излучает блеск злорадства. – Где вообще есть будущее? В западной России, может? В Москве? – Его пальцы проскальзывают по рулю. – Не думаю. Я хороший русский, но я не хочу здесь жить. Не хочу, чтобы мои дети жили здесь. Мы живем в тюрьме.

Он замолкает. Какое-то время он не понимает, где мы находимся – местность безлика. Потом говорит: «Думаю, что ферма здесь», и мы сворачиваем на заросшую дорожку. Нет ни знаков, ни людей. Внезапно мы двигаемся по коридору из руин. По обеим сторонам ряды деревянных арок, которые ничего не обрамляют, исчезая в глуши. Когда-то навесы на них укрывали грядки с овощами и соей, но сейчас мы видим только сорняки по пояс.

– Сдались, – выдыхает Глеб. – Исчезли.

В конце – высокие ворота и заброшенный двор. К воротам подходят два неопрятных китайских сторожа с грубыми лицами, крича в ответ на наши вопросы, хотя их лица в метре от наших. Они ухмыляются.

– Здесь всё кончается, – говорят они. Словно их тут бросили или они забыли убраться. – Когда кто-нибудь вернется? Мы не знаем. Думаем, никогда.

Мы понуро уезжаем. Глеб не знает, насколько типичным является это потерпевшее неудачу предприятие. Он лишь говорит:

– Китайцы приходят туда, где есть деньги.

Я давно потерял представление, где мы находимся. В ярком солнечном свете среди болот извиваются притоки Амура. Бревенчатые поселки кажутся спящими. Но у Глеба всегда есть цель. Мы сворачиваем в тихую деревушку, где у слияния двух рек сидят рыболовы. Он говорит:

– Это мой дом.

Мы подъезжаем к группе домиков за высоким забором. Они выглядят стандартными, но более новыми по сравнению с большинством, карнизы и наличники украшены тонкой резьбой и выкрашены в яркий голубой и белый цвет. При нажатии кнопки двери раздвигаются, и мы оказываемся на территории, полыхающей цветами. За ними грядки клубники, малинник, кабачки, тыква, лук, салат, виноград. Глеб нажимает на другую кнопку. Двигается очередная стенка. «Мой гараж!» Он огромен. Мы выходим и идем мимо загонов с фыркающими гусями и индейками, черными курами, мимо клеток с перепелами. Он говорит, что все тут делает сам. Изготавливает вино, собирает мед. В центре парочка нарисованных амуров ведет в полноценную сауну. Печь наполнена камнями, она по-русски окатывает паром полок, вызывая истому от жары. Думаю, что тут он развлекает своих друзей, сибаритствуя на выходных: в мокрой потной эйфории дневное напряжение ослабевает, знакомства налаживаются, можно придумывать (и выпытывать) планы и схемы.

Праздничная экскурсия продолжается в доме. Он топит котел гранулами, произведенными на разрушенном водочном заводе, рядом свалены удобрения на основе угля. Под ковриком в спальне сына открывается люк в погреб, набитый банками помидоров и огурцов.

Его сын, тихий мальчик лет четырнадцати, сидит за столом и делает домашнее задание. Матери нет, и, возможно, ребенок не жаждет общаться с нами. Я вижу, что он изучает иероглифы – в соответствии с желаниями отца.

– Ну и как? – спрашиваю я.

– Так себе, – отвечает он. – Немного скучно.

– Скучно! – Глеб нас услышал. – За китайским языком будущее. Привыкай.

Мальчик застенчиво мне улыбается. Он кажется моложе своего возраста. Его приятельница – домашняя мышь: крохотное создание с коричневыми полосками, бегающее по его ладони. Думаю, что ребенок находит в ней утешение. В приступе молчаливого доверия он переносит мышь на мою ладонь, но она нервничает и писает туда, и мальчик нежно забирает ее обратно – почти со слезами, словно зверек его опозорил.

Такой дом и сад, полный птиц, могут оказаться раем для ребенка. На подоконнике греется рыжий кот, не обращающий на мышь никакого внимания, а электронные гаджеты Глеба уживаются со стенами и потолком из обтесанной сосны, как было в избах столетия назад. Эта близость с деревом привносит в его комнаты какую-то деревенскую спелость и выдержанность – словно из коллективной памяти России. По словам Глеба, сосна содержит меньше смолы, чем береза. Поэтому столярные изделия из нее более гладкие, и ему нравится запах. Стены украшают только заключенные в рамки вышивки его жены – бок о бок бабочки и православные святые, – сработанные долгими зимами.

Я снова задумываюсь, почему он показывает мне все это. Иногда я замечаю, что он смотрит на меня, ожидая похвалы.

– Есть у вас в Англии такие дома?

А когда предлагает домашний морковный или тыквенный сок:

– Есть такие напитки в Англии?

Потом неожиданно печально говорит:

– Знаете, все эти овощи, эту птицу мы больше не можем продавать. Ни у кого нет денег. Даже хозяйство это стоит вдвое меньше, чем раньше.

Словно для исправления ситуации, он целый день пытался дозвониться до каких-то людей в Хэйхэ. Их лица нечитаемо смотрятся на снимке из его айфона: китайский бизнесмен средних лет с женой. По его словам, они торгуют китайским антиквариатом, собранным со всего Харбина. В 1945 году при советских бомбардировках отступавшие японцы бросали сокровища, которые награбили в старых гробницах, так что драгоценная керамика разошлась по домам крестьян всего региона. Он говорит, что его партнеры покупают ее за бесценок, а потом ее можно отправить через Гонконг.

– Просто пломбируют их, – он пропускает воображаемую вазу. – Никаких проблем.

Он спрашивает, интересно ли это мне и не знаю ли я кого-нибудь в Лондоне… И так уж оказывается, что я знаю. Вот так Глеб и работает, думаю я. Он налаживает отношения. Никогда не знаешь, кто может оказаться полезным.

Теперь он становится настойчивее. Когда я поеду в Хэйхэ, как планируется, я должен встретиться с его партнерами. Он организует. Потом я сфотографирую керамику. Покажу людям в Лондоне. Его партнеры хорошо известны в этой сфере. Он протягивает мне тяжелую двухсотлетнюю хрустальную вазу, которую ему подарили. Что-то в стандартных нарисованных журавлях кажется мне фальшивым.

Но сейчас Глеб думает, как я буду выживать в Китае. Китай может быть жестоким. Он не знает района, куда я надеюсь попасть, это слишком далеко. Даже если мне не помешает полиция, одинокого иностранца обманут или ограбят. Мне не стоит ехать. Но если я настаиваю, он найдет китайца, который будет сопровождать меня по реке – хотя бы часть пути. Он знает людей в Хэйхэ. В конце концов, он смекалистый. Может, у меня есть шансы. Однако серые глаза, оценивающие меня поверх очков, обеспокоены. Если со мной что-то случится, то я не вернусь в Лондон с известиями о его керамике. И в его взгляде я вижу мягкую сдержанную заботу. Может, он даже немного мне нравится, как и я ему.

* * *

На следующее утро, за день до отъезда в Китай, я запираюсь в своем номере, чтобы освежить язык, который плохо выучил больше тридцати лет назад и с тех пор редко говорил на нем. Мои записи и учебники китайского, смявшиеся в рюкзаке, вываливаются, как древние рукописи; они исписаны красной ручкой моего учителя и заляпаны кольцевыми следами кофейных чашек. За окном между зданий на берегу виден кусочек Амура, а дальше под закрытым тучами небом лежит Хэйхэ. Зазор между ними пересекает российский патрульный катер.

В комнате слышны лишь мои собственные звуки. Возвращаюсь к импровизированному столу. Какое облегчение – забыть о сложностях русской грамматики, двух видах глагола, требовательных падежах существительных и длинных словах. Китайский язык, в котором нет глагольных времен, родов, даже единственного и множественного числа, внезапно кажется ослепительно простым. Я передвигаю столик к свету окна и отблескам Амура, и мое оживление усиливается. Слова растекаются. Иногда у меня ощущение, что я не вспоминаю, а учу язык заново. Я предвижу, как напор мандарина[70] заменяет русский. Смена языка ощущается как смена личности. Звуки и конструкции диктуют эмоции. Новые понятия возникают, старые отмирают. У меня создается иллюзия, что на китайском я становлюсь агрессивнее, а мой голос опускается на октаву. Возможно, мне это понадобится. Понятия не имею, какие диалекты окажутся у меня на пути. Но я слышу, как китайский возвращается, и представляю, что все будет хорошо.

Однако идут часы, и эти радостные воспоминания коченеют. Незнакомые конструкции начинают давить. Некоторые слова я начисто забыл. Возможно, прошло слишком много времени. Благословенные западные заимствования (в русском их много) практически отсутствуют. Китайский язык – тоновый, то есть его слова меняют значение в зависимости от высоты звука, и в моей памяти такой язык превращается в эхо нестройных гонгов. Вспоминаю, что мне было проще говорить, чем понимать: прямая противоположность тому, чего бы мне хотелось. Внезапно мне не хватает пластичной красоты русского языка.

К вечеру проявляется самоустроенная деменция. Когда я спускаюсь в ресторан гостиницы, я по ошибке спрашиваю про туалет на китайском, потом заказываю еду по-русски и разговариваю с растерянной официанткой на безумной смеси двух языков. Плохое знание того и другого часто подвешивает меня посередине фразы. Я понятия не имею, что дальше вылетит у меня изо рта.

Я выхожу на улицу, когда над берегом сгущаются сумерки. Воздух холоден. Ансамбль женщин в деревенских юбках распевает народные песни под аккордеон пожилого казака, который увешан медалями еще гуще, чем Алексей. Однако в полутьме набережной слушать практически некому. Через реку в Хэйхэ зажигаются огни и включается музыка. Я ощущаю пульсирующую там жизнь. Россияне больше не говорят о нем как о театре, созданном, чтобы дурачить или издеваться над ними; теперь это город, разбогатевший на продаже им всякого хлама. Я смотрю на него с щекочащим любопытством: я не могу ничего прогнозировать. Говорят, что весь китайский Амур так же ощетинился в обороне, как и российский. Однако по Хэйхэ этого не скажешь. Он светится, как луна-парк, и колонны отраженного неона дрожат в воде, доходя до моих ног.

Глава 7

Река Черного Дракона

Где-то посередине, где поток темнеет, а глубина увеличивается, река становится китайской. Батюшка Амур превращается в Хэйлунцзян, Реку Черного Дракона, и снова меняет пол. Текущая вода в Китае с древних пор является женщиной, как горы являются мужчиной, и великие артерии Центрального Китая – Янцзы и Хуанхэ – воспринимаются как сила, порождающая жизнь. К этим рекам относятся с вневременным благоговением. В философии конфуцианства и даосизма вода была естественным моральным благом; ее поток, какую бы опасность он ни нес, воплощал правильную жизнь, и управление стихией оказывалось жизненно важным для национальной гармонии. Если реки бунтовали, то это был признак, что Небо отзывает у императора мандат на правление и его трон шатается.

Хэйлунцзян, как и все великие реки Китая, течет с запада на восток – по той оси, что все еще глубоко укоренена в китайском мышлении, и такая географическая особенность может указывать на принадлежность реки Китаю: ведь самые могучие реки России текут на север. И все же Хэйлунцзян находится далеко от сердца Китая. Его драконий характер прорывался периодическими наводнениями, однако этот гнев бушевал где-то в глуши, никогда не касаясь центра империи. Истоки рек Янцзы и Хуанхэ обсуждали так, словно они могут открыть секретный источник китайской жизни; но затерянный в монгольских болотах Хэйлунцзян не давал таких надежд. Это место было преисполнено ненадежности. Оттуда могли вторгнуться враги.

Города вдоль реки молоды. Предшественник Хэйхэ, укрепленное торговое поселение, было срыто русскими войсками в 1900 году. Тридцать лет назад Хэйхэ был простой деревней. Но вот я выхожу на пристань, где китайцы перегружают свои товары на отрешенных русских носильщиков, и эти русские стоят на таможне в очереди – сгрудившись, как стадо. Китайским пограничникам понадобилось сорок минут, чтобы разобраться с моей визой, озадаченно передавая ее вверх по инстанции, прежде чем выбитый из колеи хмурый тип поставил на ней штамп: «Тут проходят только русские».

Мой автобус выезжает на широкие чистые бульвары среди небоскребов, увенчанных работающими кранами. Набережная выполнена из того же гранита, что и благовещенская, но кажется еще более необъятной; кроны молодых деревьев протянулись на целые километры. Сейчас начало октября и начало Золотой недели, посвященной основанию Китайской Народной Республики в 1949 году, так что на проспектах с фонарями на восемь ламп полощутся алые флаги. Гигантский шар, увенчанный летящей лошадью, символизирует момент, когда Хэйхэ был главным торговым городом Китая, а декоративная стрижка растений в виде русских кукол и луковичных куполов – жест приветствия (и надежды на торговлю) для тех, кто живет за рекой. На самом деле это бамбуковые рамы, поддерживающие плавно подстриженные миниатюрные кустики с нанесенными красной краской рисунками. Во всем ухоженность и безукоризненность. Купола и башни, сиявшие над рекой миражом Европы, оказываются объектами социальной инфраструктуры. Готический собор – это общественный тренажерный зал, а строящийся барочный дворец станет центром отдыха для пенсионеров. Исчезли подержанные японские автомобили Благовещенска с неудобным правым рулем. Под большими многоквартирными домами, где в сапогах на платформах прогуливаются нарядные молодые женщины, я вижу ряды новеньких «Субару», «Лексусов» и «Тойот», а также «Лендроверов» с тонированными стеклами.

Ближе к центру улицы заполняются людьми и машинами, и я иду пешком. Самый разгар Золотой недели. «Тойоты» и «Ренджроверы» застревают в пробках среди тележек с мотором и грузовиков и вовсю сигналят; на пешеходной улице Вэньхуа – главной артерии города – гвалт торговли превращается в яростную какофонию. За узкими фасадами магазинов скрываются залитые светом дворцы, о которых трубит сиплый перекрестный огонь динамиков. Кто-то рассыпает свои товары по прилавкам вдоль тротуаров – они завалены дешевой одеждой, посудой, электроникой, есть даже домашние черепашки и золотые рыбки. Половина одежды несет ярлыки «New York», «Benetton», «Yankee» или «Gucci» (но «Москва» никогда не встретится). Есть даже Kentucky Fried Chicken. Продавцы устанавливают собственные звуковые системы; повсюду какие-то личности настойчиво предлагают рестораны, суя подарочные купоны и брошюры. Они считают, что я русский. С наступлением ночи шумиха и суматоха только усиливаются. Неоновые вывески в зубчатом лабиринте китайских иероглифов вспыхивают синтетическими цветами, а ритмичная музыка, столь соблазнительная из-за реки, превращается в оглушительный рев. Для детей время развлекаться. Пристегнутые страховочным ремнем, они прыгают на уличных батутах и управляют пластиковыми танками и спортивными машинами, пробираясь сквозь толпу.

Меж тем на подвешенных экранах в магазинах – государственный прием в Пекине, военный парад на площади Тяньаньмэнь, хроника о военных учениях, с которыми я разминулся месяц назад. И повсюду попытки расположить к себе русских. Кириллица добавляется к иероглифам на дорожных знаках, она мирится с орфографическими ошибками на витринах магазинов, струится неоновыми потоками над ними, иногда из акустических систем доносится русский язык. На перекрестках стоят кустарниковые псевдо-скульптуры – матрешки и шпили православных церквей с вечнозелеными крестами.

Но русских я не вижу. Расположенное напротив памятника Пушкину кафе, где когда-то собирались российские торговцы, превратилось в склад дешевого стекла. Поднимаюсь по лестнице ближайшего книжного магазина во внезапную тишину. Лестница увешана фотографиями русских писателей и балерин и упирается в вонючий туалет. Я не могу отыскать русских книг и на плохом китайском спрашиваю продавщицу, где они. Она отвечает, что их нет. С тех пор, как они были, прошли годы.

На улицах начинается ярмарочное веселье. Ансамбли барабанов, рожков и цимбал маршируют между группами машущих веерами танцоров в малиновом и зеленом. Некоторые носят темные очки и шляпы с тульями и загнутыми кверху полями. В Бразилии такое веселье может означать карнавал, в Индии – религиозный праздник, но здесь, в Хэйхэ, это Золотая неделя. Какой-то улыбающийся старик идет не в ногу с другими, щеголяя в маньчжурской одежде, расшитой драконами, и в маленькой круглой шапочке, словно радуясь прошлому, в котором ему отказывали. Спокойствие Благовещенска осталось только воспоминанием. Однако из толпы ко мне со смехом подходят две молодые русские женщины – копна светлых волос и голубые глаза.

– Мы поспорили, что вы не русский.

– И почему?

Их смех звенит хором:

– Потому что выглядите счастливым!

В этой жесткой суматохе коммерции они, кажется, принадлежат к другому миру, поближе к тому миру, который я считаю знакомым, миру, который я не могу отбросить. Сейчас они говорят:

– Разве это не ужасно? Мы ненавидим это. Только деньги-деньги-деньги. Что вы думаете?

Я притворно гримасничаю:

– А я очарован.

Ощущаю мимолетное подозрение, что энергия, которую они ненавидят, может однажды поглотить их, но сейчас я согреваюсь их смехом, их беспечной красотой, пока мы двигаемся между танцорами.

* * *

Глеб держит слово. Через какие-то связи в Хэйхэ он договорился с одним безработным китайцем, который будет сопровождать меня – если мне понравится – первые несколько сотен километров вдоль Амура-Хэйлунцзяна. Он сказал, что в результате меня не обманут и не обидят. Я заплачу этому человеку.

В своей гостинице – шумной громаде в центре Хэйхэ – я жду встречи с Ляном. Боюсь, что он окажется болтливым гидом или даже сотрудником разведки. Однако при появлении в холле он выглядит нескладно – в линялых джинсах и потертой куртке. Под плоской кепкой я вижу совиное лицо, которое отражает мою улыбку с каким-то меланхоличным спокойствием. Мы оба смущаемся, не понимая, кто кому задает вопросы. Разумеется, он считает мое путешествие странным. Он говорит, что дальше поселка Айхуэй (бывший Айгун) реку не знает; это километров тридцать. Его семейство приехало во время большой миграции 1960-х из провинции Цзилинь, расположенной далеко к югу от Хэйлунцзяна. Там было десять человек. Он стягивает кепку с лысеющей головы; лоб пересекает одинокая морщина, словно шрам от ножа. Он был в Хэйхэ печатником, потом плотником, даже пробовал быть гидом по городу, но денег на это уже не было. Возможно, именно с того времени в его речи появляется несуразный русский язык, в то время как я отвечаю на плохом китайском. Звучим мы, полагаю, ужасно. Он говорит, что был в России только один раз; с женой в составе целой группы ездили в Новосибирск. «На нас напали. Банда мафии. Но мы отбились», – он улыбается смелой китайской улыбкой с неровными зубами. Он мне инстинктивно нравится, и я ощущаю, что ему приносит облегчение мой внешний вид: такой же слегка неряшливый, как и у него. Мы договариваемся отправиться в путь через два дня.

Хэйлунцзян – прозрачный и коричневатый – течет под городской набережной. Офисы и квартиры поблизости затихают из-за Золотой недели, и на окраине прибрежного парка старики играют в карты под деревьями. Несколько студентов-художников над пристанью рисуют пейзаж маслом. Прохожие, собравшиеся вокруг мольбертов, комментируют, но студенты научились их игнорировать. «Это люди не нашего сорта, – говорит одна из них. Она высокая, тонкая и носит футболку с надписью «Все мы звезды». – Вы знаете, что Хэйхэ – очень маленький. Мы ощущаем себя изолированными. Не с кем поговорить. И мы будем тут в колледже четыре года. – Она из богатого города Чжэнчжоу на Желтой реке[71]. – Хочу вернуться». Она рисует только часть пейзажа – воду и деревья, – убирая все постройки.

Люди, от которых она отрекается, прогуливаются по полуденной набережной. Женщины в цветастых платьях или брюках, мужчины в черных куртках и фуражках. Их короткие компактные тела легко можно приписать деревенским предкам; они всего в одном поколении от бедности – плод иммиграции из более густонаселенных южных провинций: Шаньдун, Цзилинь, Ляонин. В молодом городе выходит подышать воздухом старшее поколение – опираясь на руку сына или дочери. На их лицах отпечатки более горьких времен, так что даже сейчас, возможно, блестящие бульвары со скульптурами и прогулочными лодками остаются для них немного чудесами.

Все, что они видят, моложе их самих. Тридцать лет назад тут был просто берег. Сейчас на вздымающемся постаменте фигура гигантской матери держит крылатого младенца, и случайный экскурсовод именует ее символом объединенного Хэйлунцзяна-Амура. Когда вы идете вниз по течению, деревья на набережной становятся гуще, появляются статуи фольклорных медведей и котов. Есть и аллегорические изображения: на качалке с надписью «Знание – сила» ребенок-зубрила с кучей книг перевешивает толстого олуха с пачкой сигарет.

За сторожевой башней, с которой солдаты наблюдают в бинокль за своими русскими коллегами, в поток ныряет остров Дахэйхэ. Он принадлежит Китаю, и два воздушных моста перепрыгивают через воду, обозначая претензии на него. Набережная снова возникает на его северном берегу, проходя под забором деревьев полтора километра до конца острова. В начале 1990-х Китай объявил Дахэйхэ зоной свободной торговли, где россияне могли торговать без виз, и из Благовещенска я мельком видел теснящиеся на горизонте здания его Международного торгового центра.

Но когда вы туда направляетесь, набережная превращается в пустыню. Единственный звук – приглушенное пение птиц. За рекой – низкий изломанный силуэт Благовещенска. Прохожу мимо своей гостиницы, блекло возвышающейся над водой, и бреду мимо цветников, окаймленных грабами, ивами и дубами. В конце острова огромная пустая автостоянка, а за ней безлюдный парк аттракционов с бездействующим колесом обозрения. Раскинувшиеся огромные стальные изгибы здания рынка заброшены. Я заглядываю через запертые двери в выпотрошенные галереи.

Когда курс рубля был высоким, здесь кишели тысячи русских. Спустя десять лет зону свободной торговли расширили до самого Хэйхэ. Китайцы стремились приспособиться к русским вкусам – с помощью водки местного производства, модной в Москве одежды, увеличенных размеров юбок, ремней и бюстгальтеров. Упорные «верблюды» приходили и уходили. Даже городские баки для мусора в результате ложно понимаемого гостеприимства соорудили в виде матрешек, и русские были недовольны, что эти бабушки-талисманы оказались вместилищем для мусора.

Теперь в новом, меньшем по размеру комплексе, от Международного торгового центра остались лишь несколько безутешных продавцов.

– Дела идут паршиво, – говорит один, молодой и беспокойный. – Место построили новое, а никто не идет.

Его прилавок завален вкладывающимися друг в друга фигурками.

– На самом деле их дешево выпускает китайская фабрика. Русским, конечно, не говорят… – Он небрежно показывает на ряды сувениров. – Мне не хватает русских, они покупали оптом… Особенно женщин не хватает.

– Женщины покупали больше, чем мужчины?

– Не, дело в их длинных ногах. – Он блудливо усмехается. – Это лучшее, что есть в русских. Длинные-длинные женские ноги…

Он слышал, что в России, в отличие от Китая, женщин больше, чем мужчин. Знает о межрасовых браках. Думает, что у русских женщин когда-то были деньги. Но когда он начинает говорить о них, его лицо омрачается.

– Русские не могут перестать пить.

Он начинает проверять активы на своем старом ноутбуке. Он не знает, сколько сможет продержаться в этом бизнесе. Обещанное будущее – с сибирским благосостоянием и чудесными ногами – угасает в его расстроенном голосе.

Русские никогда не отвечали взаимностью на гостеприимство Хэйхэ. Не могу припомнить в Благовещенске ни одного названия улицы или вывески на китайском. Даже китайские рестораны пишут себя кириллицей. Русская статуя, увековечивающая работу амурских «верблюдов», изображает молодого парня, шагающего с необъятными прямоугольными сумками. В Хэйхэ ответили аналогичной статуей, но их «верблюд» сидит на чемодане, держит мобильный телефон и очень устал.

Вечер. Небо темнеет до фиолетового цвета. В центре Хэйхэ на Русской улице за широкой аркой с надписью «Добро пожаловать» загораются огни. В магазинах продается российский янтарь, обработанный в Китае, ювелирные украшения по выгодным ценам, водка и российский шоколад. Однако российских клиентов нет, и так называемые русские рестораны после подачи закусок переходят к китайским блюдам.

За аркой Русская улица скользит в анонимность красных фонарей. Однако приезжавших раньше русских секс-туристов, привлеченных непривычностью китайских тел, уже не видно, и секс-шопы, возможно, давно закрылись. Только один раз занавеси из розовых бусин раздвигаются, открывая освещенную комнату, где невзрачная женщина взывает ко мне: «Анмо, анмо», но это не призыв к Амуру, а «массаж» по-китайски.

Далее улица снова становится тихой, и именно тут, в большом особняке из темного дерева, работают торговцы антиквариатом, о которых рассказывал Глеб. Если я привезу в Лондон фотографии их керамики, результат будет важен для него (возможно, в этом причина его дружелюбия), и сейчас дома один из братьев его агента с несколькими лощеными помощниками. Поднимаюсь по массивной деревянной лестнице в обшитый панелями коридор. Всё здесь увесистое, темное и блестящее. Все комнаты, выходящие в коридор, закрыты, но меня проводят в помещение, похожее на заброшенный зал заседаний. Здание оставляет ощущение колоссальной замурованной силы. Я сижу за лакированным столом, а проворные молодые люди приносят мне для фотографирования керамические изделия – по их словам, это Северный период империи Сун, тысяча лет назад. Они кладут предметы в мои руки, словно младенцев. Все они просто бесценны. Ваза, тарелка, курильница. Их глазурь прекрасна. Она смещается и светится в объективе моей камеры. Цвет вещей лежит где-то между опаловым и бирюзово-голубым.

Мимоходом я удивляюсь, как фотографии могут передать смысл этих предметов, не говоря уже об их ценности. Однако опытный глаз, похоже, иногда может кое-что сказать.

Спустя несколько месяцев, когда я показываю снимки эксперту в Лондоне, он объявляет изделия подделками.

* * *

Небольшой городок Айхуэй, бывший Айгун, расположенный в тридцати километрах южнее по берегу Хэйлунцзяна–Амура, – место подписания печально известного договора 1858 года, по которому Россия поглотила все китайские территории к северу от реки. Считается, что Айгун – место горькой национальной памяти – запрещен для иностранцев, но я сижу рядом с Ляном в провинциальном автобусе. Я помню, как тридцать лет назад такие автобусы набивали крестьяне, в проходах наплевано и лежал сигаретный пепел. Сейчас в деревенских семьях с ярко одетыми детьми стариков прошлого поколения можно узнать по потрепанным курткам и кепкам набекрень.

Мы едем по другой стране. Разбросанные хозяйства и огороды русского берега уступили место кукурузным полям, простирающимся сплошь до самого горизонта. Лян говорит, что, когда он был мальчишкой, на месте этих полей были леса. Среди безупречных рядов укрытых пластиком овощей стоят домики из оштукатуренного кирпича. Всё занято, всё возделывается. Только восточнее через каждые несколько миль река проявляет себя сторожевой бетонной вышкой в семь этажей.

По словам Ляна, он уже много лет не был в Айгуне, но он не помнит никаких полицейских пропускных пунктов. Он никогда не заезжал дальше, но мы беспечно планируем продвинуться еще на восемьсот километров до Тунцзяна, а дальше я отправлюсь один. У него нет ничего, кроме маленького коричневого несессера, и он выглядит довольным. В конце концов, это Золотая неделя и выходные дни.

На главной улице Айгуна нет зданий выше двух этажей. Она освещена замысловатыми висячими фонарями, а на тротуарах раскинулся мини-рынок. Откуда-то звучит ритмичная музыка. На боковые улочки между коваными воротами и заборами толпой высыпают гуси, а вдоль реки дорожка из корзин с цветами ожидает какую-нибудь свадьбу. Река течет полноводно и спокойно. Чуть выше к ней присоединилась Зея, мутная во время половодья, однако Амур сохраняет свой цвет хаки; никаких судов на нем нет.

На мысль о каком-то другом прошлом наводит только музей, поднимающийся в центре города – огромный, современный, непропорционально большой, возникающий за широкой дорожкой, неожиданно переполненной посетителями. С одной стороны – багряный храм венчает крутой бастион. С другой – завеса из висящих колокольчиков (их больше тысячи), которые звенят на слабом ветерке, словно хранят какую-то собственную память. Я слышал, что иностранцам вход запрещен, но продавщица смотрит в мой паспорт, который не может прочитать, и спрашивает только, не русский ли я[72].

Залы просторны и залиты мягким светом. Я хожу со всевозрастающим удивлением. Это не показ старинных артефактов, а наставительный исторический урок – «база патриотического воспитания», построенная в 2002 году, и посетители толпами проходят музей в полной тишине. Над витринами с ржавыми уздечками и мечами – тексты, заявляющие, что Хэйлунцзян-Амур принадлежит Китаю. Они подтверждают, что люди, жившие далеко к северу от реки, были данниками императора в Пекине, а висящие карты рисуют границы Китая глубоко внутри нынешней России, захватывая горы далеко за Амуром. Даже у самой северной точки реки некогда высоко на утесе стоял храм династии Мин, отмечавший военную экспедицию 1413 года.

В глазах китайцев эту северную границу подтвердил Нерчинский договор, с педантичным равенством подписанный в 1689 году. И вот я подхожу к сцене из восковых фигур в натуральную величину, изображающую его заключение. Они излучают доброжелательное согласие. Правда, маньчжурский посланник выше и величественнее русского коллеги, но дородный граф Федор Головин в развевающемся черном парике приветливо смотрит в ответ, и двое мужчин с учтивым дружелюбием аккуратно держат документ кончиками пальцев – каждый за свой край.

Естественно, ниоткуда не вытекает, что они спорили о территории, которая была родиной коренных народов. Висящие тексты уверяют, что она процветала при маньчжурской власти династии Цинь; модель Айгуна изображает просторный город с двойной оградой, воротами с наклонными подходами, рвами и сгрудившимися храмами.

Но в середине девятнадцатого века с упадком династии Цин роковой Айгунский договор отдал эти земли России, и я вижу, как Лян с несчастным видом уставился на сопроводительные тексты, где повторяются слова «вторжение» и «принуждение». Скорбно сообщается, что, если добавить еще заключенный через два года Пекинский договор (по которому Китай отказался от владений к востоку от Уссури), то к России отошло больше миллиона квадратных километров территории. На стене красуется возмущение Маркса и Энгельса по этому поводу.

Соответствующая восковая сцена мрачно красноречива. Граф Муравьев, светловолосый агрессор с лентой наискось и ниспадающими эполетами, возвышается над седеющим оппонентом, вельможей Ишанем, смиренно склонившим голову. Нерчинский договор разом отменен. Муравьев становится национальным героем; Ишань возвращается в Пекин с позором. Это происходит в разгар того, что в Китае сейчас именуется «веком унижения», когда Британия, Франция, Соединенные Штаты, а затем Германия и Япония вырывали уступки у династии, оказавшейся в болезненном упадке. Китай потом назвал эти договоры «несправедливыми», добытыми под угрозами, и старые имперские хищники, конечно, сейчас отказались от своих владений. Только Россия никогда не помышляла о возвращении колоссальных захваченных территорий. Измененную границу болезненно подтвердил ряд соглашений, заключенных между 1991 и 2004, и по обеим сторонам реки стоят исписанные валуны. Но рана остается. Во время культурной революции, когда громкоговорители хунвэйбинов[73] бомбардировали пропагандой советский берег, спящая ненависть воскресла. Даже сейчас, когда граница определена официально, китайцы придерживаются мнения о «несправедливости» Айгунского договора.

Обиды и недовольства по ходу маршрута все растут. Лян идет рядом с камерой. Когда восстание боксеров выплеснулось против Благовещенска, русские отреагировали вторжением в Маньчжурию, где сравняли Айгун с землей. На фотографиях нет ничего, кроме разгромленных глиняных укреплений. Героические, но неумелые солдаты и граждане часто гибли на месте, и залы музея преображаются в воссозданный город обломков и пламени. Его жители – восковые фигуры, умирающие в мелодраматическом сопротивлении среди заваленных трупами руин. Старуха сжимает памятную доску мужа; солдаты размахивают устаревшими алебардами и палашами.

А как же массовое утопление китайских жителей Благовещенска – ужас, который замалчивается в российском музее? На миг мне представляется, что здесь тоже о нем умалчивают или даже забыли. Однако ближе к концу маршрута открывается огромная обвиняющая диорама. Толпа вокруг меня смотрит на нее, словно оцепенев. Сцена в Айгуне изображала жертв, убийцы которых были всего лишь силуэтами на дальнем конце улиц; здесь же казаки – словно нарисованные в бешеном исступлении – бессердечно принимаются за работу. Тщательно вылепленный передний край, усеянный телами и брошенной одеждой, сливается с огромным холстом, где, насколько может видеть глаз, людей расстреливают, бьют палками или рубят топорами. Где-то женщины, мужчины и дети пытаются вымолить пощаду или тщетно сопротивляются, но в конце концов сливаются в толпу отчаявшихся тел, прижатых к реке. Сам Амур, плещущий вокруг их голов и рук, расплывается от холодно прорисованных волн до горизонта, где лежит безнадежно недосягаемый китайский берег. Пока мы смотрим, начинается светозвуковое представление. Сцена темнеет, бледный прожектор выхватывает отдельные злодеяния. Под бесплотные крики и ржание встающих на дыбы лошадей мрачный голос ведет свое повествование. Число погибших возросло до шести тысяч.

Когда мы уходим из музея, никто из молчащих посетителей не встречается со мной взглядом.

* * *

Лян говорит, что его с детства учили, что Айгунский договор был навязан угрозами и так же недействителен, как и те, что создали британский Гонконг или японский Тайвань. Настоящим был только Нерчинский договор 1689 года, по которому к Китаю перешел весь бассейн Амура.

Такое обучение продолжается и сегодня – словно Китай официально стремится к примирению, но учит молодежь совершенно другому. Позже в России обнаружится скандал в интернете – какой-то житель Благовещенска жалуется на устаревший школьный учебник, где говорится, что Амур был захвачен силой. Он кипит: не знал, что живу на китайской земле. Россия не принуждала Китай, она просто «извлекла пользу» – и Амур вернулся к законному владельцу.

