Виктор Бушмин

Время проклятых королей   1

Пророчество Гийома Завоевателя.

Предисловие

Средневековая Франция на рубеже XI–XII столетий. Феодальная раздробленность достигла своих высших пределов. Королевская власть, ослабленная династическими и междоусобными распрями, казалось, навеки дискредитировала себя в глазах знатных владетелей и простого люда королевства. В это сложное и трудное время молодой принц Людовик, будущий король Франции Людовик VI Толстый, принимает на свои плечи трудное и практически невыполнимое бремя: упрочить королевскую власть, вернуть ей утраченный блеск и престиж, усмирить непокорных феодалов и начать возвращать короне утраченные ранее земли и провинции. Труд Людовика Толстого станет краеугольным камнем внешней и внутренней политики французских королей в течение нескольких столетий. Интриги, заговоры, происки врагов короны, численность войск которых могли в одночасье погубить королевство и Капетингов, не испугали Людовика и его верных соратников. Своей опорой на духовенство и молодую рыцарскую «поросль» принц обезоружил одних и наказал других. Многочисленные осады, битвы и походы принца, а в последствии короля, вы сможете прочесть на страницах этой книги.

Для большинства читателей, я надеюсь, будет интересно узнать и о короле Филиппе Первом, которого многие несправедливо считали одним из неудачных и никчемных правителей Франции за всю ее многолетнюю историю.

Факты, изложенные в книге, действительно произошли в те времена. Большинство исторических персонажей существовали и жили в описываемое время…

До сих пор остается загадкой таинственное убийство короля Гильома Рыжего, произошедшее 2 августа 1100 года в Новой Роще. Да простят мне читатели свой взгляд на это и другие исторические события, о которых идет речь в этом романе.

Первая часть. «Конь»

I глава. В которой начинает сбываться страшное пророчество Гильома Завоевателя

1087 г. Война между королем Франции Филиппом I и королем Англии, и герцогом Нормандии Гильомом I Завоевателем из-за части спорных земель графства Вексен в Нормандии. Завершающий этап войны – осада и штурм города Мант-на-Сене. Король Франции разбит, его армия цепляется за последний укрепленный город.

Снова война. Шестидесятилетний герцог Гильом, казалось, всю свою жизнь только и делал, что воевал. Он поморщился, прищурил глаза – зрение уже начинало подводить его, потом, нетерпеливо и резко повернул голову к мессиру Готье де Кутанс, стоящего неподалеку от него:

– Готье! Почему опять заминка? Мант ведь уже наш?!

Готье де Кутанс, знатный нормандец и верный слуга герцога Гильома еще со времен «битвы на равнине Дюн», развел руками в стороны:

– Сир! Французы упорно цепляются за город! Бои развернулись на узких улочках, где без пехоты коннице трудно пробиваться!..

Гильом снова поморщился, словно у него болел зуб, и резко ответил:

– Коня! Я сам поведу рыцарей в последнюю атаку!

Готье покосился на короля и герцога Гильома Нормандского «Завоевателя».

«Боже мой, – подумал про себя Готье. – Боже мой, у короля сорвалось это проклятое и запрещенное слово «последняя»! Это – последнее слово из дозволенных трех!»

Готье де Кутанс поежился, словно мороз пробрался к нему под гамбезон и кольчугу, обдав могильным холодом.

Король нервно переступал ногами, ожидая конюших, ведших его боевого коня.

– Вот и прекрасно! Мой верный гнедой жеребец и сегодня приведет меня к победе! – Гильом подошел к коню и похлопал его по крупной и мощной шее. Жеребец заржал и стал нетерпеливо бить землю передними копытами, словно уговаривая короля поскорее запрыгнуть в седло.

– Ух, ты! Каков жеребец! – Гильом резко запрыгнул в седло, опершись ногой на услужливо согнутую спину конюшего. – Весь в отца! Кутанс! Помнишь его отца? Как он вынес меня наперерез армии в битве при Гастингсе? Такой же озорной и резкий!

– Да, сир! Помню! Действительно, этот конь – словно копия вашего прошлого жеребца. – Учтиво поклонился Готье де Кутанс.

– Еще бы! Груша не родится от яблони, Готье! Сын, – король снова похлопал по шее коня. – Кровь сама за себя говорит!

Последние годы герцог Гильом сильно потолстел, его часто мучила одышка и боли в брюшине. Но война никогда не учитывает состояние здоровья повелителей, она приходит сама по себе, как весна сменяет зиму, как любовь заполняет пустоту сердца, заставляя отдаваться ей целиком и полностью, забывая о пище и сне. Врачи настоятельно рекомендовали герцогу поберечь свое здоровье, передав, хотя бы на время войны, бразды правления сыновьям.

Но, Гильом, словно заколдованный, раз за разом отказывался, продолжая взваливать на свои крепкие, но стареющие плечи все тяжелеющий и тяжелеющий груз власти.

«Дети. Сыновья! – Грустно ухмыльнулся герцог, ожидая готовности его рыцарей к атаке. – Трое сыновей! И что? Ничего… практически ничего! Старший сын Робер, коротконогий и наивный, постоянно витает в облаках рыцарских идеалов и позволяет одурачивать себя французам во главе с королем Филиппом. Средний – Гильом, пожалуй, самый страшный из всех моих детей. Я его и сам, частенько в душе побаиваюсь! Жадный, подлый… нет слов, чтобы описать. Как же могла природа собрать в одном человеке столько пороков? Да, я – не ангел! Но, даже во мне нет столько гадости и подлости, алчности и корысти, сколько в Гильоме младшем! Хотя… есть еще и младший сын – Генрих Боклерк, советники говорили мне не раз, что из него может выйти толк. Но, он – младший сын, он, вряд ли, наследует мой трон. А, ей Богу, жаль…»

Раздумья Гильома прервал коннетабль Нормандии граф Гильом де Оммэ:

– Сир! Рыцари построены в колонну! Соблаговолите подать команду к началу атаки, сир!

Гильом Завоеватель оторвался от раздумий и посмотрел, несколько рассеянно, на коннетабля. Род де Оммэ, еще со времен Роллона, владел наследственной должностью коннетаблей герцогства. Герцог знал верность и преданность старого Гильома де Оммэ, бившегося под его стягом еще при Гастингсе. Гильом повернулся к рыцарям, посмотрел на них своим пристальным, словно прожигающим насквозь, взглядом и произнес, как-то спокойно и обыденно:

– Мессиры. Наша работа. Вперед!..

Гнедой жеребец, казалось, только и ждал этих слов герцога. Он рванулся вперед, увлекая за собой остальную массу тяжелой конницы нормандцев, которая железной лавиной скатилась с вершины холма, господствующего напротив главных ворот Манта и, быстро пожрав расстояние, ворвалась с криками и скрежетом железа в город…

Город пылал. Летняя жара, стоявшая в конце июля по всей северной части Франции, не обошла стороной и Вексен. Теперь же, к ней добавился жар пылавшего города, делая лето еще невыносимее. Главные ворота были разбиты осадными машинами герцога. Одна из створок ворот висела только на верхних петлях, угрожающе накренившись. Вторая створка, вернее сказать – то, что от нее осталось, валялась неподалеку. Надвратная башня была разрушена, ее деревянная надстройка, где раньше размещались стрелки и гарнизон, горела, словно большой факел.

Кони постепенно разгонялись, втягиваясь в узкие, извилистые и грязные улочки города. Рыцарская лавина прорывалась к центру города, несясь мимо горящих зданий, мимо рушащихся построек. Пехотинцы герцога и вражеские солдаты в испуге жались к стенам и дверям домишек, боясь быть раздавленными копытами крепких боевых коней…

Вот, за одним из поворотов, герцог увидел французов, пытавшихся организовать оборону. Несколько десятков конных рыцарей что-то кричали испуганным и подавленным пехотинцам, пытаясь выстроить их в плотную стенку. Передние ряды французов, ощетинившись копьями и укрывшихся за импровизированной баррикадой, вряд ли смогли устоять перед натиском железной конной лавины нормандцев. Если бы не…

Внезапно, горящее здание стало рушиться, наполняя пространство грохотом, треском и снопами искр. Конь герцога рванулся в сторону, испугавшись этого огненного фейерверка, испуганно заржал и встал на дыбы, неуклюже заваливаясь на спину. Тяжелое тело всадника тянуло коня назад, он падал, грозясь подмять Гильома под себя. Герцог, не ожидавший такого резкого рывка жеребца, не удержался и выпал из седла. Падая, словно в каком-то замедленном сне, герцог Гильом увидел испуганные горящие глаза жеребца, его ослепительные зубы раскрытой морды. Гильом упал, словно тяжелый куль с мукой, на мощеную камнем улицу. Его тяжелая кожаная броня, сделанная на совесть и проклепанная стальными пластинками, не позволила ему резко вскочить на ноги или, хотя бы увернуться из-под копыт. Жеребец, его любимец, сын того самого коня, служившего ему всю английскую кампанию и спасшего его жизнь на поле Гастингса, упал на герцога, потом, резко и испуганно вскочил и несколько раз, переступая ногами, ударил своими крепкими копытами по животу герцога. Гильом потерял сознание…

Нормандцы в панике подняли тело герцога Гильома и на руках вынесли его из горящего города. Вечером этого же дня, части герцога Гильома Завоевателя оставили город Мант-на-Сене и, выслав герольдов к королю Франции, запросили перемирия, согласившись на все уступки. Выигранная, как казалось еще утром, кампания сегодня вечером завершилась… поражением.

Филипп Французский, сидя в цитадели города Мант-на-Сене, недоумевал и просто окаменел от неожиданного известия.

«Победа? Победа. Победа!!!» – Филипп тряхнул головой, словно прогоняя сон. Он не верил своим ушам, отказывался верить своим глазам. Перед ним стояли герольды его грозного противника и умоляли о мире и высочайшем снисхождении…

– Из любви к Господу и во имя Мира Божия! Мы, король Франции Филипп, принимаем условия мирного соглашения и заявляем, что территория нормандского графства Вексен с кастелянством Шомон, городами Понтуаз и Мант-на-Сене, вплоть до реки Эпта и крепости Жизор, отныне и навсегда принадлежит короне Франции!

Герольды поклонились и покинули короля Филиппа…

Этой же ночью, скорбная и медленная процессия, состоящая из рыцарей и приближенных герцога Нормандии и короля Англии Гильома Завоевателя, во главе которой ехала большая крытая повозка, направилась в Руан. Раненый герцог стонал, не приходя в сознание, когда повозка прыгала и раскачивалась на ухабах дороги. Слуги со всей осторожность сняли тяжелую броню герцога и уложили его тучное тело на меха, устилавшие походную постель.

«Море… стрела… конь. – Стонал в бреду герцог. – Конь… стрела и море…»

Слуги и приближенные могущественного властителя, которого опасалась вся Европа, недоуменно переглядывались между собой. Они не могли понять разрозненные слова, бросаемые в бреду герцогом. Это были слова страшного пророчества…

Гильом стонал, плавая в волнах жара и бреда, сопровождавших его после ранения. Тело его горело, словно жарилось на раскаленных адских жаровнях. Герцог стонал и, все больше и глубже, погружался в забытье, ныряя в мир иллюзий…

Гильом увидел себя снова молодым, полным сил и надежд. Он с интересом наблюдал за самим собой со стороны. Молодой, высокий и статный, красивый, сильный и бесстрашный герцог видел себя словно с высоты, как бы разглядывая сквозь зыбкую дымку утреннего тумана.