Такая чувствительность может дойти до паранойи. Российская граница до сих пор излучает страх. Мне даже приходит в голову, что совместные военные учения с 300 000 русских солдат и скудным китайским контингентом были не сколько сигналом для Запада, сколько завуалированным предупреждением Китаю о силе, которая может появиться у его порога.

У Ляна есть друзья в Айгуне, но он не может точно вспомнить, где живет семья Ванов. Мы бродим по улицам, где бегают дети и напуганные собаки, и случайно натыкаемся на их дом. Айгун начали возрождать век назад, но эта пожилая чета не знает, когда их предки пришли сюда с юга. По случаю Золотой недели их колени заняты внуками. Бабушка в блузке с блестками балует их сластями. Она бодра и наблюдательна, ее муж угасает. Мы с Ляном усаживаемся на кан – традиционную кирпичную платформу, которая подогревается изнутри, а члены семьи мелькают, заливаясь смехом. Нас угощают вишней, клубникой и арбузом. Они говорят, что жизнь тут сейчас лучше, чем в городе: там мало работы. Земляной пол покрыт новым линолеумом, где играют дети; на крашеном шкафу поставлен большой телевизор. Двор завален кукурузой, а с карниза свисают связки красного перца.

Похоже, нет никаких проблем, что я с Запада. Я – некое экзотическое дополнение к их празднествам (пытаюсь говорить на китайском) и объект добродушных подшучиваний. Пухлая дочь с английской надписью «Бесконечность» на футболке спрашивает меня, где находится Лондон; ее муж звонит собственной восьмилетней дочке, ребенок спрашивает, сколько мне лет, заливается смехом; я говорю, что она красивая, и она исчезает из виду. Бабушка и дедушка меж тем тоже шутят – над возрастом, над количеством оставшихся зубов (немного), и что они не могут есть. Старая дама дарит мне расческу, поскольку мои волосы стоят торчком; я протягиваю ей брелок для ключей с миниатюрным автобусом, и она смеется, что приедет на нем в Лондон.

Когда Лян находит автобус, идущий на восток, уже почти ночь. Но воздух еще теплый, и за нашим окном мягко светятся дома по сторонам. Эту приречную дорогу Лян не знает, а я даже никогда не слышал, чтобы тут кто-нибудь путешествовал. Я читал, что граница ощетинилась оружием, как на русском берегу, и жду, что нас развернут или арестуют. Ляну я этого не говорю – чтобы не ронять его дух. Однако пока наш автобус мчится сквозь тьму, мы не встречаем ни одного полицейского поста или пропускного пункта; машин тоже практически нет. Через час мы добираемся до маленького городка Дауцзяцзы и устало идем на ночлег.

Я слышал, что Дауцзяцзы – последнее пристанище маньчжурского языка, когда-то бывшего официальным языком империи, насчитывавшей почти треть населения мира. За короткие минуты прогулки я воображаю изменившиеся лица, другое прошлое. Происхождение маньчжуров связано с полукочевыми племенами чжурчжэней, и Амур был северной границей части из них – так называемых диких чжурчжэней. В 1644 году чжурчжэни штурмовали Великую стену, свергли находившуюся в упадке династию Мин и создали государство, превосходившее любую китайскую империю, существовавшую ранее – империю Цин. Даже после того, как местоположение правительства переместилось на юг, в Пекин, маньчжуры сохраняли яростную ностальгию по своей родине, почитая ее – даже когда покидали – как землю почти священной чистоты и страну драгоценного женьшеня, мехов и золота. Растянув на 1300 километров Ивовый палисад[74] из насыпей и деревьев через большую часть северо-восточного Китая, они попытались оградить эту территорию от иммиграции с юга, так что Маньчжурия (это западный термин) осталась заброшенной на десятки лет, а гарнизоны вдоль Амура оказались в неутешительном положении. На протяжении восемнадцатого века регион превратился в «китайскую Сибирь», куда ссылали преступников и опальных чиновников. Однако к моменту прекращения Маньчжурской династии в 1911 году этнические китайцы уже давно проникли в эти плодородные низменности и настолько растворили маньчжурское население, что путешественники не могли уловить разницы.

В Дауцзяцзы, где мы с Ляном ищет в темноте гостиницу, высотные многоквартирные дома кажутся такими же безликими, как и пригородах Хэйхэ. Лян восхищается этими квартирами для семей с одним ребенком (по его словам, тут теплее, чем в старых поселковых домиках), а я удивляюсь тому, как по всему Китаю вытесняется старая коммунальная жизнь. К моменту, когда мы находим гостиницу, запрятанную в многоквартирном доме, Лян беззастенчиво рассказывает всем, что его иностранный друг, мистер Тубе-лун, хочет услышать маньчжурскую речь, и уверяет меня, что молва об этом быстро распространится. «Не беспокойтесь. К утру все узнают, что вы здесь». При этом ему и в голову не пришло заказать два отдельных номера, и вместо это мы расположились в номере с двумя кроватями, окнами на городскую площадь. Он раздевается до трусов и засыпает с телефоном в руке – в то время как мистер Тубелун лежит без сна в тиши города, который погрузился во тьму еще за несколько часов до этого.

* * *

Этот город старше большинства поселений вдоль реки. Я слышал, что маньчжурские традиции мало где сохранились. Утром, когда мы с Ляном прогуливаемся после скудного завтрака, то ничего особенного не замечаем. Несколько женщин на мотороллерах совершают визиты, а маленькие грузовички развозят соевые бобы. Затем мы пересекаем канал, петляющий между каменными ограждениями, на которых неглубоко вырезана какая-то присевшая птица: Лян считает ее имперским символом. А когда мы возвращаемся в гостиницу, наша дверь распахивается перед маленьким смуглым мужчиной, который плюхается на кровать Ляна и объявляет, что он маньчжур. По словам Юня, на деле тут четверть населения – две тысячи горожан – маньчжуры, но почти никто не знает ни слова по-маньчжурски.

Ни один широко распространенный язык не исчезал быстрее. Японская оккупация Маньчжурии от 1931 до 1945 года, марионеточный маньчжурский император, а потом годы культурной революции, преследовавшей все различия, превратили маньчжурскую гордость в стыд и самоосуждение.

Юнь объясняет, что в те годы преследовали все небольшие народы.

– Моих родителей революция почти сломала. Их обвинили в шаманизме. Конечно, это входило в нашу маньчжурскую культуру, но они никогда ничем таким не занимались… Они умерли совсем молодыми, моложе, чем я сейчас. – Он проводит пальцами по щетине седеющих волос. – В те годы люди пытались скрыть свою принадлежность к маньчжурам, и это было очень тяжело.

Я удивляюсь вслух, как ему удалось сохранить язык.

– Родители дома говорили на маньчжурском. Я научился в детстве. Они и выглядели, как маньчжуры, отец был очень высоким. Думаю, мы походили на монголов. Маленькие глаза, большие щеки.

Он проводит рукой по лицу, словно унаследовал такие черты. Однако его внешность не соответствует какому-то этническому стереотипу. В отличие от янтарного овала Ляна, лицо Юня широкое и розовое, а глаза – черные полумесяцы, которые блестят счастьем от такого внезапного интереса к его жизни. Брови причудливо изломаны, словно по какой-то случайности, а редко улыбающийся рот мясист и вял. По его словам, он помнит генеалогию семьи на пять поколений назад; все были чистыми маньчжурами и всю жизнь провели на Хэйлунцзяне.

Я интересуюсь, чем для них была эта река.

– Не совсем святыней. Но мы по-прежнему называем ее рекой-матерью. Все мои предки были тут солдатами. Мы принадлежали к белому знамени[75]. – Теперь он сияет. Восемь знамен поставляли военную элиту династии. – Мой сын тоже солдат. Высокий, как вы.

Он находит в телефоне снимок сильного молодого мужчины, плавающего где-то в Желтом море.

– Он тоже говорит по-маньчжурски? – встревает Лян. – Мистер Тубелун любит языки.

– Нет. Тут на маньчжурском говорило всего несколько стариков, но они умерли. Кроме меня. Люди больше не боятся говорить, что они маньчжуры, но знают только китайский. Даже мой старший брат (он уже умер) не говорил по-маньчжурски. Почему-то я был один. Думаю, я просто прислушивался в детстве…

Когда я спрашиваю его, гордится ли он своим этническим происхождением, на мгновение возникает замешательство. То ли из почитания линии партии, то ли из уважения к улыбающемуся рядом Ляну он говорит:

– Нет, не горжусь, теперь мы все равны. – Рукой он делает выравнивающее движение. – Мы все китайцы. – Помолчав, он добавляет: – И все равно мне жаль, что сын не говорит…

Именно в далеких амурских поселениях язык продержался дольше всего. Есть еще носители родственного языка в трех тысячах километрах западнее, где маньчжурские солдаты когда-то охраняли границу с царской Россией[76]. Но число владеющих настоящим маньчжурским языком неизвестно: оценки колеблются от двадцати до трех человек по всей стране, включая нескольких ученых, которые изучают старинные документы династии Цин. Сам язык принадлежит к тунгусо-маньчжурской ветви, относящейся к алтайской языковой семье, куда входят тюркские народы, венгры, финны и монголы[77]. Говорят, что даже последний маньчжурский император говорил по-маньчжурски с запинками.

Когда Юнь начинает говорить, он тоже выглядит немного растерянно. Как будто слова лежат в подвале памяти, и их нужно вытаскивать по одному. Но постепенно они начинают течь и, наконец, превращаются в шепчущий поток кратких гласных и размытых гортанных звуков. Время от времени звучит гонгоподобный тон какого-нибудь заимствования из китайского, однако даже в голосе Юня, где все слова сливаются друг с другом, маньчжурский звучит мягким стаккато[78], ближе к японскому.

Говоря на языке предков, Юнь выглядит счастливым. Интересно, что он говорит. Звучит, словно что-то важное. В конце концов, это был язык династии, правившей пятой по величине империей в истории, простиравшейся глубоко во внутреннюю Азию и далеко на север от Хэйлунцзяна. Мне представляется лексикон, пригодный для многословных указов и выкрикиваемых боевых приказов. Но когда Юнь заканчивает и слышит мой вопрос, он отвечает, что слишком мало знает об истории и политике, чтобы говорить о таких вещах. Оказавшись в изоляции в языке, который больше никто не понимает, он говорил о своих домашних проблемах.

Хэйлунцзян, усеянный отмелями, искривляется к востоку; осушенные болота разлеглись в осенней тишине собранной кукурузы, сои и пшеницы – бледно-коричневый и тускло-желтый цвет под грозовым небом. Кое-где между ними идет канал или проселочная дорога; деревни скучиваются под крышами из голубой или цементно-серой черепицы. Они кажутся бедными, но Лян говорит, что фермеры тут живут лучше, чем люди в городах – подразумевая, конечно, себя и свою жену, которая работала в только что закрывшемся магазине. Он рассказывает, что поля вокруг, возможно, принадлежат уже не коллективным хозяйствам, а предприятиям во владении каких-нибудь компаний, которые скупают и сливают семейные участки, «а это создает всякие проблемы и коррупцию».

Иногда наш автобус поднимается на холмы, поросшие лиственными деревьями, и тогда его мотор тяжело пыхтит и завывает; затем мы вдали видим бледную реку – ее ширина уже почти километр. Нет никаких следов колючей проволоки, занавешивающей российский берег: либо разбросанные кое-где белые сторожевые вышки, либо вообще ничего. По мере того, как мы продвигаемся все дальше, моя тревога, что нас могут завернуть назад, начинает таять – возможно, зря.

Три дня мы автобусной эстафетой едем на восток вдоль реки: ощущение, словно мы в отпуске. Ляна покидает какое-то смутное разочарование – словно кто-то задерживался за его слегка удрученной фигурой, а теперь он свободен. Мы завтракаем паровыми булочками или кашей в простеньких столовых, где грубоватые рабочие и крестьяне устраивают веселую шумиху. Молодые люди здесь – здоровенные парни с ежиком на голове, часто на голову с лишним выше пожилых; иногда крошечная и ссохшаяся пара стариков устраивается в углу с общей миской мантов.

Ляну нравятся такие столовые. По вечерам в городах, где мы ночуем, он ищет их в суматохе возбуждения и неуверенности. Мне они кажутся в целом одинаковыми: местечки, невообразимые в провинциальных городках тридцать лет назад. На стенах – ламинированные меню, включающие чуть не восемьдесят блюд, и когда мы с Ляном, наконец, устраиваемся, каждая порция оказывается огромной – годящейся для целой семьи, – так что даже он не может доесть и всё, что можно, забирает в пакете с собой. Однако эти ужины – кульминация его дня. Его палочки мечутся между быстро обжаренными овощами и чоу мейн[79], цыпленком с апельсином и говядиной с кунжутом, черными грибами, креветками с имбирем (если нам везет), тофу и какой-то мешаниной блюд, китайские названия которых – как и вкус – я не могу расшифровать. Мы до сих пор говорим на смеси моего кривого китайского и исковерканного русского, на котором настаивает Лян. Мой китайский отправляет меня извилистыми обходными путями, когда нужно объяснить простые вещи, а Лян часто заменяет стыки согласных и фрикативные звуки русского языка каким-то безнадежным мяуканьем. У нас возникает гибрид гротескной дисгармонии. В этих отдаленных уголках, где практически не видели даже русских, я привлекаю скрытое внимание, а Лян любит обсуждать меня с любым заинтересовавшимся посетителем, словно я ничего не понимаю. «Мистер Тубелун – писатель из Англии… Он упал с лошади в Монголии… Да, у него глубоко посаженные глаза, а волосы торчат [несмотря на расческу миссис Ван]… Он очень старый, но он умеет пользоваться палочками для еды…»

Когда гвалт стихает, а еда нас утомляет, Лян выходит на улицу и закуривает свои сигареты «Хунташань» (он заядлый курильщик), и мы по темным улицам возвращаемся, наконец, в нашу дешевую гостиницу – меньше десяти долларов за ночь. В номере всегда есть телевизор, даже если больше ничего не работает, однако мы игнорируем патриотические выпуски новостей, которые крутят в потоке Золотой недели. В этом слащавом оптимизме я начинаю скучать по российским жестоким триллерам и даже по контролируемым политическим дебатам. Лян в любом случае предпочитает какую-нибудь многосерийную мыльную оперу, душещипательную мелодраматичность которой каждые несколько минут прерывает реклама пива «Цзинтао» и греческого йогурта «Амброзиал».

Городки, где мы проезжаем, появились совсем недавно. Их длинные шестиэтажные жилые дома, сомкнувшиеся вывески магазинов и широкие улицы, по которым ездят дешевые китайские автомобили, кажутся ровесниками. В Сюнькэ мы под порывистым ветром идем вдоль реки, набережная которой тянется и выпячивается так, словно предназначена для какого-то великого будущего. Внизу бьются волны, кричат чайки, на холодном мелководье купаются двое мужчин. Лян молча внимательно рассматривает валун у конца набережной, который подтверждает, что это граница с Россией.

На следующий день мы по узкой бетонной дороге направляемся в Цзяинь. По обеим сторонам шуршит убранная кукуруза или раскинулись пурпурные поля сои – иногда от горизонта до горизонта. Автобус почти пустой и редко останавливается. Вдоль дороги образовались песчаные террасы – словно вырубленные в земле уступы. Один раз Хэйлунцзян появляется под нами поразительно близко, он разделен на протоки и сияет небесной голубизной между своими островками, а к северу нависают силуэты российских холмов.

Праздничные флаги и фонари Цзяиня качаются на практически пустых улицах – словно событие, которое они отмечают, уже забыли. Однако там, где они заканчиваются над рекой, автобус вывозит нас на бурлящую набережную. Похоже, что здесь по серым камням улицы прогуливается все население. Продавцы выкатили лотки с дешевой бижутерией и сувенирами, подшучивание и смех достигают хриплого крещендо. Буйство поддельных брендов: бедные горожане обменивают сумочки Givenchy на кроссовки Reebok. Они двигаются по прибрежной пешеходной дорожке, увешанной красными флажками и плакатами, а захватывающая улыбка Си Цзиньпина делает людей счастливыми. В этом холодном ярком солнечном свете все фотографируют всех, включая меня.

Река превратилась в фарфорово-голубую. Прогулочные катера курсируют вдоль берега с получасовыми экскурсиями: пассажиры на палубах скрываются под маленькими крышами в виде пагод. Рядом пришвартованы суда посерьезнее: полицейский кораблик, судно для промеров глубины реки, корабль министерства иностранных дел из Хэйхэ. А вот вспенивает воду катер побольше, битком набитый отдыхающими, его нос заканчивается головой бронтозавра.

Потому что Цзяинь – это “город динозавров”. Больше века назад из разрушенных эрозией берегов реки извлекли фрагменты скелетов: ученые идентифицировали первых утконосых динозавров. С тех пор весь район превратился в сказочную страну для палеонтологов, и город построил впечатляющий музей. По городу разбросаны статуи утконосых динозавров: они высовываются из гигантских яиц или сидят со скрещенными лапами на парковых скамейках. Сейчас, в Золотую неделю, разразилось новое нашествие животных. Ни один городской вид не обходится без колючего хребта стегозавра или без тираннозавра, а по всем городским садам бродят десятиметровые зауроподы. Гипсовые или каучуковые, они громоздятся вдоль обочин и взмывают с крыш на городской площади. Они украшают мусорные баки и краны. Дети катаются на механических динозаврах. И Лян желает сфотографировать их всех.

Вечером, измотанные, мы появляемся в ресторане, заполненном кричащими гостями. В центре – гипсовый череп колоссального рогатого трицератопса, который все игнорируют. Лян делает заказ, потом пролистывает фотографии динозавров и доходит до снимка молодой женщины, поворачивая телефон ко мне. Она сидит в кафе, не донеся чашку до губ. Солнечные очки сдвинуты назад поверх развевающихся волос. Женщина не улыбается.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Моя дочь.

Бормочу какой-то комплимент, но, похоже, она сохраняет печаль отца. Он говорит:

– Она живет в Циндао.

Не могу понять выражение его лица, а он листает снимки дальше. Циндао южнее на полторы тысячи километров.

– Чем она занимается?

– Преподает в танцевальной школе.

Как бы объясняя ее отсутствие, он добавляет:

– В Циндао она зарабатывает 400 тысяч юаней в год. На это можно купить квартиру. – Его лоб морщится. – Ей будет трудно вернуться в Хэйхэ. Работы нет, молодые уезжают. Те, кто отправляется в университет, никогда не возвращаются. Даже общественные бани пустеют. В Шэньчжэне и Шанхае, может, всё хорошо, но тут у нас на севере живут очень бедно.

Он смущенно показывает более старые фотографии. Я вижу времена лучше – мужчина помоложе, жена, маленькая дочка на цыпочках между ними. Завязанные сбоку ленточками волосы девочки похожи на огромные уши, а улыбающееся лицо спрятано в красный пионерский галстук. Гордый Лян в пиджаке и галстуке, жена рядом в униформе какой-то предыдущей профессии. У нее открытое живое лицо.

– Тогда в Хэйхэ жилось лучше.

На более позднем снимке девочка-подросток тревожнее, глаза сощурены, и она касается длинными пальцами щек, сомневаясь в том, как она выглядит.

Лян говорит:

– Ей двадцать пять, и она до сих пор не замужем. Она никогда не вернется домой.

Возможно, иностранцу, коверкающему язык, довериться проще. Может быть, это как-то не считается. Но вытянутый овал его лица становится маской печали. По его словам, дочка – результат политики единственного ребенка. Она – всё, что у них есть. Такие дети в одиночку несут бремя стареющих родителей. Я ощущаю, что она поглощена собой, возможно, избалована, но дорожит своей независимостью. Он боится за свою старость.

Эту задумчивость прерывает какой-то попрошайка, который попал в ресторан и теперь застыл рядом с нами. Лян рявкает:

– Помощь нужна всем, но ее надо заработать!

Мужчина дергается от удивления и с огорчением отступает.

Лян невозмутимо продолжает:

– У нас все еще трудно, тяжелее, чем у вас. В конце даже мой отец потерял работу. У него бывали тяжелые времена.

– Вам приходилось заботиться о нем?

Однако он просто говорит: «Я любил его», и я вспоминаю Батмонха.

– У вас есть братья, сестры?

– Есть старшая сестра, но она стерва.

Конфуцианский долг по отношению к родителям никогда не исчезал. Самые ранние воспоминания Ляна связаны с привязанностью к отцу и к его страданиям.

– Его поколение пожрала Культурная революция. Тогда он был мелкой сошкой, секретарем народной коммуны. Но к нему прицепились хунвэйбины. Надели на него дурацкий колпак, пять часов высказывали претензии. Мне было всего шесть лет, но меня заставляли смотреть. Пришлось смотреть, как его били и унижали. Я не понимал. Видел только его склоненную голову… Люди до сих пор не говорят о Культурной революции. Ее не принято критиковать.

Он оглядывается вокруг, но с нашим гибридным языком никакой опасности нет.

– Понятно, семья оказалась в немилости. Выгнали в деревню. Мы жили в каком-то крестьянском поселке. В месяц нам по рациону полагалось десять порций белой лапши, два цзиня[80] риса и шестьдесят два соевых боба. – Он кисло смеется. Его палочки недвижно лежат у тарелки с нарезанной уткой. – Молодые понятия не имеют, через что прошли люди в те времена. Моя дочь говорит, что такое даже представить себе не может.

Лян рассказывает, что иногда они с женой приезжают к ней в Циндао, и он часами купается в океане. Несколько лет назад они даже побывали на острове Хайнань в Южно-Китайском море. По его словам, в регулярности волн есть что-то умиротворяющее. Однако дочка предпочитает оставаться дома: опасается, что белая кожа потемнеет на солнце.

Немногим более века назад путешественники описывали безжизненность китайской границы по Амуру. Русский берег усеивали казачьи заставы и поселения, а на китайской стороне на сотни километров раскидывались исключительно степи и почерневшие от солнца холмы. Стоявшие здесь на страже маньчжурские знамена жили в нищете. Такие города, как Цзяинь и Сюнькэ, если вообще существовали, были убогими деревушками среди просяных полей, кишащих комарами, или скоплениями юрт.

И тем не менее в течение почти двух столетий китайские крестьяне и торговцы проникали за Ивовый палисад. Сначала они селились на землях значительно южнее Амура, но затем миграция приобрела постоянный характер. Как правило, они уезжали из провинций Шаньдун и Хэбэй недалеко от Пекина (тамошние перенаселенные поля больше не могли их прокормить) ради плодородных пустошей, простиравшихся за Великой стеной. Климат Маньчжурии суров, а период вегетации короток, но эти мигранты планировали переехать всего на несколько лет, чтобы помочь своим семьям на родине; они рассчитывали когда-нибудь вернуться домой. В отличие от русских поселенцев в Сибири, которые порвали со своим прошлым и осознавали себя сибиряками, китайские сообщества оставались верными себя и поначалу продвигались на север только осторожными шажками. Больше всего они боялись умереть на чужбине. «Падающий лист возвращается к корням», – говорили они; однако многие вернулись домой только в гробах. Еще в прошлом веке эти гробы можно было увидеть при пересечении Великой стены – привязанные на телегах по пять в ряд, из плотно пригнанных лакированных досок. На каждом в клетке сидел молодой петух, крик которого при пересечении границы напоминал блуждающей душе, где находится ее тело. Наличие собственного кладбища у маньчжурской деревни было верным знаком, что она становится постоянным поселением.

Однако в начале двадцатого века поток мигрантов, как и в России превратился в наводнение. Бурная политика региона – даже массовые социальные и экономические потрясения Мао Цзэдуна – только усилили миграцию на территорию, что именовалась Большой северной пустошью. Во времена правления Мао Маньчжурия стала промышленным центром Китая, местом производства стали и добычи нефти, а равнины Хэйлунцзяна превратились в обширную сеть государственных хозяйств, производящих продукты питания. Пути миграции поменяли направление только к концу столетия, когда фабрики устарели, деревушки превратились в города, а старые коллективные хозяйства начали преобразовываться в компании.

Трехсоткилометровая дорога от Цзяиня до Суйбиня, пролегающая параллельно Хэйлунцзяну, увозит от этих старых потрясений в горную тишину. Здесь к реке в последний раз приближается массив Хингана, а на противоположном берегу спускается самый южный отрог Буреинского хребта. Дорога бетонной лентой рвется сквозь пламя осеннего леса. По обеим ее сторонам на холмах вспышками багрянца и золота колышутся березы, дубы и клены. Долгие километры наш автобус петляет, поднимаясь по коридорам блестящего подлеска, и, наконец, выходит на плато, где расстояние делает лес тусклее, придавая ему пурпурно-серый цвет, словно на далеких горах полыхает исполинский костер.

Там, где над рекой возвышался какой-то маньчжурский форт, все выходят покурить, а я спускаюсь по заросшей тропинке к воде. Скользя в этой теснине, Хэйлунцзян стал глубже и темнее. Его вода холодит при касании. Хотя ее поверхность практически не нарушается, я ощущаю, как тело реки двигает новая сжимающая сила. Российский берег возвышается бастионом, окутанным деревьями, но я не вижу никаких рукотворных препятствий. Возможно, считается, что эта лесная стена достаточно крута и плотна, чтобы отразить вторжение. Но, к моему удивлению, вижу сторожевую вышку, засунутую в складку китайского берега, и по тропинке идет молодой солдат, который просто хочет покурить. Да, говорит он, тот берег принадлежит русским, этим Волосатым, но он их никогда не видел. Здесь очень скучно.

К полудню горы сморщились и рассеялись, и наш автобус пересекает равнину, где на многие километры расходятся пшеничные поля, а массив Хинган – пепельное воспоминание на небе. Вдоль каналов стоят цапли, но это единственная жизнь. Деревни часто выглядят заброшенными, дома покинуты, лежат в руинах, завалены мусором, и такое запустение следует за нами по поймам Сунгари, крупнейшего притока Хэйлунцзяна, до самого поселка Суйбинь, о котором никогда не слышал даже Лян.

Горная свежесть воздуха исчезла. Мы въезжаем на окраины со складами металлолома, угольными кучами, ветхими мастерскими, брошенной сельхозтехникой. С наступлением темноты селимся в большой, плохо освещенной гостинице и спускаемся к Сунгари по истертому тротуару. Здесь все выглядит грубее и беднее. Торговцы и прохожие пялятся и кричат: «Иностранец!», а дети бросают родителей и идут за нами. Однако к неосвещенным берегам реки мы подходим в одиночестве. Она здесь так же широка, как и Амур, но когда я опускаю руку в воду, запястье исчезает – вода забита илом и грязью. Харбин, Цзямусы, Цзилинь, Чанчунь – вереница промышленных городов вверх по течению сливает в воду отходы и нечистоты. В 2005 году на одном химическом заводе произошел взрыв, выбросивший на землю пятно токсичного бензола в 80 километров; это вызвало панику даже в далеком Хабаровске. Усыпанные камнями берега под нашими ногами укреплены сеткой, они заросли сорняками и завалены мусором; спертый зловонный запах, идущий от воды, навевает уныние.

Возможно, до сих пор я грезил о чистой реке, хотя и знал, что это не так. Из Монголии Онон действительно вытекает чистым и прозрачным, однако уже там, где кончается Шилка, вода загрязнена ртутью из древних золотых приисков, и лосось там исчез. Что касается Сунгари, то вдоль нее набито столько промышленности, что эта река является главным загрязнителем Амура. На российском берегу ниже по реке говорят, что у рыбы вкус химикатов.

Когда мы с Ляном поднимаемся обратно на улицы, я ощущаю мучительную печаль, будто река в каком-то смысле моя. Лекарство, которое предлагает Лян – найти лучший местный ресторан. Он уже пытался брать меня под свое крыло – тогда Лян старался неотступно осуществить какие-то случайные выраженные мною желания, но сейчас он просто пристает ко всем прохожим на улице, требуя, чтобы ему сказали, где можно найти свинину в кисло-сладком соусе, потому что мистер Тубелун – это писатель, который потом об этом напишет.

Мы устраиваемся перед огненной вареной бараниной и несколькими жестянками пива «Харбин». Половина банки вызывает на щеках Ляна розовый румянец. Каждые двадцать минут он выходит на улицу покурить. Он ощущает жалость к себе, поскольку завтра возвращается к своей безработице в Хэйхэ, но вскоре мы уже вместе смеемся над неудачами: как я свалился с лошади, конечно, и как он везде ходит пешком после того, как на своем мотоцикле въехал в трактор. Часто кажется, что он соответствует стереотипному представлению о китайце: страсть к еде, забота о деньгах, навязчивое стремление фотографировать. Но для Ляна старые обязанности переросли в домашнюю трагедию. Возможно, именно пиво «Харбин» толкает нас к доверительным разговорам о проблемном прошлом. Он говорит, что его мать парализовало в молодости после инсульта и она протянула еще много лет, пока не потеряла речь. Однако примером для него является отец.

– Я всегда слушался его в детстве. Он был примером справедливости для меня. Мы поругались только однажды, когда я завалил школьный экзамен, но отнесся к этому равнодушно. Тогда отец плакал. Не потому, что я не сдал, а потому, что мне было все равно. Я никогда не забывал этого. Только тогда я понял, как он меня любил. – Лян до сих пор не может выбросить из детских воспоминаний склоненную голову отца в дурацком колпаке и ливень непонятных оскорблений. – В итоге он заболел Альцгеймером и три года лежал, никого не узнавая. Я был любимым сыном. Я бросил работу, чтобы приглядывать за ним.

Он невидяще смотрит на меня. Эти требовательные призраки окружали его полжизни. С тех пор перспективы на работу угасли. Но он только повторяет мантру: «Я любил его».

Мы возвращаемся в гостиницу, немного пьяные, и видим свои скудные пожитки в холле. Владелец гостиницы вызвал полицию. Ни его, ни полицейских не видно, но нервный уборщик говорит, что нам нужно ждать. Хозяин запаниковал при мысли о чужаке. Иностранцев здесь не бывает. Я слышал, что в далеких городках есть гостиницы, где у стойки администратора висят указания для персонала, что делать в случае появления иностранца. В большинстве случаев их не разрешают селить, и лишь немногие это игнорируют.

Затем в фойе врываются двое крепких неулыбчивых мужчин в военной форме. Это пограничная полиция, хотя мы сейчас далеко от границы. Один из них сообщает:

– Иностранцам здесь запрещено. Вы русский?

– Нет, я англичанин. – Это слово внезапно звучит враждебно.

Старший поправляется:

– Иностранцы никогда не приезжают в этот город. Кого вы здесь знаете?

Они передают друг другу мои документы. Валятся формальные, холодные, знакомые вопросы: когда я в последний раз был в Китае? Почему я в Суйбине? Из какой я компании?

Я одновременно и нервничаю, и озлоблен. Это похоже на старый ксенофобский Китай, где гостиницы отвергали иноземных гостей, словно в атавистическом страхе. Полицейские реквизируют гостиничный компьютер, вводят данные паспорта, куда-то внезапно звонят. Это продолжается долгое время. Лян рядом со мной выглядит невозмутимым. Возможно, он пьян. Мужчины роются в моем рюкзаке. Наконец, они ставят меня рядом со старшим полицейским, чтобы сфотографировать – к этому времени я уже сердито хмурюсь, а потом фотографируют нас вместе с Ляном. Не могу сказать, что это означает для него. Но он смотрит бесстрастно, словно это совершенно в порядке вещей. Полицейские совещаются между собой вне пределов слышимости, а потом начинают задавать очередные вопросы: кто меня послал? Где остальные вещи? Затем они копируют мою визу и, наконец, уходят, по-прежнему недоуменно-мрачные.

Нам выделяют большую темную спальню. Лян говорит, что полиция всего лишь подстраховывается, и засыпает невинным сном, все еще держа в руках телефон, а я еще час лежу без сна, прислушиваясь к приближающимся шагам.

* * *

Узкая дорога идет вверх по левому берегу Сунгари, пересекает болота и подходит к парому, пришвартованному среди камышей. Он несет наш автобус по мутным водам. Поток отягощен илом; вниз по течению плывет пузырчатая пена. Какое-то время мы двигаемся вдоль болот, а затем на севере в призрачной линии кранов и островков возникает город Тунцзян.

Может показаться, что это мегаполис складов, нефтеперерабатывающих заводов и прибрежных бараков. Но когда мы подходим ближе, острова оказываются неестественно высокими и крутыми. Затем я понимаю, что это вовсе не острова, а баржи, горообразно набитые сибирским лесом. Шесть или семь из них тянут вверх по реке – чтобы выгрузить где-то в глубине страны.

Это тот экспорт, который раздражает и бесит многих россиян: вырубка их родной тайги, в значительной степени незаконная. Лес для них связан не с экономической важностью, а с пылом национального самоосознания. Он питает их мифы и самые ранние предания. И тем не менее российские лесозаготовительные компании в союзе с китайскими лесопилками и предпринимателями уничтожают девственные леса и охраняемые виды, а лес проходит через посредников и коррумпированных чиновников, пока его происхождение не теряется. Оценивается, что каждый год вырубается территория размером с Бельгию. В итоге из-за отсутствия лесовосстановления там остаются только эрозия и голые луга, где часто бушуют пахнущие углем пожары.

Когда наш паром заворачивает к пристани, эти печальные двигающиеся острова исчезают из виду. Они направляются к бумажным заводам и мебельным фабрикам, поднимаясь вверх по реке, и центр Тунцзяна их не видит. Со своими широкими улицами, где первый этаж – яркие магазины, а выше – шесть жилых этажей, он мог бы стать эскизом для любого из городков вдоль Хэйлунцзяна. Близость к России (чуть севернее Сунгари впадает в Амур) отражена в россыпи вывесок; каким-то неведомым образом оставшееся объявление на английском сообщает о подземном комплексе, построенном во времена Мао Цзэдуна из страха перед ядерной войной с Советским Союзом. Лян говорит, что в Пекине и Харбине таких лабиринтов полно до сих пор. В Тунцзяне подземный город был частично закрыт, а частично превращен в торговые центры, изобилие и разнообразие которых поразило бы Мао. В этих залитых светом универмагах толпы молодых женщин подбирают ароматы и выстраиваются в очереди на маникюр. Даже Лян на мгновение замирает, увидев девицу в футболке с английской надписью «Плохая девочка», пробующую уйму аляповатой помады. Другие покупают ювелирные украшения из российского золота, а объявление для туристов, которых больше нет, по-прежнему приглашает их посетить традиционную чайную церемонию.