Да. Гильом вспомнил. Это, как раз, происходило в 1057 году, во время похода в земли соседней Бретани…

II глава. Пророчество

За тридцать лет до описываемых событий. Западная Бретань.

«Слуги притащили к герцогу связанного старика, по слухам – видного и важного друида. Герцог вышел из палатки и посмотрел на связанного старца. Длинные, словно из чистого снега, волосы, покрывали голову друида. Белые волосы на голове, усах и длинной бороде, казалось, резко контрастировали с орлиным профилем и горящими, словно адские костры, глазами друида. Гильом приблизился и всмотрелся в них. Старик принял немой вызов герцога и стал пристально смотреть на Гильома. Несколько минут они молча смотрели друг на друга.

– Развяжите старика, остолопы! – Спокойным и стальным голосом произнес герцог.

Слуги и воины развязали старика. Друид, не спеша, поднялся и встал на ноги, растирая затекшие от тугих веревок руки. Он молчал, но не отрывал свой взгляд от герцога.

– Ты знаешь, старик, кто я? – Спокойно спросил Гильом.

– Знаю. – Ответил друид.

Гильом улыбнулся. Ему понравился старик, понравился, прежде всего, своим спокойствием и отсутствием раболепия, которое охватывало многих при виде грозного нормандского герцога.

– И, кто же я? – Улыбнулся герцог. – Скажи, старик, не бойся…

– Ты – Гильом Бастард «Окаянный», только и всего… пока… – произнес друид, глядя в глаза герцога.

«Удивительный старик. – Восхитился Гильом. – Так спокойно ответить мне, к тому же, обозвав меня при этом…»

– Что означает «пока», старик? – Грозно нахмурив брови, спросил Гильом.

Слуги и рыцари, стоящие возле герцога, схватились за мечи и секиры. Гильом сделал жест рукой, приказывая им остановиться.

– Отвечай на вопрос, старик… – снова, но уже холодным и спокойным голосом спросил герцог друида. – Отвечай вдумчиво. Ибо, только в моей власти находится сейчас твоя судьба, старик…

Друид посмотрел на рыцарей, окружавших герцога, потом перевел свой взгляд на Гильома, и произнес, медленно и спокойно:

– Ты не располагаешь даже властью над собой. А что тогда говорить обо мне. Ты, даже не знаешь, что произойдет с тобой к закату, но смеешь говорить, что держишь мою судьбу в своих руках…

Гильом еще больше удивился ответу друида. Рыцари зашевелились, готовые разрубить несчастного…

– Ты – очень смелый, старик. – Засмеялся Гильом, по его спине пробежал холодок испуга.

Друид пожал своими худыми старческими костлявыми плечами, выступавшими из-под его беловатых одежд, перепачканных травой и грязью.

– Пойдем, старик, в мою палатку. Там мы поговорим спокойнее… – Гильом сделал жест, приглашая друида войти в палатку, стоявшую неподалеку.

Рыцари и слуги пошли, было, за ними, но, герцог сделал им повелительный жест, сказав:

– Оцепите палатку и оставьте меня наедине со стариком…

Они вошли. Гильом сел в походное кресло, покрытое волчьей шкурой и, указав старику на стул возле себя, произнес:

– Присядь, старик. Если желаешь, откушай, чем бог послал…

Герцог указал на стол, ломившийся от вина, мяса и фруктов.

– Спасибо, великий герцог… – спокойно ответил старик, но взял со стола только хлеб.

– Так, почему же, я не властен над собой и тобой, старик? – Снова задал вопрос Гильом.

Друид отложил хлеб и пристально посмотрел на герцога:

– Потому что, Гильом, ты прибыл сюда… только для того, чтобы увидеть и услышать меня.

Гильом, пивший вино из кубка, чуть не поперхнулся от этой наглости, сказанной стариком:

– Старик! Да ты, случаем, не ополоумел, увидев меня?! Неужели, ты решил, что я – Гильом Нормандский, потомок великого Роллона, пришел в Бретань только для того, чтобы увидеть тебя – жалкого и худого старикашку?!

Друид улыбнулся в ответ:

– Мне так сказала твоя судьба…

– Моя судьба?!

– Да, твоя судьба…

Гильом опешил. Такой наглости он не встречал еще в своей жизни. Но, слова старика, казалось, заинтересовали его не на шутку.

– И, что же сказала тебе моя судьба?

– Ничего. У тебя очень много накопилось вопросов к жизни,… Ты устал искать на них ответы. Ты практически перестал спокойно спать, стал злым и раздражительным по пустякам…

– Подумаешь! Ты – хороший лекарь, раз прочел на моем лице, что я не спал несколько дней. Да, у меня мешки под глазами, я выгляжу утомленным, только и всего…

Старик пожал плечами:

– Раз, ты так считаешь…

Гильом снова удивился. Он соврал старику. Но, старик, словно умел читать его мысли, что очень испугало и, одновременно, заинтересовало герцога.

– Да, старик. Ты прав. Я совершенно потерял сон и покой в последние годы. Меня мучат вопросы, очень много вопросов…

– Вот. Теперь я вижу настоящего Гильома, рожденного Робером «Дьяволом».

– Не смей так называть моего великого отца, старик! – Сверкнул глазами Гильом.

Его рука легла на холодную резную рукоять меча, принадлежавшего его отцу.

– Хорошо, герцог. Но, согласись, что какая-то, словно неведомая, сила тебя тянула в эти края. Ведь, ты и сам прекрасно знаешь и отдаешь себе отчет, что особого интереса проливать кровь за эти мертвые и гнилые болота нет смысла. Верно? Иное дело – равнинная Бретань…

Гильом был поражен спокойствию и рассудительности старика, он молча согласился с ним. Действительно, последнее время, какая-то неведомая сила влекла его в болотистые части Бретани, вызывая недоумение и сопротивление со стороны многих его верных баронов и сеньоров. Разумнее, куда разумнее, было бы атаковать равнины Бретани, ее богатые города, захватить порты и крепости, увеличив владения и укрепив свою власть на всем Севере Франции.

– Тогда, скажи мне, старик… – начал, было, Гильом. Но, друид, словно предугадав его вопросы, ответил:

– Я дам тебе ответы на все твои вопросы, которые мучают тебя, лишая покоя…

Герцог даже немного привстал в своем кресле от неожиданных слов друида:

– Старик! Могу ли я верить тебе и твоим пророчествам?

Друид поднял свои горящие глаза, и, казалось, прожег насквозь герцога Гильома:

– А я ничего прямо не скажу тебе, великий герцог.

Старик встал и низко поклонился Гильому, произнеся:

– Все, абсолютно все, Гильом Незаконнорожденный, находится в твоих руках. Только ты, только один и сам, вправе решить, как поступать. Я – только провозвестник судьбы. Мои слова – туман, прикрывающий правду. Дальше – дело твое…

Гильом сел, взял себя в руки:

– Вещай, ведун…

Друид вынул несколько камней разного цвета и, начертив куском угля, круг на покрывале стола, бросил камни…

– Пошли двух своих слуг, самого преданного и самого ненадежного, срезать две ветки от одного дерева. Верный слуга, пусть повяжет ветку красной материей…

Гильом крикнул слуг и приказал позвать двух рыцарей. Одного – Гильома де Оммэ, второго – Гуго де Биго, великого коннетабля Англии. Он приказал им, к их немалому удивлению, исполнить просьбу старика, срезав ветви с одного дерева…

Гильом смотрел на камни, разбросанные стариком по столу. Три камня, повернувшись белыми боками вверх, лежали на трех краях круга. Остальные – разноцветные, но, в основном – черные, лежали, сгрудившись у другого края круга.

– Ну, и что значат эти камни? – нетерпеливо спросил Гильом, ерзая в кресле.

Старик долго смотрел на них, потом вышел из палатки, снова вернулся и произнес:

– Белые камни, лежащие на востоке, севере и западе означают удачу для тебя. Остальные, сгрудившиеся на юге – беды, горести и проблемы. О! Что я вижу…

Гильом напрягся:

– Что? Что ты видишь, старик?..

– Видишь, я нечаянно отделил север лужицей вина?

– Да, вижу…

– Север станет твоим, но, сначала, будет штормовое море, потом – прольется море крови…

Гильом задумался. Его давно беспокоила призрачная мечта стать королем Англии, раздираемой смутами из-за слабостей Эдуарда Исповедника, которому он приходился отдаленным родичем…

– Тебя ждет слава на востоке и западе…

– Да? А, ведь, твоя Бретань, старик, как раз – на западе от моих владений…

– Верно, великий герцог. Только править будешь не ты… и не в ближайшее время…

Гильом засмеялся, он принял слова старика за испуг…

– Ничего, старик, я – терпеливый человек.

– Нет, не обманывай себя, герцог! Ты – сам огонь! Это вода может терпеть и медленно обтачивать края камней, делая их гладкими и ровными…

– Значит, старик, север будет мой? Север принесет мне славу и богатства?

– Нет. Славу и богатство принесешь себе ты сам.

В это время слуга передал герцогу две ветки, срезанные рыцарями. Гильом, ничего не понимая в гаданиях, отдал их друиду.

Старик друид взглянул на них мельком и снова присмотрелся к камням. Его лицо покрыли морщины раздумий. Он стал перебирать камни, лежащие в южной кучке…

– Гильом. Если хочешь жить долго и править счастливо – забудь о юге…

Герцог рассмеялся:

– Старик! А ты, часом, не лазутчик короля франков? Почему, ты так упорно и настойчиво отговариваешь меня от юга? Франция слаба, короли ее жалки…

Старик посмотрел на герцога, вздохнул, и произнес:

– У твоего рода было всего два случая, чтобы узнать и поправить свою судьбу. Первый случай использовал твой датский предок…

– Да? Роллон спрашивал у тебя совета? – Не сдерживая смеха, сказал герцог.

– Нет. Меня тогда еще не было. Он спрашивал у того, кто был задолго до меня, но, который хранил, подобно мне, нити судьбы в руках…

Гильом немного смутился:

– Прости…

– Забудь о юге, или юг поглотит тебя и твоих сыновей. Твое семя исчезнет, хотя…

– Что «хотя»?

– Прости себя и семя свое, покайся, не греши, не убивай, живи, как живешь сейчас. Не желай большего, ибо оно поглотит весь твой род…

Гильом разозлился. Его стала уже порядком утомлять несвязная болтовня друида:

– Старик. Как мне жить – я решу сам. Правильно?

– Правильно, великий герцог…

– Вот, и прекрасно. – Герцог рассмеялся и потер руки. – Я внемлю твоим словам, на какое-то время…

– Запомни мои слова. Море, стрела и конь дадут тебе все, о чем только могут мечтать в этом мире обыватели…

– Море. Стрела. Конь… – задумчиво, словно в забытьи, повторил герцог Нормандский.

– Да, великий герцог. Именно, в такой последовательности. А – конь, стрела и море отнимут у тебя и твоего рода все, что дали тебе ранее. Если…

– Что «если»? Говори, не бойся! Я озолочу тебя!!!

– Если ты произнесешь три раза слово «последний» и, если ты поднимешь меч против Юга.

– Так просто?! – Удивился Гильом. – Да, ради Бога! Я, вообще, прикажу запретить писать и произносить слово «последний», будем говорить другие слова, сходные смыслом…

– Вот! Ты уже один раз произнес это слово! Берегись, герцог! Судьба уже встряхнулась и чутко навострила уши, всматриваясь в тебя…

– Ой, ой, ой…

– Береги себя и свое семя. Не заставляй судьбу обнажить свои страшные зубы, герцог…

– Я понял, старик. Я обязуюсь исполнить слова пророчества. Но, как мне сказать своим людям, о запрещении произносить это треклятое слово?

– Пригласи писцов и знатных сеньоров. Я сам оглашу твою волю, великий герцог…

Гильом крикнул слуг и рыцарей. Через некоторое время в его палатке собрались все знатные сеньоры, пришли трое писцов. Друид встал и, посмотрев на герцога (Гильом кивнул ему), произнес:

– Сеньоры! Великий герцог Нормандии, с сегодняшнего дня и до скончания своих веков повелевает запретить в его присутствии произношение и написание слова «Последний» в любом смысле и роде!

Рыцари и сеньоры недоуменно переглядывались между собой, вопрошающе посматривая на герцога. Гильом встал:

– Повелеваю исполнять слова, сказанные старцем и записанные на пергаментах!..»

Прошли годы. Пророчество сбывалось. Море подарило герцогу Англию. Стрела убила в кровопролитном сражении при Гастингсе его соперника – Гарольда Английского. Конь вынес герцога перед бегущей армией, которая поверила слуху о его гибели. Армия, увидев Гильома живым и невредимым, разбила англичан и принесла под копыта его коня Англию…

Только, одно маленькое событие иногда тревожило короля и герцога. Когда пал его старый конь, он приказал привести нового жеребца. Бой при Гастингсе входил в свою кульминацию, фланг нормандцев стал в панике отступать, не выдержав ливня английских стрел. Слуги замялись, забыв о «запрещенном слове», когда один из конюших, ведя под уздцы бешеного гнедого могучего жеребца, произнес впопыхах:

– Сир! Этот жеребец – последний!..

Герцог вздрогнул, но плюнул на судьбу, вскочив на коня…

Судьба встала на свои лапы и обнажила жуткие зубы неизбежности…

«Два раза из трех дозволенных! Плевать! Еще один раз!» – Думал герцог, пришпоривая коня…

III глава. Воля Гильома Завоевателя

Руан. Нормандия. 10 сентября 1087 года.

Гильом очнулся, весь в поту. Мучительно болел живот, словно раздираемый изнутри тысячами острых и раскаленных ножей. Герцог попытался вздохнуть и вскрикнул – острая боль, словно игла, пронзила его правое легкое.

– Повелитель очнулся! Герцог Гильом пришел в себя! – Зашумели вокруг короля слуги, созывая придворных и лекарей, отлучившихся куда-то от ложа монарха.

Гильом тяжело вздохнул и снова прикрыл глаза. Боль охватывала все его тучное, растоптанное копытами коня, тело, делая буквально малейшее движение сущей пыткой. Он снова собрался с силами и открыл глаза. Над ним склонились лекари и несколько придворных. Герцог облизал пересохшие губы и попросил пить. Слуги протянули королю-герцогу вино.

– Нет, дайте воды… – еле слышно произнес король Гильом.

Попив воды, Гильом вдруг поймал себя на мысли, как может быть прекрасна и упоительна простая ключевая вода.

«Боже! Как же я глубоко заблуждался в своей жизни, пренебрегая простыми и прекрасными вещами, отрицая обычную простоту и радость жизни…»

– Как вы себя чувствуете, сир? – осторожно спросил Гильома монсеньор Ланфранк, архиепископ Кентерберийский.

Гильом Завоеватель скривился в ответ. Ланфранк, преданный ему священник, родом из Италии, обязанный Гильому всем и верный, как собака, стал молиться за здоровье короля-герцога.

Гильом повел глазами, которые еще застилал туман слабости, и увидел своего сводного брата Эда – епископа Байе.

– Эд, брат мой, молись за душу мою…

Эд склонился над Гильомом и прошептал:

– Что вы, сир и брат мой, вы еще поправитесь. Мы все, денно и нощно, молимся о вашем скорейшем выздоровлении.

Эд отошел от тела короля-герцога и украдкой перекрестил его.

К телу короля приблизились остальные придворные, среди которых Гильом узнал великого коннетабля Англии Гуго де Биго, коннетабля Нормандии де Оммэ, графов Нортумберленда, Уорика, Варенна.

«Воронье. Уже собираются возле моего тела. – Подумал, глядя на них, Гильом Завоеватель. – Не дождетесь. Я еще…»

Острая и резкая боль пронзила тело короля, выгнув его судорогой. Придворные зашептались. Гильом приподнял голову и произнес:

– Сеньоры и сановники королевства. Я, Божьей милостью, король Англии и герцог Нормандии Гильом, повелеваю…

Сознание снова покинуло короля. Он бессильно раскинулся на подушках. Придворные испуганно смотрели на умирающего монарха. Они ждали его последнюю волю.

Гильом снова пришел в сознание. Он позвал своего дядю, архиепископа Руана, своих кузенов – епископов Лизьё и Авранша и Эда епископа Байе, которым стал диктовать свою последнюю волю. Все они были нормандцами, его ближайшие родичи, верные и преданные короне люди. Гильом долго перечислял дарения и милости различным монастырям, аббатствам и святым местам, которые тут же фиксировали трое молчаливых писцов-монахов.

Наконец, Гильом дошел до самого главного и основного вопроса – определение наследника. Многие сеньоры и прелаты склонялись к старшему сыну герцога – мессиру Роберу Коротконогому, или Куртгёзу, как его называли на французский манер. Простой, открытый и благородный Робер Куртгёз, казалось, целиком и полностью олицетворял идеалы рыцарского поведения. Но, Робер недавно поднял мятеж против своего отца, требуя себе Нормандию как можно скорее. После нескольких стычек, осады нескольких замков Гильом Завоеватель проклял своего старшего сына, чем сильно перепугал местную нормандскую знать.

– Сир! Кому вы желаете передать трон и земли, собранные вашей могучей дланью? – Осторожно спросил Гильома Гуго де Биго, приблизившись к королю после окончания его совещания с прелатами.

– Нормандию мы отдаем нашему старшему сыну Роберу… – еле слышно произнес король.

Гуго де Биго удивился. Робер Куртгёз, простодушный, доверчивый и чересчур наивный был просто идеальной фигурой для знати, надеявшейся на сильное послабление в налогах и повинностях, которые ввел Гильом Завоеватель. Надежда на восстановление «былых вольниц», с их частными войнами и правом чеканки монеты прельщала многих баронов Нормандии. Но, на самом деле, Гуго де Биго, как и большинство баронов королевства, мечтали об анархии и возможности «половить в мутной воде рыбки». Поэтому, Гуго, в надежде на возможность обогащения с нескольких сторон, «поставил» на обоих братьев, тайно поддержав Гильома Рыжего и выслав ему в помощь пятьдесят проверенных рыцарей. Эти воины служили для обеспечения безопасности принца, но, на самом деле, просто присматривали за его действиями.

– Вы прощаете Робера, сир? Вы снимете с него отеческое проклятие и дадите свое благословение, сир? Ваши слова можно понимать, таким образом, сир? – Заискивающим, несколько дребезжащим голосом, спросил Гуго де Биго.

Гильом приподнялся на подушках, его лицо налилось кровью и сделалось пунцовым:

– Нет! Я не прощаю Робера!..

Гуго посмотрел на знатных сеньоров, стоявших неподалеку, сделав вид, что сильно расстроен. Графы Нортумберленд, Уорик, Варенн, де Омаль и Готье де Кутанс стоявшие неподалеку, незаметно кивнули ему, что поняли все слова короля. Готье де Кутанс незаметно покинул короля и тайно отправился в замок Арк, где прятался Робер Куртгёз.

Монсеньор Ланфранк, архиепископ Кентерберийский, на правах высшего прелата королевства задал вопрос Гильому:

– Сир! Король и герцог наш! Перед лицом Господа Бога и Святой Троицы прошу вас назвать имя вашего преемника на престоле Англии! Назовите, кого вы желаете видеть нашим верховным сюзереном!

Гильом застонал. Он перевел взгляд на Ланфранка и тихо произнес:

– Вверяю Англию Господу…

Ланфранк и остальные священники приблизились к королю:

– Сир! Повторите еще раз, если можно – громче. – Произнес Ланфранк. – Сир! Мы милостиво просим вас назвать вашего преемника на престоле Эдуарда Исповедника, сир.

– Мы, Божьей милостью, король Англии Гильом, вверяем корону Англии Господу и Святой Троице… – снова тихо сказал король.

Сеньор Годфруа де Жиффар переглянулся с графом де Мандевилем и графом де Богуном. Граф де Мандевиль незаметно кивнул одному из своих слуг, который тотчас покинул комнату и поспешил в порт. Эти бароны поддерживали среднего сына герцога Гильома – Гильома Рыжего, надеясь на обогащение в случае прихода Гильома Рыжего к власти.

Архиепископ Кентерберийский еще раз попытался спросить короля об Англии, но Гильом прервал его, сказав:

– Вручаем Генриху, нашему младшему сыну, пять тысяч фунтов… серебром и мои замки Норвич, Торнхейм, Мальборо… с правом суда…

– Сир! Скажите вашу волю относительно Англии, умоляем вас! Можно ли считать, что Англию и Нормандию должен наследовать ваш старший сын Робер?

– Нет! Англию мы вверяем Господу! Еще…

Священники столпились над королем Англии.

– Направьте мои покаянные письма в адрес всех владетелей и знатных сеньоров, коих мы обидели. В гневе или в спокойствии, но обидели. Городу Мант-на-Сене, пострадавшему в ходе последней, – Гильом усмехнулся, ему нечего было больше бояться произносить это «запретное слово». – Нашей, последней, кампании. Так вот, городу я завещаю три тысячи марок стерлингов серебром на восстановление церквей, храмов, зданий и стен…

Все. Все? Все…

– Гуго… – тихим голосом позвал де Биго Гильом Завоеватель.

– Да, сир! Я здесь и слушаю вас. – Гуго де Биго живо подскочил к ложу монарха, надеясь на предсмертный дар короля.

– Гуго, помнишь ли ты нашу битву при Гастингсе?

– Да, сир, как не помнить…

Гильом внезапно засмеялся, тихо и неожиданно:

– Помнишь, как мессир Гильом де Тайлефер вдруг, прямо посреди кровавого сражения, запел во всю глотку «Песнь о Роланде»? Гуго, помнишь? Как он врубился в укрепленный палисад на коне и со своим большим мечом-бастардом, где укрывались хускарлы личной стражи короля Гарольда Несчастного, царствие ему Небесное? Да, как же мы все смеялись потом! Мессир Гильом так пропел своим голосом «Песнь о Роланде»…

– Сир, это было весело…

– Да, Гуго. Мы были с тобой молоды, полны сил, надежд. Мы были… счастливы тогда. Просто счастливы и всё…

– Да, сир. И, это – всё? – С надеждой в голосе спросил Гуго де Биго, еще надеясь на какое-нибудь дарение.