Мы хаотично бродим по улицам. В китайско-российском парке культуры, где, кроме нас, никого нет, мы идем по аллее со скульптурами греческих божеств, огромными китайскими вазами и всадниками-эллинами, размахивающими копьями; она ведет к чугунному шпилю, увенчанному православным крестом. В этой гибридной стране чудес Лян, смотрящий на чувственную Афродиту или на Аполлона, ощущает себя смутно оскорбленным.

– Они не китайцы. Они же даже не русские. Что они тут делают?

У меня нет ответа. Где-то в китайских представлениях (но не в представлении Ляна) Россия относится к классической античности. За нами этот пантеон опускается к изображениям Дональда Дака и Микки Мауса, толкающимся между матрешек, некоторые из которых до сих пор используются в качестве мусорных баков. Весь комплекс, построенный во времена перспективной российско-китайской торговли, съежился – приглашение для людей, которые или уехали, или никогда не приезжали. Местечки поблизости, куда по-прежнему приглашают на кириллице – клуб «Плейбой» или кафе «Медлительный кот», – тоже кажутся по глупости отвергнутыми. Затем Лян восклицает:

– Смотри! Это русская?

Перед нами пятиглавая церковь, которая выделяется своим пылающим золотым крестом. Мы проходим внутрь под надписью на китайском: «С нами Бог» и оказываемся в огромном молитвенном зале, где широкий помост и кафедра проповедника свидетельствуют о евангельском протестантизме. Лян, никогда ранее не бывавший в церкви, сбит с толку. И он хочет курить.

Но нас находит приветливый служитель и частично отвечает на вопросы, прежде чем его реплики скатываются в благочестие. Он говорит, что во время Культурной революции такое здание, конечно, не разрешалось и люди хранили веру поодиночке.

– Раньше, когда здесь была еще одна церковь, русские приходили из парка культуры. Мы не могли понять друг друга, но это было неважно. Бог знает все языки. И нас объединяла музыка… Потом три года назад на пожертвования верующих построили эту церковь.

– Как смогли? – говорю я. – Место же огромное.

– Разошлось из уст в уста. Теперь нас тысяча. Да, много пожилых. Но старики ведь ближе к Господу, ближе к суду и спасению. И все мы грешники…

Возможно, меня все еще преследует Культурная революция и преследуемые христиане, с которыми я столкнулся, но я слышу собственный голос:

– Вы не боитесь?

– Знаете, нас, христиан, сейчас миллионы и миллионы. Говорят, больше шестидесяти миллионов.

– Да, я знаю.

И все же это – капля в атеистическом море.

– Двадцать лет назад мы бы боялись. Но не сейчас. Не в нынешнем Китае. И наш священник – женщина. – Возможно, он думает, что это защита. – Только Бог знает будущее.

Когда мы уходим, золотой крест, кажется освещает улицу запретным евангелизмом. Лян говорит, что вообще не может понять ни христианство, ни буддизм: словно соревнуясь, напротив строится буддийский монастырь. Мы в замешательстве входим в ворота. Он огромен. Галереи келий ожидают будущих монахов, почти закончена гостиница для паломников. Все новенькое, блестящее, пустое: лабиринт из мрамора и позолоты. Должно быть, есть какой-то жертвователь чудовищного богатства, но спросить не у кого – в поле зрения нет ни строителей, ни монахов. Только откуда-то – мы не можем понять откуда – звучит низкий непрерывный напев, пульсирующий, словно какое-то потустороннее сердцебиение.

Главный храм возвышается перед нами грудой изогнутых крыш и многоцветных карнизов, а внутри среди выкрашенных малиновым лаком колонн, увитых имперскими драконами, алтарь монополизировал шестиметровый Будда, которого окружают другие божества. Все традиционные элементы на месте. Для налета святости им нужен только возраст. За алтарем Будды – богиня милосердия в окружении сонма мудрецов и верующих, парящих на голубых облаках. Целые ярусы полок с крохотными, почти идентичными Буддами – по моим подсчетам, несколько десятков тысяч – сияют в темноте, словно в каком-то божественном супермаркете.

В отдельном храме, посвященном Майтрее, будда будущего уже не титан-ясновидец, которого я видел в монастыре в Цуголе: он превратился в золотого толстенького полубога, «Смеющегося Будду» с выставленным, словно чайный поднос, животом, среди роя детей[81]. Больше тысячи лет назад будда будущего, которого боялись нервные императоры, преобразовался из апокалиптической угрозы в эту фигуру пассивного веселья, покровителя радости и благополучия, и даже сейчас какая-то семья из трех человек – единственные верующие, которых мы видим – стоят перед ним на коленях и шепчут просьбу, которую Лян не может разобрать.

Он говорит, что не верит ни в такие надежды, ни в земные утопии. Обещания Пекина о возрождении северо-востока страны, как и обещания Москвы про процветающую Сибирь, напоминают ему о моменте из детства, когда он был в каком-то храме, который не может вспомнить, и просил Будду о будущем, которое так и не наступило. Он внезапно присаживается на пыльное ограждение.

– Когда я был в отпуске в России, – говорит мой спутник, – уборщица в моем номере сказала, что выросла на вере в коммунистическую утопию. Но она потеряла единственного сына и ухаживала за родителями без помощи государства. Она сказала, что вся страна была обманщицей.

Мы скоро расстанемся, и, возможно, из-за этого Лян делится давно подавляемыми мыслями. Он знает, что я работаю над книгой, и хочет, чтобы я написал следующее:

– Думаю, нам не следовало соглашаться на подписание того договора с Путиным, подтверждающего захват земель Россией. Многие из нас возмущены им. Мы сейчас сильны, так зачем мы это сделали? Честно говоря, ненавижу русских. – Как и другие китайцы, он называет русских «Волосатыми», лингвистически намекая на дикость. – Раньше они приходили в магазин моей жены, и я смеялся, когда они поднимали свои большие руки, и наши дешевые китайские рубашки рвались у них под плечами. Но больше всего мы их ненавидим, потому что они забрали нашу землю.

Некоторое время мы бродим по крытым галереям, разыскивая молящихся монахов, пение которых становится быстрее и глубже, как у роя сердитых пчел. Наконец, мы их обнаруживаем. Они бестелесно поют из магнитофона, которые кто-то оставил в пустой келье. Поэтому мы покидаем монастырь, отправляясь на прощальный обед. Лян предлагает корейский ресторан с собачьим мясом, но я накладываю вето, и вскоре мы сидим за тарелками с бычьими жилами и мозгами окуня. Лян успокоился. Он достает из кармана шагомер (до сих пор он скрывал его) и остается доволен тем, что прошел за день девять тысяч шагов.

– У меня высокое давление, – говорит он. – Вот почему меня беспокоит мой храп. Заложенный нос оказывает давление на сердце.

– Вы не храпите.

Думаю, ему представляется, что в конце концов его может парализовать, как мать. Вот почему его никогда не волновало, что они с мистером Тубелуном заблудились, возвращаясь под градусом в гостиницу. Это добавляло лишние шаги. Внезапно он мрачнеет, выглядя старше.

– Государство не дает особо много на лечение болезней.

Думаю, ему немногим больше пятидесяти, но он предвидит старость. А его единственный ребенок живет далеко в Циндао собственной жизнью.

Мы прощаемся на пустой улице, неловко обнявшись. Ощущаю грусть и удивление от этой привязанности – через границы пространства, лет и ломаного языка. Он бросает сигарету, чтобы обнять меня, и уходит, не оборачиваясь. Назад, в Хэйхэ. Идет снег.

Пустынная дорога следует вдоль Хэйлунцзяна на северо-восток – сотня километров сельскохозяйственных угодий и орошаемых земель. Автобус стоит три доллара. Теперь, когда Ляна нет рядом, пассажиры проявляют откровенное любопытство. Матери сажают детей так, чтобы они увидели иностранца – возможно, первого в своей жизни; его обсуждают на китайском, который ему не положено понимать. Глаза у него, конечно, посажены непостижимо глубоко, и нос почему-то вытянут вперед, и он явно беден, раз путешествует таким образом. Кто-то украдкой фотографирует. Время от времени кто-то берет открытую карту из его рук и внимательно изучает. Пара стариков ведут пальцами по холмам и рекам. Они узнают города по китайским названиям, знакомым со времен династии Цин. Благовещенск становится Хайланьпао, Хабаровск превращается в Боли.

На западе карты, где крапчатая линия изображает железную дорогу, ведущую из Китая в российский Биробиджан, едва выживают потомки еврейских переселенцев, отправленных сюда Сталиным. Тонкая трещина посереди реки выдает, что дорога не доделана. Двухкилометровый китайский участок моста, который строится ради перевозки российской железной руды и леса на юг, закончен больше двух лет назад. Он нависает далеко над Хэйлунцзяном, пытаясь встретиться со своим российским двойником: просвет между ними висит над водой старым недоверием[82].

Долгое время небо рассекает буйный закат, затем спускается темнота, и передние фары пробивают желтый туман перед нами, пока над рекой не замерцали огни Фуюаня. Здесь заканчивается мой путь по Китаю. Через несколько километров восточнее Хэйлунцзян снова заворачивает в Россию, снова становится Амуром и начинает долгий путь на север к Тихому океану. Я слышал, что иногда из Фуюаня ходят паромы, которые причаливают через пятьдесят километров ниже по реке – в Хабаровске. Надеюсь, что пересеку реку и я, однако сегодня вечером я рад найти какую-нибудь гостиницу – достаточно маленькую, чтобы не привлекать внимание полиции, и на рассвете просыпаюсь в тихом номере в блистающей близости реки.

В эти последние дни октября Амур уже окаймлен льдом, и воздух звенит. По улицам вас сопровождают крики чаек. Вокруг теснятся холмы, облитые слабым солнечным светом: они подталкивают город к реке – вдоль по улицам, более разнообразным, чем в других местах; то там, то тут к ним прикасается изящество парящих куполов и башенок. Взгляд в любую сторону оканчивается не грязными пригородами, а завесой деревьев или мерцанием воды.

С окраины города можно подняться между древних дубов и лип на смотровую площадку. Ветки деревьев перевязаны ленточками невест, которые приносят их в день свадьбы. Из небольшого павильона у вершины, заваленного банками из-под пива «Харбин» и пустыми пачками от сигарет «Панда», можно увидеть город, спускающийся по лесистым долинам к набережной, а дальше туда, где Хэйлунцзян становится усеянным островами озером.

Пока я жду, удивленный тем, каким маленьким выглядит внизу Фуюань, появляются запыхавшиеся группы людей: экскурсанты, фотографы, влюбленные. Какой-то старик с хрипом поднимается по лестнице павильона и с жалобами плюхается рядом со мной. Он спрашивает: что случилось с ногами? Почему они кажутся чужими? На нем старомодный пиджак с высоким воротником. Его глаза уже ослабели, но видят корпоративную поддержку в моих седых волосах. С этой молодежью, говорит он, он больше не понимает Китай. Его голос – хриплый шепот.

– Если старик упадет, ему придется заплатить одному из них, чтобы помогли подняться. Они думают только о деньгах, эти молодые. – Он потирает задетое колено. – Мао Цзэдун сказал, что мы должны заботиться друг о друге, любить друг друга. Но я слышал, что в интернете теперь говорят, что Мао был безумцем.

Потом в павильоне задерживается спокойная пара, и мы начинаем сбивчивый разговор. Они руководят местным детским садом, и оба светятся в глазах друг друга. Они говорят, что отсюда Хэйлунцзян течет до самого дальнего края Китая, где встречается со своим притоком Уссури, и неожиданно предлагают меня туда отвезти. Поэтому полдень наступает в мечтах о более счастливом Китае. Кажется, они находятся в счастливом неведении о политике и истории. Эти вопросы решают в других местах. Если их интернет цензурируется, они не знают или не будут говорить об этом. Они говорят, что в Фуюане дела улучшаются. Несколько лет назад тут появилась железная дорога, и теперь есть небольшой аэропорт. Мы едем в китайской машине марки «Цзяннань», а женщина беременна их вторым ребенком. Иногда они соприкасаются руками.

Мы добираемся до места, где Уссури – очень чистая и быстрая – отмечает восточную границу страны. Здесь, где Хэйлунцзян поглощает ее своими грязными водами, раскинулась продуваемая ветрами смотровая площадка, окруженная мраморной балюстрадой и увенчанная крылатыми колоннами. На дальнем берегу Уссури у мест слияния рек можно разглядеть российскую деревню и одинокую сторожевую вышку. Еще дальше, отрезая Китай от Тихого океана, простирается длинная гряда гор, чернеющих лиственницами.

В качестве эксперимента я упоминаю о Пекинском договоре, по которому эти земли отошли России. Воспитатели детсада смутно помнят его со школы. Они говорят, что в этих горах ничего нет, а когда я бормочу, что туда проникают китайские браконьеры, они в ужасе поднимают руки.

– Нет! Никто туда не ходит!

Однако они по-прежнему используют китайское название Чжуацзишань.

Мы долго ходим вместе по краю площадки. Рядом на последней китайской заставе солдаты проветривают матрасы на дворе. Воспитатели говорят, что люди часто приходят сюда – чтобы встретить рассвет, первый восход солнца в их мире. Эта сияющая площадка, выдвинутая в пространство, игнорирует будничную географию: мы сейчас на той же долготе, что и Новая Гвинея или Центральная Австралия. Мы молча смотрим на украденные холмы. Мои собеседники говорят, что теперь все мирно, все улажено, и пока мы смотрим вниз на эти безмолвные равнины в угасающем солнечном свете, в это легко поверить.

Китай тает позади. Над плоскими холмами нависает огромное небо. Фуюань исчезает за следом судна на подводных крыльях, которое мчит вниз по реке в Хабаровск. Пассажиры закрыты под палубой; береговая линия блестит ото льда.

Помещение набито российскими «верблюдами», которых я не видел в Фуюане. Их узлы, набитые одеждой и обувью, пролетели сквозь китайскую таможню и теперь громоздятся на палубе над нами. Эти верблюды – бедно одетые женщины средних лет, которые выглядят сонными и довольными. Их светловолосая руководительница, которая организует этот маршрут в Хабаровск, дает наставления, как общаться с неудобными российскими таможенниками. Рядом со мной сидят две молодые женщины в пальто, которые ездили за украшениями: длинные рукава прикрывают руки, по локоть увешанные часами и браслетами.

За затуманенными окнами река настолько изломана и запутана песчаными мелями, что я долгое время не могу сказать, плывем ли мы мимо международной границы или просто мимо какого-то островка. Затем фарватер расчищается, и в него врывается необъятность Амура. Раздувшись после крупных китайских притоков, он уже больше полутора километров. Рядом с российским берегом его воды скользят собственной темной лентой, но больше, чем на половину ширины реки, растекается грязь из Китая. Представляю этот грязный поток глазами русских. Слабость их промышленности поддерживает относительную чистоту Амура, в то время как возрождение Китая загрязняет его. Я гляжу на свинцовую воду, вспоминая другие великие реки Земли, которые не несут такой напряженности: Нил, Янцзы, Ганг, Амазонка, Инд. Какими бы опасностями они ни грозили, они текут, подобно жизненной силе, через сердце своих стран. Разделяет страны лишь Амур.

Глава 8

Хабаровск

Выхожу на берег с мимолетной иллюзией возвращения в Европу и поднимаюсь по узорчатому тротуару прибрежной аллеи, занесенному березовыми листьями. Над головой – здания попеременно из кирпича и камня. Вот башенка под зеленой черепицей, а вот классические колонны, поддерживающие чей-то балкон. Но с севера дует ледяной ветер, а с города надо мною не доносится ни звука.

Двадцать лет назад на исходе тысячелетия я проезжал Хабаровск, когда пересекал Сибирь, и это место фрагментарно всплывает в памяти. Полумиллионное население делает его самым крупным городом на Амуре. Он основан полтора века назад, но по сравнению с берегом Хэйлунцзяна кажется старым и тронутым меланхолией. Хрупкая китайская энергия покинула его.

Амур замерзает на шесть месяцев, и поэтому мне приходится уезжать, чтобы вернуться весной. Мой последний номер – в громоздкой гостинице на площади Ленина. Раньше здесь постоянно селились китайские бизнесмены, но сейчас их нет. Рядом памятник Ленину: из ванной я вижу его ногу. Он не поднимает руку, чтобы приветствовать обещанное будущее; одна кисть касается лацкана, другая засунута в карман, а на постаменте написаны слова о коммунистических перспективах, разрушенных тридцать лет назад.

Площадь необъятна и неприглядна, гостиница отживает свой век. Целый день я хожу по улицам, погруженный в воспоминания. После городков Хэйлунцзяна здания, спускающиеся по улице Муравьева-Амурского, главной магистрали города, выглядят безумно игривыми и разнородными: купола, похожие на овощи или татарские каски, кирпичные фронтоны и мансардные окна, затейливо имитирующие традиционный женский головной убор кокошник. По обеим сторонам улицы погружаются в параллельные долины, тянущиеся через осенние парки. Несколько часов я, как китайцы, удивляюсь пестрому разнообразию прохожих – желтым волосам и рыжеватым бородам, носам различных форм и глубоким глазницам с глазами разного цвета, диковинной уродливости и красоте. Даже при таком холоде девушки ходят в сапогах на высоких каблуках и носят всегда модные черные колготки. Вместо взрывной резкости провинциального китайского меня окружает смягченный язык с группирующимися согласными и полупроглоченными гласными.

Идет ледяной дождь. Шагаю по гребню улицы Муравьева до ее конца над рекой. Когда я добрался до этой площади много лет назад, то обнаружил одинокую арку и зияющую пустоту места, где стоял Успенский собор, разрушенный после революции. На старых фотографиях храм выглядит просторным и приземленным. Сейчас его построили заново. Теперь тут возвышается сакральный небоскреб, увенчанный квинтетом шпилей и золотых шаров. 60-метровый взлет бело-розового оштукатуренного бетона, уплотняясь, почти исчезает вверху. Словно старую церковь втиснули в этот невротический колосс: не столько место поклонения, сколько патетический экспонат.

Захожу внутрь. Литургия закончилась, и полуосвещенных святых пронизывает холодок. Вознесшиеся потолки слишком узки для купола или для изображенного Христа, который традиционно занимает это место. Вместо этого из пустой башни свисает золотая люстра. Когда я открываю дверь, чтобы уйти, снежная крупа уже превратилась в метель, а город побелел, словно ставя точку – и для реки где-то подо мной, и для уходящего года.

* * *

К мечте об утверждении власти на Тихом океане в России обращались лишь нерегулярно, пока губернатором Восточной Сибири не назначили Николая Муравьева, закаленного солдата, которому было тридцать восемь – весьма немного для такой должности. Этот безжалостный и вспыльчивый мечтатель упорно стремился к присоединению Амура, постоянно игнорируя приказы ревнивой и недоверчивой бюрократии Санкт-Петербурга. Царь иронизировал, что при такой одержимости Амуром Муравьев сойдет с ума. Однако по Айгунскому договору Муравьев, вскоре получивший титул графа Муравьева-Амурского, обеспечил царской России речной путь от внутренней Сибири до Тихого океана.

Этот парадоксально либеральный радикал (он предложил отменить крепостное право задолго до того, как это произошло в реальности) преждевременно оборвал свою карьеру и закончил свои дни в разочаровании в Париже, где умер от гангрены в 1881 году[83]. Похороненный на Монмартре, он на десятилетия был забыт в стране, которую увеличил на миллион квадратных километров. В 1891 году графу поставили памятник в Хабаровске – городе, который он основал, и проезжавшие мимо русские снимали перед ним шапки, но в 1929 году статую опрокинули и заменили памятником Ленину. Однако оказалось, что оригинальная литейная форма случайно уцелела, и через шестьдесят лет Ленина выселили, а воинственный губернатор снова занял свой постамент. Через сто десять лет после смерти его выкопали и с помпой перезахоронили во Владивостоке. Статуя Муравьева, воспроизведенная на банкноте в 5000 рублей, возвышается на вершине утеса над Амуром; он смотрит в сторону Тихого океана, сжимая в скрещенных на груди руках подзорную трубу.

Река тут бурлит. С юга подходит ветвящаяся Уссури, и Амур сильно изгибается к северо-востоку; многочисленные островки затрудняют течение. Рядом с берегом поток морщится и темнеет, поджимаемый напором, однако ближе к середине превращается в голубовато-стальное спокойствие, за которым видна призрачная линия гор. Отсюда эта река-море еще тысячу километров течет по территории, где я надеюсь побывать, мимо некогда секретного военного завода в Комсомольске-на-Амуре к деревням, где еще остались коренные народы этих мест. Еще дальше на севере, у Николаевска-на-Амуре – выбранного Муравьевым плацдарма в устье – река, наконец, впадает в Охотское море[84] – такой же незнакомый простор, как и она сама.

К маю последние льдины с потусторонним стоном и треском понеслись вниз по реке, и Хабаровск пробудился от зимнего сна. Прогулочные катера снова крейсируют по воде, а люди отдыхают на пляжах. Шагая с подлеченным организмом по солнечной улице Муравьева-Амурского, можно легко ощутить, что город стар и почти космополитичен. Однако Муравьев основал его всего 160 лет назад, назвав в честь разбойника Ерофея Хабарова – еще одного реабилитированного героя, статуя которого встречает пассажиров, выходящих из железнодорожного вокзала. Разнообразие зданий – наследие дореволюционной торговли – отражает времена, когда Хабаровск процветал, будучи центром иностранного предпринимательства и государственного управления. Один путешественник писал в 1900 году, что половина жителей здесь носила мундир, а женщин практически не было видно.

Сейчас же единственная форма, что я вижу – псевдовоенная одежда, купленная мужчинами в дешевых универмагах. Дни уже длинные, на аллеях цветут дикие яблони. Я питаюсь в барах, которые рано вечером наполняются весельем, их антураж – фотографии русских соборов и западных поп-групп вперемешку.

Уже ночью я забираюсь на высокий холм площади Славы. Здесь, недалеко от Спасо-Преображенского собора, построен мемориал погибшим хабаровчанам. На плитах из черного мрамора восьмиметровой высоты написаны имена тридцати с лишним тысяч людей, упорядоченных по местам смерти. От чудовищных жертв Второй мировой переходят к более мелким конфликтам: Ангола, Армения, Таджикистан. Стычка с китайцами на острове Даманский на Уссури забрала троих, Афганистан – больше шестидесяти. Место для Северного Кавказа остается пустым, потому что «наши люди там все еще умирают», как говорит мне старый смотритель, а в Сирии погибло четверо. Я мрачно гадаю, признают ли когда-нибудь эти скрупулезные плиты боевые потери на Украине.

Белый корпус нового собора над ними возносит к ночному небу свои золотые купола. Внутри, среди ярусов святых, тускло мерцающих в свете свечей, в золотых нимбах висит даже канонизированная убитая царская семья: недальновидный царь, его непопулярная жена-немка и грустные дети. Смотритель предполагает, что этот собор, как маяк, сияющий с высоты, воздвигнут над рекой в качестве предупреждения Китаю: это Россия, и навсегда.

За каждым сибирским регионом скрывается горькое царство теней. Поколения, жившие в мрачные времена, уходят, однако сцена этих горестей сохраняется тревожным палимпсестом[85]. Хабаровский грандиозный комплекс Федеральной службы безопасности кремового цвета (преемницы КГБ) пришел на смену тому двору, где когда-то заводили тракторы, чтобы заглушить огонь расстрельных команд. Наоборот, во время сталинских параноидальных чисток служб безопасности в 1937 году рабочие кабинеты НКВД – превратившиеся сейчас в ряд розовых выставочных залов, туристических агентств и парикмахерских – затихли, когда расстреляли сотни сотрудников.

На параллельной улице, до сих пор носящей имя Дзержинского – архитектора ленинского красного террора, – стоит огромное безликое здание, где когда-то жили семьи офицеров, которых пытали до отправки на Колыму, в самые смертоносные сталинские лагеря, или попросту расстреливали. Его выцветшая желтая громада, кажется, все еще сопротивляется вторжению, хотя в доме живут обычные семьи, а ворота отпирает сонный юноша. Я иду по длинным коридорам, воняющим кошачьей мочой. Интересно, как люди могут жить здесь. Железные двери ведут к группам из трех или четырех квартир, но каждая такая группа отделена от соседей, и это превращает все здание в соты.

– В 1943 году здесь жил мой прадед, – говорит юноша. – Он работал в области военной связи. Ему повезло избежать чисток. Он говорил, что между стенами были потайные ходы. Все было тайной. Все можно было подслушать…

На лесном кладбище в нескольких километрах от города покоятся жертвы. Рядом с часовней у ворот, на которой написано: «Вечная память невинно убиенным», листами трагической книги стоят такие же мраморные плиты, что и у мемориала погибшим в войнах. На них 4302 имени расстрелянных только в Хабаровске. В оцепенении хожу вокруг. У подножия лежат увядшие гвоздики. Людей нет, в черном мраморе отражается только мое лицо. Рядом над братской могилой на 12 тысяч убитых в годы сталинского беззакония стоит камень с надписью, утверждающей, что о них помнят и что они покоятся с миром.

«Дом жизни» – это крошечная община евангельских христиан, пристанище которых – квартира на верхнем этаже жилого дома в Хабаровске. Эта группа появилась почти тридцать лет назад, после распада Советского Союза, когда святой дух, по словам Саши, снова воссиял над Россией. Ее довольно красивое лицо полнится уверенностью. Каждое воскресенье они проводят небольшую службу, но пока у них нет пастора – «Мы надеемся пригласить одного, пожалуйста, помолитесь за нас», – и среди шестидесяти прихожан, найдется, наверное, десяток представителей тех коренных народностей, которые сохранились в регионах, простирающихся севернее по Амуру.

На стене квартиры висит карта этих малочисленных, некогда преследуемых народов – нанайцы, ульчи, нивхи, эвенки, всего около трех десятков по всей Сибири, и именно этих людей Саша и ее друзья хотят вытащить из забвения и советского атеизма и принести им жизнь в христианской вере. Они ездят в отдаленные деревни и проповедуют в надежде создать христианские ячейки. Самое большое несчастье, по их словам, заключено в старой системе «интернатов», когда детей свозят на сотни километров в русские школы-интернаты, а затем они возвращаются в семьи уже со взаимным отчуждением.

– Иногда эти дети оторваны от родителей на девять месяцев. Они возвращаются в семьи оленеводов или рыбаков, говоря по-русски и думая по-русски. – Речь Саши прерывается фразами «Помолимся за них» или «Помолись за меня», а ее лицо расплывается в пылкой печали. – Мы знаем случаи, когда родители уезжали и оставляли своего ребенка в школе. Должно быть, у них каменное сердце. Потом вы хотите забрать себе этих детей, но не можете, и в итоге они, вероятно, не находят работы и спиваются…

В комнате есть и другие люди: молодой человек, не говорящий ни слова, и женщина-юпик[86], эскимоска, в крещении Кристина; мне кажется, что она выносливее Саши. У нее непроницаемое улыбающееся лицо.

Она говорит:

– Мне повезло. Я жила в том же поселке, где была школа-интернат, и мама не возражала, что я говорю по-русски. Но другие ученики приехали издалека. Они приехали из мест, где есть только шаманизм, а это все равно, что жить под проклятием. Он не предлагает любовь.

Кристина вытаскивает из сумки нечто, похожее на маленькую лиру, зажимает зубами железный язычок и играет. Это варган.

– Это располагает людей ко мне. Я играю им народные мелодии, нанайские и юпикские. Поэтому они меньше боятся.

Ее губы сжаты вокруг инструмента, а один палец, кажется, пощипывает губу, порождая низкую звенящую вибрацию. Это вместе с кротостью Саши – оружие Христово.

Саша замечает:

– Мы привлекаем людей к Богу их собственными танцами и пением. – Она включает свой айфон – «вот сестра во Христе», – и я вижу статную женщину в нанайской головной повязке, бьющую в шаманский бубен на фоне пылающих факелов. – Это тоже наше христианство.

– Кто она? – удивляюсь я.

– Была когда-то шаманкой, но постепенно обратилась. Это заняло десять лет.

– Как это восприняли ее соплеменники?

– Шаманы из ближних деревень приехали, чтобы вернуть ее. Но Господь ее защитил.

Я слушаю это с немой тревогой. Я размышляю о том, что уязвимых людей тянет к чужой вере, и о том, не приносят ли Саша и ее друзья какое-то тихонравие и надежды туда, где их нет.

Кристина все еще играет на варгане. Иногда отголоски звучат так, будто толпа крошечных людей плачет, желая покинуть ее рот.

Саша говорит:

– Сложнее всего, когда у людей вообще нет веры, и мы говорим с атеистами. У эвенков когда-то был шаманизм, а сейчас нет никакой религии. В сталинские времена их запугали. Но в прошлом году мы ездили в одну деревню за Николаевском-на-Амуре – там живут оленеводы – и, кажется, начали то, что может стать Церковью.

С удивлением спрашиваю:

– Как вы выбираете, куда ехать?

Николаевск находится в тысяче километров к северу, вокруг глухомань с рассеянными деревнями. Я надеюсь добраться до тех мест. Она отвечает:

– Мы молимся Богу. Бог говорит нам, куда ехать.

Бог выбрал место, куда им надо прилететь на вертолете с эвенкийкой-проводником. Затем три женщины отправились на оленьей упряжке в никуда и создали эту новую Церковь.

Когда я собираюсь уйти, Кристина спрашивает меня:

– В Англии есть шаманы? Есть школы-интернаты?

– Не такие.

Я вспоминаю свои школьные слезы, и они внезапно становятся пустяковыми.

Саша спрашивает:

– Сейчас мы можем помолиться за тебя?

Я слышу, что мое «да» звучит нерешительно и как-то пристыженно.

Поэтому они молятся о моей поездке и моей книге, дарят шоколадный торт и открытки, иллюстрирующие родные амурские легенды, а я ощущаю сумбурное теплое отношение к ним и грусть, которую не могу объяснить.

На южном краю Хабаровска, где Уссури впадает в Амур через лабиринт островов, вокруг хаотичных парковых зон идет длинная ограда. На здешних дорожках вы найдете закрытые кафе, небольшую гостиницу, бар с рекламой караоке и бильярдом, детскую игровую площадку. По обочинам раскиданы гипсовые кенгуру и обезьяны. Кажется, что весь этот комплекс – наследник тех баз отдыха, которые были разбросаны по всему Советскому Союзу. Однако в центре, где сосны спускаются к реке, в воздушной сладости голубого и розового цвета возвышается двухэтажная вилла, окруженная летними террасами и колоннами. Именно в этом игрушечном дворце русские пять лет держали последнего императора Китая, ужасного и жалкого Пу И.

Эта хрупкая фигура олицетворяет бесславный конец великого маньчжурского государства Цин, которое когда-то раздвинуло свои границы шире, чем любая китайская империя до него. Пу И стал императором в 1908 году, поднявшись, еще плачущим ребенком, на Престол Дракона в возрасте двух лет, и отрекся от престола через три года, когда страну захватила волна республиканства[87]. Через тринадцать лет, изгнанный из своего жилища в Запретном городе, он нашел пристанище в неудачно названном Саду Умиротворения в Тяньцзине – на территории, отданной в управление японцам. В этом космополитичном городе, полном интриг, он усвоил западные привычки, все еще мечтая о возвращении империи: щеголеватый вздорный самодержец, живущий в иллюзорном величии. По его собственным словам, здесь он носил шелковый галстук и булавку для галстука с бриллиантами, гулял в дымке одеколона со своими несчастной женой и наложницей, посещал балы, где никогда не танцевал.

Однако в 1931 году японцы соблазнили его Маньчжурией, которую вскоре присоединили к своей империи. Это марионеточное государство получило название Маньчжоу-Го, а Пу И стал его императором. Увешанный наградами, но лишенный власти, в этом смехотворном статусе он оказался фактически пленником. Так продолжалось до 1945 года, когда после внезапного вторжения советских армий его двор исчез. Он чуть ли не в одиночку попробовал бежать в Японию, когда в Маньчжоу-Го хозяйничали русские танки и китайские партизаны. Когда он ждал в Мукденском аэропорту самолета, который перевез бы его в Токио, появился советский десант, и Пу И отвезли на север в Читу. Тем временем оставленная императрица в безумии умерла от опиумной зависимости на полу китайской тюрьмы, а его, наконец, доставили в растрепанные парки Хабаровска, где я и нашел его виллу-тюрьму.

Недовольный смотритель проводит меня внутрь, но в этих обшарпанных комнатах осталось мало связанного с Пу И. Место стало дворцом бракосочетания для местных пар. В одном из помещений, где, по словам смотрителя, допрашивали бывшего императора, сохранились некоторые предметы его мебели, вывезенные из дворца в Маньчжоу-Го: несколько стульев и столики, инкрустированные перламутром. Экран на одной из стен демонстрирует его благодарность Советскому Союзу за спасение, за которой следует патриотическая песня, восхваляющая любовь между Россией и Китаем, с фотографиями сияющих толп и политиков, пожимающих друг другу руки.

Пу И жил тут в страхе, что его вернут в Китай, где казнят. Он писал заискивающие письма Сталину с просьбами оставить его в СССР навсегда. Ответа он не получил, но комфортно проживал вместе с родственниками и оставшимися чиновниками Маньчжоу-Го, а выше жило несколько японских генералов. Его священную личность всегда ограждали от бытовых дел: он не мог сам завязывать шнурки или чистить зубы. Даже здесь китайские служители и почтительные родственники приносили ему еду, стирали одежду и убирали комнату. Он по-прежнему был одержим пренебрежением к другим и собственными привилегиями, но больше не мог бить своих слуг, как когда-то бил своих жен и евнухов, ограничиваясь только пощечинами. При обязательном изучении «Краткого курса истории Всесоюзной коммунистической партии» и «Проблем ленинизма» (родственники читали ему книги вслух в китайском переводе) все замирали в скучном непонимании, а попытки Пу И выучить русский не шли дальше запоминания парочки народных песен. По вечерам сопровождающие пытались узнать будущее с помощью бессознательного письма[88] на небольших планшетках, в то время как японцы на втором этаже слушали оперу на граммофоне. Затем Пу И удалялся к себе, чтобы читать Алмазную Сутру, выяснять свою судьбу с помощью монеты, заниматься своим здоровьем или тревожиться о драгоценностях, спрятанных в чемодане с фальшивым дном.

Этот бессодержательный режим был нарушен лишь раз, в 1946 году, когда его под конвоем отправили в Токио в качестве свидетеля обвинения в Международном военном трибунале для Дальнего Востока. Там он оправдывал себя, перекладывая всю вину за сотрудничество на японцев.