– Да, это всё, Гуго…

Гильом вздохнул полной грудью. Он удивился, не почувствовав боли, мешавшей ему нормально дышать до этого. Тело короля, тучное и тяжелое, вдруг показалось Гильому пушинкой. Боль отступила, просветлив голову и мысли короля. Гильом вдруг нахмурил лоб, вспомнив слова старинного пророчества. Оно сбывалось, точно и правильно…

Море. Стрела. Конь. Эти три слова дали Гильому все. Дали власть, славу, богатства. Дали Гильому Англию, богатые луга и города которой безраздельно и безропотно подчинились его железной воле.

Гильом вздохнул. Три «запретных слова»! Будь ты проклята, судьба! Ты ухватила меня, словно волк кабана, своими жуткими «клыками Рока»!

Внезапно, Гильом вскрикнул, вспомнив об окончании пророчества!

Его род, его семя погибнет после него! Он пошел на «запретный» Юг! Смерть и гибель его рода на Юге, оттуда же и придут новые хозяева Англии и Нормандии?! Нет! Боже мой, что же, я наделал! Прости меня, Господи, раба неразумного и грешного!..

Голова короля безжизненно упала на подушки. Гильом Завоеватель, потомок величайшего проходимца и авантюриста средневековья Роллона Датского, незаконнорожденное дитя любви герцога Робера «Дьявола», скончался во дворце Руана 10 сентября 1087 года.

Ясное осеннее небо, словно в плаче над умершим герцогом, вдруг резко затянулось свинцовыми тучами и на головы людей упало буквально море воды. Природа плакала над телом великого человека, сильной личности, железной хватки которого боялась вся Европа.

Вместе со смертью этого великого человека, полного страстей, жившего среди крови, подлости и предательств, по Европе, со скоростью вестников распространилась загадочная история. Многие искажали и переиначивали ее, добавляя что-то свое и от себя. Некоторые детали стерлись, но, смысл ее сохранился. Герцог дерзнул поспорить с грозной судьбой, за что и поплатился. Напрасно старались нормандские сеньоры и двор короля Англии замять и замолчать последнюю часть пророчества друида.

«Конь. Стрела. Море. Эти три вещи погубят тебя и твой род, герцог Гильом» – гласила ее вторая часть.

«Конь» уже исполнил часть пророчества…

Оставались еще загадочные слова «Стрела и Море»…

IV глава. Филипп Французский «Грешник»

Замок Сент-Круа возле Парижа. 1087 год.

Филипп Грешник, он же – король Франции Филипп Первый Капет, сидел в каминной комнате небольшого дворца в замке Сент-Круа. Даже дворцом трудно было назвать это небольшое, наполовину каменное здание, приютившееся в дальнем углу внутреннего двора замка. Большой донжон, нависающий над дворцом и господствующий над замком, был мрачным, сложенным из каких-то серо-бурых камней, сооружением. Он жутко и уродливо загромождал небольшое пространство цитадели, своим внешним видом подавляя округу. Филипп втайне гордился своим новым донжоном и замком, хотя, и это было правдой, многие знатные владетели уже отстроили более высокие и более грозные башни. Даже его вассалы из семейства Рошфоров умудрились отстроить грозную и высокую башню Монлери, постоянно плачась и жалуясь на отсутствие денег и средств.

Филиппу исполнилось недавно тридцать четыре года. Он располнел и абсолютно не желал следить за своим здоровьем, кривясь в ответ на все советы и пожелания придворных лекарей, окружавших его. Напротив, Филипп чувствовал себя прекрасно. Его крепкий характер и железная психика делали его, как бы, неуязвимым и толстокожим, защищая от врагов. А врагов у короля Франции было предостаточно. Мало того, власть королей так ослабла за последние сто лет, что даже в пределах своего фамильного королевского домена он не ощущал себя в полной безопасности.

Замки, башни и укрепленные частоколами холмы, тут и там, воздвигались на его землях. В этих «вороньих гнездах» сидели рыцари и прочие родовитые сеньоры, грабившие купцов и прохожих, совершая наглые выходки в отношении церквей и монастырей, третировали и истязали население и монахов.

«Пускай балуют на здоровье», – сказал как-то Филипп, когда до него дошли слухи, вернее сказать – факты, о жутких и леденящих душу католика «похождениях» знатного барона Тома де Марля.

– Марль – преданный и храбрый рыцарь, верный короне и своему вассальному долгу перед королем. Мало ли чего он «натворил», зато его отряд постоянно, по первому зову прибывает для моих нужд. – Ответил Филипп кому-то из священников, вздумавших подать жалобу королю.

Действительно, Филиппу, при всей его кажущейся медлительности, апатии к делам и лени, удалось многое. Да. Филипп, пожалуй, единственный из третьей династии франкских королей, не разбазаривал свой домен, как это делали его предшественники. Его отец и дед, привлекая на свою сторону знать провинций, бездумно ослаблял себя, выдавая владения, титулы и привилегии. Именно его предки, так глупо и бездарно утратили влияние вдоль Луары, своими руками создав будущее могущество графов Анжу. Им, первым королям из династии Капета, не хватило кругозора и взгляда в будущее, иначе, они бы не создали грозных графов из Блуа-Шампанского дома, которые быстро «освоились» и утвердились на землях Гуго Великого.

Филипп, которого все называли «обжора, сластолюбец, великий ленивец», тихо и незаметно округлял свои разрозненные владения. Где – лаской, подкупом и обманом, где – силой и хитростью, но Филипп действительно стал «первым собирателем земель» в длинной череде последующих за ним королей Франции. Но, об этом позднее, и не в этой книге.

Хитрый король Франции не любил спорить и, даже, как-то сроднился с образом лентяя и грешника, который приписывали ему окружающие сеньоры и монахи.

– Так, значительно проще и, пожалуй, легче жить, друг мой Мишель. – Ответил однажды Филипп своему придворному Мишелю де Немуру. – Пускай, все считают меня таковым. Мне же легче…

Так, прикидываясь простачком и лодырем, наплевавшим на заботы о церквях и нуждах страждущих, Филипп медленно, но уверенно развивал и укреплял свой домен, увеличивая доходы от него.

У Филиппа, как, пожалуй, у любого из королей того времени, было крайне мало друзей. К тому же, у «бедного» короля их вообще может и не быть. Все же, Филипп был «богат». Богат я, прежде всего, своими верными и преданными людьми, хотя, порой, и среди них находились проходимцы и сребролюбцы.

Его двор составляли, в основной своей массе, рыцари мелкого или среднего достатка, жившие в его домене и владевшие ленами из рук короля. Но, те, которые были с Филиппом практически с самого посвящения его в рыцари, оставались, верны и преданы ему.

Мишель де Немур входил в ближний и самый доверенный круг друзей. С ним король охотно и часто откровенничал, позволяя себе, иной раз, вслух произносить секреты и тайны, огласка которых могла стоить ему головы.

Филипп частенько вспоминал свое детство, те недолгие годы, когда он, молодой и беззаботный мальчик был, по-настоящему счастлив. Всего несколько лет. Сущая малость в потоке мерзких, безликих и гадких последующих лет правления.

Детство, а, вместе с ним и счастье, быстро закончилось со смертью его отца, несчастного короля Генриха, внука Робера Благочестивого. Его мать – русская княжна Анна Киевская, мало уделяла внимания своему сынишке, почему-то невзлюбив свое дитя. Скорее всего, так она пыталась мстить своему нелюбимому, угрюмому и невезучему супругу Генриху, которого, словно в насмешку, позднее прозвали «Благочестивым». Все его благочестие сводилось, пожалуй, к мягкому и пугливому обращению с католическими священниками, которые стали именно с его правления позволять себя многое, в том числе и право, лезть в личную жизнь монарха.

Филипп с шести лет был уже помазан на царство в соборе Реймса. Через два года умер его несчастный отец. Умер тот, которого Филипп любил больше всех на свете. Умер его любимый отец, которым он дорожил и которому он, в последствии, будет сочувствовать…

Мальчик рано, слишком рано, повзрослел. Жизнь, перемалывая и переламывая юного Филиппа, ускоренными темпами заставляла его взрослеть. Король Франции прекрасно усвоил одну истину: «молчать о своих мыслях». Клише, пришитое ему матерью, звавшей его за глаза «дурачком» или «плодом пьяной ночи», стало служить ему хорошей защитой.

Прекрасная, емкая и цепкая память короля была запрятана глубоко в недра его сознания. Наверх же, для всеобщего обзора и успокоения, Филипп извлек и надел маску «слабой памяти» и «несуразности». Это, не раз спасало и выручало Филиппа, открывая перед ним действительные лица и предполагаемые поступки его врагов, не опасавшихся юного «полудурка» Филиппа.

Вдовствующая королева Анна Киевская, практически сразу, вышла замуж за пожилого, но крайне знатного и богатого сеньора де Валуа. Формальным опекуном молодого принца и короля Филиппа стал граф Бодуэн V Фландрский, его дядя.

Бодуэн V был натурой увлекающейся, непостоянной и, можно сказать, творческой, если это слово уместно для того времени. Несмотря на склонность к фламандскому авантюризму и различного рода приключениям, граф Бодуэн честно исполнил свой долг опекуна, сохранив жизнь, здоровье молодого короля Франции, не допустил разворовывания его маленького и разбросанного по всему северо-востоку королевства домена. Он пошел «дальше», женив юного Филиппа на своей дочке Берте Голландской.

Молва также приписывала графу Бодуэну V первые «амурные уроки» юного короля, которые так понравились подростку, что, со временем стали, чем-то похожим на хобби. Но это – не самое главное…

Главным же было то, что Филипп научился править страной. Да, внешне это выглядело, словно худая копия с великолепной картины, если сравнивать с правлением его злейшего врага – герцога Нормандии и короля Англии Гильома Завоевателя. Но, был один, и очень большой, нюанс, облегчавший жизнь Филиппа. Он был король, помазанник Божий на царство, освященный елеем короля Хлодвига, хранящимся в Реймсе. Филипп был и оставался верховным сюзереном для всех без исключения сеньоров королевства Франции.

Могущественные герцоги Нормандии, Аквитании и Бургундии являлись его вассалами и подданными, приносившими коленопреклоненные вассальные клятвы – оммажи. Герцоги Бургундии, ко всему прочему, были его кузенами, ибо происходили от его дяди Робера, брата его покойного отца Генриха.

Так, день за днем, из года в год, прикидываясь и изворачиваясь, Филипп взрослел, мужал и крепчал. Он провел несколько военных кампаний против своих могущественных соседей. Досталось от него и его тестю – графу Фландрии, что позволило Филиппу немного округлить земли вокруг своего северного кастелянства Монтрейль-сюр-Мер. Сожалел король только об одном.

Глупость его покойного отца, вздумавшего на старо-франкский манер разделить земли между сыновьями, не давала покоя Филиппу. Его младшему брату, Гуго, досталось богатое и обширное графство Вермандуа, которое, в одночасье стало независимым, и часто беспокоившем корону, владением. Гуго де Вермандуа, который прикрепил себе прозвище «Великий», был в действительности тем, кем любила обзывать Анна Киевская юного Филиппа. Он был слабоумный, доверчивый, но, как это часто случается, вспыльчивый и заносчивый граф. Филиппу стоило больших трудов, нервов и множества седых волос удержание Гуго де Вермандуа и всего графства в «орбите» своей политики.

Белесый, с невзрачным взглядом голубых, несколько водянистых, глаз, Филипп уступал харизматическим и фактурным соседям. Герцоги Нормандии и Аквитании были, словно написаны с портрета «идеального» монарха. Их стать, красота и поступки говорили сами за себя, чего нельзя было сказать о Филиппе Французском.

Но, именно Филипп Французский в те смутные времена увеличивал свои владения. Кроме него, большими темпами и объемами, увеличивал свое могущество только один человек – герцог Гильом Нормандский. Но, теперь он был уже мертв.

За годы своего «тихого», незаметного и «ленивого» правления Филипп сделал многое. Он сумел поднять торговлю в своем домене, что существенно обогатило его казну.

В 1068 году, Филипп, используя свое незыблемое право сюзерена, ввел во владение графством Анжу нового владельца, графа Годфруа де Гатинэ, женатого на дочери покойного графа Фулька III Черного. Его сын – Годфруа II Мартел Анжуйский умер, не оставив прямых наследников. К своей выгоде, Филипп ввел во владение зятя покойного, получив взамен – графство Гатинэ, вклинившееся между Орлеаннэ и землями Санса. Филипп существенно округлил южные границы своего домена, обезопасив подступы к Орлеану и Парижу с юга.

В 1071 году, вспомнив о своих туманных правах исходя из старинных брачных кутюмов королевства, король Филипп присоединил небольшое, но очень важное в стратегическом смысле, графство Корбей южнее Парижа, чем еще сильнее сплотил южный рубеж обороны домена.

Но, как это часто случается, увеличив свои земли, король Франции был вынужден тут же раздать их своим вассалам, многие из которых практически стразу стали грабить и задирать соседей, купцов и священников, сея смуту, анархию и произвол. Филипп, до поры до времени, смотрел на все их «проделки» сквозь пальцы. Но, когда его интересы затрагивались или ущемлялись неспокойными сеньорами, король резко и сурово наказывал их, демонстрируя, «кто в доме хозяин». Даже, если некоторые из его военных акций и не заканчивались сожжением замка или неудачей, как это произошло в Гатинэ, при осаде замка сира Гуго де Пюизе, подданные видели и понимали, что король имеет право и обладает возможностью созвать всех своих вассалов для наказания провинившегося сеньора.

В 1077 году Филипп исхитрился, путем интриг и обманов, завладеть графством Вексен, вклинивающимся в земли Нормандии, словно меч. Это, вообще, детективная история, достойная отдельного рассказа.

Мать Филиппа, Анна Киевская вышла замуж за старого, но еще крепкого графа Симона де Валуа. Они жили счастливо, Анна умело «лепила» рога на голове незадачливого супруга, наслаждаясь волей, жизнью и красотами Франции. Супруг – рогоносец, как это частенько случается, в один из прекрасных дней отдал Богу душу, оставив Анну дважды вдовой. Наследство покойного Симона мгновенно растащили соседи, прикрываясь родственными узами. Не оказался в стороне и Филипп Французский.

Единственный наследник покойного графа Симона, тоже Симон, которого впоследствии канонизируют, как Святого Симона, ушел в монастырь. Симон отказался принять наследство, вступить в брак и завести потомство. Филипп, по праву сюзерена, быстро и четко (для дурачка это просто невероятно) захватил графство Вексен. Оно было ближе всех к его домену, нежели остальные земли Валуа, он было стратегически важным и выгодным приобретением короны. Когда же он понял, что соседи сцепились между собой из-за нескольких спорных замков, Филипп резко привлек брата и графа Гуго де Вермандуа, с которым они на пару разорвали графство Валуа.

«Глупенький Гуго, – улыбнулся Филипп. – Ухватился за три замка, словно «цепной пес»! Я ему и отдал их, а остальные земли забрал себе, поставив верных кастелянов и прево управлять владениями покойного Симона…»

Филипп, сам того не понимая, создавал плацдарм для будущих завоеваний Нормандии его правнуками…

Вернемся же к друзьям и доверенным лицам Филиппа.

Вторым, не менее значимым человеком в окружении Филиппа Грешника, был епископ Парижа монсеньор Годфруа де Булонь. Младший брат графа Эсташа де Булонь – зятя покойного Эдуарда Исповедника и сподвижника Гильома Завоевателя, монсеньор Годфруа де Булонь служил верой и правдой Филиппу. Именно его, а не архиепископа Реймсского, король назначил архиканцлером, доверив казну и налоги в его верные, честные и грамотные руки.

Были еще люди, и немало, но, о них позднее…

Сегодня же, Филипп не был настроен на работу. Известие о кончине его злейшего врага повергло в ступор короля Франции.

«Гильом, царствие тебе Небесное, дорогой мой враг,… – грустно вздохнул Филипп. – Мне будет, если честно, скучно без тебя и твоих «проделок». Эх, Гильом, Гильом. С тобой рядом, я жил и дышал «полной грудью», ты не давал мне в конец облениться и замереть. Царствие тебе Небесное. Господи, отпусти грехи несчастного раба Божия Гильома Нормандского, прости все его прегрешения. И, меня прости, неразумного…»

Филипп позвал слуг:

– Бездельники! Живо позовите ко мне епископа Парижского и мессира де Немура! Да, не забудьте накрыть стол! Ваш король голоден, бездельники! Уморить голодом меня решили?!

Слуги радостно зашевелились, исполняя приказания короля. Их радовало хорошее настроение монарха. Когда король ругается, что его «желают уморить голодом» – это, хороший знак! Стол был быстро накрыт и Филипп, не дожидаясь прихода советников, решил перекусить.

«А-а. Отличное мясо, клянусь Святым Симоном! – отметил Филипп, пережевывая жареные куски. – Изумительное вино стали готовить на моих землях! Это, просто правильно и хорошо, что я повелел раздать земли и пустоши вилланам для хлебов и виноградников».

В это время в комнату вошли епископ Парижа и советник де Немур. Филипп кивнул им, приглашая за стол без излишних церемоний. В близком кругу он не очень любил и жаловал манерность придворных этикетов.

– Давайте, налетайте! – С полным набитым ртом сказал Филипп.

Епископ и де Немур сели и налили себе вина. Епископ – высокий и крепкий мужчина лет сорока, внешне походил больше на рыцаря, нежели на священника. Вот, и сегодня, он был одет несколько на военный манер. Из-под пол его сутаны, богато расшитой золотом и драгоценностями, выглядывала кольчуга, кинжал. Правда, отметил Филипп, кольчуга была очень искусной и тонкой, вероятно – итальянской, работы.

– Монсеньор епископ! – обратился Филипп к Годфруа де Булонь. – Как ваши успехи в деле борьбы с ересью и искоренению прочих вольнодумств.

«У короля сегодня было прекрасное настроение, – подумал епископ. – Иначе, он не завел бы разговор про всякую ерунду».

– Домен спокоен, сир. – Ответил Годфруа.

– Вот и чудненько, епископ. – Ответил король. Он повернул голову к Мишелю де Немуру, жующему большой кусок мяса, и сказал. – Мишель, друг мой, что там у нас с доходами, получаемыми от «братства на воде»?

– Сир. «Братство на воде» (так называлось общество купцов, перевозивших товары по Сене и пользующихся покровительством короны) исправно перечисляет налоги и подати в казну. Не правда ли, монсеньор Годфруа? – ответил де Немур, переведя взгляд на епископа.

– Да сир. Они в этом квартале увеличили поступления, перекрыв показатели сборов за прошлый квартал на тысячу триста шестнадцать ливров, не считая мелочи… – ответил епископ, ведавший поступлениями в казну королевства.

– Нет, Годфруа, мелочь тоже надо считать… – Филипп дал понять епископу, что он любит точность и пунктуальность.

– Простите, сир. Я могу сейчас послать людей за счетными книгами…

– Нет надобности, сегодня, заниматься счетами, Годфруа. Ты лучше расскажи нам об этой нашумевшей легенде. Или, как там её – о пророчестве старого друида! Вот!

Мишель де Немур с интересом посмотрел на короля и епископа. Ему давно хотелось подробнее услышать эту легенду, связанную с герцогом Гильомом Нормандским.

– Да, Годфруа, расскажи, пожалуйста! Очень, понимаешь, интересно! – Кивнул де Немур, берясь за вино.

– Сир! Но, вы ведь знаете, какой из меня рассказчик! Мне, куда сподручнее заехать кому-нибудь булавой по шлему, чем слагать истории… – попытался, было, отказаться епископ, который из-за обета не проливать кровь мечом и секирой, пользовался в боях здоровенной булавой.

– Так, монсеньор епископ! Вообще-то, это ваша работа! Вам, как блюстителю веры нашей святой католической церкви, – Филипп сделал такое лицо, что де Немур прыснул от смеха, – надлежит знать все, что касается происков еретиков и прочих идолопоклонников!

Делать было нечего, и епископ, как мог и умел, рассказал всю легенду и пророчество, не упустив ни малейшей детали. Королю понравилась занимательная и поучительная история, особенно та ее часть, где запрещалось воевать в Францией.

– Вот! Именно то, что нам и нужно! Необходимо, ребята, чтобы до всех было доведено, что воевать с королями Франции, особенно – их вассалам, равносильно смерти и проклятию! Мишель! – Король обратился к де Немуру. – Тебе надлежит, как следует, продумать все это!

Мишель молча кивнул, продолжая кушать. Король повернулся к епископу:

– Так. Теперь, к тебе! Именно твоя работа, как священника и епископа парижской епархии, довести до всех наших благородных и знатных «остолопов» главную идею!

– Какую, простите, идею? – Удивился Годфруа де Булонь.

– Да…

– Сир, простите меня, но, я… – недоумевал епископ Парижа.

– Годфруа! Ты, пожалуйста, не обижайся. Но, право, какой же ты тугодум! А еще гордишься своим происхождением от Карла Великого!

– Сир! Опять вы… – смутился Годфруа, немного обижаясь на Филиппа.

– Ладно. Прости меня! Ну, брякнул в сердцах! Не обижайся, ладно? – Филипп похлопал епископа по плечу.

– Хорошо, сир.

– Спасибо. Ты – настоящий друг, Годфруа! А, идея у нас такова – само Провидение защищает Капетов и престол Хлодвига! Понял?

– Да! Ух, ты! Поразительно, как я сам не догадался! – Хлопнул в ладони епископ.

Король улыбнулся, кивнул головой и сказал:

– Ну, сам понимаешь! Я – помазанник Божий! А ты – епископ, которого я ввел в сан и дал инвеституру посохом и кольцом! Только и всего, Годфруа…

– Да, сир. – Грустно согласился Годфруа.

– Не понял. Ты, что, опять обиделся на меня, Годфруа?