В 1950 году Сталин отправил Пу И в Китай. Он полагал, что идет на смерть. Однако вместо этого он провел девять лет в перевоспитании – в изнурительном марафоне исповеди и покаяния, когда заключенный становится сам себе судьей и обвинителем[89]. Он начал этот процесс с лебезящим смирением и, возможно, со старой рассчетливостью, пока не превратился в то, чего хотел режим: образцовый пример превосходства коммунистов над старым порядком. В конце концов он получил прощение; экс-божество, экс-император в синем френче Мао[90] стал подрабатывать в пекинском ботаническом саду. Между чисткой теплиц и поливанием сеянцев он сочинил автобиографию, написанную языком преображенного человека, в которого поверили правители Китая, а, возможно, даже он сам.

Тем временем в Маньчжурии, откуда ушли японские войска, на милость России и Китая осталось примерно 300 тысяч японских поселенцев. Многие покончили с собой. Пришло время мести за зверства японской оккупации. К концу лета 1945 года в густой гулаговской сети Сибири и Дальнего Востока появился лабиринт новых концлагерей, где содержались 600 тысяч сдавшихся японских солдат и гражданских лиц. Они работали на восстановлении сибирских городов, железных дорог, портов и шахт; за десять лет умерло 62 тысячи человек.

На лесном кладбище далеко от Хабаровска стоит часовня в память о сталинских жертвах: здесь под красными звездочками или под христианскими крестами на сотнях гектаров лежат умершие жители города; на надгробиях лазером выгравированы портреты – словно среди деревьев смотрит огромная рассеянная толпа людей. Японский комплекс невелик и отгорожен. Мемориальная стела красноречиво пуста. В траве прослеживаются гранитные очертания нескольких могил. Березовые листья почти затопили имена мертвецов на тонких пластинах, и их нужно расчищать.

Почти все японцы, умершие в трудовых лагерях, покоятся в неизвестных местах. В пригороде, на месте исчезнувшего лагеря и братских могил, стоит памятник небытию. Тех, кто помнит, сейчас мало, и они далеко. За аккуратными дорожками липовая аллея ведет к кенотафу из обычного кирпича. Овальный проем в центральном цилиндре ведет к безупречно круглому отверстию в стенке, где вы словно ступаете в небо[91].

Пока одна династия умирала в беспомощной фигуре Пу И, незаметно зарождалась другая. Легендарное место появления маньчжурской династии Цин – горы Чанбайшань вдоль китайско-корейской границы, где обитали предки, племена чжурчжэней. Однако здесь же, на вулканических склонах горы Пэктусан, где отец-партизан сражался с японцами, в 1942 году родился Любимый Руководитель[92] Северной Кореи Ким Чен Ир – отец нынешнего диктатора. Появление на свет Ким Чен Ира отмечали великие предзнаменования. Скованное льдом озеро под горой треснуло, возвещая о его величии, в небе появились двойная радуга и новая звезда, и оттуда спустилась ласточка. Уже через три недели Любимый Руководитель умел ходить, а через еще две недели свободно говорил. Позже он стал гением разума и спорта, написал 1500 книг за три года и мог управлять погодой.

На самом деле Ким Чен Ир родился в невзрачном селе Вятское к северу от Хабаровска. Его отец[93] бежал из массива Чанбайшань за Амур и командовал батальоном 88-й стрелковой бригады, где воевали китайские и корейские партизаны. Ребенок появился в 1941 году, но этот год менее благоприятен, чем 1942, поэтому дату поменяли. Любимый Руководитель, как и его отец и сын (нынешний Уважаемый Высший руководитель[94]), отличался некоторой андрогинной полнотой, что наводит на мысли о питающем божестве для его народа.

Несмотря на пропаганду, он был весьма привязан к земле и боялся летать. Путешествовал исключительно в роскошном вагоне собственного бронепоезда. Советские сопровождающие описывали, как во время тайной поездки в Москву он употреблял свежих омаров, которых ежедневно доставляли самолетами[95], жареную ослятину и шампанское, пока его народ голодал.

Сегодня в Вятском нет памятника, увековечивающего его рождение, хотя советские документы свидетельствуют об этом. Однако за селом китайцы поставили памятник интернациональной 88-й бригаде – связка позолоченных винтовок.

Хабаровский краевой музей расположен рядом с мысом, где стоит Муравьев-Амурский. Шкафы с темными переливающимися бабочками и золотокрылыми стрекозами, с кварцем, хрусталем и зернами лунной породы сменяются скелетами мамонтов, изящными лодками и одеждой коренных народов, сделанной из рыбьей кожи. Все животные, которых вы могли никогда не увидеть за месяцы сибирских странствий, избежали обычной ветхости таксидермии и выглядят глянцевыми, как живые. Вы видите маленького белоснежного горностая и сибирскую кабаргу с грациозными ногами и причудливо изогнутыми зубами. На скале отдыхает великолепный амурский тигр. Можно посмотреть в колючие глаза и лопатообразную пасть гигантской калуги, древнего князя амурских рыб, бока которой выступают позвонками – словно внешний хребет[96].

Но самое печальное существо – оплывший каменный монстр у входа, в котором с трудом можно опознать черепаху. Смутно различаются опухшие ноги и пустая приподнятая голова. На ее спине стоит сломанная стела, надпись на которой, даже если еще существует, замазана. Масса рептилии выглядит практически нерушимой, но она была расколота надвое, а потом грубо склеена. По обеим сторонам – гранитные обезьяны.

Согласно пояснению, это памятник 1193 года одному из полководцев чжурчжэней, обнаруженный севернее Владивостока. Такие конструкции были традиционными для Китая – черепаха являлась символом выносливости – и чжурчжэни, прародители династии Цин, переняли их вместе с китайской письменностью. Во время резких разногласий между СССР и империей Мао Цзэдуна в 1960-е годы огромное животное было разбито и лишь спустя годы вернулось на старое место.

Наличие таких артефактов на территории России по-прежнему вызывает серьезное беспокойство. Век назад русские ученые и археологи, так называемые «заамурцы», легко признали наличие китайских поселений и китайского влияния по Амуру и Уссури, обнаруживая остатки крепостей и храмов внутри российских границ и сожалея об уничтожении китайских статуй русскими поселенцами.

Но к середине двадцатого века – по мере углубления взаимного недоверия – идею, что Китай проник в Сибирь задолго до русских, обычно отвергали. В соответствии с директивой КГБ множество географических названий русифицировали, а неудобные истории загнали в сноски. Самый прославленный из заамурских исследователей Владимир Арсеньев умер в 1930 году, но даже после смерти его обвинили в заговоре и расстреляли его жену. Это он установил перед Хабаровским музеем черепаху со стелой и таблички с китайскими иероглифами, ныне исчезнувшие. На месте старого дома Арсеньева, из которого ушел умирать в тайгу его местный проводник Дерсу Узала[97], стоит гостиница «Интурист», но на улице Муравьева-Амурского в честь путешественника посажено дерево – скоротечная дань уважения[98].

Ловлю себя на мысли, что отсутствие надписей на китайском языке вдоль российского Амура отражает не столько лень, сколько подсознательный страх перед китайскими претензиями на эту территорию. Однако присутствие людей из Поднебесной в Хабаровске столь же эфемерно, что и в Благовещенске. Есть те, кто приезжает сезонно и трудится в закрытых сообществах; однако стройплощадки, где они некогда толпились, сейчас стоят пустыми, либо там работают выходцы из Средней Азии. Русских беспокоит появление китайцев на рынках. На переполненном центральном базаре, где в неподписанных ванночках красуется контрабандная икра и предлагают сибирскую норку, китайцы торгуют одеждой и даже цветами.

– Этим желтым торговать запрещается, – говорят мне русские. – Мы не знаем, как они попадают сюда.

Попадают они сюда, естественно, с помощью полулегального партнерства с российскими гражданами. Я высаживаюсь в восьми километрах от города из автобуса, набитого женщинами с большими сумками, и едва узнаю рынок, где бродил двадцать лет назад. Тогда тут был задрипанный поселок из прилавков под жестяными навесами, где трудились агрессивные китайские торговцы. Сейчас все перестроено в улицы из псевдошвейцарских домиков-шале. Тут предлагают отчаянные скидки на все – от курток из искусственной кожи до меха песца, и 1000 рублей превращаются в 500 и 100 (меньше двух долларов). Вдоль улиц стоят ряды пластиковых манекенов в солнцезащитных очках, больших бюстгальтерах и ночных рубашках (а иногда только отдельные ноги в джинсах) – в ожидании россиян, которые больше не могут себе позволить такие покупки. И я слышу старую обиду от стоящих поблизости продавцов:

– Китайцы возвращаются, им нельзя доверять, их больше, чем вы думаете…

Тамара носит темные очки даже в сумраке церкви. Натянутый низко черный берет, черный сутулящий анорак на плечах – кажется, что она поглощает сама себя. Она достаточно любопытна, чтобы поговорить с оказавшимся рядом иностранцем, но позже, в украинском кафе, не снимает ни берета, ни очков, словно готовясь к бегству.

– Зачем вы здесь? – полушепотом спрашивает она.

– Путешествую по Амуру.

– Вот как.

Кажется, она считает это естественным. Говорит, что люди любят реку, Батюшку, несмотря на всё.

– Несмотря на что?

Этот вопрос вызывает какие-то воспоминания, однако ее голос едва слышен сквозь шумы кафе.

– Наводнения. Шесть лет назад под воду ушла половина нижнего города. Сейчас там поставили волнорез. Китай тоже затопило. Много погибло. У нас тысячи домов пострадали.

Эти летние наводнения – проклятие и ужас Амура. Изменения климата не ослабили их.

– А у вас что случилось?

– У моей семьи был домик на островке напротив, дача. Летом мы сажали овощи – ил очень плодороден, – но наша дача построена слишком близко к воде. После наводнения мы поехали туда и не смогли ее найти. Я заплакала. Потом дочка увидела над самой водой крышу. Наш дом остался единственным. Остальные смыло.

Она бормочет, что дача была спасением, но не говорит, от чего. Она снимает темные очки: у нее раскосые карие глаза. Понемногу она рассказывает о своей жизни: две взрослые дочери, муж ушел. По ее словам, этот домик всегда был укрытием. Зимой он исчезал под снегом. Иногда она боится там медведей.

– Переплывают реку?

– Да, могут. Иногда перебираются через Амур, спасаясь от лесных пожаров. Один недавно забрался в супермаркет, продуктов наелся.

– Надеюсь, расплатился.

– Да. Его застрелили.

Ее смех запаздывает, но она снимает берет со снопа темно-рыжих волос. Внезапно она выглядит моложе, строже, более обеспокоенно. Я интересуюсь, почему она была в церкви.

Она отвечает, что в советские времена это была единственная открытая церковь.

– Меня там крестили. Отец был членом партии, поэтому крестили тайно. Но каждую зиму после этого, в нужный день мать стояла в очереди на морозе, чтобы получить крестильную воду, которую предлагали священники. Сотни человек стояли. Конечно, это была амурская вода, мутная, но священники опускали в нее серебро, и она очищалась. Это можно было почувствовать. – Она прикасается к сердцу. – Когда мы возвращались домой, мама окропляла ею наши комнаты, каждый уголок, словно крестила их, и немного воды оставляли на год в качестве лекарства от болезней. – Ее голос становится мечтательным. – Тогда многое делали втайне. На Пасху мы пекли особые куличи, очень сладкие, с изюмом. Но их всегда пекли дома. Открыто их не продавали.

Я бормочу что-то о стойкости верующих.

Она неожиданно оживляется:

– О! Мы не были верующими! Отец был коммунистом, а мать – атеисткой. Все мы были атеистами. – Она смеется над моим недоумением. – Да, мы покупали кисточки, чтобы красить яйца на Пасху, тоже втайне. Но никто не верил в Воскресение! – Словно информируя меня, она добавляет: – Бога нет.

Она зашла в церковь по привычке, а не из набожности. Теперь она хмурится.

– Думаю, люди живут традицией, а не верой. Мы делаем то, что делали наши родители. Это то, что отличает людей, не так ли? Привычка и обычай. В те годы они стали священными. Вот памятник на площади Ленина, – продолжает она. – В западной России их везде снесли, а мы тут меняем все медленнее. Я думаю, что правильнее его оставить. Он – часть нашей истории, часть нынешних нас.

Я чувствую, что она с ностальгией оглядывается на советские годы – даже с их бедностью и скрытностью, – потому что на то время пришлось ее детство, и оно было счастливым.

– В родительский день, – говорит она, – через девять дней после Пасхи, мы шли на кладбище за городом. Тогда ни у кого не было машины. Традицию посещать кладбище партия не посмела отменить. Это было бы чересчур опасно. Мы убирали могилу бабушки и дедушки, клали цветы и наливали им что-нибудь выпить. – Она слабо улыбается. – Теперь там мои родители, и я боюсь идти в одиночку.

– Почему?

– Из-за мертвых.

– Так они же ваши.

– Некоторые. – Она выглядит смущенной. – На кладбище часто приходят бездомные. Никогда не чувствую там себя в безопасности.

– Я там был, – говорю я. – Никого не видел.

– Ну, может быть, они ушли. Но мертвые тоже меняются. Раньше надгробные памятники были совсем простыми, поскольку люди были равны. Да, я знаю, что не все. Всегда были дети начальства. Но на кладбище этого не было видно. – Ее раздражение приглушается, переходя в грусть. – А сейчас семьи ставят громадные памятники людям, которые ничего из себя не представляли. Вы видели Новодевичье кладбище в Москве? Там полно знаменитостей. Но наше кладбище забито ничтожествами и прохиндеями, им строят такие огромные гробницы, словно это изменит их смерть. – Она надевает солнечные очки, словно пытаясь остановить слезы. – Смерть ничто не изменит.

Кофе у Тамары кончился. Она надевает свой берет, отступая в анонимность, и встает, чтобы уйти. Добавляет:

– Церковь, которая мне очень нравилась, была вообще не для поклонения. Ее превратили в планетарий. В детстве она вызывала восторг. Можно было видеть звезды и планеты. Но ее нет, а другого больше не строили.

На реку опустился слабый туман, превративший ее в равнину неотражающего стекла. Вскоре начинается мелкий дождь. Наш катер почти пуст, если не считать нескольких женщин с рассадой овощей, которую они будут сажать на своих дачах на другом берегу реки. Они говорят, что летний сезон тут короткий, но им нужна еда. И все же земля впереди выглядит необитаемой. Острова – полосы тьмы над водой. Горы позади тают невесомыми узорами. Высоко на берегу в небе остается золотое цветение купола Спасо-Преображенского собора. Стоящий рядом молодой человек заявляет, что слышит шум со стадиона имени Ленина ниже по реке, где Хабаровск играет с Волгоградом. Он предполагает, что местная команда забила гол. Я смотрю туда, куда он показывает, но вижу только появляющиеся из тумана длинные, сбивающие с толку баржи, похожие на двигающиеся деревни; они нагружены лесом, который отправляют в Китай.

Теперь промокший горизонт впереди чернотой деревьев заполняет остров Большой Уссурийский. Река мутнеет и становится зеленовато-коричневой. Эти острова – источник старых разногласий. Китайско-российская граница проходит по фарватеру Амура, однако река ежегодно меняется. Из-за засухи и муссонных наводнений одни острова появляются, другие исчезают, и некоторые – навсегда. Фарватер меняется, и всё осложняется появлением отмелей и подводных отложений. Китай и России отдалились задолго до вспышки напряженности на Уссури в 1969 году: с началом Культурной революции в 1966 году хунвэйбины регулярно бомбардировали советский берег пропагандой из громкоговорителей, а иногда и пересекали лед. Бывали рукопашные схватки: китайцы – с дубинками и копьями, русские – с прикладами и кулаками. В марте 1969 года на уссурийском острове, который в России называется Даманский, а в Китае – Чжэньбао, русский патруль попал в китайскую засаду. В течение двух недель волны контратак не смогли выбить окопавшиеся китайские войска, пока Советская армия не подтянула ракетные системы залпового огня и не очистила остров массированным обстрелом.

На краю пропасти, когда оба коммунистических гиганта, казалось, готовились к ядерной войне, китайцы требовали вернуть украденные у них земли к северу от Амура. Они утверждали, что Айгунский и Пекинский договоры появились в момент слабости государства и недействительны. Русские возражали, что, в свою очередь, под угрозой вымогался Нерчинский мирный договор 1689 года. Они боялись, что даже ядерный удар не сможет удержать миллионы жителей Поднебесной, если они начнут переправляться через Амур.

Когда времена стали попроще, через двадцать лет с лишним, в ходе более масштабных межгосударственных урегулирований спорный остров потихоньку отдали Китаю, озлобив местных русских[99]. Пусть это был всего лишь необитаемый низменный песчаный полумесяц, заросший ивняком, но он был пропитан русской кровью.

Еще большая проблема терзала остров, который сейчас раскидывается передо мной. Мы входим в неожиданно спокойный пролив между какой-то отмелью и Большим Уссурийским – китайцы именуют его островом Черного медведя. Русские захватили его в 1929 году, но при соблюдении международных принципов судоходства Большой Уссурийский принадлежал Китаю[100].

Однако сквозь туман за мной маячит Хабаровск. Русские нервничали из-за близости города к границе, и только в 2004 году этот последний фрагмент пограничной головоломки был решен, и Большой Уссурийский поделили надвое[101]. Общество бурлило с обеих сторон. Русские чувствовали, что отдали слишком много, китайцы боялись, что таким образом отказываются от претензий на другие украденные земли. Однако власти трубили о братском будущем. «Этот остров стал синонимом добрососедства», – сияли китайцы, он предвещает торговые связи с Хабаровском. Российская сторона объявила, что он станет безвизовой зоной для туристов, местом взаимодействия людей и встречи двух культур.

Наш катер скользит к грязному берегу, на берегу лишь ряды руин. Дома без крыш, штукатурка отстала, зияют пустые глазницы дверей и окон. Наводнение 2013 года, залившее дачу Тамары, затопило тут всё. Иду под тополями через поселение-призрак. На некоторых развалинах есть таблички, предупреждающие о видеокамерах, но сами камеры сворованы. Колоннада рынка провалилась внутрь. С пробитого потолка, как виноградная лоза, свисают деревянные планки, а из стен хлещет целлюлозная изоляция. Здесь до сих пор висит изображение японского сада – цветущая сакура и горбатый мостик, разорванный по горизонтали линией потопа: все, что было ниже, сгнило. И все время над водой иллюзией благополучия мерцают призрачные декорации Хабаровска.

Между ветхих домов появляется женщина. По ее словам, один из них принадлежит ей.

– После наводнения нам предложили места в Хабаровске, но у меня там уже есть квартира, поэтому мне ничего не дали. Конечно, большинство людей уехали. – У нее широкое упрямое лицо, которое меняет подозрительное выражение на горькую улыбку. – С чего я должна потерять свой дом тут? Я отказалась его сносить, даже когда появилась мафия с бульдозерами. Потом заявились мародеры, безработная молодежь из деревни. Остановить было некому, место наполовину пустое. Осенью пришли банды из-за реки, но они сильно поцапались с теми, кто тут уже был, и убрались.

По ее словам, она устроилась тут на низкооплачиваемую работу – не пускать захватчиков, но мне разрешено идти дальше.

Дохожу до длинного бледного здания, которое выглядит целым; когда-то тут был детсад. Баскетбольные кольца и качели все еще ярко раскрашены, но между камнями мостовой пробиваются кусты, душащие пешеходные дорожки. Дальше, на мелководье судоремонтной верфи, ждет вереница грузовых барж, а затем снова грязные следы деревни, обнесенные поломанными заборами и заваленные мусором. Какая-то семья разбирает разрушенную половину своего все еще стоящего дома. Женщина говорит, что вода дошла до карнизов. Однако она улыбается. Это ее дом, и она никуда отсюда не уедет. Огороды вскопаны и ждут рассады.

Громадный коренастый мужчина, волокущий с катера две сумки, уговаривает меня навестить живущих тут родителей жены. Владимир хочет выставить себя западным человеком. Его черная безрукавка давит на дряблый волосатый живот над черными штанами и бесформенными в них ногами. Я сижу в восстановленном доме почтенной пожилой пары, а Владимир достает из своих сумок бутылки водки и начинает пить. Для каждого тоста он наполняет мой стакан, а его теща с выражением иронии на лице готовит закуски и терпит его с понимающим молчанием. Интересно, где жена.

Вскоре на кухонном столе появляются черный хлеб, красная игра, корнишоны, стебли черемши и несколько бродячих муравьев.

Владимир чокается с моим стаканом и заверяет меня, что живет не здесь.

– Нет! Я живу в Хабаровске. Большой дом, большой! Я живу не так. – Он показывает на потертую кухню. – Я миллионер!

Он стаскивает шляпу с лысой головы; черты его мясистого лица словно пририсованы задним числом. Возможно, как раз водка ввергает его в старый русский шовинизм. Он заявляет, что китайцы боятся России, русская военная машина далеко впереди. СССР даже делал шасси американских самолетов во время Великой Отечественной войны, и Боинг 747 – в основном российская разработка.

Его тесть, проработавший сорок три года в гражданской авиации, сдержанно опровергает оратора. Слова старика обладают мягкой весомостью. Но Владимир несется на всех парах, не обращая ни на что внимания.

– Китайцы боятся, что мы к ним вторгнемся, – он по-прежнему называет эти территории Маньчжурией, – и они знают, что мы можем разбить их наголову.

Теща, жарящая на плите блины, внезапно смеется.

– Зачем нам их земля? Нам и так хватает! У нас ее слишком много. – Она добавляет в блины икру и сгущенное молоко. – Земля – это единственное, чего у нас слишком много!

Вскоре она с мужем тихонько развенчивают аргументы Владимира, но не ради его пользы – похоже, это безнадежно, – а ради их собственного психического здоровья.

Обычно он их игнорирует. Взгляд его крошечных глаз блуждает по комнате, пока что-то не настораживает его, и он не останавливает глаза на мне. Вполголоса он говорит мне, что повидал мир. У него есть армейский опыт, он служил в Литве до 1993 года и делал ужасные вещи – «Эти ублюдки хотели независимости», – затем работал в полиции, потом занимался чем-то криминальным в Японии. Когда я пытаюсь уточнить чем, он загадочно улыбается. Он изображает этакого привлекательного коррупционера. И я легко представляю, как эта его жизнерадостная маска трансформируется во что-то другое. Только позднее я понимаю, почему черная безрукавка и толстые голые руки застряли в моей памяти: это воспоминание о лохматом головорезе, который молчаливо входил и выходил из моей камеры в Дамаске, где меня годом раньше задержала тайная полиция.

Интересно, как пожилая пара оказалась в такой ситуации. Между ржавых хозяйственных построек в их саду валяются рамы стульев и кроватей, на которых сгнила ткань.

– Вещи мы не смогли спасти, – говорит старик. – Спасли только печь и холодильник, подняв их на столы. – Он вытягивает руку к потолку. – Вода доходила досюда. Рыбы заплывали через окно.

Жена смеется:

– Весь остров ушел под воду!

– Как мне добраться здесь до китайской границы? – спрашиваю я.

Я слышал, что в центре острова, около границы, есть одинокая церковь. Однако женщина отвечает:

– Никто туда не ходит. Незачем. Та церковь – просто символ. Если хотите подойти к границе, в любом случае нужно разрешение.

– Предполагалось, что она станет этаким местом встречи миров.

– Там пустырь.

– Китайская сторона тоже разрушена, – встревает Владимир.

– Нет, – отвечаю я. – Они все восстановили.

Прошлой осенью я был там с воспитателями из Фуюаня. Место превратили в природный болотный заповедник, восстановили деревянные мостки для прогулок. Он привлекал 60 тысяч посетителей в год. Но граница при этом была безлюдной.

Владимир вздыхает.

– Китайцы добиваются своего. – Затем объявляет: – Завтра я должен встретиться с китайской делегацией. Продвигаю один китайский журнал в качестве агента. Я говорил тебе, что я миллионер? Приходи завтра, встретишься с ними. Мы отметим!

Наполовину я ему верю. Пытаюсь представить себе, как он развлекает какую-то делегацию в этом разрушенном месте, где китайцев, несомненно, ненавидят. Но, думаю я, может быть, таким способом некоторые бизнесмены совместно с мелкой мафией обходят таможенные законы и налоги. Может быть, завтра Владимир будет иначе одет и будет иначе говорить перед элегантными китайскими посланниками. Возможно, он вообще не глупый позер, а хитрый игрок, разыгравший представление.

Поэтому на следующий день я вернулся – на случай, если эти китайцы нашли дорогу в бедный домик его тестя и тещи. Однако, разумеется, никого не было – только довольно пьяный спотыкающийся Владимир в темных очках. По его словам, он теперь поедет в Харбин или, возможно, во Владивосток.

– А ты куда собираешься? – спрашивает он. – А, по Амуру до Комсомольска. Это небезопасно. – Он в раздумьях плюхается в кресло. – Это опасно.

Возможно, проскочила искра настоящего беспокойства.

– Я мог бы отвезти тебя туда, если бы у меня была машина…

Глава 9

Город на заре

Перед Тихим океаном возникает плотный тысячекилометровый барьер из заросших лесом гор, и Амур совершает внезапный грандиозный поворот на северо-восток. Около Хабаровска в него вливаются воды Уссури, и увеличившийся поток по, местами, безмерно широкому руслу проходит последние сотни километров до океана через лабиринт островков и отмелей.

Восточнее в лесах этих гор Сихотэ-Алиня веет летним теплом Тихого океана, и лиственницы и пихты северной тайги смешиваются с субтропической флорой – маньчжурский орех, клен, пробковый дуб и липа. Гигантские лианы, виноградная лоза и пахнущие лимоном магнолии переплетаются над травяным покровом, где растут жасмин и барбарис, а цветущий осенью женьшень привлекает браконьеров, торгующих сырьем для китайской медицины. Мир северных животных пересекается с миром южных. Лоси, волки, рыси и росомахи встречаются с черными уссурийскими медведями и красивыми, почти вымершими дальневосточными леопардами. Дикий кабан кормится там, где сбросил орехи корейский кедр, а сам он становится добычей амурского тигра. Это великолепное создание, Panthera tigris altaica, до сих пор бродит по своей территории: осталось примерно 450 особей, хотя некогда зверей было 10 тысяч. Он весит до 270 килограммов, на гигантских лапах рыскает в лесу по собственным тропам и может бросаться на добычу со скоростью в 80 километров в час. Тигр охотится на пятнистых оленей, горалов и лосей, иногда нападает на медведя или рысь, но крайне редко – на людей. Иногда он даже ловит рыбу.

Однако этот приморский район остается у меня позади – Амур от него отворачивает. Зажатые между рекой и Японским морем горные хребты к северу понижаются, Амур входит в регион более холодного и сурового климата. По его берегам разбросаны редкие поселения местных народов: нанайцев, ульчей и нивхов, по слухам, поклоняющихся медведям. Осенью вверх по реке из Тихого океана идет лосось и гигантский осетр. Не знаю, как мне добраться до этих мест. Река трудна для плавания, отмели в ней постоянно меняются. Моряки боятся и ненавидят ее. В своем уединенном беге к Тихому океану она некогда несла мечты России об океанской торговле и могуществе, однако стоящий в устье Николаевск-на-Амуре, основанный в девятнадцатом веке как плацдарм для будущих завоеваний – всего лишь пятнышко на моей карте, как будто вся человеческая жизнь иссякает в колоссальном эстуарии реки.

Никто не знает, существовало ли некогда на месте Сикачи-Аляна святилище, кладбище или, может быть, город. Тропинка под ногами из оранжевой земли и черного камня, а поодаль – блеклый в тумане Амур. Несколько миллионов лет назад ныне потухший вулкан изверг лаву, которая стеной застыла на многие километры вдоль берега, а потом ее разрушал трескающийся лед реки. Можно подумать, что эти базальтовые громады были некогда частью крепостной стены или волноломом (первые исследователи считали, что здесь находился разрушенный город), однако они валяются в искрящейся бессвязности.

В березовом лесу выше находится небольшое село, наполовину русское, наполовину нанайское, и к моим карабканиям среди скал присоединяется апатичная экскурсоводша из непосещаемого музея. Через каждые несколько метров на какой-нибудь случайной поверхности появляется мрачно блестящая резьба. Некоторые из рисунков настолько малозаметны, что кажутся просто морщинами в камне: намек на спираль или зубчатые линии. Первые исследователи иногда могли определить наличие изображения только на ощупь. Однако другие рисунки шокируют словно ожившим камнем: грубые лица, присевшая птица, изображение лося с ребрами и рогами, очертания человека. Один раз я забираюсь в щель между валунами и натыкаюсь на сверкающую маску с оскаленными зубами.

Эти изображения в буквальном смысле неисчислимо стары. Они относятся к какой-то далекой неолитической древности – возможно, шесть тысячелетий назад, а потом эти камни накренил плывущий весной лед. Экскурсоводша показывает загадочную лодку – наклонную зубчатую линию, – которая, по ее словам, уносила мертвые души на небо. Один раз я натыкаюсь на рисунок более позднего времени, где два зверя с бычьими головами – возможно, ныне вымершие создания – скачут вместе по магматической породе, их ноги и хвосты чудесным образом неопаленные.

Но самый распространенный сюжет, повторяющийся раз за разом, – похожее на маску лицо со впалыми глазами и обезьяньей челюстью, окаймленное линиями. Иногда эти лица смотрят целиком со скалы, иногда остается только пара глаз или остатки ухмылки, словно фигуру снова поглотил камень. Но это не те глаза, которые видят, и не те рты, которые говорят. Они больше похожи на записанные идеи – вот только не известно, чего или кого. Их назначение и первобытное воздействие – исключительно предположения.

Некоторые из этих петроглифов, осевших в русле реки, в зависимости от времени года оказываются под водой и исчезают. Самый большой изображает задумчивого монстра, из наклонных глаз и бровей которого концентрическими линиями изливается выражение бездонной меланхолии. Когда уровень реки понижается, этот демиург является из воды, как ее воплощенный дух.

Возможно, потомками тех, кто создал эти изображения, являются нынешние нанайцы, говорящие на языке, близком к маньчжурскому. Высказываются предположения, что мотивы камней Сикачи-Аляна проявляются в декоративном искусстве нанайцев, даже в деревянных чертах идолов, от которых они отказались. Божественная змея из их фольклора – добрая и мудрая рептилия – заново открывается в нечетких змеях, вырезанных на валунах, а врезанные в камень птицы связываются с нанайским представлением, что души нерожденных – это птенцы на деревьях. Однако это не особо убедительно. Люди, которые так кропотливо выкалывали свои верования на камнях каменным рубилом и каменным молотком, возможно, жили до нанайцев и либо вымерли, либо растворились в других народах к недоумению этнографов, и я карабкаюсь вверх, воодушевленно озадаченный. Дождь едва накрапывает.

В селе негде переночевать. Почти половина жителей уехала в поисках работы. Однако один мужчина на старой «Ладе» отвозит меня на полузакрытую базу отдыха в нескольких километрах, где приветливая нанайка находит мне домик с одеялом, а потом уезжает. Здесь нечего есть, а мой неприкосновенный запас закончился. С наступлением темноты лес вокруг отозвался стуком дятлов. Во мраке шумит какой-то мелкий приток Амура, взволнованный дождем, и на рассвете между деревьями я вижу под круто падающими склонами серо-зеленый поток, прошитый белыми волнами.

Таксист везет меня за сто тридцать километров к северу, в Троицкое. Мы едем через полуосвещенные леса: березы толпятся вдоль покрытой подтаявшим льдом дороги с залатанными выбоинами. К западу среди песчаных отмелей растекается Амур. Иногда его долина расходится на восемь километров в ширину. Водитель – невысокий живчик с бритой головой. Он счастлив, что у него есть работа.

– Зимой с работой было безнадежно. Снег всё остановил.

Мы едим в похожем на пещеру придорожном кафе: борщ, колбаса, пельмени.

– А на кой черт тебе надо в Троицкое?

– Это центр нанайцев.

– А что с нанайцами? – Он помнит, что население города сократилось до 15 тысяч человек и коренных жителей наберется едва треть. – Они сейчас смешались с нами, русскими.

Конечно, это должно быть правдой. Из так называемых «малых народов», населяющих Сибирь и Дальний Восток, в долине Амура многочисленнее всего нанайцы. Однако их наберется едва 12 тысяч человек. В девятнадцатом веке, когда с севера и юга давили русские и китайцы, местные народы теряли лучшие места для рыбалки и охоты, становились разнорабочими и попадали в долговое рабство. Их поражали оспа, алкоголь и опиум. В советское время формальное создание их собственного района с центром в Троицком стало тестовой площадкой, где эти обедневшие люди, считавшиеся «бескультурными», могли перепрыгнуть через историю в чистый коммунизм Homo Sovieticus, человека советского. Как и для всех россиян, для них эта навязанная самоидентификация сейчас дискредитирована, и подавленная ею нанайская культура угасает, как и нанайский язык.

По мере приближения к Троицкому лес уступает место болотам с узкими протоками и летающими цаплями. Как и предупреждал таксист, город уныл: это объединение многоквартирных домов, коттеджей и лачуг; некоторые обветшали, некоторые нарядно смотрятся под кричащими пластиковыми крышами вдоль дорог, слишком просторных для местного населения. Между домов и вдоль улиц петляют трубы в серебристой изоляции, которые непрактично зарывать в промерзающую почву. На пустой площади – военный мемориал и выкрашенный золотой краской Ленин.

Единственный признак нанайцев – небольшой музей, где сдержанная смотрительница с раскосыми глазами и поднятыми скулами, характерными для ее народа, за несколько рублей протягивает мне билет в ее прошлое. Возможно, эта ее безмолвная застенчивость или предсказуемость экспонатов – вышитые платья, хрупкие на вид луки и гарпуны, рогатый головной убор шамана – оставляет у меня ощущение культуры не столько сохраненной, сколько плененной. Советская власть создала множество таких музеев, словно для того, чтобы очертить и положить предел обществу, отправив его под стекло: это не вернется, это место заняли мы.