– Что вы, сир. Я, просто так, вздохнул, только и всего…

– И это прекрасно, что ты дышишь, Годфруа! Дыши еще сто лет, дорогой мой епископ и друг! А, наш бедный кузен – король-герцог Гильом преставился, царствие ему Небесное! Сооруди по нему поминальную мессу, чтобы все было, как положено! По «первому разряду»! Чтобы, все видели и знали, что мы грустим и любим нашего покойного, но «заблудшего» вассала! Чтобы все сеньоры и рыцари во Франции знали и помнили о страшной судьбе герцога Гильома, дерзнувшего поднять меч на своего сюзерена – короля Франции, помазанника Божия!

– Будет исполнено, сир! Поговорю с «ребятами» из Санлиса, Буржа и Лана, они меня поддержат! – Кивнул Годфруа де Булонь, перечисляя архиепископов и епископов, которых знал и с кем был в родственных или приятельских отношениях.

Филипп отпил вина, поставил кубок на стол и сказал:

– Так! С Гильомом закончили! Теперь, давайте подумаем, как нам «помочь» Судьбе исполнить два оставшихся пунктика пророчества. Остались у нас, если не ошибаюсь – море и стрела?

– Не совсем верно, сир. – Поправил де Немур.

– ?

– Надо так – стрела и море, сир. – Смутился Мишель де Немур.

– Да. А, я, как сказал? – переспросил король.

– Наоборот, сир.

– Вот, ты у нас видный сановник, тебе и соблюдать ритуалы! – Засмеялся Филипп, хлопнул по плечу де Немура и подмигнул Годфруа де Булонь.

Все рассмеялись, задорно и весело, словно сбросив с себя груз лет и забот. Они проболтали еще пару часов о разных безделицах и отвлеченных темах, позабыв о грузах забот и проблем.

– Да, сеньоры! У меня тут, к случаю, есть четыре прехорошенькие служанки! Пальчики оближешь! – Король причмокнул языком от удовольствия. – Мастерицы и выдумщицы, я вам скажу, знатные! Может, чтобы не губить прекрасный вечер – продолжим гулянку в более приятной компании? Ваше преосвященство, не против?

Епископ Парижа замялся. Филипп, подмигнув де Немуру, продолжил:

– Ой, чуть не забыл! Мои строители, как на грех, именно сегодня, закончили отделку купальни! Там большой бассейн, просто прелесть. Епископ – вы с нами, или как?

– Видите ли, сир… – мялся епископ, немного смущаясь своего сана и одежд, – удобно ли, в моем сане, при одеяниях?

– Ха-ха-ха! Немур! Ты только послушай, что лепит наш Годфруа! Сан! Одеяния! Годфруа, ты же не собираешься, часом, лезть в бассейн с девками в митре? Хватит дурачиться! Пошли, вода уже стынет.

– Сир… – мялся Годфруа.

– Чего? А! Чуть не забыл! Одна из моих «воспитанниц» хочет стать монахиней! Вот – ты и станешь ее «наставником»! Как раз! Сан и одеяния сгодятся!..

Король встал и вместе с де Немуром потащил слабо упирающегося епископа в мыльню…

V глава. Англия, Нормандия и Франция

Устье Сены. Франция. 12 сентября 1087 года.

Напрасно король-герцог Гильом Завоеватель думал, умирая, что его средний сын Гильом Рыжий находится в Англии и не слышит его слов. Хитрый потомок Завоевателя ожидал известий о кончине отца в устье Сены, ниже Руана по течению. Большой военный неф, способный перенести морское плавание, стоял неподалеку, укрывшись за лесистым островком, которыми изобилует Сена в этих местах. Пятьдесят верных рыцарей, служивших тридцатиоднолетнему принцу Гильому, были присланы Гуго де Биго. Великий коннетабль Англии рассчитывал разыграть свою карту, поставив все на среднего сына грозного монарха. Для остальных же, хитрый и расчетливый Гуго изображал роль сторонника старшего сына грозного монарха.

Гильом расхаживал на поляне, нетерпеливо ожидая гонца с известиями. Время тянулось очень медленно для принца. Король, как сказали ему соратники Гуго де Биго, должен умереть со дня на день. Гильом измучился в ожиданиях кончины своего великого отца. Вот уже неделю, как он всматривается в даль уходящей к Руану дороги, тщетно ожидая гонца.

Вдруг, он замечает небольшое облачко пыли, поднявшееся над пригорком, возвышавшимся над бухтой, и, наконец, увидел скачущего гонца. Сердце его сжалось на миг, словно чья-то невидимая рука старалась остановить его. Гильом встряхнул плечами, прогоняя мимолетное ощущение вялости.

Гонец соскочил с лошади, которая, не выдержав бешеной скачки, тут же упала на землю, подбежал к принцу и, припав на одно колено, произнес:

– Сир! Ваш отец – великий герцог Гильом Нормандский почил в Бозе сегодня. Меня послал к вам с этим скорбным известием мессир Гуго.

Гильом вздрогнул. Как он ни готовился к этому известию, все же, оно ударило его душу больно и страшно. Губы его дрогнули, сеть морщинок покрыла уголки век, скулы резко выступили на его лице. Многие говорили, что именно средний сын герцога наиболее походил внешностью на своего великого отца. Гильом вытер лицо рукой, словно стряхивая с него все эмоции переживаний, шумно выдохнул из себя воздух, вздохнул, и произнес:

– Мы очень скорбим по кончине нашего родителя. Прошу вас, немедля, отправиться к мессиру великому коннетаблю Англии и передать ему, что я отбываю в Англию. Дальше… – Гильом задумался. – Дальше, мессир Гуго знает, что должен сделать. Мы более не задерживаем вас, рыцарь.

Гонец встал и добавил:

– Сир. Есть еще одна новость…

Гильом удивленно посмотрел на него:

– Говори…

– Сир. Ваш отец перед смертью так и не назвал имя наследника престола Эдуарда Исповедника.

– Хм…

– Он вручил Англию… в руки Господа.

Гильом зло и страшно улыбнулся, какой-то волчьей ухмылкой обнажив острые ряды зубов:

– Ну, так я сам возьму её!!!

Гильом Рыжий повернулся к своим конюшим и сказал:

– Быстро! Самого шустрого и выносливого скакуна мессиру рыцарю! Его ждут в Руане.

Гонец поклонился и побежал к конюшим…

«Вручил Англию Богу… – подумал про себя Гильом, теребя подбородок. – Боже! Как это похоже на отца! Его вечные манеры ставить всех в тупик своими решениями и поступками. Ладно! Я сам возьму то, что мне полагается по праву рождения!»

Внезапно, Гильом понял, что произнес очень важную фразу. Он плюнул на землю.

«Право рождения! Я совсем забыл, что Робер среди нас – старший! Неужели, все достанется ему? Нет! Скорее в Англию! Надо успеть захватить казну и привлечь саксов, недорезанных моим покойным родителем. Пусть, простофили, помогут мне, надеясь на восстановление былых законов…»

Он поспешил к кораблю, возле которого собрались рыцари его эскорта:

– Вперед! На Англию!

Гильом резко взбежал по трапу на борт корабля. Рыцари поспешили за ним. Капитан судна – фламандский наемник что-то крикнул на своем языке, гребцы веслами оттолкнули судно от причала и стали ставить парус. Ветер, словно нехотя, стал раздувать треугольный парус, все сильнее и сильнее наполняя его. Судно, с небольшим креном на левый борт, развернулось, и вышла из устья Сены навстречу морскому простору и неизвестности. Молодой принц стоял на баке судна, широко расставив ноги, и смотрел вдаль. Ноздри его широко раздувались, вдыхая свежий морской бриз, легкий ветер трепал его огненно-рыжие волосы. Солнце закатывалось на западе где-то далеко за горизонтом, словно умирало вслед за великим герцогом Нормандии. Принц смотрел в лицо судьбе и неизвестности, его стального цвета глаза безотрывно смотрели на север, мечтая поскорее увидеть берег вожделенной Англии…

Замок Арк. Нормандия. 12 сентября 1087 года.

Готье де Кутанс, несмотря на свои преклонные годы – ему было почти пятьдесят лет, гнал коня к замку Арк. Свита – пятеро крепких и проверенных рыцарей, еле успевали на своих горячих конях за ним. Несколько часов продолжалась бешеная скачка, уже два раза они меняли коней в придорожных замках и селениях, крича:

– Свита герцога! Свежих коней! Живо!..

Только к вечерней зорьке показался замок Арк. Он высился на отвесной скале, к которой вела только одна извилистая дорожка. Быстро преодолев передовые заставы, группа всадников влетела во внутренний двор замка, выбивая искры из камней, которыми был замощен внутренний дворик. Готье быстро спрыгнул с коня и, бросив поводья выскочившим конюшим, спросил у одного из них:

– Где Его светлость Робер?

– Граф Робер в башне, мессир. – Поклонился конюший, указав рукой на свет, лившийся из узкого оконца донжона.

Готье де Кутанс кивнул и поднялся по винтовой лестнице маршевой башенки кубического донжона на второй этаж. Граф Робер сидел в кресле и смотрел на огонь, игравший в камине. Робер был надет добротный пурпуэн, проклепанный металлическими бляхами. Вязаные штаны были заправлены в высокие сапоги из рыжей кожи с золочеными шпорами. Пояс, богато украшенный золотым позументом, охватывал тонкую талию старшего сына Гильома Завоевателя. Кинжал в богатых ножнах был единственным оружием Робера, он висел на поясе.

Когда Готье де Кутанс с шумом и скрипом открыл крепкую дубовую дверь, Робер оторвался от раздумий и созерцания огня, повернул голову и посмотрел на вошедшего сеньора.

– Добрый вечер, герцог Робер. – Учтиво произнес, кланяясь, Готье де Кутанс. – Ваш великий батюшка и наш добрый хозяин – король Англии и герцог Нормандии Гильом скончался сегодня во дворце Руана.

Робер молча опустил голову на грудь, тяжело вздохнул и, произнес:

– Как он умер, Готье?

– В полном смирении и покаянии, сир…

Робер встал:

– Он простил меня перед смертью? Снял свое проклятие?

Готье замялся, переступая с ноги на ногу. Робер понял, что Готье немного устал и сказал:

– Присядьте, мессир Готье. Вы, должно быть, устали с дороги…

– Спасибо, сир. – Готье де Кутанс сел на стул, стоявший рядом с креслом принца.

Робер подошел к огню, протянул к нему руки, словно согревая их, и произнес:

– Отец снял с меня свое проклятие?

– Нет, сир…

Руки Робера сжались в кулаки:

– Тогда, почему ты назвал меня «сиром», Готье?

– Сир! Король-герцог Гильом Нормандский перед смертью официально передал вам герцогство в вечное и наследственное владение! – Готье припал на одну ногу, склонив голову перед новым герцогом Нормандии.

Робер протянул руку для целования. Готье припал к ней губами. Робер произнес, поднимая за плечи Готье де Кутанс:

– Мы, Робер Нормандский, сын Гильома Завоевателя, принимаем тебя, Готье де Кутанс, граф и рыцарь, в свои вассалы от земель, которыми ты владеешь от моих предков! Мы не забудем твою верность и преданность…

Готье де Кутанс низко поклонился и сказал:

– Сир! Англия не принадлежит никому!

Робер Куртгёз удивленно посмотрел на него:

– Что за шутки, Готье?

– Сир! Ваш отец, умирая, поручил Англию и корону Эдуарда Исповедника Богу. Умоляем, сир, примите корону Англии! Объедините под своей благородной и могучей дланью земли вашего великого родителя! Не допустите анархии и произвола, который может учинить ваш брат Гильом Рыжий! Большинство знатных нормандских сеньоров хотят признать вас нашим единым монархом и сюзереном! – Произнес Готье де Кутанс, встав на колени перед Робером.

– Готье! Но, это же – междоусобная война!

– Сир! Если мы начнем действовать быстро и без раздумий, мы можем избежать войны! Надо немедленно принять оммаж от ваших верных нормандцев и, как можно быстрее, отправиться в Англию! Ваш брат пока в неведении, ведь он находится в Глостере! Я приказал своим людям и союзникам перекрыть все порты и не выпускать ни одного судна или лодки в море в течение десяти дней!

Робер рассмеялся, с удовольствием потирая руки. Он похлопал Готье де Кутанс по плечу, сказав:

– Вы – очень разумный и дальновидный вассал, мессир Готье! Думаю, что мы попытаемся управиться с клятвами и сборами армии за неделю! Я согласен принять короны Англии и Нормандии!..

Они еще не знали, что Гильом Рыжий уже знает о смерти отца и, именно сейчас, плывет к берегам Англии за ее вожделенной короной.

Винчестер. Англия. 15 сентября 1087 года.

Гильом Рыжий высадился ночью 13 сентября на берег Англии в порту Дувра, где его уже ожидали пятьдесят рыцарей мессиров Гуго де Биго и Жиля де Люси. Мессир Жан де Монтгомери прибыл к Гильому только под утро с большим отрядом английских лучников и двадцатью рыцарями. Учитывая, что на корабле с Гильомом прибыли пятьдесят нормандских рыцарей, его отряд стал насчитывать уже сто двадцать конных рыцарей и двести английских лучников.

«Да. Сил маловато даже для «рывка» на Лондон и Кентербери, – скривился Гильом Рыжий, пересчитав свою армию. – Хотя, для взятия казны в замке Винчестер, думаю, должно хватить!»

С малолетства, как и его старший брат Робер Куртгёз, Гильом Рыжий сопровождал своего отца во многих походах. Он обучался военному ремеслу, тактике боя, правилам осад и защиты замков на практике, наблюдая за действиями своего отца. Одиннадцать лет назад, в 1076 году, когда восстали по всей Англии и Нормандии сеньоры, требующие послабления налогов и податей от Гильома Завоевателя, они с братом командовали отрядами в северных графствах Англии. Рыцари прекрасно отзывались о способностях Гильома Рыжего, имевшего прекрасный дар полководца и хитрость политика. Вот и сейчас, Гильом решился на крайне рискованный поступок – захват казны его покойного отца, хранящейся в донжоне замка Винчестер.

Внезапно, Гильома Рыжего привлекли громкие разговоры и ругань, раздавшиеся среди его знатных нормандцев. Он прислушался и, воспрянул духом! Нормандские сеньоры пытались прогнать нескольких знатных англосаксов, прибывших со своими отрядами для поклона молодому принцу. Это были части английского ополчения «фирд», которое его благоразумный отец не запретил иметь местным сеньорам из числа туземного населения. Он пошел быстрыми шагами, буквально побежал к ним.

– Здравствуйте, мои верные англичане! – Медленно, но без ошибок, произнес на английском языке Гильом.

Нормандцы расступились, не ожидая такого поступка от принца. Они, хотя прошло уже более тридцати лет после завоевания страны, привыкли с опаской и недоверием смотреть на местных людей, тем более, если они знатные саксы, сохранившие свои земли.

Саксы поклонились Гильому Рыжему. Из их рядов вышел крепкий светловолосый мужчина пятидесяти лет. Его голову опоясывал золотой обруч эрла земель Корнуолла.

– Мы рады, наш великодушный хозяин, приветствовать вас на земле Англии. – Почтительно поклонившись, произнес он.

Гильом подошел к нему и, положив руку на его плечо, сказал:

– Эрл Седрик Корнуоллский, я очень рад и признателен вам, что вы смогли прибыть по моему зову. Мои слова признательности касаются и вас, благородные саксы. – Добавил Гильом, поворачиваясь к прибывшим англичанам.

Саксы поклонились. Седрик, преклонив колено перед принцем, сказал:

– Милорд Гильом! Мы, поначалу, отнеслись с большим подозрением и сомнениями к письму, которое доставил мне гонец от Гуго де Биго – эрла Норфорлка, – Седрик по старинке называл графов эрлами. – Милорд, вы же знаете этих нормандских эрлов – только и делают, что…

Седрик запнулся, вспомнив, что и Гильом Рыжий нормандец. Гильом улыбнулся, кивнул сочувствующе Седрику и сказал:

– Милорды саксы! То, что вы поверили моему письму, и прибыли по моему зову – я не забуду! Сегодня же, от вас и ваших людей, от расторопности, верности и преданности, но, главное – от четкости исполнения моих приказов будет зависеть многое в Англии! В том числе – возврат и законодательное закрепление части английских вольниц, и послабление лесного кодекса короля Гильома Завоевателя – моего покойного отца!

Саксы громко вздохнули, настолько неожиданным для них было известие о смерти их грозного повелителя. Гильом Рыжий, в волю насладившись реакцией саксов на неожиданное известие и свои обещания, продолжил:

– Вам, эрл Седрик, надлежит собрать «Витенагемот» знатных саксов и всех свободных держателей, срочно собрать ополчение «фирд» и выступить к Лондону! Сроку вам – неделя! Собирайте фирд от Эссекса, Корнуолла, Кента и Норфолка!

Седрик недоуменно посмотрел на Гильома.

– Я вас понял, милорд Седрик. Гуго де Биго, эрл Норфолка, не будет против ваших действий на его землях.

Седрик успокоено поклонился. Саксы, прибывшие с ним, волновались. Гильом сурово взглянул на них и произнес:

– Не надо бояться, благородные и свободные саксы! Я вам гарантирую, что мы справимся…

После этого, Гильом быстро переговорил с каждым из прибывших саксов, что-то объясняя каждому из них. Саксы кланялись и разъезжались каждый по тем районам, которые указал им Гильом.

В это время к импровизированной ставке Гильома подъехал Робер де Клэр – комендант «Пяти Портов Англии», в которые входили Дувр, Гастингс, Сандвич, Ромни и Хайт. Робер де Клэр соскочил с лошади и преклонил колено перед Гильомом Рыжим, произнеся:

– Сир! Мы с нетерпением ждем вас! Мои люди готовы выступить по первому вашему приказу.

– Встаньте, благородный и верный де Клэр! – Гильом поднял Робера и поцеловал его. – Очень хорошо, что вы прибыли! Для вас – особое задание…

Робер поклонился:

– Слушаю вас, милорд.

Гильом скривился, он не очень любил английское слово «милорд» в общении между нормандцами:

– От тебя, Робер, зависит многое, практически все! Ты должен, нет, обязан намертво закрыть берега и порты Англии! Так, чтобы ни один корабль, ни одна лодка не смогли отплыть без твоего позволения в течение недели, максимум – десяти дней! Понял? Справишься?

Робер пожал плечами:

– Справлюсь, сир!

Гильом засмеялся, похлопав его по плечу:

– Вот! Совсем другое дело! А то – милорд!..

В это время к Гильому Рыжему подошел Жан де Монтгомери:

– Сир! У меня есть серьезные опасения, что многие из наших нормандских сеньоров могут стать на сторону вашего старшего брата Робера Куртгёза, когда узнают о смерти вашего батюшки и нашего повелителя…

– Ну, что же поделаешь! Стало быть, в том их судьба! Кто не с нами – тот против нас! По-другому не бывает, дорогой мой Жан…

Жан де Монтгомери изобразил грустную гримасу на лице:

– Сир! Очень, знаете ли, не хотелось скрестить с ними мечи…

– Ой! Что я слышу! Мой храбрый Монтгомери стал побаиваться смутьянов?!

Жан покраснел, его ноздри стали широко раздуваться. Гильом хлопнул его по плечу и сказал:

– Ерунда! Они не знают, пока, что мой покойный отец не снял с Робера своего проклятия! Вот. А, когда они узнают об этом, им придется хорошенько призадуматься, на чью сторону стать…

Жан успокоился немного:

– Сир. Так, что выходит, ваш батюшка так и не простил на смертном одре Робера? Это же меняет дело!

– Да, Жан. Именно. Это и меняет дело! Ну, ладно, хватит о пустяках. Сейчас мы движемся на Винчестер. Наша задача – сходу или обманом, но захватить королевскую казну. Мои верные люди уже ждут нас возле замка. Их мало – человек десять, но они там служат в одной из смен стражи.

– Тогда, я побежал к своим рыцарям готовить их к маршу…

Гильом хотел, было, отпустить Монтгомери, но, вспомнив что-то важное, задержал:

– Жан! Друг мой и верный вассал. Слетай, не в службу, а в дружбу, к мессиру де Клэр. Я забыл ему передать, чтобы он обеспечил торжественную встречу и надежный эскорт для монсеньора Ланфранка – архиепископа Кентербери. Он приедет, это точно. Причем, в ближайшие дни! Он мне нужен до зарезу!

Монтгомери побежал догонять де Клэра, чтобы передать распоряжения Гильома относительно архиепископа Ланфранка. Принц не стал дожидаться его возвращения и приказал выступать к Винчестеру. Ему нужна была королевская казна…

Монтгомери нагнал их быстро и, с его прибытием, отряд поскакал во весь опор своих коней к замку.

Прибыли они только под утро 15 сентября. Ворота замка были закрыты, подъемный мост поднят. Гильом решил рискнуть и, подъехав к воротам Винчестера, громко протрубил в рог. Через мгновение из бойницы раздался голос стражника:

– Чего надо в такую рань?!

– Открывай ворота, слепой! Я – Гильом Второй Нормандский, сын и наследник короля-герцога! Срочно открывай ворота и зови коменданта замка! Измена и война!

Стражник исчез, оставив Гильома в полном неведении. Конь Гильома, несмотря на быструю скачку, все еще не отошел от темпа и перебирал ногами, стуча копытами по бревнам моста.

«Откроет – или нет?» – Думал Гильом, сидя на коне. Минуты ожидания тянулись медленно, словно сама вечность остановила время. Он даже вспотел от переживаний и ожидания ответа.

Внезапно, подъемный мост вздрогнул и стал опускаться на канатах, издавая неприятный скрежет.

«Вот бездельники! Не могут смазать салом канаты подъемника… – усмехнулся Гильом, радуясь неожиданной победе.

Мост опустился, открылась створка ворот. Перед принцем показался заспанный комендант.

– Долго я еще буду стоять на мосту и ждать, когда сыну Гильома Завоевателя откроют ворота королевского замка? – Гильом Рыжий решил немного напугать коменданта. Это, похоже, ему удалось.