По сообщениям, нанайцы до завоевания были добрыми людьми, мягко обращавшимися с женами и уважительно – со стариками. Они жили совместно, часто по сорок человек в большом жилище с окнами, занимались рыбной ловлей с помощью хрупких лодочек и сетей с пробковыми поплавками. Их вышивка и резные изделия очень красивы. Летом они носили рубашки из водонепроницаемой рыбьей кожи (они висят в музейных шкафах вместе с положенным ниже скребком для удаления чешуи), зимой ходили в одежде из собачьих или оленьих шкур, а в обувь из рыбьей кожи или из шкур вкладывали стельки из травы. Их мир был полон божеств (сам Амур был духом), воплощенных в деревянных идолах, которые сейчас несут ярлыки и лишены волшебной силы. С особым почтением нанайцы относились к медведям. В мифах и верованиях женщины вступали в связь с медведями и рожали от них детей.

Спускаюсь туда, где река раскинулась на полтора километра между галечными пляжами, оставленными отступившей водой. Я думаю, что следы коренной жизни остались, но не здесь, а дальше к северу, в более отделенных местах и на дальних притоках. На пустом доме узорчатой кирпичной кладкой выложен обманчивый советский лозунг «Миру – мир», а ниже струей из пульверизатора написано: «Толя любит Татьяну». Рядом распростертыми крыльями блестит православный крест, который двадцать лет назад поставили в память о жертвах политических репрессий. Он окружен цепями и зарос; написанные строки Анны Ахматовой оплакивают безымянных умерших.

В единственной гостинице нет мест, однако мой водитель задержался, тщетно надеясь на пассажиров до Хабаровска, и везет меня вдоль по реке Маноме до пустого гостевого дома. Я получаю ключ от соседа, который говорит, что отсутствующий хозяин тоже живет здесь и чтобы я оставил немного денег на кухонной полке перед отъездом. Поэтому я оказываюсь один в чужом доме. Это сплошное дерево и резьба – от хилой внешней лестницы до банды вырезанных гномов внизу. В полной мух кухне странно пахнет мешанина тушеного мяса и пирожков, однако имеется черный хлеб и яйца от роющихся в мусоре кур. Снаружи над грядками с ирисами вьются бабочки-парусники, а у пруда притулилась парочка гипсовых пеликанов.

Вечером иду вдоль Маномы, следом бежит какая-то кошка с разорванными ушами. Я помню, что весенний лес полон энцефалитными клещами, но слишком легкомыслен, чтобы повернуть назад. Манома рождает длинное серебристое буйство между берегами тонущих ив, кружась странными водоворотами, прежде чем снова разгладиться и бежать со всей полнотой и скоростью к невидимому Амуру. Только начали распускаться березовые и кленовые почки, под деревьями собираются ветреницы.

Возвращаюсь в огромную кровать. Стены вокруг сделаны из сколоченных древесно-стружечных плит со штемпелем, извещающим о том, что они не подпадают под правила, регулирующие содержание формальдегида. Кошка с разорванными ушами лежит снаружи перед дверью. Пытаюсь вспомнить, что такое формальдегид. Возможно, он уничтожает энцефалитных клещей. Ночью до меня доносится только лепет Маномы.

Ближе к Комсомольску-на-Амуре, некогда закрытому городу военных заводов, вы наконец-то выбираетесь из болотистых лесов, проезжаете по полуторакилометровому мосту и с наступлением темноты оказываетесь на берегу Амура. Позади вас раздается кваканье тысяч лягушек из сырого парка рядом с мемориальным комплексом, посвященным погибшим в годы Великой Отечественной войны. Старики рассказывают вам, что это голоса мертвецов, поскольку город построен на мешанине братских могил. С реки дует теплый ветер. Набережная пустынна. Но в едва освещенном парке есть люди, гуляющие с собаками – большими мастифами, а на скамейках вдоль дорожек курят старики.

Утро раскрывает речную эспланаду, застрявшую между перестройкой и обветшанием. Двадцать лет назад я приезжал сюда по пути в Магадан, и ничего не изменилось. На плакатах – щедро запланированная застройка: музеи, спортивные центры, даже копия нанайского стойбища, расположенного раньше на месте города. Но вместо этого вы шагаете по бессвязной площади с расколотой мостовой. У заброшенного паромного терминала, где я надеялся сесть на судно на подводных крыльях, чтобы отправиться на север, простаивают бульдозеры. На противоположный берег накатывают темные холмы, а в небе висит далекий скелет ферменного моста.

Огромный валун над рекой отмечает основание Комсомольска в 1932 году, когда отряд комсомольцев-первостроителей (комсомол – это советская молодежная организация) высадился на берег, чтобы построить в этой глуши город. Фигуры на высоком постаменте, вдвое больше человеческого роста, шагают в глубь территории с киркой и теодолитом; впереди – поэтический юноша и более земная девушка. Это стало мощным событием в советской пропаганде. Вскоре расцвела легенда о мегаполисе, построенном исключительно волей, социалистическим задором и самопожертвованием. Однако у первостроителей было мало умений, и их плохо обеспечивали. Первую зиму они провели в хижинах из прутьев, обмазанных глиной, – в сильные морозы, отрезанные от мира речным льдом и непроходимым лесом. Они страдали от цинги и куриной слепоты, а весной – от нашествия гадюк. В городском музее, где я двадцать лет назад видел котелки, керосиновые лампы и письма этих легендарных первостроителей, память о них съежилась до единственного реконструированного помещения, где стоят самовар и заводной патефон. В гулких залах, где смотрители торопятся вам помочь, приездам Хрущева и Горбачева и даже афганской войне отведено больше места, чем основателям так называемого Города на заре[102].

Проспект Первостроителей за их статуей начинается тропинкой среди цветущих деревьев, затем проходит через исчезнувший исправительный лагерь и становится бульваром, идущим мимо многоквартирных домов до железнодорожного вокзала в трех километрах. На фотографиях первых зданий города видно немало плохо подогнанных бревен и перекошенных окон. В любом бараке имелся красный уголок с бюстом Ленина. Однако за пару лет этих поселенцев поглотил поток политических заключенных, который увеличивался по мере разрастания сталинской паранойи, пока за долгие годы здесь не прошел миллион осужденных. Их лагеря и братские могилы лежат под городом своеобразной картой теней. На этих местах сейчас швейная фабрика, родильный дом, металлургический комбинат. Даже в музее их история отретуширована. Прошлое изменяется. Единственный памятник, который я нахожу в этой печально известной глуши, прячется за автобусной остановкой на улице Ленина: обнесенный колючей проволокой расколотый монолит, на котором знакомая формула: «Жертвам политических репрессий». Кто-то положил здесь алые гвоздики.

В 1945 году сокращающиеся ряды заключенных пополнили 50 тысяч японских военнопленных; их держали так долго и в таких тяжелых условиях, что половина умерла. Памятник им – своеобразная ирония. Они украшали город, который их уничтожил. Когда я поднимаюсь по бульварам старого центра, все дома – от арочных дверей и окон до балконов с балюстрадами и лепных карнизов – выстроены японцами. Их каменные фасады сияют в центре города тканью лепной красоты: цвет шампанского, лососево-розовый, селадоновый[103], сизый. Скромный памятник японским военнопленным стоит в сосновой роще недалеко от их гостиницы «Амур».

Но когда я иду дальше, всё изящество архитектуры рассеивается. Появляется знакомая серятина. На тротуарах – безразличные мужчины и тяжеловесные выносливые женщины с выкрашенными перекисью волосами. Машин практически нет. Кажется, что город застыл в неопределенности, ожидая какого-то события. То тут, то там перетяжки над улицами объявляют: «Я люблю тебя, Комсомольск», словно подпитывая угасающую верность. Население быстро сокращается. Большой экран на безликой главной площади показывает Комсомольск будущего – с широкими пешеходными улицами и залитыми светом набережными. Словно страна грез, он нависает над проходящими под ним людьми.

Мне вспоминается старая Россия сорокалетней давности. В витринах ничего нет. Хмурые продавцы и кассиры огрызаются. В регионе, где полгода минусовая температура, я захожу в кафе через завернутые в изоляцию металлические двери и часто не вижу ничего, кроме столов с составленными стульями или запертой внутренней двери. Любой офис спрятан в муравейнике других, нужно добираться по неосвещенным коридорам, где большинство дверей закрыты. Я пытаюсь найти священника, которого знал двадцать лет назад – офицера КГБ, ставшего баптистским священнослужителем, – но дверь его старой квартиры открывает сердитый незнакомец в потертом свитере, разбуженный посреди дня или поднятый после пьянки; он никогда не слышал о моем знакомом.

Я рискнул обратиться к Александру. Хочу добраться до далеких поселений и нашел в интернете, что этот человек устраивает поездки на рыбалку по отдаленным притокам Амура. Такое может вообще не сработать, и я с беспокойством жду его появления в своем потрепанном отеле. В холле поочередно появляются подозрительного вида юноша, старуха, продающая сигареты, развязный пьяница. Молча репетирую оправдания для отказа, которые может привести Александр. Наконец входит крепко сложенный мужчина в армейской форме, с охотничьим ножом на ремне и отпущенной каштановой бородкой. Он выглядит как идеальный сибиряк, быть которым мечтают школьники, как первопроходец лесных глухоманей, которые якобы исчезли.

К моему облегчению, это и есть Александр. Он откровенно оценивающе смотрит на меня. Не знаю, что видит он. Я вижу гиганта лет тридцати пяти, излучающего обоснованную, даже дерзкую уверенность в себе. На улице он оживляется, идет быстро. Бегло говорит на американском английском.

– Выучил на работе. Работал на Сахалине на одну американскую газовую компанию, потом на Чукотке у канадских золотодобытчиков. Платили хорошо, но работа – дерьмо. Парни там только и думали, чтобы трахнуть девушек, русских малолеток, тем нужны были деньги или шанс попасть в Штаты. В конце концов я решил, что мне достаточно. Хотелось независимости. Жена сказала: делай то, что нравится. Начал заново, занимаюсь вот этим.

Даже при таких размерах люди на улице просят у Александра сигарету или огоньку. Есть в нем какая-то неиспорченность. Последние мои сомнения исчезают вместе с первой кружкой пива в шумном баре. Он смотрит мне в глаза и говорит:

– Вот как мы сделаем. Есть у меня знакомый – Игорь. У него «Лендкрузер». Бизнес связан с пушниной, он занимается соболем, но знает рыбаков на севере, которые возят нас. Тоже браконьеры, но вот так уж они живут. Игорь будет тут послезавтра. – Он видит мою гримасу. – Все в порядке. Я знаю его. Он будет.

В следующие три дня Александр находит бары и ресторанчики, о существовании которых я не подозревал. Он ест и пьет в умопомрачительных количествах. Обнаруживаю, что погружаюсь в пивную праздность, опрокидывая кружки эля «Харбин», хольстеновского «Мира настоящих мужчин» и местного пива, на этикетке которого Муравьев-Амурский сжимает кружку, а еще фигурируют нанайка, хоккейный чемпион и Хабаров. После каждой второй порции Александр выходит на улицу покурить, и мне мимолетно вспоминается Лян.

Но у Александра нет городских проблем – а если и есть, он избавляется от них на природе. В городе у него жена и двое маленьких детей, однако ему не терпится путешествовать по глуши. Лес дает глубинное воодушевление и парадоксальный покой.

– Двадцать минут езды – и можно оказаться в каком-то совсем диком месте, – говорит он. – Олени будут пастись. По дороге в Советскую Гавань доезжаешь до перевала, и перед тобой долина, и никого – только тайга. Ты в горах в тропическом лесу, а с деревьев свисает мох. Южнее лес такой плотный, что едва прорубаешь дорогу. Надеюсь, я смогу показать это своим детям. А ведь есть еще и рыбалка…

Ему хочется, чтобы я ощутил эту страсть. В сонном баре его кружка пива остается нетронутой. Его голос окрашен восхищением. На тихом островке, где он часто рыбачит, летают стаи уток, а берега изукрашены отпечатками копыт оленей и следами кабаньих раскопок. Он любит находить особые участки реки, изучать заводи и отмели, где скрывается рыба, а потом ощущать внезапную дрожь удилища и рывок: щука, карась, змееголов…

Он спрашивает:

– Вы когда-нибудь рыбачили?

– Только в детстве. – Мне вспоминается ловля на канадской реке, когда мою руку поддерживала рука отца.

– Канада, – говорит Александр. – Медведи.

– Никогда не видал ни одного.

– Ну, если увидите тут медведя, просто стойте во весь рост. Делайте себя больше.

– Для вас это нормально. Вы бы медведя до смерти напугали. Я бы залез на дерево.

– Медведи лазают по деревьям.

Конечно, я надеюсь увидеть медведя. Александр иногда видел их следы, один раз – следы тигра.

– Вы никогда не увидите ни тигров, ни волков, – смеется он, – но они вас видят.

Я вспоминаю вой волков в Монголии, подозванных в сумерках охотником Монго, и как они потом незаметно ушли. Александр любит такие вещи. Иногда под вечер после выпивки его речь становится более быстрой и беспорядочной. Он излагает легенды, которые, должно быть, вошли в народный фольклор: как во время Гражданской войны белые армии исчезли через туннели под Хабаровском, как последний царь бежал в Англию к двоюродному брату Георгу V, как русская армия обстреляла остров на Уссури, отданный китайцам, и затопила его. Но он всегда добавляет своим жизнерадостным рычанием:

– Но я думаю, это все хрень. – И добавляет: – Тебе придется привыкнуть к этому. Бывает, что ругаюсь. Само собой выскакивает…

Он не может не нравиться. Мы чокаемся пивными кружками и надеемся на будущее. Но он говорит:

– Я могу быть мерзким. Иногда я думаю, что нас двое. Есть Нормальный Александр, как сейчас, а потом появляется Паршивый Александр. У паршивого бывает хреновое настроение, особенно после выпивки. Просто игнорируйте его. Он поменяется.

Вдали от города среди лесистых холмов раскинулось старое кладбище Комсомольска. Ступени из утрамбованной земли поднимаются и спускаются по склонам, заросшим березой, – среди черных надгробий и зарева искусственных цветов. В туманном солнечном свете, кроме нас, никого. На холмах слышны кукушки. Плотность могил под березами и липами, иллюзия живых цветов и взгляды выгравированных на черном камне лиц вызывают ощущение замкнутого общества, куда мы вторглись незаконно. У многих могил есть металлические столы и стулья, и пришедшие могут пообщаться друг с другом и умершими.

Мы подходим к территории, которая пышнее прочих. Здесь выпирают платформы из сияющего мрамора, а на возвышающихся сверху стелах выгравированы фигуры в полный рост. Все они молоды и небрежно хамоваты. На их надгробиях изображены ангелы. Жизнь этих людей была короткой – это могилы главарей мафии, которая процветала в хаотичные ельцинские девяностые, когда бандиты стали теневыми правителями на Дальнем Востоке. В частности, их вотчиной был Комсомольск. Здесь могилы убитого Александра Волкова и Сергея Лепешкина, повесившегося в камере на собственных шнурках в возрасте 29 лет. Они стоят в мешковатых брюках и кожаных куртках, засунув руки в карманы, словно эти руки ничего не совершили. К ним прилагаются православные кресты с тремя перекладинами, гравированные восходы, коленопреклоненные ангелы и железные розы. Кто-то положил конфеты.

Александр читает даты без эмоций.

– Когда я был школьником, они контролировали все. У всех нас была возможность присоединиться к какой-нибудь банде, многие так и делали. Школьники работали по мелочам, какие-то поручения выполняли, но недолго. – Он кисло смеется. – Только один из моих товарищей пытался всерьез стать бандитом. Они вдвоем с другим парнем избили какого-то пьяного, думая, что это добавит им славы. Он хотел стать важной шишкой в мафии, но его не взяли. Живет сейчас с мамой и носит розовые рубашки.

Мы проходим мимо других могил; в основном этим убитым в разборках бандитам под сорок, хотя одному всего двадцать. Пристально смотрящие лица не улыбаются. Эпитафии не претендуют на покаяние, здесь только сожаление. «Братья! Как печально хоронить друзей. Лучше посидеть и поговорить…» Они просят, чтобы им простили грехи и они попали в рай.

– В конце концов банды сошлись между собой, – говорит Александр. – Хабаровская мафия отложилась от комсомольской, они перестреляли друг друга и сильно ослабли. Я помню, смотрел мультфильм в кафе по телевизору, когда в квартале от меня начали стрелять. Двое парней в масках с АК-47 вышли из фургона и расстреляли какого-то криминального авторитета с охранником. Естественно, их никто не арестовал. Но все это мешало иностранным инвестициям, так что Путин прислал ФСБ и придавил их.

Самым могущественным и одиозным из них, крестным отцом всего российского Дальнего Востока, был Евгений Васин по кличке Джем. Его империя вымогательства и протекционизма охватывала все предприятия – от казино до судоперевозок. В годы постсоветской анархии его правление в Комсомольске создавало иллюзию успешного покровительства, и город казался безопасным и хорошо организованным. Однако Джем полжизни провел в лагерях и распространил криминальную субкультуру на внешний мир. В 2001 году в возрасте 49 лет он умер в тюрьме от сердечного приступа, что породило слухи о более темных причинах смерти. На его похоронах собралось более двух тысяч человек – элита экс-советского преступного мира, и он занял свое место среди этой запоминающейся аристократии: «Япончик» Иваньков (убит на семидесятом году жизни), Дед Хасан (убит снайпером в 2013 году), «Сильвестр» Трофимов[104] (взорван в «Мерседесе» в 1994), сбежавший за границу киллер Александр Солоник (задушен в 1997), бывший борец из Грузии Отари Квантришвили (застрелен в 1994).

Могила Джема – самая роскошная на кладбище. Выгравированная лазером Дева Мария скорбит рядом с крестом, а сентиментальная эпитафия изливает печаль потери под экстравагантными крылатыми ангелами. Однако на могильном камне мы видим мальчика-переростка в мятом жилете и свободно завязанном галстуке. Он выглядит неуклюжим и простым: хулиган с детской площадки.

Три года после смерти Джема за кладбищем присматривали его приспешники. Говорят, что вместе с ним закопали золото. Но мы возвращаемся в одиночестве по мерцающим березовым дорожкам, где под ногами лежат прошлогодние листья и пластиковые цветы, и не слышим ничего, кроме резких криков ворон.

– Даже сейчас, – говорит Александр, – если у тебя есть собственная квартира или машина, пожилые думают, что ты принадлежишь к какой-то мафии.

Мы находим такси до города. У водителя худое изможденное лицо; одну руку покрывает паутина татуировки.

– Это означает, что он грабил квартиры, – шепчет Александр. Таксист выглядит достаточно старым, чтобы работать на Джема. – Эти татуировки – как почетный знак и предупреждение для всех, кто имеет с тобой дело. Целый язык. Тату на плечах означают босса, а каждый купол собора на спине – одна судимость.

Таксист петляет между выбоинами и колеями. Он жалуется, что страной управляют дураки и преступники.

Ближе к реке, рядом с болотистым парком раскинулся мемориальный комплекс погибшим в Великую Отечественную войну. Семь гигантских лиц из гранитных плит словно только что вынырнули из мощеной площади. На этот образ скульптора натолкнула запись в письме офицера вермахта, который восхищался тем, что русские держатся, как каменные глыбы. Сжатые рты и непреклонные глаза в огромных блоках сохраняют неприкрытое упорство камня.

Площадь – излюбленное место подростков-скейтбордистов в спортивных футболках с надписями «Misfit» и «I love NY». Они кружат и рушатся на брусчатку. Но каменные лица, глядящие с общим отчуждением, кажутся замурованными в своем собственном времени. Они за рамками возраста даже дедов этих тинейджеров.

– Настоящие ветераны, должно быть, это ненавидят, – говорю я.

– Едва ли кто из них остался, – буркает Александр.

Он говорит, что прежнее советское восхваление войны постепенно угасает. Танковый музей поблизости превратили в футбольное поле.

– Мы, конечно, все это учили в школе, но ничего из этого не помогает в нынешней жизни. Все устарело, а что-то оказалось хренью. Хочу, чтобы мои дети выросли лучше приспособленными к современной жизни и независимыми.

Мне не совсем понятно, и я говорю:

– Возможно, теперь это проще, чем прежде.

Мы слышим вопли скейтбордистов и стук их досок.

– Становится все хуже. В половине случаев ты не замечаешь, и пропаганда впитывается в тебя. Когда я работал на канадцев на Чукотке, я понял, что начинаю возмущаться и злиться на них, и мне стало любопытно почему. Я никогда не смотрю наше телевидение – оно скучное, – но на Чукотке больше было нечего делать. Я понял, что мне промыли мозги просмотром и я начинаю не любить тех, кто живет на Западе. – Он улыбается мне, словно я не один из них. – Так что я продиагностировал себя и вернулся к норме.

В другом баре того вечера, где мы сидим за столом, блестящим от пролитого пива, его бодрость меркнет при мыслях о будущем. Он то выходит курить, то возвращается. Он многое ненавидит. Ненавидит местные власти, отжившую свое школьную систему, угрозы для природы, коммунизм, феминизм и, конечно, китайцев. Но прежде всего Москву.

– Все мы поначалу голосовали за Путина, – говорит он. – Но теперь люди видят, что происходит. Мы снова превращаемся в Советский Союз. Все принадлежит нескольким людям. Это главная беда нашей страны. Ею всегда правят неподходящие люди. Даже в революцию во власть попало много уродов и отребья. И мне иногда кажется, что ублюдки из нынешней власти просто хотят захапать все, что могут, пока не разрушат страну, а потом куда-нибудь смоются.

Время идет, количество выпивки увеличивается, его бейсболка сползает, а взгляд, блуждающий по мне, теряет концентрацию. Речь переходит на весь дурацкий мир, и я слышу, как сам добавляю что-то, пока мы, наконец, не решаем вернуться в мою гостиницу.

– А эти гребаные китайцы, как тараканы. Везде залезают, что попало едят. – Громадная фигура идущего рядом Александра становится угрожающей. – Во всем, что они делают, они притворяются слабаками, а потом трахают тебя. Мне кажется, они хотят нас захватить. Я бы вычистил этих ублюдков.

Я говорю, что практически не видел китайцев в Комсомольске, только несколько узбеков, все еще носящих свои тюбетейки, да немного таджиков-строителей.

– Вы их не видите. – Александр непреклонен. – Но они рубят наши деревья целыми участками. Некоторые наши леса сданы им в аренду на пятьдесят лет. Сотни квадратных километров вокруг Читы и Хабаровска.

Он тоже видел груженные лесом огромные баржи, идущие вверх по реке в Китай, и его тошнит от этого.

Когда мы возвращаемся в гостиницу, оказывается, что Игоря еще нет.

Место для Комсомольска было выбрано из-за его отдаленности от угроз вторжения или шпионажа. Ненадежная китайская граница с Транссибирской магистралью и случайными любопытными иностранцами находится в трехстах километрах. Река дает выход к Тихому океану, а Байкало-Амурская магистраль, идущая параллельно Транссибирской, но севернее, обеспечивает безопасный и наполовину заброшенный путь во внутренние районы страны. Восемьдесят лет задачей Комсомольска было производство оружия. Авиационные и судостроительные заводы забирают большую часть населения, превращая город в автономную крепость.

Двадцать лет назад я бродил в сильный снегопад с не совсем точной картой по промышленным окраинам, где половина военной промышленности перестраивалась на создание траулеров и яхт. Теперь, когда я сажусь на автобус до крупнейшего в России авиационного завода имени Гагарина, я попадаю в микрорайон, улицы которого изобилуют мужчинами и женщинами в военной форме. За статуей космонавта Юрия Гагарина, читающего книгу космических законов (согласно городской шутке), меня останавливают турникеты с охраной и высокий железный забор. Я смотрю, как по ту сторону сталинских офисов на километр в запретную даль вытягиваются ряды похожих на ангары зданий. Тишина, словно в парке, не раскрывает ничего, что происходит внутри.

За многие годы этот завод выпустил тысячи военных самолетов. После развала Советского Союза и десятка лет резкого спада на рубеже тысячелетий началось осторожное восстановление. Одним из первых действий Путина была гарантия, что завод останется во владении государства. Здесь началась серия реактивных истребителей Су, нарушившая фактическую монополию США: в 2010 году первый полет на заводе совершил Су-27, который с тех пор активно продавали в Китай и Индию[105]. Десятилетия назад СССР модернизировал вооруженные силы Китая. Теперь, с изменением экономической ситуации, продажа реактивных истребителей Китаю приносит Москве драгоценные деньги, а также нервное осознание наличия у Пекина передовых технологий.

В службе безопасности я безнадежно жду разрешения на посещение. Когда я смотрю на офицера ФСБ, мое сердце сжимается. Его глаза с нависающими веками словно завешены врожденной подозрительностью.

– Иностранец должен подать заявку за сорок пять дней. – Он едва поднимает на меня взгляд. – И даже тогда разрешение вряд ли дадут.

Ближе к реке – столь же закрытый Амурский судостроительный завод, его стапеля обрываются в укромную бухту. Когда-то Советский Союз был лидером в производстве атомных подводных лодок, но вот уже тридцать лет страну преследуют проблемы. Но когда я ухожу после очередного каменнолицего отказа, из ниоткуда возникает пожилой мужчина.

– Проходите в музей. – Похоже, он пожалел меня. – Но никому не говорите, что я вас пропустил.

Это пыльное безобидное собрание документов, старых фотографий, именных наград и миниатюрных моделей. Он перечисляет их с отеческой любовью. Больше всего ему нравится копия судна для сейсмических исследований, построенного для Индии, но проданного в Южную Корею. Этот курьез забавляет его. «Но модель и правда красивая?» Он говорит, что завод сейчас переходит на гражданскую продукцию: пассажирские суда, грузовые суда, прогулочные яхты. Военная машина, которая некогда дала советскому Тихоокеанскому флоту 270 кораблей, перемещается к Владивостоку – подальше от сложностей Амура, туда, где есть доступ к океану.

Внезапно он становится бесконечно грустным: думаю, он печалится не только о своем заводе, оказавшемся в трудном положении, но и об утраченном русском величии, которое все еще трепещет в национальной душе чем-то вроде тоски по родине.

Игорь появляется на следующий день: его «Тойота Лендкрузер» забита рыболовными снастями, ящиками пива и грузинской водой. Русский язык Игоря – это рычание одним из тех басов с наполовину проглатываемыми звуками, которые любят оперные театры и певчие православной Церкви. Ростом он почти с Александра, невозмутим, волосат, широкоплеч и вынослив. Он уверяет, что его леворульная «Тойота» доставит нас туда, куда нам захочется.

Так что мы выезжаем из Комсомольска на север в приподнятом настроении. Наш путь лежит по длинной гравийной дороге через холмы. Мы следуем по зеленым коридорам сквозь березы – попеременно темные и белые, а затем через мрачные заросли елей и лиственниц, обросших бородой лишайника. Раз или два на реке показывается деревушка. Здесь Амур широк и холоден: равнина бегущей воды под низко нависающими облаками, поверхность исхлестана пеной, бегущей между темными холмами.

Мы планируем проехать пятьсот километров, почти касаясь Тихого океана, где река переплетается с мелководными озерами. По словам Игоря, несколько лет назад он подружился там с местными рыбаками. Здесь Амур становится все более пустынным – только деревни ульчей и нанайцев. Еще полтораста километров до последнего российского города – Николаевска – можно проплыть на каком-нибудь судне.

Останавливаемся у какого-то коричневого ручья и перекусываем кашей и холодной вареной уткой, которую где-то подстрелил Игорь. Воодушевляясь предстоящей дорогой, мы начинаем ощущать естественный братский дух. Александр и Игорь чувствуют себя тут, как дома. Игорь живет на Амгуни, последнем крупном притоке Амура, где с моря плывут туманы. Зимой он охотится на лосей и ловит лоснящихся соболей, чей драгоценный мех вел казаков на восток еще четыреста лет назад. Дойдя за шестьдесят лет от Урала до Тихого океана, казаки охотились на соболя прямо на ходу и облагали данью запуганные племена, пока это «мягкое золото» почти не исчезло. Даже сейчас в поселке Игоря у любого охотника есть ограничение в добыче – не больше десяти соболей в год. Он говорит, что расставляет силки на колеях от снегохода, по которым эти создания любят бегать, а когда они удирают от его собак на деревья, можно стрелять в брюшко, не повреждая шкурку.

– Лучшие охотники – по-прежнему нанайцы и ульчи, – признает он, – особенно старики.

Каждый год он везет триста соболиных шкурок из своей деревни греческим и турецким предпринимателям в Санкт-Петербург. На мгновение его руки отрываются от руля – они листают фотографии, пока не доходят до снимка соболиного рынка. Я вижу, как Игорь с редкой улыбкой стоит перед переполненным стендом. Шкурки поднимаются горой – от серо-голубых красавиц внизу, через стандартные образчики посередине до почти бракованных наверху, погрызенных мышами или пострадавших от других соболей, поскольку эти животные – каннибалы. Подобно тому, как несколько столетий назад хорошая шкура могла принести достаток зверолову, сейчас два-три животных из каждой сотни обладают шелковистой дымчато-голубой шубкой, которая стоит, как месячный оклад какого-нибудь конторского служащего.

Страсть Игоря к охоте разделяет и Александр. Каждые несколько километров мы пересекаем какой-нибудь торфянисто-коричневый приток, мчащийся к Амуру; глаза моих спутников вспыхивают возможностями, замечая особенности речки, и они спорят, насколько она хороша для косатки-скрипуна или для ротана[106]. Их головы качаются над сиденьями внедорожника передо мной: у Александра – завернутая в рыжую щетину, у Игоря – скрытая под дорогой его сердцу бейсболкой, с чайкой над одним ухом и Петром Великим над другим. Они слушают по радио одну и ту же музыку – русский панк 1990-х, смеются над одними и тем же шутками, их привлекают одни и те же упоминаемые женщины. Но Игорь бледнее Александра, терпеливее, со спокойными кремово-голубыми глазами; Александр более живой, теплый, подвижный и эмоциональный. Он взрывается от несправедливости; Игорь смеется над нею. Александр кажется вечно молодым, возраст Игоря я не могу угадать.

Мы едем под сотрясение и рычание группы «Сектор Газа»: «Нажми на газ» (хотя мы ползем между выбоинами со скоростью пятьдесят километров в час) и «Гуляй, мужик!» Дальние холмы забрызганы светом, но я не могу сказать, вторжение ли это солнечных лучей или проблески лиственного леса между хвойных деревьев. Речка рядом с нами кое-где еще окаймлена льдом, ее поток катится по темному руслу через замерзшие глыбы и уступы, заросшие переплетенными ивами. А ведь уже начало июня[107]. Иногда там, где бушевал лесной пожар, тайгу разрывает равнина почерневших кольев, и дуновением зелени возвращается молодой подрост.

В поселке Быстринск, где наша дорога сворачивает на восток к Тихому океану, у Игоря есть друзья. В одном деревянном доме теснятся три поколения. Пожилая пара изменилась уже знакомым образом: мужчина отяжелел и одрях, возможно, измучен выпивкой, в то время как женщина остается энергичной и веселой и по-прежнему высветливает волосы. У всей семьи лимонная кожа и голубые глаза. Ее дочь – она сама в молодости, только замкнутая, почти отсутствующая рядом с темным напористым мужем. У них красивые дети. Восьмилетняя дочка устремляет на меня пронзительные сапфировые глаза, болтая сережками-подвесками, а на руках у отца устроился крохотный белокурый мальчик. Они говорят, что сейчас живут бедно. Но их с виду ветхий дом – с сараями и прочими надворными постройками – открывает внутри внезапную теплоту, где все коврики и подушки сияют мешаниной ярких цветов, а поверхности завалены игрушками, украшениями, лекарствами. Вскоре по давней традиции накрывается стол – тефтели из лосятины, салаты и сласти, по кругу произносятся тосты под водку, а дети путешествуют по разным коленям. Только их мать опутана какой-то непостижимой меланхолией, ее широко поставленные глаза блуждают по расплывчатому дождю в окне, а потом возвращаются ко мне в рассеянном удивлении.

Ее муж говорит, что мой приезд – это настоящее событие для такого далекого места. Он поднимает голову мальчика ко мне и говорит, чтобы тот запомнил, что видел человека из Англии. Ребенок вопросительно смотрит на меня, а потом смеется. Мужчина говорит, что здесь ничего не происходит.

– Наш поселок умирает. Детей нет. Люди не могут их себе позволить. В школе меньше тридцати учеников и восемь стареющих учителей. Все молодые уезжают. Мы бы хотели, чтобы наши дети жили рядом, – он гладит сына по голове, – но если они хотят будущее, то должны уезжать. Мы рыбаки, но государство ограничивает нас, устанавливает квоты. – Его резкий хохот показывает, что он такие запреты игнорирует. – Пять лет назад власти раскинули сети в устье Амура, и люди выше по реке стали голодать. Идиотизм. Нерестовый лосось не восстановился до сих пор. В прошлом году мы просто выращивали овощи и свели концы с концами. Сейчас дела не особо лучше. В поселок даже заходят медведи.

У каждого есть история про медведя. Это грозные бурые медведи Евразии, самые крупные самцы которых имеют рост в два с половиной метра и весят больше 400 килограммов. Игорь говорит, что сталкивался с бродящими самцами весной, когда самки с детенышами становятся опасными. Иногда самец, чтобы спариться с самкой, убивает ее детенышей от конкурента. Я вспоминаю рассказ Монго и Ганпурева о монгольских медведях, которые весной лезут в муравейники и буйствуют, одурманенные муравьиной кислотой. Мужчина говорит, что рыбаки в Быстринске сохраняют пойманную осетровую рыбу свежей, привязывая ее к берегу, но недавно медведи стали по ночам выедать ее.

– Большой деликатес для них! – смеется старушка.

Она помнит времена похуже нынешних. Когда она была ребенком, по ее словам, в каждом поселке между Комсомольском и Николаевском был свой трудовой лагерь, где заключенные работали до самой смерти, строя бесполезную железную дорогу до Лазарева. Ее мать и другие женщины поселка приносили им еду и чай, потому что осужденные голодали.

Тосты стихают, но рюмки постоянно наполняются. Дети заскучали. Девочка тщетно дергает маму за волосы. Мальчик взад и вперед водит игрушечную машину по волосатому предплечью отца. Но за дело снова берется боевой матриарх. Она говорит, что сейчас возвращаются даже тигры, поскольку их теперь охраняют.

– Как по мне, так один слишком близко подходит к нашему поселку. Мы почти у него на пути.

Эти байки меня больше не удивляют. Когда добычи мало, крупные тигры могут неслышно проходить по полторы тысячи километров, бредя ночами по своим тайным тропам. Бледная мать впервые тянется и берет дочку за руку.

По словам старухи, много лет назад тигр убил человека в соседнем поселке, где жила ее мать.

– Вышел ночью в уборную, и зверь сломал ему спину. Хрясь! Моя мать пошла предупредить моего брата, который был в местной бане, лентяй этакий, и тигр на нее прыгнул. Но она упала лицом вниз – плюх! Тигр промахнулся, и она выжила, потому что второй раз тигры не нападают. Потом его застрелили, сделали чучело для местного музея, а оттуда его кто-то украл…

Уже вечером мы пускаемся в стокилометровый путь к маленькому портовому поселку Де-Кастри на берегу океана. За рулем тихо сидит Игорь, который не пил. С наступлением ночи над дорогой сгущается туман, и через два часа я просыпаюсь и вижу огни Де-Кастри. Мы находим единственную оставшуюся здесь гостиницу. Слышим шум волн, а ветер пахнет морем.

* * *

Форпост в заливе Де-Кастри русские построили еще до того, как в Айгунском договоре было объявлено, что это побережье больше не принадлежит Китаю. Залив получил свое название от одного французского мореплавателя, сделавшего приятное министру, финансировавшему его плавание[108]. Это унылое место в регионе, который царская Россия удерживала очень непрочно, стало ареной периферийных, наполовину позабытых конфликтов. Местные воды были настолько плохо изучены, что во время Крымской войны англо-французская эскадра считала Сахалин полуостровом и поэтому, загнав русский флот в Татарский пролив (который для иностранцев представлялся крупным заливом), бесплодно ждала добычу, в то время как русские проплыли через пролив на север к Амуру.

Побывавший много позже в порту Чехов писал, что тут всего несколько домиков и церковь и что бухта мелка. Через тридцать лет, в конце Гражданской войны, здесь укрывался отряд белой армии, продержавшийся семь недель в тщетной надежде на помощь. Даже сейчас, спустя много времени после того, как японцы покинули Сахалин во время Второй мировой войны, в поселке сохраняется мрачность военного времени. Облачным утром за его разбросанными домами мы видим пустынную бухту, окруженную лежащим лесом – сотни тысяч лиственниц, елей, дубов, вязов ожидают отправки на юг, никаких признаков которой совершенно не видно.

Дождь сделал большинство спусков к морю непроезжими, однако Александру и Игорю не терпится порыбачить, и мы кругом спускаемся к черному каменистому берегу, где в воде стоит покосившийся сруб. Они закидывают свои удочки в заводи, забитые разрушенными механизмами и кабелями. К востоку на горизонте стальным силуэтом вырисовывается Сахалин, а севернее на берегу хлещущего моря виден маяк, где красные расстреляли белого командира[109].

Больше часа Александр и Игорь не могут ничего поймать, однако их тихая одержимость передается и мне. Я закидываю удочку от Игоря в сторону отмели и веду блесну, как делает он. Он с неожиданной добротой поддерживает мою руку. Он был безразличен к пойманным им соболям, которые часто висели живыми в его ловушках и умирали на зимнем холоде. Но ко мне он проявляет немую заботливость, удерживая мою удочку своей большой лапой. Я тронут, но и смущен. За последние несколько недель в зеркале гостиницы я с удивлением видел восьмидесятилетнего старика, а потом забыл его. Теперь я осознаю, кого видит Игорь: упрямого пенсионера, хилей его, который пытается закинуть удочку в стоячую заводь. Затем я вспоминаю беспокойство Батмонха и Славы, а потом и оригинальную заботу Ляна. Внезапно мне становится интересно: что они видели или думали? Насколько серьезно они должны были учитывать мой возраст? Ощущаю приступ замешательства. Неужели даже Медуза пожалела меня?

Каменистая дорога ведет нас через туман и густой лес к Лазареву – последнему интересующему нас месту на этом уединенном берегу. После плохой рыбалки и выпитого пива проявился Паршивый Александр. Он не терпит глупости и огрызнулся перед отъездом на управляющего отелем. Игорь ворчит:

– Может быть, этот парень нам еще понадобится.

Александр рявкает:

– Я на людей не смотрю – «полезный» или «бесполезный». Либо они мне нравятся, либо нет. – Он неласково смотрит в туман. – Почему все такие тупые?

Он включает кассету с «Исповедью вампира» группы «Король и Шут». Потом:

– Черт возьми, где здесь рыба?

Однако через час его сумрак рассеивается. Он официально объявляет:

– Нормальный Александр вернулся! – и во время короткой остановки демонстрирует методы выживания в тайге. Он вгоняет в только что распустившуюся березу охотничий нож и сцеживает в бутылку сладкую жидкость. Игорь тем временем тыкает веточкой в муравейник и ждет, пока атакующие муравьи не оставят на ней кислоту, чтобы ее можно было обсосать.

Так что к Лазареву мы приближаемся с кисло-сладким послевкусием. Поселок выглядит еще более заброшенным, чем Де-Кастри, пустует половина домов. Через Татарский пролив – всего в семи километрах – остров Сахалин, длиной почти в тысячу километров. От просвета на лесной дороге мы спускаемся по заросшей тропинке и вдруг оказываемся над Охотским морем. Мы стоим в узком месте между двух великих водоемов. Далеко под нами на скалы бросаются серые волны, а южнее сияет Японское море[110].

Мы шагаем между ольховыми рощами по траве и камням, а потом останавливаемся, как вкопанные. У наших ног зияет вертикальная шахта. Она опускается воронкой из сегментированной стали: двадцать пять ребер, которые уходят за изогнутые балки на шестьдесят метров в темноту. Отступаю от края. В поперечнике тут метров девять. На дне сияет кружок давно выпавшего снега. Это похоже на какую-то древнюю обветшавшую лестницу, но спускаться можно только на свой страх и риск. С верхнего яруса каскадом ниспадает увядшая трава. Нет ни предупреждения, ни ограждений, которые помешали бы вашему падению в омут голого железа.

Эта пропасть – на деле работа 5700 заключенных в последние годы сталинского террора. Их спасло закрытие проекта после смерти Сталина в 1953 году[111]. Вертикальная шахта – начало создаваемого втайне десятикилометрового железнодорожного тоннеля под водой, который должен был соединить Сахалин с материком. Я с изумлением смотрю через пролив. Невозможно представить себе окончание такого проекта. Даже сегодня, когда политики пытаются пересмотреть план семидесятилетней давности, ничего не получается. Ниже на берегу мы находим горизонтальную штольню другого туннеля, где поезд мог выходить из скал, однако она заканчивается, пройдя десяток метров, будто проходчики пали духом.

Не успеваю я задаться вопросом, откуда взялись эти отчаянные рабочие, как мы видим нависающие над морем безошибочно узнаваемые деревянные развалины, бывшие когда-то гулаговскими бараками. Хлипкие доски стен и треснувшие стекла, пропускавшие внутрь свет, рассыпались руинами.

Пока мы стоим и смотрим, считая, что место заброшено, приоткрывается дверь, и какой-то крошечный человек в очках и выцветшей камуфляжной форме смотрит на нас, словно мы – пришедшие слишком рано гости. Бритая голова напоминает о заключенных, а лицо омрачено одиночеством. У его ног скулит пучеглазая собака. Возможно, именно наша странность – посторонние, ничего о нем не знающие – и дает ему наконец выговориться. По его словам, он тут единственный обитатель. Приехал в 1978 году, спустя много лет после исчезновения всех осужденных, когда место было завалено мусором и брошенным оборудованием. Так лагерь стал его уделом. Ему нравилось его изучать. Когда он говорит, я удивляюсь его жизни тут. По его словам, он озадачен, что железную дорогу под проливом так и не закончили. Но, возможно, туннель стало затапливать, и его законсервировали. Он годами искал более крупный вход для поездов, который, по его представлениям, должен существовать, но так и не нашел. Он хмурится и поправляет очки. Должно быть, забился и зарос. В лагерном мусоре он нашел круглое изображение Маркса, датированное 1939 годом, которое он повесил на одну из почерневших стен, и малиновое знамя, все еще с золотой каймой, которое он без улыбки разворачивает перед нами. Он раскладывает его на двойном портрете Ленина и Сталина с коммунистической звездой и лозунгом про объединение всех стран. На другой стороне написано: «Строительство № 6 МПС». Мужчина говорит, что зэки в те времена занимались всем – шахтами, лесом, транспортом и постоянно умирали на работе. Недавно солдаты, прокладывавшие тут кабель, раскопали два ящика с пятью скелетами в каждом. Вот так обстояли дела в те времена, все было секретно. Весь район кишел лагерями, и они были переполнены, но о существовании друг друга не знали. Он говорит, что еще недавно в ближайшем лесу был лагерь, где на земле валялись сапоги, брошенные охранниками; но теперь охотники за сувенирами растащили все, даже дрова.

Он предлагает мне немного плохо пропеченного хлеба и кофе. Чашка покрыта толстым слоем грязи. Когда я заглядываю к нему в комнаты, меня окутывает ужасное зловоние, которое я не могу описать. Отшатывается даже Александр. Полы усыпаны мусором, скопившимся за целую жизнь. Вижу череп кита и другие кости, которые не поддаются идентификации. Он спит на раскладушке, рядом с собакой. По его словам, когда-то он был инспектором рыбнадзора, а теперь лесной инспектор. Но он выглядит нуждающимся, словно безработный, и я не могу заставить себя спросить, почему он предпочел отправиться сюда или почему его сюда отправили.

Александр пинает землю снаружи, желая уже уезжать.

– Для молодых ГУЛАГ не значит ничего, – говорит он. – Мы просто прочитали пару параграфов в учебнике истории в школе. А можно документальный фильм посмотреть или Солженицына прочитать. Но мало кто заморачивается.

Мужчина говорит, что все люди в этом загнивающем месте жаждут воскрешения сталинской мечты – завершения строительства пути до Сахалина, чтобы местное общество снова могло жить.

Глава 10

Перспектива

Эта деревня – воплощение сельской умиротворенности. У берега серебристо-серого Амура рассеяны моторные лодки, выше простаивают несколько грузовиков. Даже летом у каждого второго дома сложены поленницы дров – словно вторая стена. Бок о бок живут русские и ульчи – народ, близкий нанайцам. Водоводные трубы с изоляцией вьются по воздуху меж домов, изгибаясь над грязными проулками. На околицы просачивается лес – словно ожидая, что со временем возьмет верх. Однако по сравнению с заброшенными тихоокеанскими поселениями восточнее, откуда мы приехали, Богородское создает иллюзию яркого достатка, а его стены и заборы, выкрашенные в белый или бирюзовый цвет, стоят целыми среди цветущих яблонь. В центральном кафе ульчи и русские вместе ужинают тушеным мясом с фасолью, крабовым салатом, пивом и сладким кофе. Окно нашей гостиницы смотрит на листву ясеня и клена.

Я, как и Александр с Игорем, в восторге, что добрались сюда. Мы узнаем, что выше по реке, где в Амур впадают заболоченные притоки или горы обрываются в воду, есть деревни коренных народов с отличной рыбалкой.

Александр звонит жене, которая спрашивает:

– Домой не хочешь вернуться?

– Конечно, хочу. Но здесь здорово.

Она резко прощается. Александр говорит, что жена не понимает его увлечения рыбалкой, но он не раскаивается. Он рад, что жене нравится оставаться дома: настоящая мать. Он считает, что карьера унижает женщину.

– Я купил ей швейную машинку.

Друг Игоря Сергей имеет собственный катер. Игорь не видел Сергея несколько лет и потрясен, как тот изменился к худшему. Я вижу бойкого седого морского волка, которому, на мой взгляд, за пятьдесят. Но ему тридцать восемь. Крошечные зрачки тонут в блестящих голубых радужках, и он смотрит на меня расфокусированным взглядом пьяного. Он говорит, что работает шофером грузовика, но это дает только эквивалент тридцати пяти долларов в месяц, и поэтому приходится рыбачить.

– Здесь все рыбачат. Это не профессия. Это необходимость.

У него двое детей, которые учатся в школе в Хабаровске. Игорь говорит, что там они в конце концов найдут работу и оставят отца пьянствовать в деревне.

Вечером в честь приезда Сергей угощает нас в маленькой гостинице, которой управляют двое молчаливых ульчей. Мы зачерпываем из глубокой миски с красной икрой, на столе блюдо с вяленым карпом и контрабандная осетрина. Сергей открывает водку и поднимает тост за завтра. Он обещает нам защиту полиции, хотя я не понимаю от чего.

Штормовое небо на рассвете превратило реку в тусклый свинец; воздух похолодал. Мы в анораках и спасательных жилетах прячемся за ветровым стеклом основательного восьмиметрового катера, чьи шаткие сиденья ранее принадлежали другому судну; на приборной доске перед управляющим катером Сергеем – два циферблата и иконка Божией Матери. Подвесной мотор «Ямаха» может дать до 50 узлов[112], но сегодня утром он мурлычет, перевозя нас через реку в тихий приток. Силуэты гор переплетаются перед нами, а потом опускаются к воде в ряби леса.

Мы тащимся между островков. Некоторые из них – матрасы из плавающей травы ярко-зеленого цвета, другие беспорядочно прошиты корнями ивы. Вскоре мы двигаемся через спокойный лабиринт травяных островов, абсолютно неподвижный, если не считать парящего белоплечего орлана, который питается рыбой. В каком-то ручье мы растягиваем сети, привязывая один конец к прибрежной иве, а другой оставляем на поплавках посреди потока. Похоже, Сергей знает это место. С куста в поток опускается оставленная браконьерами бутылка с предупреждением о затопленных бревнах. Рядом ставим вторую сеть, и Сергей открывает бутылку водки; он повторяет это везде, где мы останавливаемся, – разливание, чокание и капля в реку для местного духа Подя[113].

Игорь бормочет:

– Конечно, мы браконьерствуем. Еще не сезон.

Время, запрещенное для лова, когда молодь лосося идет вниз, почти истекло, но я слышу это с уколом вины.

Понятия не имею, что мы можем найти в наших сетях, когда вернемся к ним вечером, потому что разнообразие рыбы в Амуре уникально. Здесь смешиваются холодноводные виды – минога, голец, таймень (самая крупная рыба из семейства лососевых) и рыбы, обитающие в Китае. Глянцевая синиперка, желтощекий карп или монгольский краснопер попадают сюда из южных протоков Уссури и Сунгари, равно как и необычный змееголов, который несколько дней может обходиться без воды. Названия 130 видов, обитающих в Амуре, читаются, как энциклопедия выдуманных существ: верхогляд, востробрюшка, полосатый трехзубый бычок, амурский ротан-головешка, сибирский усатый голец.

Но в первую очередь река принадлежит кете. Эти рыбы начинают свою жизнь оплодотворенной икрой в галечных руслах непрозрачных притоков, а весной, когда лед на Амуре начинает таять, пускаются в плавание. На четыре года они исчезают в Тихом океане. Затем, в конце лета, они возвращаются взрослыми вверх по реке – самки набиты икрой, а самцы имеют злую зубастую морду – преодолевая сотни километров на пути, где нет плотин, пока каким-то загадочным чувством не узнают то место, где родились. Там каждая самка откладывает тысячи икринок, которые самцы оплодотворяют, пока Амур не замерз, а затем выполнившие свое предназначение мертвые рыбы всплывают на поверхность на радость медведям.

Один путешественник девятнадцатого века писал, что рыба в Амуре так обильна, что ее научились ловить даже деревенские собаки. Сейчас коммерческий лов лососевых в устье реки уничтожает косяки. Когда мы двигаемся по извилистым боковым протокам в сторону большой воды, то видим поселения, находящиеся в полном упадке. В селе Солонцы, где гниют прибрежные дома, у Сергея есть старые друзья. Они говорят, что шесть лет назад во время наводнения под водой оказалась половина села. Они вспоминают это со смехом. Им за семьдесят, но они все еще бодры и крепки: он – статный украинец, она – наполовину нанайка, наполовину китаянка, приехавшая сюда из Комсомольска на работу в школу, влюбившаяся и оставшаяся тут. Их одинокий дом на разрушенном берегу закончен и заново покрашен.

– После наводнения государство выделило всем деньги на строительство нового дома, – говорит хозяин. – Но мы взяли деньги и ничего не строили. Мы купили две квартиры для детей в Богородском и Комсомольске. А потом вернулись сюда и занялись строительством.

– Так что официально нашего дома не существует, – смеется женщина.

Я ловлю себя на том, что смеюсь вместе с ней, но спрашиваю:

– А потопы не могут повториться?

– Могут! – Муж понимает, что шансы велики, надеяться на их отсутствие бесполезно. – Тогда мы поднимемся и будем жить в палатке на холме, а потом спустимся и снова все здесь отремонтируем.

Я с опаской оглядываю их дом: ковры, узорчатые обои… Он кажется успешно восстановленным. Наводнения на Амуре – старая беда. В года сильных муссонов сеть его проток и крупных притоков превращает бассейн реки в труднопроходимые болота, столь же обширные, как встреченные мною в Монголии, а уровень воды в его долине может подняться на пятнадцать метров.

Однако наши хозяева в Солонцах приняли решение. Он выглядит квадратным в своем запачканном свитере и камуфляжной форме, она – плотная и веселая в цветочной куртке. Огород ждет летнего сезона, к посадке готовы картофель, огурцы, помидоры; жирные курицы несут крупные яйца. Но они говорят, что число жителей в селе быстро убывает. Из местной церкви ушел священник; убиравшая там женщина умерла, и здание заперто. Есть магазин, который они называют своим супермаркетом, но женщина говорит, что муж туда не пойдет:

– Боится, что захочет там всё купить, а мы не можем!

– Нам ничего не надо, – добавляет он.

Они надеются умереть здесь. Их родственники живут далеко, и это меня уже не удивляет в местных поселениях: племянник в Литве, племянница в Шотландии. Они не вернутся. Но мужчина говорит, что никогда не хотел другой жизни. В советские времена село было слишком далеко, чтобы до него добралась коллективизация, и он до сих пор живет счастливой самостоятельной жизнью охотника.

Среди так называемых «малочисленных народов» Сибири и российского Дальнего Востока ульчи – едва ли не самый маленький, их меньше трех тысяч человек[114]. Ульчский язык близок к маньчжурскому и к языку древних тунгусских племен Центральной Сибири, однако сейчас он сводится к домашним разговорам стариков и практически не преподается в школах. Их деревни по берегам тихих притоков Амура, где мы двигаемся, немногочисленны и сильно разбросаны: узор из потрепанных непогодой домов вдоль берегов черной гальки.

У одного из поселений, скрытого даже от моей крупномасштабной карты, мы подгоняем лодку к берегу: безмолвные домики, сломанные грузовики, одичавшие собаки. Единственный увиденный нами человек – обнаруживающий нас стоический сельчанин. На нем стандартная русская армейская одежда и залихватская бейсболка; выглядит он выносливым и бедным. У него узкие глаза и грубые щеки своего народа. Его интересует, зачем мы приехали. Говорит, что здесь осталось всего тридцать человек из двухсот, живших тут, когда он был мальчиком. «Скоро ничего не останется».

Он мрачно сопровождает нас, хотя идти тут некуда. Однако за поселком на лесистом холме над рекой мы замечаем старое кладбище, которое теряется среди плакучих берез. Я помню сообщения, что ульчи и нанайцы боялись мертвых и располагали кладбища далеко от жилья, но мужчина ведет нас туда.

Пробираемся сквозь деревья в тишине. С нами только Александр. Один раз натыкаемся на свежие следы медведя. Проводник говорит:

– Если появится, главное – не бегите.

Однако нет никакого шевеления, даже ветерка. В могилах воткнуты короткие столбики, на которых написаны только имя и даты. Их оградки изъела ржавчина, и в низкой поросли лишь изредка вспыхивают искусственные цветы. Кое-где рядом с холмиком перевернута лодка, при этом ее корпус намеренно пробит и разрушается. Мужчина говорит, что рядом с мертвыми клали их имущество, но всегда ломали, рвали или жгли. Когда я спрашиваю о причине, получаю ответ:

– Чтобы не украли.

Однако давным-давно в Сибири один местный житель объяснял мне, что в загробной жизни ночь превращается в день, лето – в зиму, сломанные вещи становятся целыми. Иногда у ульчей тело клали в миниатюрную хижину головой к реке – возможно, с ощущением, что душа устремится в собственную вечность. Но, возвращаясь после похорон, люди никогда не оглядывались назад, опасаясь, что мертвые настигнут их и поселятся в деревне живых. Души мертвецов, особенно самоубийц, могли оказаться злопамятными и мстительными. Иногда приходилось переносить на другое место целые деревни, поскольку в них вселялись злые духи. В лесу полно таких руин, населенных призраками.

Ульч молчит, пока я не задаю вопросы. Не могу сказать, во что он верит. Он рассказывает:

– До советского времени людей хоронили в положении сидя, с имуществом, а когда я был мальчиком, тела младенцев подвешивали в берестяных люльках на деревьях. Их души становятся птицами, летающими среди ветвей. У каждой семьи было собственное дерево, вроде идола, наверное. Наше было далеко в лесу, и моя семья ходила к нему раз в год, но в доме у нас было еще одно, совсем маленькое.

Когда я расспрашиваю дальше, он отвечает:

– Я не все помню. Русские забрали нашу культуру. Но я помню последнего шамана, который уносил мертвые души в загробный мир. Все, кроме самоубийц. Их хоронили далеко. А когда люди тонули и пропадали, тут, среди могил, складывали только их вещи. Не знаю, что для них делал шаман…

Он едва добрался до среднего возраста, но считает, что помнит золотые времена советского общества.

– Тогда и рыбалка была хорошей, и жизнь была веселее, дружнее. Двери у всех оставались незапертыми, и дети спокойно входили и выходили. Люди забыли об этом.

Кладбище кажется таким же съежившимся, как и вся деревня. Большинство могил утонуло под листьями и упавшими ветками. Возвращаемся гуськом через деревья туда, где на реке ждут Сергей с Игорем. Александр предлагает мужчине деньги за то, что сопровождал нас, но тут уже молчаливо проявляется угрюмое достоинство. Он не станет принимать подачку, да еще от русского.

– Отдай лучше в детдом, – говорит он.

Вечером мы выбираем сети. Ручей вокруг плавен почти до неподвижности, а небо затянуто высокими облаками. Сергей с Игорем вытягивают улов, запутавшиеся рыбы бьются в их руках: одни уже измотаны борьбой, другие мечутся серебряными вспышками. Мы вытаскиваем полтора десятка карасей: это создания с ромбической чешуей, их плавники за считаные минуты твердеют, а глаза становятся голубыми. Александр говорит, что у них сладкое нежное мясо; сегодня вечером мы их съедим, и никого не волнует, что мы нарушали запрет на добычу. Находятся также несколько костлявых коней-губарей и три сома, усы которых крутятся и обвисают, когда они появляются на поверхности. Молодого карпа Сергей возвращает в воду.

Внезапно со стороны выше по течению призраком появляется катер. На борт к нам поднимаются двое брутальных мужиков. Я ощущаю укол тревоги, но они лишь выпивают водки, шутят о чем-то с Сергеем и рекомендуют для завтрашней рыбалки место получше. Некоторое время они помогают нам вытащить сети, потом уносятся; Сергей снова пьет, роняя каплю водки для Подя, и мы разворачиваемся к дому.

– Кто эти парни? – спрашиваю я.

Он смеется.

– Полиция.

Следить за этими водами – бесполезное занятие. Здесь живут бедно, и патрульные либо закрывают глаза, либо вымогают взятки. Сергей знает их всех. Он говорит, что ниже по реке как раз профессиональные рыбаки во много раз превышают установленные квоты и продают на процветающем черном рынке икру лосося и калуги – вида, которому грозит исчезновение.

В раннем утреннем тумане дальний берег кажется волосами цвета сепии, будто горизонт проржавел по краям. Река здесь выглядит грозно. На протяжении четырех тысяч километров она собирала воды с территории размером с Мексику, и теперь на север стремится коричневый поток, ширина которого местами доходит до пяти километров. День все светлее, наш катер поднимается вверх по реке, на восточном берегу – стена из сосен, елей и берез, из-за свисающих клочьев облаков кажется, что из чащи поднимается пар. Пока мы мчимся под ними, Сергей и Александр продолжают курить, закрывая сигареты в руке от встречного ветра, в наших бутылках убывает пиво, а в пакете с нарисованными мультяшными персонажами – мороженая корюшка.

В Богородском к нам присоединился старый ульч по имени Валдуй; он показывает места, где при Хрущеве были пионерские лагеря, ныне ставшие лесами. Пару раз на побережье показывается деревня с россыпью цветных крыш и грязными улицами, а на темной прибрежной почве пасется скот. Но минута – и мы снова мчимся по глуши под тенью хвойника и среди блеска летних берез. Иногда в огромном небе кружит орлан. Белогрудые скопы устраивают наблюдательные посты, оглядывая мелководье, да один раз вдоль берега на свой страх и риск низко пролетела цапля. Целые километры мы не видим ни одной постройки, за исключением заброшенной хижины шамана вдали от реки. Валдуй говорит, что раньше там был колхоз, а после его роспуска шаман остался и умер в одиночестве.

Спустя долгое время появляется ульчское село Монгол, растянувшееся вдоль мыса. Притыкая лодку к берегу, Сергей говорит, что тут живет женщина, желающая возродить национальные обычаи. Когда я захожу на двор, псы на цепи заходятся яростным лаем. Наверное, ей кто-то сказал о появлении человека с Запада, потому что она встречает меня в великолепном ульчском наряде. Черные волосы опускаются на бледное лицо, которое вспыхивает от эмоций, когда она говорит. В ней есть что-то девичье: девушка, запертая в женском теле и гордая своим вечерним платьем. Она носит его словно эмблему своей культуры: голубые отливы цвета горечавки, закрученные в спирали, похожие на реку, и вышитые золотом драконы, выдающие древнее китайское влияние.

Сидя на краешке дивана, она долго рассказывает о бедствиях ульчей, о годах принудительной коллективизации, об исчезающих поселениях, о смешанных браках, грозящих народу поглощением. По ее словам, сейчас половина браков у ульчей заключается с чужаками. Ее собственный брак тоже был таким. Она родилась в Коленикове – месте, о котором я никогда не слышал – и вышла замуж за строителя, наполовину ульча, наполовину украинца. «Видите, какая смесь!» У нее самой мать из ульчей, а отец был русский, однако я не нахожу никаких славянских признаков, глядя на ее широкий нос и черносмородиновые глаза. Она говорит, что в ее деревне в основном жили местные.

– Моя бабушка была шаманкой, большой силы женщиной. Когда я вышла замуж, она пыталась утащить меня домой. Не знаю зачем. Правда, у нас принято, чтобы перед свадьбой друзья жениха похищали невесту на лодке. Потом жители деревни, где жила невеста, пытаются ее вернуть. Понятно, им не удается, и связи обрываются. Но у моей бабушки была странная и долговечная сила. – Даже сейчас она немного морщится. – В мужниной деревне я стала постепенно пугаться. Несколько месяцев не могла выйти из дома. В конце концов, его друзья провели вместе ритуал, чтобы освободить меня. Не знаю, что они сделали. Но бабушкино проклятие я ощущала все равно. Каждый раз, когда я появлялась в старом доме, происходили странные вещи. Иногда мне не давали идти сильные ветры. Пожары вспыхивали. Люди стали бояться моего появления. Я превратилась в изгоя. Рядом с деревней есть крутой мыс в форме женщины, с него в реку сбрасывали жен. Женщин, изменивших мужьям. – Она показывает мне фотографию этого утеса. – В конце концов я перестала ходить домой.

Сейчас я едва это могу представить: она кажется очень уверенной и красноречивой. По деревенским меркам ее дом просторен и богат: мягкие диваны, толстые ковры с рисунком из водяных лилий, огромный телевизор. Интересуюсь, что делает ее муж. Она отвечает:

– Мы после свадьбы поехали в Комсомольск, я была там счастлива. Видела возможности для детей. Но муж очень хотел вернуться в свою деревню, снова в тайгу. По вечерам он выходил на балкон, и, когда я видела летящих на север уток, то понимала, что ему нельзя оставаться в городе. Поэтому мы вернулись, и он начал работать в деревне. Вспоминал детство и старые обычаи ульчей, надеялся восстановить их. А мне было грустно. Хотелось той, другой жизни. – Она напряженно улыбается. – В конце концов муж выгорел. Умер в пятьдесят.

Она поднимает со стола фотографию, и я вижу мужчину с семьей: у него худое меланхоличное лицо, уже слишком болезненное, а она с непокорно вырывающимися волосами присматривает за двумя дочерями.

Легко посмотреть на ее жизнь под другим углом, где бабушка-шаманка становится властной каргой, а она – испуганной, тоскующей по дому девушкой; и теперь она, словно в длительном трауре, идет по пути мужа – возврат детства, собирание рассказов и воспоминаний, сохранение чистоты языка.

– В Комсомольске была проблема. Мы не работали для своего народа. Когда я сейчас туда возвращаюсь, воздух пахнет ужасно, и все безразличны.

Она хотела бы послушаться бабушку-шаманку и своего деда, который водил ее к семейному дереву в лесу; ей разрешалось к нему прикасаться, если не было месячных. Но в те времена деревня стала колхозом, а она была занята в пионерской организации; сейчас это кажется другой эпохой.

Теперь она хочет вернуть шаманов. Не так давно здесь жили четыре или пять человек, но все уже умерли. Один дал ей деревянное сердце (она знала, что у нее сердце слабое), и после того, как она перенесла три удара, оно постепенно меняло цвет, с белого на коричневый, впитывая такое потрясение в себя.

Она совершенно прямо сидит рядом со мной. Из-под ее ульчского наряда выглядывают маленькие ножки в пластиковых шлепанцах в виде рыбок. Ловлю себя на том, что представляю, как эти рыбки плавают по коврам с водяными кувшинками. Большое окно перед нами хранит сияющий фрагмент Амура.

– Во время наводнения вода дошла до окон, – говорит она. – Думаю, что Амур был сердит. Когда люди ловят слишком много рыбы, он сердится. Нельзя отбирать у него все. Один осетр накормит всех жителей.

Уходя, я замечаю среди фотографий в рамках икону Божией Матери. Но когда я спрашиваю ее, она пренебрежительно машет рукой, будто Дева Мария – надоедливая родственница.

– Предпочитаю моих собственных богов.

Она держит этих богов в другой комнате, не приглашая меня к ним. Могу только догадываться о них по изображениям в музеях: деревянные статуэтки с мрачными глазами и коническими шапками. Он говорит:

– Это те, что у нас еще есть, и река.

– А река – тоже дух?

Она не дает однозначного ответа.

– Иногда я разговариваю с ней. Ночью разжигаю костер на берегу и прошу помощи. – Она сдержанно улыбается. – Река слушает.

В этих северных местах следы тигра исчезают, и власть над лесом принадлежит медведю. Медведя почитали все местные народы, их связывали тесные отношения. Эпитет медведя «Старик» или «Дед» предполагал наличие древней мудрости; считалось, что это единственный зверь, имеющий душу. Медведи могли превращаться в людей, и наоборот; полагали, что медведи – предки людей. Иногда женщины рожали от медведей. Человек, убитый медведем, мог даже им стать.

Взаимоотношения ульчей и медведей сводились к мистической церемонии. Ловили с большим риском (изувеченные охотники-ульчи были некогда обычным явлением) медвежонка или даже взрослого медведя, а потом два-три года держали в бревенчатой хижине; кормили его женщины. Затем его связанным вели через деревню, а женщины танцевали для него под стук деревянных инструментов, пока не приходили в дом к хозяину церемонии. Семья получала прощение только в том случае, если медведь переступал порог, выпрямившись. Затем лапы зверя привязывали, и самый сильный мужчина поселка убивал его тремя стрелами. Так зверя возвращали духу-хозяину леса, порождением которого был медведь, а мясо в ненасытном причащении съедали охотники племени – оно укрепляло их мужество.

Була́ва – самое близкое к медвежьему культу село ульчей. Мы приближаемся к нему под хмурым небом. Уже неделю мы не видели солнца. За взбитым в грязь берегом с вытащенными на берег лодками – травянистый участок, который обрамлен пустыми длинными домами и амбарами, украшенными национальным резным орнаментом. Хранитель этого призрачного ансамбля, полный энтузиазма ульч, говорит, что он создан для медвежьего обряда. Он с гордостью показывает мне массивную бревенчатую тюрьму, где держали зверя, и двойные шесты, которые использовались при убийстве. Медвежьего праздника больше нет.

– Но мы ждем, когда он вернется! – Он светится надеждой. – Мы возродили его в 1992 году, когда я был мальчиком. Это было прекрасно. Две недели празднований! Медведя привязали вертикально, и все старались погладить его по голове. Потом наш лучший лучник застрелил его, как бывало прежде! Если бы у него не получилось, он бы навек опозорился. – На мгновение он выглядит озадаченным. – Некоторые считают, что это жестоко.

Он оплакивает увядание национальной культуры – даже здесь, в ее центре.

– Через пятьдесят лет не останется ни одного человека, знающего наш язык. Даже мы с женой говорим на нем только тогда, когда не хотим, чтобы дети нас поняли.

Но он показывает нам свой музей ульчских артефактов. Впервые вижу шесты с бахромой, которые втыкали при обращении к духам воды. Он с оптимизмом рассказывает о селянах, которые занимаются рыбной ловлей. Их коммерческие суда растягивают стометровые сети через притоки в пятидесяти километрах севернее, а каждой семье выделена небольшая квота. Поэтому они выживают. Но когда вернется медвежий праздник, ему неизвестно. В советские времена однажды представители властей приехали и увезли медведя на пароходе.

Александр и Игорь недовольны: но не тем, что творили с медведями, а ульчской рыбной ловлей.

– Вообще-то я думаю, что эти люди ненавидят нас, русских, – шепчет Александр, – потому что они жили тут раньше. Но сейчас у них есть льготы, и они закидывают свои сети на полреки…

– У меня в селе, – ворчит Игорь, – вообще появилось распоряжение, что рыбу можно ловить только ульчам. Какому-то парню дали разрешение только за то, что у него узкие глаза, при том, что мы голодали. Начались беспорядки, и полиции пришлось смягчить правила, чтобы людям можно было выжить.

Снова появляется старый ульч Валдуй, который плыл с нами до Булавы, он уговаривает меня уехать. Седеющие волосы обрамляют его лицо андрогинной умильности, но сейчас он в ярости.

– Вся эта медвежья трепотня! Это чушь! Они искажают традиции!

Он говорит, что его отец писал сказки, и в деревне ему стоит памятник, но он отвергает его. Даже берет меня туда, чтобы продемонстрировать свое отвращение. Уродливый постамент с веретенообразным тотемным столбом вызывает у Валдуя новый взрыв возмущения.

– Погляди на это! Не было таких традиций! Никогда у нас так не делали. А если делали, это убирали через год. Когда кто-то умирал, в первый год ритуалы по нему проводили каждый месяц. Потом ты сжигаешь все вещи и забываешь. Мой отец ненавидел церемонии. Люди просто его используют.

Изнеженная вежливость Валдуя обратилась в такую раздраженную горечь, что я задаюсь вопросом, а была ли там вообще какая-то доброжелательность. Уничтожение традиций сводит его с ума. Он показывает мне двор за своим домом; там на полках – множество гниющих медвежьих голов. В челюстях огромные зубы. Кто-то мне уже рассказал, что он превосходный охотник. Он говорит, что недавно в деревню забралась медведица с четырьмя медвежатами, и именно его позвали, чтобы застрелить их.

– Если бы она убила какого-нибудь ребенка, как бы я посмотрел в глаза родителям? Каждый должен оставаться на своем месте. Медведи в лесу, мы в деревне.

Но не ты, думал я. Мне все больше нравились медведи.

Валдуй знает кучу анимистических легенд, которые я не могу уловить. Везде кишат добрые и злые духи. Однажды из леса вышла черная собака и заговорила с ним на ульчском. Он вынимает гигантский клык из разлагающейся медвежьей головы и дарит мне. Однако гнев выплескивается.

– Праздник, о котором они говорят, был позором. Это вообще был не их медведь, а мой. Они его украли. И стреляли вовсе не из лука, а из автомата АК-47. Этот праздник должен был быть для моих родственников, для моего клана, для всех, кто носит мою фамилию. Я бы рекламировал его повсюду, и сюда бы приехали все, из Узбекистана, даже из Ханоя. – Он воображает наплыв людей, которых никогда не знал. – А меня даже не пригласили.

Затем на него нисходит спокойствие. В конце концов, какая-то справедливость восторжествовала. По его словам, на устроителей праздника пало проклятие. Вскоре некоторых разбил паралич, а руководитель умер в коме, не имея возможности говорить. Человека, стрелявшего в медведя, через год зарезали в Новосибирске.

Река серебряным потоком течет под горами, мы вместе с нею двигаемся на север, а Сергей думает, где закинуть сети. В нескольких километрах ниже Богородского стоит огромная палатка, которая служит столовой и спальней для полиции; у берега – их суда, сбоку – их «Лендкрузеры». Сергей нахально высаживается на берег, и мы заходим в эти брезентовые покои, словно нас приглашали. В полумраке я вижу, что в гостях у хозяев надзирательницы из женской тюрьмы в ближайшем поселке. Несколько недель я пытался избегать полиции – возможно, я единственный западный человек на сотни километров вокруг, – но сейчас меня захлестнула война приветствий, которая отправляет в забвение все различия. Вокруг нас сумятица пьянки и флирта. Какой-то смуглый лихорадочный полицейский отлипает от светловолосой женщины, чтобы обнять меня. Он сильно пьян. В неистовом братании наши открытые ладони снова и снова хлопают в воздухе, а он по непонятной мне причине кричит: «Краб! Краб!» Женщины глазеют, мужчины смеются, и все мы пьем до тех пор, пока намерения явившегося сюда Сергея не осуществляются, и через несколько минут мы снова на открытой воде, а прощальный крик «Краб!» растворяется в расстоянии и реве нашего мотора.

Опускаем сети рядом с берегом при полном разливе реки. Сильный ветер покрыл ее поверхность серо-стальными волнами. Когда мы возвращаемся их вытаскивать, то обнаруживаем, что они зацепились на дне – Сергей полагает, что за затонувшее дерево, – и за полчаса при всех маневрах мы не можем их достать. Помогает появившийся полицейский катер – он тянет с одной стороны, мы с другой. Появляется трепет ожидания. Игорь выкрикивает что-то, когда сеть на носу стягивается. Из воды вырывается почти двухметровая торпеда с зубчатым позвоночником, колотящая воду хвостом. Это амурский осетр, охота на которого запрещена уже больше тридцати лет. Однако Сергей и все остальные ликуют. Полиция позволяет ему забрать рыбу домой («накормить семью»), потом смеется и уплывает.

Александр говорит успокаивающим тоном:

– Я слышал, осетр возвращается. Здесь его все едят.

С началом лета, когда нерестящиеся осетры снова заходят в Амур, они становятся легкой добычей. Самцы (как наш улов) двигаются над дном, в то время как самки лежат на спине у поверхности, вынашивая свое потомство под проникающими лучами солнца. В это время браконьеры – организованные профессионалы или бедные селяне – взимают колоссальную плату за проход по реке. Китайцы разводят амурского осетра на фермах, но в дикой природе он находится под угрозой исчезновения, а икра, отмытая российскими чиновниками или вообще лишенная надзора, отправляется в Москву или Японию, либо через Китай уходит в США по раздутым ценам.

Сергей звонит в Богородское племяннику, и, когда мы высаживаемся на берег в паре километров от полицейской палатки, этот крепкий паренек уже ждет нас в закрытом грузовике и незаметно везет осетра в село. В тот же вечер его готовят в укромном дворе нашей гостиницы. Половину мяса Сергей уже раздал родственникам, а мы наконец рассаживаемся, как школьники у полуночного костра, но менее невинно – наслаждаясь нежным вкусом рыбы, контрабандной икрой и самогоном под тосты.

– Вот так и живем, – говорит Сергей. – Кто может позволить себе жить по законам?

И когда мы хлопаем друг друга по плечам в пьяном братании, я с опозданием понимаю, что стал предлогом и прикрытием для всего этого предприятия – иностранным гостем, дарующим своим товарищам мимолетную неприкосновенность.

На последних сотнях километров до океана Амур снова превращается в пустыню. Такое ощущение, что мы не плывем по реке, а заблудились в каком-то внутреннем море. Суда редки. Только пролет чаек предвещает Тихий океан. Мерцающая поверхность воды едва скрывает перемещающийся лабиринт из ила и гравия. Речные капитаны должны прокладывать свой курс с помощью установленных на берегу пар треугольников, выкрашенных в белый цвет, суда выстраиваются друг за другом, и любая неосторожность или порыв ветра могут уткнуть их нос в подвижное дно реки.

Наша осадка едва превосходит уровень винтов мотора. Позади обрываются последние горные склоны, их сосновые леса редеют среди потоков сланца, а мы мчимся со скоростью в пятьдесят узлов при леденящем встречном ветре. Кильватерная струя остается пенным шрамом на поверхности воды. Затушило даже сигареты Александра. Раз мы останавливаемся на покрытом рябью мелководье, чтобы быстро порыбачить на удочку, и мимо проходит полицейский катер с приглушенными двигателями, затем он уносится прочь. Сергей только усмехается.

– Поняли, что вы – тот англичанин, который вчера выпивал с их приятелями.

По его словам, это была «наша» полиция.

Дальний берег кажется необитаемым. Игорь говорит, что при Хрущеве многие деревни переселяли, объединяя с другими, а при Горбачеве уничтожили колхозы. Исчезла треть ульчских поселений. На берегу полно тихих расчищенных мест. Сергей помнит одно из них, и мы высаживаемся под высоким размытым берегом. Сквозь спутанный кустарник и траву поднимаемся по тропинке – с криком, чтобы отпугнуть медведей. Наверху, где на равнину вернулись леса, стояло село Большое Михайловское. Сергей говорит, что это было главное поселение ульчей, но в 1956 году его оставили, а деревянные постройки перевезли в Богородское. Теперь в подлеске осталась просевшая геометрия каменных фундаментов, а сквозь опустевшие помещения проросла ольха. Единственное сохранившееся сооружение – грубый жестяной обелиск, который отмечает могилу четырех солдат, убитых японцами в Гражданскую войну.

Мы осматриваем друг друга в поисках клещей, наводняющих эти кусты: энцефалитный вирус от этих крошечных бронированных кровососов может навсегда повредить мозг или убить. Они собрались вокруг талии Александра, прицепившись к шероховатой армейской форме, двое путешествуют по моим ногам. Еще три на Сергее. Игорем они вовсе пренебрегли. У насекомых не было времени забраться под кожу, так что мы просто стряхиваем их.

Ниже по реке перед нами, где над холмами сгущаются грозовые тучи, с запада подходит последний крупный приток Амура – Амгунь. Мы идем по быстро расширяющемуся морю. Затем на нашем пути оказывается что-то белое, похожее на сломанный ствол березы. Ныряет и снова возникает на поверхности с мельканием плавников, словно беспомощно следует за нами, извиваясь и барахтаясь в нашей пене, иногда переворачиваясь брюхом кверху.

Когда мы делаем круг и вытягиваем находку наполовину из воды, я вижу, что это не обычный амурский осетр, а гигантская калуга, Huso dauricus, находящаяся под угрозой, поскольку ее выловили практически до исчезновения. В чудовище два с половиной метра – вздернутый нос, пасть совком, извивающееся тело с великолепными костяными шипами, вытянутыми по бокам в ряды, словно зубы. Это древнее создание может вырастать до шести метров, весить тонну и прожить полсотни лет; однако рыбы этого вида медленно созревают, нерестятся раз в четыре года и встречаются все реже. В это время года самцы прочесывают русло, собирая улиток на двадцатиметровой глубине, в то время как самки крейсируют у поверхности. Наша находка – раненая самка. Браконьеры расковыряли тело между грудными плавниками ради икры, а потом выбросили. Сергей прогнозирует, что животное выживет, и возвращает его в воду.

Так мы вплываем в вечер. Холод усиливается. Брызги летят в лицо, как град. Земля скована остатками льда, иногда поднимающимися высоко по берегу. Талая вода от них скользит вокруг слезящимися пятнами, а расселины холмов все еще сияют снегом. Когда мы поворачиваем в Амгунь, где у Игоря живут друзья, грязно-коричневый Амур становится прозрачно-зеленым. Его суматоха затихает между берегами, зеленые отражения которых разбиваются на нашем пути. Вверх по реке – родное село Игоря. По его словам, в советские времена такие регионы получали субсидии, и у деревенских причалов стояли очереди пассажирских и грузовых судов, проходивших по Амгуни полтысячи километров. Сейчас ничего этого нет.

Друзья Игоря живут в бухте у почти исчезнувшего поселения. Ветхий дом с курятниками, кроличьими клетками и отдельной баней смотрит на реку, сейчас уже красную на закате под внезапно распахнувшимся небом, а к реке спускаются их поля, покрытые глазурью одуванчиков. Трофим живет тут уже десять лет с третьей женой. Этот мечтательный оптимист – в шестьдесят три – заявляет, что будет счастлив жить тут вечно, произнося это так же уверенно, словно Бог может существовать. Однако его жена Галина высказывается отрицательно и уходит от нас.

Хозяин водит меня по своим клеткам, где кролики калифорнийской породы объедаются листьями одуванчика. Ветер стих. Под нами по малиновой воде проплывает вереница уток. Он показывает грядки с клубникой и овощами, которые втиснул в короткий летний сезон после семимесячной зимы.

– Когда я попаду на небеса, – говорит он, – то скажу: оставьте меня в покое, я и так живу в раю.

Мы едим в обшитой темным деревом пристройке к бане, при электрическом свете, который временами мигает. Печь направляет раскаленный дымоход в потолок. Галина накрыла наш стол уже знакомой контрабандой: копченая осетрина, красная икра, наваленная картошка. Однако с нами она не садится. Предполагалось поесть в тесной дружеской компании – Сергей и Игорь расстанутся с нами завтра утром, – однако к нам присоединяется какой-то электрик с верховьев, поставивший свою лодку рядом с нашей. Кажется, что он занес в помещение какой-то вирус. Он ненавидит всех: местные власти, коренное население, полицию, свою жену, естественно, китайцев, евреев, всех иностранцев, само собой. Но он любит Сталина. Вот были же времена, когда Россия заслуживала уважения, все были равны, и каждый, кто был богаче его, попадал в лагерь. Его выдающийся нос и узкий лоб с редкими прилизанными волосами придают ему вид возбужденной ласки. Тосты – за встречу, за мое возвращение – пропадают в нарастающей злобе, когда Сергей и ласка спорят о том, кто важнее в местном энергетическом управлении (тем временем обе лампочки то гаснут, то загораются снова). Когда всплывает тема Сталина, перекрестный огонь политических воззрений перерастает в яростные споры. Трофим присоединяется к ласке в желании вернуть Сталина. Любители наживы Сергей и Игорь отводят ему место в прошлом. Шум нарастает. Появляются нехорошие мысли. Александр вспоминает документальный фильм, в котором трое выживших вспоминают ГУЛАГ. Двое по-прежнему любят Сталина, но третий, еврей, сказал: «В моей семье слово «Сталин» произносить запрещено».

Это на миг вызывает непонимание. Я понимаю, что нелюбовь западного человека к Сталину можно будет зачесть в его пользу, и говорю только:

– Я ненавижу его за то, что он сделал с Россией.

Однако никто не слушает. В подпитываемом водкой шуме я теряю нити спора. Мой русский язык сдается. Интересно, опьянел ли я. В этом брожении лица моих спутников становятся неразборчивыми. В такие горячие мгновения со внезапным потрясением могут проявиться глубокие культурные различия, скрытые при повседневной жизни. Теперь я уже не могу сказать, кто ненавидит, кто любит, кто преклоняется перед Путиным, оправдывает евреев или питает отвращение к Сталину. Александр, видимо, ощутив мое замешательство, пытается утихомирить шум ругательств и остудить разговор, крича: «Анекдот! Анекдот!» Но слишком поздно. Электрик снова яростно лается с Сергеем. Игорь, который пьет только вино и не курит, смотрит на ласку и шепчет мне:

– Я могу распознать профессионального браконьера, когда увижу. – И позже я понимаю почему.

Раздоры исчезают только в сонной духоте бани, где я сижу между громадиной Александра и худыми бедрами электрика. В этой потной разрядке я пытаюсь поцарапать шовинизм ласки, упоминая про нарушенный Нерчинский договор; однако он отвечает, что в школе этому никогда не учили, он узнал об этом где-то в музее, это все знали, и это вообще не имеет значения. Вскоре Сергей с Александром поднимаются обратно в дом, чтобы пить до раннего утра, и на веранде в размышлениях остается только Игорь. Когда он снимает бейсболку, седоватая линия волос делает его старше, и я внезапно сожалею, что этот основательный человек с хмурыми глазами и молчаливой благожелательностью завтра расстается с нами. Словно извиняясь за вечернее буйство, он говорит:

– Знаете, мы люди простые. Наша жизнь никогда другой не была. Так уж нас воспитали.

Я спрашиваю, будет ли он дальше подниматься по Амгуни до своего дома. Нет, отвечает он, не будет, у него дела в Хабаровске. Внезапно Игорь спрашивает:

– Сколько стоит грамм икры в Англии?

Но я понятия не имею.

На миг он задумывается, стоит ли мне верить. Кто же не знает такой вещи? Потом его разочарование проходит.

– Много нашей икры идет через Китай, а они продают ее за границу. Но китайцы – лицемеры. Если у тебя есть деньги, они целуют тебя в задницу. А если нет, напрочь игнорируют.

– Вы продаете икру?

Вопрос опасный. Незарегистрированная торговля запрещена.

Ледяная улыбка гаснет.

– Да. Но это секрет. Беру в своей деревне – пятьсот килограммов. Иногда везу на машине, иногда на катере. Продаю между Хабаровском и Николаевском. Даже людям на Камчатку уходит. Вот где деньги. Не от рыбы, не от охоты. – Он подносит руку к губам. – Не говорите Александру.

Когда он уходит, я жду в темноте над рекой. Она неподвижна в своей лагуне, возможно, отуманена водкой, мимолетно напоминает Онон в Монголии – еще зеленый, чистый и молодой. Захожу в предбанник, где на диване лежат одеяла и подушка. Ласка уже спит на полу рядом, свернувшись на ковре из медвежьей шкуры.

* * *

В проникновенном отрывке из романа Андрея Макина «Время реки Амур» главный герой размышляет, что можно провести жизнь на далеком Амуре и не узнать, уродлив ты или красив, и не понять чувственную топографию тела другого человека. «Любовь тоже нелегко приживалась в этом суровом месте…»

На эту грустную мысль наводит вид Галины, разглагольствующей на следующее утро о своих цыплятах. Это смуглая женщина дикого вида с гривой косматых волос. Она говорит, что терпеть не может эти места. Она моложе своего мужа. Возможно, она некогда любила его – но не его деревенский рай. По ее словам, она скоро уедет назад на родину в Пензу, западнее Волги.

– Я вою каждый день. Забываю человеческий язык. У нас нет ни телевизора, ни телефона, ни радио. – Она смотрит на меня со странной ослепительной улыбкой. Серьги сверкают неповиновением. – Если бы ваша жена оказалась тут, она бы уехала через два дня. Я здесь одиннадцать лет.

Когда я возвращаюсь к бане, на ступеньках сидит Александр, держащийся за виски. Они с Сергеем пили до трех часов ночи. Сейчас время Паршивого Александра, и он не разговаривает. Пока он заканчивает завтракать, потом снимает похмелье по-русски, стопкой водки, проходит час, и мы ждем, пока трезвый как стеклышко Сергей готовит лодку.

Медленно возвращается Нормальный Александр. Мы сидим на скамейке у реки, где он изображает забрасывание удочки. Говорит, что дед научил его ловить рыбу еще в детстве, когда они вместе плавали по притокам, которые он помнит до сих пор. Его уважение к деду напоминает мне такое же отношение Батмонха; кажется, что те времена были очень давно.

– Мы с дедом и бабушкой были очень близки. Но он умер от сердечного приступа.

Успокоив себя сигаретным дымом, Александр переходит от похмелья к задумчивости.

– Отец тогда работал, и я его не видел. Во всяком случае, он никогда не проявлял ко мне особого интереса. Он женился в двадцать, и мне кажется, что это было рано. Я никогда не ощущал близости к нему. Только когда я закончил школу, он сказал: «Вот теперь я чувствую, что у меня есть сын». – В его голосе заметно грубое понимание, лишенное жалости к себе. – Мать в те дни занималась только мной, так что частично тут и ее вина. Сейчас она пьет. Мы с отцом ходим иногда на рыбалку, но говорим только о рыбе.

Я смотрю на него, пытаясь найти изменившееся выражение лица, но ничего не вижу. Однако становится понятной его бычья независимость. Его лицо блестит глянцем после стольких ветреных дней. Он говорит:

– Сейчас мои родители ищут отговорки, чтобы не видеть нас с женой. Делают вид, что заняты, хотя оба без работы. Когда я общаюсь с мамой по телефону, она просто шлет мне в WhatsApp глупые шутки… Я думаю, она уже опускается. Они никогда не видят наших детей. Если я пробую разбить барьер между нами, они просто говорят: «Давай не будем об этом…» – Его голос окрашивается удивлением. – Такое ощущение, что я старше своих родителей.

Рядом с местом впадения Амгуни в Амур берег обрывается крутым мысом. Почти восемь столетий назад здесь, на северных границах империи, построили храм китайской династии Юань, но он исчез, когда власть перешла к так называемым диким чжурчжэням, возможно, предкам народов, которые живут здесь сейчас. Затем при империи Мин в 1411 году экспедиция под руководством евнуха Ишихи – двадцать пять кораблей, тысяча человек – спустилась по Сунгари на север до Амура, сделав чжурчжэней вассалами с помощью подарков местным вождям. Ишиха поставил храм, посвященный богине милосердия. Обнаруженная мемориальная плита с надписью на китайском, монгольском и чжурчжэньском языках восхваляет благотворную мощь империи Мин. По краю плиты выбита буддийская мантра «Ом мани падме хум», выдыхающая древнее заклинание на четырех языках.

Когда влияние Мин поколебалось, дикие чжурчжэни разрушили храм Ишихи. Однако в 1432 году стареющий флотоводец вернулся, привезя нового вождя для чжурчжэней (он был сыном старого и раньше жил заложником в Пекине). Он снова построил храм на мысе, поставил новую памятную стелу, и воцарился условный мир. За три года амбиции династии Мин иссякли, святилище забросили, со временем здесь появились другие ритуалы, и шаманы заплясали между непостижимых камней.

Только в 1850-х годах сюда проникли русские, обнаружившие следы последнего храма. Географы немецкого происхождения Ричард Маак и Эрнст Равенштайн задокументировали остатки. Обе сохранившиеся стелы перевезли во Владивосток (сейчас они находятся в Приморском музее имени Арсеньева). Оставались следы трехметровой стены, фундамент порфировой колонны, а высоко вверху – чудом уцелевшая восьмиугольная колонна, возвышавшаяся на краю обрыва, подобно маяку.

С опаской я лезу наверх от миниатюрной бухты, где мы пришвартовали наш катер, мимо разбросанного по скалам поселка Тыр. Рядом со мной мыс обрывается в реку зубчатыми когтями скалы, где гнездятся чайки. Но я карабкаюсь в пустоту. В конце 1990-х археологи обнаружили на вершине фундамент столбов, поддерживавших крышу, и кирпичи, украшенные цветущей лозой. Среди них валялись фрагменты черепицы, навершие в виде дракона и бронзовый колокольчик. Затем всё место заасфальтировали и поставили 150-летнюю пушку – приземистую бомбарду с разбитым жерлом. Столб на вершине утеса был уничтожен больше века назад, задолго до того, как китайско-российская вражда 1960-х могла превратить его наличие глубоко внутри советской территории в политический вопрос[115]. Еще в 1945 году русские шовинисты уверяли, что Тыр построили их предки. Теперь я стою на краю пропасти, и здесь не осталось никаких руин. Западнее исполинская река извивается, дробится и снова соединяется под громадой гор, покрытых дымкой, а напротив свои изумрудные воды несет Амгунь. Слышны только далекий лай собак и кряканье диких уток.

Когда я возвращаюсь к бухте, Сергей разговаривает с каким-то сердитым местным жителем. Накануне полиция избила двух местных браконьеров, оставив их на всю ночь на палубе своего катера. Он считает, что это были не местные полицейские, а люди Путина. Я безжалостно думаю, что, возможно, они – единственная надежда на сохранение реки. Я осознаю, что путешествовал по своей собственной разделенной стране грез. Когда я на прощание пожимаю руки Игорю и Сергею, удивляюсь, как быстро укрепилась наша привязанность. Мой фотоаппарат заполнялся ею целыми днями. Обнимаю рыбаков, браконьеров, ульчей, полицейских, охотников. Теперь Александр заключает в братские объятия нас с Игорем и Сергеем, и они направляют свое суденышко обратно в Богородское и исчезают за прокошенным на воде следом.

Через час судно на подводных крыльях, первое этим летом, несет нас с Александром на восток по последнему крутому изгибу реки. Когда мы отходим от металлического причала с замызганным российским флагом, на глаза попадаются два склада леса, забитых березой и лиственницей. Затем шелест бурой из-за ила реки несет нас в Николаевск, последний порт на Амуре, где река, наконец, впадает в Тихий океан. «Метеор» быстр, чист и практически пуст. Впереди последние лесистые холмы переходят в лысеющие долины. Осталось пройти сотню километров. Вскоре мы лавируем между невидимыми рифами, ориентируясь по треугольникам на берегу. Тем временем небо над нами расширяется, а горизонт тянется темно-синей линией между отступающими берегами.

Невероятная тишина реки, сокращающееся население и девственные леса создают иллюзию какой-то первобытной Аркадии, отвращения от ужасного настоящего. Однако для местных жителей это означает запустение. Почти четыре столетия Амур был не только предметом мечтаний, но и вечно отложенных обещаний – особенно в середине девятнадцатого века, когда в России возникло масштабное обманчивое оживление. Как в семнадцатом веке казаков манили на юг слухи о долинах даурских рек, покрытых пшеницей и полными соболей лесами, чуть ли не набитых серебром и драгоценными камнями, так и воцарение Александра II в империи, тридцать лет проведшей в стагнации, вызвало всплеск опьяняющей надежды. На мгновение Россия повернулась спиной к Европе с ее старыми издевательствами и обнаружила перспективное будущее на востоке Сибири.

Огромный, но малоизвестный Амур оказался в фокусе внимания. Он мог бы стать артерией России, ведущей к Тихому океану – исполинский поток, словно по воле провидения несущий воды из чрева Сибири в океан бесконечных обещаний. Торговые концессии, вырванные у Китая британцами и французами, принудительное раскрытие Японии миру и в первую очередь появление на противоположном берегу молодой и энергичной Америки, конечно же, превращали Тихий океан в арену мировой торговли. Русские с изумлением наблюдали, как американцы продвигаются на запад. Казалось, это было зеркальным отражением их собственного стремительного рывка через Сибирь к тому же океану, и теперь обе страны могли бы вместе процветать в общем океанском содружестве. В Сибири даже ходили безрассудные разговоры о политическом альянсе.

Когда Муравьев-Амурский в 1858 году забрал Амур у беспомощного Китая, представление о восточном предназначении превратилось в эйфорию. Амур объявлялся российской Миссисипи, а Муравьева безо всякой иронии приветствовали как «отважного, предприимчивого янки»[116]. Кульминацией таких мечтаний стала энергичность американского предпринимателя Перри Макдоны Коллинза, причудливо поименованного «коммерческим агентом» его страны на Амуре. «По этой щедрой реке будут плавать флотилии богаче и могущественнее, чем флоты Фарсиса[117]», – объявлял он, а в устье Амура «должен подняться обширный город, где соберутся торговые князья со всей земли».

Еще до захвата земель Муравьевым Санкт-Петербург полнился сообщениями об иностранных торговых судах, направляющихся к Амуру. Вскоре для них в Де-Кастри поставили маяк. По некогда тихим водам начали курсировать пароходы. Нижнее течение реки объявили зоной свободной торговли. Базой для этих надежд стал только что основанный в устье порт Николаевск, к которому на одиноком «Метеоре» приближались мы с Александром. В течение нескольких лет здесь в прочных бревенчатых домах под железными и оцинкованными крышами размещались немецкие и американские торговые фирмы. В библиотеке имелось более четырех тысяч книг, приходили парижские и петербургские газеты – счастливо не проходя при этом цензуру. Офицерский клуб щеголял обеденным и танцевальным залами. Писали, что жизнь здесь восхитительна. В магазинах Николаевска продавали гаванские сигары, французские паштеты и коньяки, портвейн, изысканную японскую и китайскую мебель. Впечатлительные умы сравнивали город с Сан-Франциско. Перри Коллинз, разумеется, шел дальше, предвкушая день, когда на Амуре появится второй Санкт-Петербург.

Однако за десять лет проявились суровые реалии жизни. Амур оказался вовсе не речным шоссе, а лабиринтом мелей, мелководий и тупиков; к тому же семь месяцев в году он замерзал или кишел опасными для судоходства льдинами. Суда даже с малой осадкой не могли подняться до Хабаровска, не говоря уже о Сретенске. Отсутствовал удобный доступ и к устью реки. Проливы между материком и мешающим островом Сахалин оказались опасны для судовождения, особенно со стороны бурного Охотского моря. Корабли тонули даже в лимане. Что касается берегов Амура, то на целые сотни километров тут жила лишь горстка казаков, туземцев и крестьян, многих из которых селили на этой бедной земле насильно; мешали еще и наводнения. Для жителей она стала проклятой рекой: не ласковым российским «Батюшкой», а, как писал один встревоженный натуралист, болезненным ребенком. Коммерческие структуры, которые работали в других условиях – торговые дома, экспедиторы, зоны беспошлинной торговли, – этой безразличной глухомани оказались просто искусственно навязаны. Самые разочарованные горько осознали, что торговать не с кем и нечем. За несколько лет агенты и флотилии ушли, перебравшись сначала в Де-Кастри, а потом в незамерзающую гавань Владивостока.

Что касается Николаевска, то опасения выражал даже Коллинз. Здесь было настолько мелководно, что судам приходилось бросать якорь далеко от берега, и груз к заболоченному побережью привозили на баржах. Зимой город накрывали арктические метели: иногда снег доходил чуть не до двух метров. Даже сообщения о внешней торговле вводили в заблуждение. Грузооборот никогда не был существенным. За несколько лет Николаевск стал синонимом скуки, аморальности и мелких скандалов. Газеты в прославленном офицерском клубе, как заметил один практичный морской капитан, имели давность в несколько месяцев; он проигрывал в сравнении с захудалой немецкой пивной. Великий путешественник Николай Пржевальский приравнивал это место к дантовскому аду.

Самое странное предсказание изоляции Амура – первое известное упоминание реки на английском языке – появилось еще в 1719 году. Это сделал не исследователь и не мореплаватель, а Даниэль Дефо. В романе «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо», источник которого неясен, герой возвращается домой по суше из Пекина и слышит о «большой реке Ямур»:

Но судоходство по ней бесполезно, потому что там нет торговли, и татары, которым он принадлежит, не торгуют ничем, кроме скота; так что никто, о ком я слышал, не имеют достаточно любопытства ни для того, чтобы спуститься к ее устью на лодках, ни чтобы подняться от ее устья на кораблях; однако верно, что эта река течет на восток, на широте в шестьдесят градусов, несет с собой большое скопление рек и встречается с океаном, вливаясь в него на этой широте, так что мы уверены, что там море.

Ко времени приезда Чехова в 1890 году Николаевск оказался в упадке. Писатель отмечал, что половина домов разрушена и выглядит, как черепа. Люди выживали в пьяной летаргии, вывозя рыбу на Сахалин, грабя туземцев и продавая оленьи рога в качестве афродизиака для китайцев[118]. Религия и политика их не интересовали (один видный священник занимался контрабандой золота[119]). Иногда они стреляли по китайцам в близлежащих лесах.

Чехов не нашел гостиницы. Когда наступил вечер, а багаж все еще был свален на причале, он начал паниковать. Однако писатель уговорил двух туземцев перевезти его на пароход, где и ночевал. Мы с Александром появляемся на той же унылой набережной, но находим советскую гостиницу на пустынной главной площади. Возможно, мы сползли на полвека назад. В вытянутом фойе служащий молча распределяет нас по комнатам. Единственный человек в этом гулком мраке – охранник, который наблюдает за пустыми коридорами через видеокамеры. Должно быть, мне достался номер для новобрачных: нейлоновые простыни украшены красными сердечками и розами, а у постели стоят две водочные стопки. Уведомление о пожаре, переведенное на чудной английский, рекомендует вам в том случае, если вы не можете ликвидировать возгорание, не пользоваться лифтом (никакого лифта нет). Вечером я смотрю на здания, в которые никто не входит – дворец культуры, медучилище, – и на уличные фонари, которые никогда не горят. Воображаю, что могу почувствовать запах моря. Возможно, осознание, что мое путешествие подошло к концу, мешает мне спать. Лицо в зеркале ванной комнаты кажется жестче, чем мне помнилось, словно я все еще смотрю навстречу ветру.

* * *

Когда я просыпаюсь, из-под штор сочится золотой свет, и я вижу, что сегодня день защиты детей. Группа двенадцатилетних школьников собралась перед временной платформой, где их пытается развлечь миловидная исполнительница народных песен. Матери тем временем ведут стайку детишек к клочку искусственной травы и надувному замку, сделанному в Китае. Статуя Ленина поднимает посеребренную руку на постаменте из расколотого мрамора. Тем временем певица набрала обороты. Полчаса ее голос разливает по площади страсть и пафос. Стоящие стайкой школьники в безмолвии смотрят на нее, не шевелясь. Затем выстраиваются за учительницей и уходят между парковыми скамейками и стоячими прудами.

Спускаюсь с ощущением, что нахожусь на краю света. Александр курит на ступеньках гостиницы. Когда мы раздумываем, куда пойти на завтрак, звонит его мобильник. Плохо слышу скрежет какого-то мужского голоса. Александр хмурится. Я улавливаю попеременно чужие фразы и его отрывистые реплики. Голос требует ответов.

– Что делает этот человек?

– Просто всюду ходит.

– Но вы же знаете, что у нас сейчас определенные проблемы с Западом…

– Да, знаю… ничего особенного… – Голос Александра напрягается.

– С кем он разговаривал?

– Он разговаривает со всеми…

– ?

– Он же не политик. Он этим не занимается.

– И он… никогда…?

– Нет, он ходит по музеям…

Через пять минут звонивший заканчивает разговор. Александр твердо стоит в знакомой своевольной позе с расставленными ногами. Он говорит:

– Да, это было ФСБ. Для вас – КГБ. – Он сердито хмурится. – Как, твою мать, они узнали мой номер?

– Может, от администратора в гостинице.

– Я сказал этому типу из ФСБ, что вы не собираетесь устраивать переворот в стране. Вы просто ездите и немного рыбачите. – Он со щелчком закрывает телефон. – Надо было послать его подальше.

– Я рад, что ты этого не сделал.

Но я рад, что он хотел это сделать. Вот что я ценю в Александре, так это упорную веру в себя, питающую его мятежный оптимизм. Когда действует Нормальный Александр, что бывает почти всегда, эта уверенность, кажется, может сделать всё. И все же я немного опасаюсь за него, как за диссидентов во времена Брежнева, принципиальность которых влекла для них риск. Когда мы с Александром расстаемся, мне внезапно недостает этой медвежьей неуступчивости.

Я думаю: когда я отчаюсь в России, я вспомню его.

Хребет Николаевска – беспорядочная Советская улица, которую практически не коснулись последние сорок лет. Кронштейны фонарей все еще украшены серпом, молотом и коммунистической звездой; то тут, то там в колоннах и лепнине стоят сталинские здания – возможно, кинотеатр. Затем низкие многоквартирные дома переходят в деревянные окраины. Почти не видно людей: за полвека население сократилось вдвое. В кинотеатре обещают джазовый концерт, а Дальневосточный симфонический оркестр будет исполнять Чайковского и Малера. Иду по улице, едва проснувшейся после зимы. Легко решить, что магазины закрыты или не существуют, но в них входят через двойные двери, обитые от холода, и если постучать в закрытый киоск, то окошко откроет какая-нибудь скучающая Лидия или Светлана, продающая котлету в тесте или пирожки с капустой – как пятьдесят лет назад. Там, где главная улица тает среди старых особняков, вы видите деревянные панели, падающие с внутренних бревенчатых стен, и окна с изящными наличниками – пустые или закрытые. Вы можете решить, что дом брошен, но в сумерках замечаете отблеск света за туманным стеклом или мельком видите через подранные занавески самовар или овощи в горшках, которые созревают на исчезающем солнце.

Бесполезно искать, куда делся старый порт, разыскивать офицерский клуб или дом какого-нибудь экспедитора. К началу Гражданской войны Николаевск переживал некоторое оживление, но фотографии после 1920 года показывают только обугленные руины, утыканные кирпичными печами, оставшимися от обращенных в золу домов. Пока большевистские силы продвигались по Сибири, в Николаевске оставался небольшой белый гарнизон и 350 солдат из японского экспедиционного отряда, высадившегося на дальневосточном побережье двумя годами ранее. Окруженные посреди зимы превосходящими силами противника, отрезанные от всякой помощи японцы согласились пропустить красных. Тут же среди населения началась первая резня. Молодой партизанский командир Яков Тряпицын приказал казнить всех видных людей. Арестовали и расстреляли сотню белых офицеров. Их командир покончил с собой. Японцы отказались сдать оружие и бросились в отчаянную атаку. Большинство погибло в бою, остальные сдались и были убиты. Началась оргия мести. В городе оставалось почти четыреста японцев – много женщин и детей, их вместе с тысячами русских забили топорами и штыками, спустив под лед Амура. Весной, когда появилась угроза прихода японских войск по вскрывшейся реке, Тряпицын устроил всеобщую резню оставшегося населения (четыре тысячи) и последних японских женщин и детей. Затем Николаевск сожгли.

Спустя месяц, когда Тряпицына со своей любовницей расстреляли сами большевики, на суде об этой кровавой бане не упоминалось. Казнили их за убийство четырех коммунистов и за то, что поставили под угрозу отношения Москвы и Японии[120].

Возможно, как раз гулкие коридоры моей гостиницы, безымянный голос в трубке Александра или мрачное прошлое города напомнили мне о поездках сорокалетней давности по Советскому Союзу. Ловлю себя на мысли, что за мной следят. Как и раньше, оставляю в своих бумагах метки, чтобы узнать, не рылся ли кто-нибудь в них в мое отсутствие. Прогуливаясь в мемориальном парке над рекой, я думаю о человеке, идущем параллельно среди деревьев. А может, этот полицейский в припаркованном микроавтобусе только притворяется, что спит? А кто вот тот молодой человек, который слишком быстро отворачивается при моем приближении? Мир потерял свою невинность. Может быть, его трансформировали только мои воспоминания; однако неуловимо изменились даже прогуливающиеся парочки.

Но вскоре поднимается солнце, которое сжигает эти идеи. Небо окрашено в синеву домиков вдоль реки. За мной следует только какая-то кошка. Молодая женщина на ближней скамейке смеется в мобильник с улыбкой беззаботной сопричастности, а мужчина среди деревьев собирает окурки. В парке множество памятников, стоящих в россыпи одуванчиков – словно город удаляется в свое прошлое. Над рекой, где появляются почки на плакучих березах, целы выложенные кирпичом дорожки. Прохожу пушку времен Крымской войны, потом памятник морякам-подводникам, потом еще один, который не могу понять. Статуя скорбящей матери стоит рядом с памятной доской борцам за Советскую власть, погибшим между 1916 и 1922 годами. Они лежат в братской могиле где-то ниже по реке. Однако прах тысяч убитых здесь белых нигде не отражен, а японский монумент погибшим соотечественникам был снесен по распоряжению возмущенного партийного работника в 1978 году.

Постепенно Николаевск возродился из пепла и снова зажил ловлей лосося и судоремонтом. Даже пожилые женщины, ковыляющие по прибрежному парку, – дети более мягких лет. Они наслаждаются коротким летом. Большевистская резня осталась вне памяти живых, и даже Великая Отечественная война стала прерывающимся рассказом о старине.

В конце парка десятиметровый обелиск венчает бронзовая модель корабля. Он отмечает скороспелое основание Николаевска в 1850 году адмиралом Геннадием Невельским. Недалеко возвышается его статуя, сжимающая в руке свиток карт – над огромным якорем и двойной лестницей. Именно Невельской открыл для России проливы между материком и Сахалином, а для Муравьева-Амурского разведал устье Амура.

Однако сам Невельской отказывался от основанного им города. Он говорил, что это всего лишь промежуточный этап. Забитый льдом и песком Амур никогда не мог стать воротами России в Тихий океан. Масштабный доступ к океану должен находиться в Японском море, в 1300 километрах южнее.

Ощущение несостоявшегося предназначения пронизывает порт с уходящими в воду разрушенными волнорезами. Над набережной возвышаются газгольдеры – по ту сторону искусственной гавани, где в небытие погружены давно не используемые краны. Асфальт под ногами сменяется землей. Я прохожу мимо грузовика с китайскими иероглифами, с которого продают лосося, и наблюдающей за этим процессом полицейской машины. За мной в еще не пропавшем солнечном свете ширится устье Амура шириной в пять километров; грязно-серебристые волны бегут со скоростью пять узлов. Одиночество его конца не похоже ни на одну из виденных мною рек. На том берегу уступами лесного света спускаются аккуратные холмы; на этом иду я – по дорожке вдоль тонкого причала. В воду погрузились корпуса металлических барж, а береговая галька завалена кирпичом, бетоном, цепями и мотками проволоки. Единственный человек – старик в высоких сапогах, ловящий на удочку щуку. Не слышно ни звука, кроме слабого лязга железа, качающегося на ветру, и хлюпанья течения. За оконечностью мыса коридор холмов исчезает там, где Амур сливает свои темные воды в океан.

Благодарности

Здесь упомянуты только те люди, кому я особенно обязан.

За щедрые советы и помощь: Кэролайн Хамфри, Джону Халлидею, Джереми Свифту, Дэвиду Льюису и Колину Шифу. И прежде всего Джиллиан Тиндалл и Шарлотте Уоллис – за великодушное прочтение. К сожалению, имена нескольких людей я изменил или скрыл ради их безопасности.

Моему агенту Клэр Александер и моему издателю Кларе Фармер – за неистощимое доверие к книге, которая могла бы и не увидеть свет.

Компаниям Goyo Travel и Russia House за согласование сложных разрешений.

Моему преподавателю русского языка Эдварду Гурвичу за его терпение и дружбу.

Биллу Донохью за его скрупулезную работу по составлению карт.

Множество работ оказались для меня крайне полезными, но особенно я благодарен исследованиям Марка Бассена, Франка Билле, Грегори Делаплейса, Джеймса Форсайта, Кэролайн Хамфри, Джона Мана, Марка Мэнколла, Майкла Мейера, Джона Стефана и Доминика Циглера.

Наконец, больше всего я благодарен своей жене Маргрете де Грациа за ее верную поддержку этого путешествия и чувствительную критику написанного.

Об авторе

КОЛИН ТАБРОН – известный писатель-путешественник и романист. Свои первые книги он посвятил Ближнему Востоку – Дамаску, Ливану и Кипру. В 1982 году он отправился на машине по Советскому Союзу, описав эту поездку в книге «Среди русских». После этих ранних опытов появились его классические книги о путешествиях: «За стеной: Путешествие по Китаю», получившая Готорнденскую премию и премию Томаса Кука за литературу о путешествиях; «Потерянное сердце Азии»; «В Сибири», получившая премию Бувье; «Призрак Шелкового пути»; «На гору в Тибете». Среди других наград Таброна – премия Несса от Королевского географического общества и Памятной медали Лоуренса Аравийского от Королевского общества по азиатским вопросам. В 2007 году он стал кавалером ордена Британской империи. С 2010 по 2017-й он избирался президентом Королевского литературного общества, а в 2020 году это общество присвоило ему почетный титул «Сподвижник литературы».

Другие книги Колина Таброна

ЛИТЕРАТУРА О ПУТЕШЕСТВИЯХ

Зеркало Дамаска

Холмы Адониса

Иерусалим

Путешествие на Кипр

Среди русских

За стеной: Путешествие по Китаю

Потерянное сердце Азии

В Сибири

Призрак Шелкового пути

На гору в Тибете

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Бог на горе

Император

Жестокое безумие

Падение

Повернуть вспять Солнце

Расстояние

К последнему городу

Ночь огня

* * *

Примечания

1

Традиционно производится от нивхского названия Дамур – «большая река». От нивхов, живших в нижнем течении реки, название в форме Амур (Амар) позаимствовали эвенки, а русские, узнавшие слово от эвенков, распространили его на реку на всем ее протяжении. (Прим. пер.)

2

Официально Амур образуется при слиянии рек Ши́лка и Аргу́нь, и формально его длина – всего 2824 километра. Однако нередко при определении длины реки ведут отсчет от истоков той или иной составляющей Амура. Шилка образуется слиянием рек Оно́н и Ингода́, и длина системы Онон – Шилка – Амур сейчас оценивается в 4279 километров. В Аргунь через озеро Далайно́р (при высокой воде) могут попадать воды реки Керуле́н, и длина системы Керулен – Аргунь – Амур оценивается в 5052 километра. При этом верховья Онона и Керулена расположены недалеко друг от друга на территории Хан-Хэнтэйского заповедника. Автор книги в описываемый момент находится неподалеку от них и собирается двигаться вдоль Онона. (Прим. пер.)

3

Дэ́ли – традиционная одежда народов Центральной Азии: халат или кафтан из шелка (праздничный) или хлопка (обыденный). (Прим. пер.)

4

Чалая масть – масть с примесью белых волос на фоне собственного окраса. (Прим. пер.)

5

Паломи́но – лошадь соловой масти. Соло́вая масть – золотисто-желтая с практически белыми гривой и хвостом. (Прим. пер.)

6

Обо – священные места в Центральной Азии, место поклонения духам-хозяевам соответствующей местности. Представляют собой кучи камней, деревья, связки веток. Сюда в качестве подношений приносят ленты ткани, конфеты, разбрызгивают водку и так далее. (Прим. пер.)

7

Кентер – галоп в среднем темпе. (Прим. пер.)

8

Речь идет о литературном памятнике «Сокровенное сказание монголов». В английских переводах соответствующего фрагмента фигурируют кузнечик и насекомое, в русском переводе С. А. Козина на этом месте упоминается ласточка: «Жалея одну лишь жизнь свою, на одном-единственном коне, бредя лосиными бродами, отдыхая в шалаше из ветвей, взобрался я на Халдун. Бурхан-Халдуном защищена жизнь моя, подобная (жизни) ласточки. Великий ужас я испытал. Будем же каждое утро поклоняться ей и каждодневно возносить молитвы. Да разумеют потомки потомков моих!» Интересно, что в соседних строках Чингисхан сравнивает свою жизнь с жизнью вши (во всех переводах). (Прим. пер.)

9

Отец умер, когда Тэмуджину (так в детстве звали Чингисхана) было 9 лет. После этого люди Есугея покинули обеих вдов вождя, а глава клана выгнал всю семью в степь. (Прим. пер.)

10

Подразумевается барон Роберт фон Унгерн-Штернберг (Роман Федорович Унгерн фон Штернберг), который в 1921 году фактически освободил Монголию от владычества Китая. По легендам, успел спрятать где-то награбленное золото. (Прим. пер.)

11

Белая Тара – одна из иконографических форм Тары, относящейся к главным бодхисаттвам; Белая Тара имеет семь глаз (еще пять расположены на ладонях, ступнях и на лбу). Махака́ла – божество-защитник учения Будды; обычно изображается в разгневанном виде и имеет черный или темно-синий цвет. (Прим. пер.)

12

Молитвенный барабан имеет цилиндрический корпус, внутри находится полоса бумаги с мантрами. Правильнее было бы говорить о медитации, а не о молитве. (Прим. пер.)

13

Курт (куру́т) – кисломолочный продукт кочевников Центральной Азии. Получают путем удаления сыворотки из овечьего, козьего или коровьего молока и скатывания в небольшие шарики. (Прим. пер.)

14

Многовековая китайская идеология разделяла всех людей на китайцев и варваров, которые не способны к цивилизации. (Прим. пер.).

15

Вотивные дары (лат. votivus – посвященный божеству) – предметы, которые приносятся в дар божествам. (Прим. пер.)

16

Ламеллярный доспех (лат. lamella – пластинка) – доспех из соединенных между собой пластин. (Прим. пер.)

17

Правильнее было бы «Тайная история монголов», но в русском языке устоялся неточный перевод С. А. Козина. (Прим. пер.)

18

Монгольский мир (лат.) (Прим. пер.).

19

Популярный миф. Похоже, впервые эта фраза встречается в труде «Родословная тюрок» хивинского хана и писателя XVII века Абулгази, который писал: «В это время земли, лежащие между Ираном и Тураном, так были безопасны, что если бы кто пошел от запада до востока, положив себе на голову золотой какой-либо сосуд, то ему никем не было бы сделано обиды, с кем бы он ни встретился». Иными словами, фраза относилась не к Pax Mongolica, а к гораздо меньшей территории. (Прим. пер.)

20

Ляо – государство киданей, упоминавшееся ранее. (Прим. пер.)

21

Трензель – вид удила: грызло (деталь во рту лошади) и кольца по его бокам для присоединения к другим деталям узды, идущим по щекам лошади. Нащечники – боковые ремни узды, а также украшения для нее. (Прим. пер.)

22

Экспедиции французских специалистов 2015 и 2016 года использовали дроны; ученые считают, что им удалось обнаружить 250-метровую насыпь искусственного происхождения. Однако исследования шли без разрешения, и при строго ограниченном доступе на эту территорию получить какие-либо подтверждения этих результатов невозможно. (Прим. пер.)

23

Анимизм (от лат. anima – душа) – представление, что вся природа одушевлена. (Прим. пер.)

24

Ши́лка – от эвенкийского шилки – узкая долина. Она образуется при слиянии Онона и Ингоды. (Прим. пер.)

25

Дацан – буддистский монастырь. (Прим. пер.)

26

Ганджур – каноническое собрание буддистских текстов. Данджур – комментарии к нему. (Прим. пер.)

27

Дже Цонкапа – религиозный деятель и реформатор, который в тибетском буддизме считается «вторым Буддой». (Прим. пер.)

28

Автор ошибается. После возвращения в Якутск в 1646 году Поярков оставался там в прежней должности «письменного головы» до 1648 года, затем отправился с докладом в Москву, а после приезда туда подал челобитную о написании его «за службу по московскому списку», чем его государь и пожаловал. Имя Пояркова как московского дворянина упоминается в хрониках вплоть до 1668 года. (Прим. пер.)

29

В донесении Хабарова акценты несколько иные. «И драка была съемная и копейная у нас казаков, и Божиею милостию и государским счатьем, тех Дауров в пень порубили всех с головы на голову и тут на съемном бою тех Даур побили четыреста двадцать семь человек болших и малых, и всех их побито Дауров, которые на съезд и которые на приступе и на съемном бою, болших и малых шестьсот шестдесят один человек, а наших казаков убили они Дауры четырех человек, да наших же казаков переранили они Дауры тут у городка сорок пять человек; и те все от тех ран казаки оздоровели; и тот город, государским счастьем, взят с скотом и с ясырем, и числом ясырю взято бабья поголовно старых и молодых и девок двести сорок три человека, да мелкого ясырю робенков сто осмнадцать человек». (Отписка Якутскому воеводе Димитрию Францбекову служиваго человека Ерофея Хабарова.) После проведения расследования его разбойничьих методов Хабаров больше в походы не ходил, а позже российский дипломат заявил китайцам, что Хабаров действовал самовольно. (Прим. пер.)

30

Автор подразумевает казака Онуфрия Степанова, которого назначили заместителем Хабарова, и речное сражение на Корче́евской луке между судами-дощаниками казаков (11 судов, 6 пушек, около 360 человек) и цинской флотилией (около 50 судов, полсотни пушек, около 1400 человек). Спастись удалось только одному дощанику; 270 казаков, включая Степанова, погибли. (Прим. пер.)

31

Вторая осада крепости Албазин в 1686–1687. Цинские войска так и не сумели ее взять, потеряв в штурмах 2500 человек, однако в гарнизоне осталось всего примерно полтораста человек из 826. По Нерчинскому договору русские обязались снести крепость. Сейчас на этом месте село Албазино. (Прим. пер.)

32

На тот момент Россия не была империей, а именовалась Русским царством. (Прим. пер.)

33

На самом деле правительницей страны была Софья (как регент), но как раз в те дни Петр активно старался перехватить власть и вскоре этого добился. (Прим. пер.)

34

Федор Алексеевич Головин. (Прим. пер.)

35

Соответственно, француз Жан-Франсуа Жербийон, португалец Томас Перейра, православный поляк Андрей Белобоцкий. В качестве второго языка общения использовался монгольский, хотя тот же Жербийон утверждал, что монгольские переводчики с обеих сторон говорят на примитивном языке, не годном для дипломатических выражений. (Прим. пер.)

36

На самом деле географических знаний сторонам не хватало, и в тексте были указаны неопределенные «Каменные горы»: «Река, имянем Горбица, которая впадает, идучи вниз, в реку Шилку, с левые стороны, близ реки Черной, рубеж между обоими государствы постановить. Такожде от вершины тоя реки Каменными горами, которые начинаются от той вершины реки и по самым тех гор вершинам, даже до моря протягненными, обоих государств державу тако разделить, яко всем рекам малым или великим, которые с полудневные стороны с их гор впадают в реку Амур, быти под владением Хинского государства». (Прим. пер.)

37

Современная историография считает Нерчинский договор достаточно равноправным, хотя в разное время обе стороны считали его и выгодным, и невыгодным для себя. Китайцы получили обратно захваченные русскими территории, но нужно учесть неравенство сил. За спиной цинской делегации стояла большая армия, которую можно было собрать в приемлемые сроки, в то время как Головин работал в куда более сложных условиях: на всех территориях Русского царства восточнее Байкала с трудом набралось бы несколько тысяч солдат. (Прим. пер.)

38

Поскольку Китаем правила маньчжурская династия, не стоит удивляться отсутствию китайского языка. (Прим. пер.)

39

Барбака́н – внешнее сооружение замка или крепостной стены. (Прим. пер.)

40

На самом деле дворец начали строить еще в 1864 году. (Прим. пер.)

41

Оркестрион – разновидность органа. (Прим. пер.)

42

Автор ошибается. Хотя последние годы Бутин провел в основном в Иркутске, перед смертью в 1907 году он вернулся в Нерчинск. (Прим. пер.)

43

Трюмо (фр. trumeau – простенок) – изначально высокое зеркало, которое крепилось в простенке. (Прим. пер.)

44

Azimut Hotels – российский гостиничный оператор. (Прим. пер.)

45

Формально посланника отправили соправители Иван V и Петр I (они совместно правили до смерти Ивана в 1696 году), да и до прозвища «Великий» Петру было еще далеко. (Прим. пер.)

46

В 1982 году автор ездил на машине по СССР, описав эту поездку в книге «Среди русских» (Among the Russians, Heinemann, 1983). После этого еще раз путешествовал по России, написав по итогам книгу «В Сибири» (In Siberia, Chatto & Windus, 1999). В данной книге часто сравнивает свои впечатления от посещенных мест, когда вновь в них оказывается. (Прим. пер.)

47

16 мая 1858 года Муравьев заключил с маньчжурской империей Цин Айгунский договор, по которому русско-цинская граница проходила по реке Амур. За это он получил титул графа Амурского и стал Муравьевым-Амурским. (Прим. пер.)

48

Причиной было реальное людоедство в отряде вышеупомянутого Василия Пояркова во время похода на Зею. «И те служилые люди, не хотя напрасной смертию помереть, съели многих мертвых иноземцов и служилых людей, которые с голоду примерли, приели человек с пятдесят». Мифы о людоедах с севера сохранились у местных народов надолго. Даже в 1876 году, спустя два века с лишним, императорский генерал Цзо Цзунтан спросил у русской делегации на переговорах: «Прекратилось ли в России людоедство?» (Прим. пер.).

49

Он сражался, пока были боеприпасы. Только после этого иеромонах Гермоген уговорил его на почетную капитуляцию. (Прим. пер.).

50

Точнее, пшеничный пирог весом в один пуд, который был принят «с честию». Хлеба у гарнизона хватало, проблемой была цинга. Голод наблюдался, наоборот, среди осаждающих (после того, как зимой прервалось снабжение по реке). (Прим. пер.)

51

Строго говоря, это не могила, поскольку командовавший крепостью после смерти Толбузина Афанасий Бейтон не решился без отпевания зарыть в землю тела умерших, и поэтому тела просто сложили в землянках. Позже Бейтон писал нерчинскому воеводе: «И те умершие люди похоронены в городе в зимовьях поверх земли без отпеву до твоего рассмотрения. А ныне я с казаками живу во всяком смрадном усыщении. А вовсе похоронить без твоей милости и приказу дерзнуть не хощу, чтоб, государь, в прегрешении не быть. А хоте, государь, ныне и благоволишь похоронить, да некем подумать и невозможно никакими мерами». (Прим. пер.)

52

После первой осады Албазина в 1685 году примерно полсотни казаков с семьями были уведены в Пекин, где император из них создал русское подразделение, надеясь привлечь на службу и других казаков. (Прим. пер.)

53

По преданиям самих албазинцев, Канси приказал женить пришедших казаков на китаянках, оставшихся вдовами после казни первых мужей. (Прим. пер.)

54

Официально – орден «Верному сыну Отечества. Матвей Платов». Учрежден в 2003 году организацией «Казачество России». (Прим. пер.).

55

Апсида – выступающая часть здания, обычно полукруглая. В церквях в них часто располагаются алтари. (Прим. пер.)

56

Так называемые Амурские сплавы – в 1854, 1855, 1857 и 1858 годах, когда на Дальний Восток по Амуру везли поселенцев. Во время последнего из походов Муравьев встретил в Айгуне маньчжурского вельможу Айсиньгёро Ишаня, который и подписал договор с маньчжурской стороны (в тексте договора он именуется И-Шань). (Прим. пер.)

57

Река Желта (позже Желтуга), впадавшая в Албазиху – приток Амура. (Прим. пер.)

58

Деспотической она была только в смысле наказаний за преступления, поскольку первое время на территории самопровозглашенного государства царила полная анархия. Затем появились выборный президент (который имел неограниченные полномочия) и старшины, и преступность пошла на спад. (Прим. пер.)

59

Те же 500 ударов терновником назначались за воровство, за фальсификацию песка, за ношение оружия в пьяном виде, за выстрелы в пределах Желтуги без уважительной причины. Фактически такое наказание означало смертную казнь. За убийство наказывали «по закону Моисееву» (принцип талиона или «око за око»), то есть человека убивали так же, как была убита жертва. (Прим. пер.)

60

На самом деле республика просуществовала три года, ее уничтожили в начале 1886 года. (Прим. пер.)

61

Строго говоря, в месте впадения Зея превосходит Амур и по ширине, и по расходу воды, однако традиционно считается, что Зея впадает в Амур, а не наоборот. (Прим. пер.)

62

Автор пересказывает следующий фрагмент письма Чехова: «Стыдливость японка понимает по-своему: огня она не тушит и на вопрос, как по-японски называется то или другое, она отвечает прямо и при этом, плохо понимая русский язык, указывает пальцами и даже берет в руки, и при этом не ломается и не жеманится, как русские. И все время смеется и сыплет звуком «тц». В деле выказывает мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы не употребляете, а участвуете в верховой езде высшей школы». (Прим. пер.).

63

Таброн предложил английское слово entrepreneur. (Прим. пер.)

64

Ихэтуаньское (Боксёрское) восстание – восстание ихэтуаней (буквально – «отряды гармонии и справедливости») против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая в 1898–1901 годах. Подавлено объединенной интервенцией восьми государств, в т. ч. Российской империи. (Прим. пер.)

65

Речь о картине мариниста Александра Сахарова «Оборона Благовещенска в 1900 году», которая была написана в 1902 году по заказу генерал-губернатора Приморья Николая Гродекова и подарена городу. (Прим. пер.)

66

Колонну в несколько тысяч человек охраняли всего 80 новобранцев, у которых ружей не было – только топоры. Но даже при такой символической охране никакого сопротивления со стороны китайцев не наблюдалось. Вооруженные казаки присоединились к конвою в поселке. (Прим. пер.)

67

Общее количество убитых в благовещенском погроме в июле 1900 года оценивается от 3 до 7 тысяч. (Прим. пер.)

68

А. В. Верещагин. «По Маньчжурии. 1900–1901». Брат художника Василия Верещагина, впоследствии генерал-лейтенант. (Прим. пер.).

69

Мандо́рла – форма вертикального овального нимба, в котором в христианском искусстве помещают изображение Христа или Девы Марии. (Прим. пер.)

70

Китайский язык включает множество разновидностей, которые абсолютно непонятны другим жителям страны. Мандарин или мандаринский китайский – это европейское название севернокитайского языка, самого употребительного в стране. В России под китайским языком тоже обычно подразумевают либо севернокитайский язык, либо его стандартную форму – путунхуа́, основанную на пекинском диалекте. Далее по тексту переводится как «китайский». (Прим. пер.)

71

Хуанхэ (кит.) – Желтая река. (Прим. пер.)

72

Русским вход в музей запрещается. (Прим. пер.)

73

Хунвэйбины (буквально – красные охранники) – члены молодежных организаций во время Культурной революции. Активно участвовали в репрессиях. (Прим. пер.)

74

Ивовый палисад – система укреплений из валов, поверх которых для укрепления с небольшими промежутками высаживались ивы, которые, вырастая, переплетались в живую изгородь. Создана в конце XVII века, является одним из самых масштабных фортификационных сооружений в истории. (Прим. пер.)

75

Знамя – часть войска у маньчжуров. Сначала было четыре знамени (белое, красное, синее и желтое), потом восемь (для новых подразделений на знамена тех же цветов добавили кайму). Восьмизнаменная армия просуществовала до начала XX века. (Прим. пер.).

76

Язык народа сибо. Разные ученые признают его диалектом маньчжурского или самостоятельным языком. Им владеют примерно 30 тысяч человек. (Прим. пер.)

77

Венгерский и финский языки входят в уральскую языковую семью, а гипотеза о родстве алтайской и уральской семей оспаривается. (Прим. пер.)

78

Стаккато (ит. staccato «отрывисто») – отрывистое исполнение звуков в музыке. (Прим. пер.)

79

Чоу мейн – жареная лапша с овощами, иногда с мясом или тофу. (Прим. пер.)

80

Цзинь – мера массы в Китае, 0,5 килограмма. (Прим. пер.)

81

Майтрею нередко изображают в виде пузатого Хотэя – одного из семи богов счастья. (Прим. пер.)

82

Мост был достроен в 2019 году, но из-за пандемии движение планируется открыть только в 2023 году. (Прим. пер.)

83

В 1861 году Муравьев-Амурский подал в отставку, поскольку не получил одобрения своих проектов по реорганизации управления Сибирью. После этого он получил почетное место члена Государственного совета и почти всю оставшуюся жизнь прожил во Франции (его жена была француженкой). (Прим. пер.)

84

Амур впадает в Амурский лиман, который считают либо частью Сахалинского залива (и поэтому относят к Охотскому морю), либо частью Татарского пролива (и поэтому относят к акватории Японского моря). (Прим. пер.)

85

Палимпсест – рукопись, написанная на материале (изначально на пергаменте), который уже был в употреблении, но исходный текст был удален. Иногда этот первоначальный текст удается прочитать. (Прим. пер.)

86

Юпики (юпикские народы) – группа народов на Аляске и Чукотке; входят в состав эскимосских народов. (Прим. пер.)

87

Разумеется, не сам. Отречение от престола в качестве регента в 1912 году подписала его тетя Лунъюй. При этом Пу И формально сохранил титул императора и возможность жить в Запретном городе – пекинском дворцовом комплексе. (Прим. пер.)

88

Автоматическое письмо – результат бессознательной деятельности пишущего, находящегося в трансе. Используется в спиритизме. (Прим. пер.)

89

Пу И провел эти девять лет в Фушуньской тюрьме для военных преступников. (Прим. пер.)

90

Суньятсеновка или френч Мао – стиль китайского мужского костюма. Одежда названа по имени Сунь Ятсена, а затем Мао Цзэдуна. (Прим. пер.)

91

Автор подразумевает памятник военнопленным японцам в Мемориальном парке мира в Хабаровске, подаренный правительством Японии. Кенота́ф в данном случае – памятник, который находится там, где нет останков покойника. (Прим. пер.)

92

Любимый Руководитель – основной титул Ким Чен Ира при жизни его отца. (Прим. пер.)

93

Будущий основатель КНДР Ким Ир Сен. (Прим. пер.)

94

Уважаемый Высший руководитель – один из стандартных титулов Ким Чен Ына. (Прим. пер.)

95

Во время поездки живых омаров везли с собой в поезде в специальных емкостях. (Прим. пер.)

96

На теле калуги есть пять продольных рядов костяных пластинок – жучек. (Прим. пер.)

97

Арсеньев пригласил старого друга жить у него в Хабаровске, но Дерсу Узала было трудно в городе, и в 1908 году он отправился на родину к истокам Уссури, но был убит грабителями недалеко от Хабаровска. (Прим. пер.)

98

По официальной версии, этот ясень посадили в 1911 году Арсеньев с братом. Однако документальных подтверждений этому не существует. (Прим. пер.)

99

На самом деле после прекращения огня и начала переговоров в сентябре 1969 года китайцы заняли остров и больше с него не уходили, поэтому к 1991 году он де-факто был китайским. (Прим. пер.).

100

Большой Уссурийский лежит южнее фарватера Амура, то есть ближе к Китаю. (Прим. пер.)

101

Кроме того, Китаю целиком отдали соседний остров Тарабаров и несколько совсем мелких островков рядом, также находящихся ближе к китайскому берегу. (Прим. пер.)

102

Город на заре – поэтическое прозвище Комсомольска, которое дано по пьесе 1940 года «Город на заре» драматурга Алексея Арбузова, посвященной первым строителям города. (Прим. пер.)

103

Селадоновый цвет – зеленовато-серый. (Прим. пер.)

104

Автор ошибается. «Сильвестр» – Сергей Тимофеев. (Прим. пер.)

105

Автор ошибается. Завод выпускал Су-27 и его модификации еще в 1980-е годы. В указанное автором время завод стал производить Су-35 (глубокую модернизацию Су-27), который, впрочем, тоже продают Китаю. (Прим. пер.)

106

Косатка-скрипун и рота́н – рыбы, часто встречающиеся в низовьях Амура. (Прим. пер.)

107

У автора небольшая ошибка в хронологии. Далее он упоминает, что День защиты детей (то есть 1 июня) встретил в Николаевске. Поэтому в описываемое время должен еще заканчиваться май. (Прим. пер.)

108

Мореплаватель – Жан-Франсуа де Лаперуз, министр – Шарль де Ла Круа, маркиз де Кастри́. Названный в его честь залив Де-Ка́стри сейчас называется заливом Чихачёва, а поселок сохранил название Де-Ка́стри. (Прим. пер.)

109

Автор ошибается. Отряд белых, сидевших в маяке, сдался, а его командир полковник Иван Николаевич Виц застрелился. (Прим. пер.).

110

В отечественной традиции принято называть самое узкое место Татарского пролива, где находятся путешественники, проливом Невельского (расстояние до Сахалина здесь 7,3 км). Южнее находится собственно Татарский пролив, относящийся к акватории Японского моря. Севернее – Амурский лиман, куда впадает Амур. Автор считает Амурский лиман частью Охотского моря (хотя, как уже отмечалось, существует и другая точка зрения). (Прим. пер.)

111

На проекте «Строительство № 6 МПС» (непосредственно создание туннеля под Татарским проливом) работали условно-досрочно освобожденные, вольнонаемные и военные. После смерти Сталина проект был закрыт, а часть рабочей силы уехала после амнистии. (Прим. пер.)

112

Больше 90 километров в час. (Прим. пер.)

113

Подя́ – дух-хозяин огня у нанайцев, но его угощали также во время охоты и рыбалки. (Прим. пер.)

114

На самом деле существует с десяток сибирских народов, численность которых гораздо меньше. (Прим. пер.)

115

Его сбросили в реку русские переселенцы на Амуре. (Прим. пер.)

116

Иван Александрович Гончаров в очерке «По Восточной Сибири. В Якутске и Иркутске» (1891) писал: «Какая энергия! Какая широта горизонтов, быстрота соображений, неугасающий огонь во всей его организации, воля, боровшаяся с препятствиями… Да это отважный, предприимчивый янки! Небольшого роста, нервный, подвижный. Ни усталого взгляда, ни вялого движения я ни разу не видал у него. Это и боевой отважный борец, полный внутреннего огня и кипучести в речи, в движениях». (Прим. пер.)

117

Фарсис (Таршиш) – в Ветхом завете некое богатое место, с которым торговали царь Соломон и финикийцы. Чаще всего отождествляется с древним городом Тартесс в южной Испании. (Прим. пер.).

118

Автор пересказывает фрагмент книги «Остров Сахалин»: «Теперь же почти половина домов покинута своими хозяевами, полуразрушена, и темные окна без рам глядят на вас, как глазные впадины черепа. Обыватели ведут сонную, пьяную жизнь и вообще живут впроголодь, чем бог послал. Пробавляются поставками рыбы на Сахалин, золотым хищничеством, эксплуатацией инородцев, продажей понтов [сейчас нормативное написание – пантов. – Прим. пер. ], то есть оленьих рогов, из которых китайцы приготовляют возбудительные пилюли». (Прим. пер.)

119

В оригинале у Чехова: «Священники, которых я видел на Амуре, едят в пост скоромное, и, между прочим, про одного из них, в белом шелковом кафтане, мне рассказывали, что он занимается золотым хищничеством, соперничая со своими духовными чадами». (Прим. пер.)

120

Автор ошибается. Арестовали Тряпицына его же подчиненные, а потом был устроен революционный народный суд (хотя можно спорить о степени его законности). В протоколе суда события так называемого Николаевского инцидента были отражены (например, упоминалось про уничтожение половины населения области). Тряпицыну предъявляли обвинения в массовых убийствах и диктаторстве. В частности, председатель заявил: «Вы обвиняетесь как диктатор, уклонившийся от основ советской власти, как виновник уничтожения мирного населения». (Прим. пер.)

Content

Колин Таброн
Амур. Между Россией и Китаем

Глава 1 Исток

Глава 2 Степи

Глава 3 Договор

Глава 4 Шилка

Глава 5 Потерянная крепость

Глава 6 Город Благовещения

Глава 7 Река Черного Дракона

Глава 8 Хабаровск

Глава 9 Город на заре

Глава 10 Перспектива

Благодарности

Об авторе

Другие книги Колина Таброна

Примечания