Комендант замка Винчестер, рыцарь Готье де Ла Бюр, так испугался грозного крика Гильома Рыжего, что, от неожиданности, упал на колени:

– Ваше высочество! Не казните! Не узнал вас в спешке. Гарнизон и замок Винчестер всегда открыт для принца крови. Простите меня, старика…

Гильом решил, что сейчас нужно сыграть в милосердие. Он спрыгнул с коня и подошел к коменданту:

– Встаньте, верный комендант! Мы не желаем наказывать своих верных слуг. Король-герцог Гильом Завоеватель, Божьей милостью король Англии и герцог Нормандии, умер!

Коменданта чуть не хватил сердечный удар. Он, стоя на коленях, зашатался и, чуть было не упал, но Гильом подхватил старика, добавив:

– Надеюсь, казна в порядке? Новый повелитель Англии желает осмотреть казну…

Старик собрался с силами:

– Да, Ваше… Ой! Простите меня, сир! Казна Англии ожидает вас, Ваше королевское величество!

Гильом улыбнулся и поднял старика рыцаря:

– Служи мне верно! Кроме меня – никому ворота замка не открывать! Даже, если приедут с моим приказом или письмом! Понял?

– Да, сир, понял…

– Раз понял – пошли в замок. И, не забудь ворота закрыть!

– Будет исполнено, сир, – комендант побрел за Гильомом, входящим в замок Винчестер…

Первый этап захвата короны Англии прошел, на удивление, легко и быстро. Казна Англии была в руках Гильома Рыжего. Оставалось только ждать. Это, пожалуй, было, самым невыносимым испытанием для импульсивной натуры сына покойного Завоевателя.

Гильом только к вечерней молитве закончил проверку казны, хранящейся в башне Винчестера. Он сильно устал. От блеска золотых и серебряных монет и слитков рябило в глазах, голова разболелась так сильно, словно сразу же за глазами была одна сплошная болячка. Гильом коснулся пальцем глазницы, упираясь в заднюю стенку глаза, ноющая боль ощущалась каждой клеточкой его мозга. Голова, словно котелок, налитый густым киселем, словно колыхалась при каждом движении.

«Надо подышать воздухом. Устал…» – решил Гильом и поднялся на террасу башни.

Свежий вечерний ветерок, казалось, немного освежил Гильома, приятно проникая в вырезы его пурпуэна, еле заметно шевеля волосы на его голове. Осень в этом году была по-особенному приятной. На удивление, совсем не было дождей, которыми славилась Англия в это время года. Лето, упорно упираясь, не хотело сдавать свои позиции дождливой и промозглой английской осени без боя.

Гильом сел на широкую и удобную дубовую скамью, так любимую его покойным отцом, вытянул свои длинные ноги, обутые в высокие сапоги крепкой испанской кожи. Глубокий вдох свежего вечернего воздуха немного освежил Гильома, отогнав на мгновение головную боль. Он поднял голову и стал смотреть на вечернее небо, с его розоватым закатом и облачками, подернутыми закатом солнечных лучей. Где-то неподалеку от замка в рощице пела птица, высоко в небе вились быстрыми стайками, скользя словно тени, ласточки. Гильом вздохнул и закрыл глаза.

«Боже мой! Как я устал… – сказал Гильом сам себе. Он редко показывал на людях свои чувства и переживания, стараясь изображать ледяную статую. – Как же я устал. А, ведь это – только первый шаг к короне…»

От раздумий его отвлек рыцарь, заглянувший из-за двери башни:

– Сир! Прибыл гонец из Лондона!..

Гильом молча махнул рукой, чтобы гонца пропустили к нему. Вошедший, судя по одежде и цвету волос – сакс, услужливо поклонился и произнес:

– Великий Витенагемот Английского королевства принял единодушное решение поддержать вас на престоле Эдуарда исповедника при согласии возврата старинных английских вольниц. Фирд собирается в Лондоне, Дувре и Йорке!

– Хорошо, гонец. Передай Витенагемоту, знатным и свободным саксам, что Гильом Рыжий принимает условия и исполнит обещанное. Я выеду в Лондон завтра, пусть встречают меня…

Руан. Нормандия. 19 сентября 1087 года.

Герцог Робер Куртгёз закончил принятие оммажа от нормандских сеньоров, бывших на своих землях и присутствовавших на похоронах его отца. Он немного утомился от этой повторяющейся, раз за разом, процедуры целования и повторения слов клятвы сюзерена:

«Принимаем тебя,… в число наших людей за земли и держания, коими ты и твои предки держат от нас и наших предков, герцогов Нормандии…»

Робер вышел на балкон дворца Руана и посмотрел на широкую Сену, вяло несущую свои воды к Английскому каналу. Река делала широкий изгиб, словно демонстрируя городу и герцогу свою природную мощь и спокойствие, непоколебимое веками. Робер взмахнул несколько раз руками, разминая затекшие плечи и спину, улыбнулся широкой открытой улыбкой и потянулся, было, за кубком вина, стоявшим рядом на столике.

«Как прекрасно, хотя и утомительно! Наконец-то…» – сладко зевнул Робер, потягиваясь.

Он уже явственно представил себя, стоящим на носу корабля, пристающего к Гастингсу.

– Да! Именно, к Гастингсу! – Громко вслух произнес Робер.

Ему непременно хотелось вступить на берега Англии именно в Гастингсе, пройтись с армией мимо поля, на котором его отец мечом добыл себе вожделенную корону английских королей.

Внезапно, сильный переполох, шум и невнятные разговоры отвлекли его от сладостных мыслей. На балкон вбежал Готье де Кутанс, его расстроенное и испуганное выражение лица озадачили Робера:

– Готье, что стряслось? Поймали, наконец, Гильома?!

Готье, тяжело дыша, ответил:

– Нет. Значительно хуже…

Робер удивленно посмотрел на него, потянувшись за кубком вина:

– Присядь. Выпей, переведи дух…

Готье подошел к столику, налил себе до краев вина, расплескав часть его на стол, залпом выпил, и произнес:

– Беда. Гильом уже в Англии…

Робер опешил, уронив кубок на плиты балкона:

– Как? Когда?..

– Оказывается, он был в Нормандии, практически возле нас…

Робер покачал головой:

– Я так и думал… у нас предатели, Готье.

Готье де Кутанс кивнул:

– Точно так, сир. Именно, предатели. Они предупредили Гильома о последних минутах жизни вашего батюшки и всех его словах. Думаю, что это, скорее всего, мессир великий коннетабль Англии!

Робер удивленно вытаращил глаза:

– Нет! Ты ошибаешься, Готье. Мессир Гуго – наш преданный и верный союзник, его помощь неоценима! Посмотри, с какой тщательностью и пышностью он организовал присягу баронов и рыцарей герцогства!

Готье не унимался, продолжая гнуть своё:

– Именно! Он так «постарался», что вы потеряли уйму времени! К тому же, большинство знатных владетелей, непонятно почему, находятся сейчас в Англии! Скорее всего, они уже переметнулись к Гильому!

Робер скривился:

– Ой! Готье, вечно, тебе мерещатся всякие происки и подвохи! У большинства нормандских сеньоров есть владения в Англии, которыми их наделил мой отец после завоевания страны. Может, у них там дела какие-нибудь! Они ведь не знают еще, что умер мой отец, кто стал новым герцогом, когда ему приносить вассальную клятву и так далее! Все?

– Нет, сир, не все! Один мой человек, переодевшись монахом и рискуя жизнью, тайно выехал из Англии и прибыл сегодня в Руан!

– Да ты что! И, что же? Англия ждет меня?

– Нет, сир! Англия вас не ждет, за исключением части верных баронов в западных графствах, вся Англия подчинилась Гильому Рыжему – вашему брату! Мало того! Казна Винчестера в руках вашего брата! Лондон и Тауэр в руках Гильома!

Робер почесал затылок, подумал и спросил с неуверенностью в голосе:

– А Витенагемот свободных саксов?

Готье махнул рукой, опустив голову с вздохом отчаяния:

– Витенагемот поддержал избрание Гильома на престол Эдуарда Исповедника! Они потребовали восстановление былых английских вольниц, старых кутюмов и смягчения лесного кодекса!

– Да это просто сумасшествие! И, что же Гильом?

– Он согласился со всем!

Робер расхохотался, хлопнув себя по коленям:

– Самоубийца! Нормандцы теперь его разорвут! Половина их вилланов теперь будет неподвластна их праву суда! Ха-ха-ха! Готье! Англия скоро сама приползет ко мне, подталкиваемая копьями нормандских и французских сеньоров, обобранных Гильомом в пользу саксов!

Готье как-то кисло кивнул в ответ:

– Сир! Часть нормандских сеньоров, без сомнения, станет на вашу сторону. Но, большая часть сеньоров займет выжидательную позицию, выгадывая для себя лучшую долю. А, ситуация, скажу вам прямо, не в нашу пользу! Особенно, после захвата казны вашего батюшки!

– Подумаешь… – махнул рукой Робер.

– Нет! Именно! Гильом может «купить» брабантцев и прочую фламандскую мерзость, продающую свои мечи и арбалеты за звонкую монету! Плюс, Витенагемот, поддержав Гильома, наверняка выставит английское ополчение «фирд» ему в поддержку. А это – лучники, потомки тех, кто достаточно «помучил» нас на поле Гастингса!

– Мужичье! Подавим конями! Против бронированной рыцарской конницы еще никто не мог устоять!

Готье крякнул, встал и произнес:

– Сир! Вы сами изволили сказать, что большинство ваших нормандских сеньоров имеют лены в Англии! Если Гильом пригрозит, что конфискует у них владения, рыцари и сеньоры могут и не пойти на войну! К тому же, вероятность воевать в братоубийственной войне, вряд ли пробудит у них воинственный пыл!

Робер сидел, задумчиво смотря куда-то перед собой. Глаза его сузились и стали похожи на две щелочки, окруженные ресницами и морщинками раздумий. Готье де Кутанс прохаживался по балкону из угла в угол. Вечернее солнце, закатываясь где-то вдали, озаряло их лица, стены и реку каким-то багровым, почти кровавым светом, искрясь в гладях Сены миллионами искр на волнах. Герцог поднял голову и, глядя на закат, произнес:

– Все равно, я не отдам корону отца без боя! Тем более, что архиепископ Кентербери сейчас только готовится к своей торжественной речи. Я уверен, что он еще не знает о деяниях моего брата, захватившего Лондон и казну отца! Если, монсеньор Ланфранк решится объявить меня единым наследником корон Англии и Нормандии, у нас, Готье, появится шанс…

Готье громко крикнул, взмахнув руками в стороны:

– Сир! О каком, черт меня подери, шансе вы говорите! Даже, если предположить и добиться того, чтобы вас, сир, избрали единым королем-герцогом, надо еще попытаться отнять Англию у вашего брата! Во-вторых, не стоит забывать и ту малость, что с вас отец так и не снял своего проклятья! А это, могу вас заверить – очень веская причина для большинства баронов, сеньоров и рыцарей, чтобы воздержаться от активных военных действий…

Робер косо посмотрел на де Кутанса, кисло скривился:

– Только, не надо меня пугать, Готье! В конце концов, наймем наемников – пусть они и воюют!

Готье, видимо, ожидал этих слов герцога. Он наклонился к нему и, стараясь придать своему голосу наибольшую убедительность, произнес:

– Ах! Наемников! А вы, случаем, не забыли, в чьих руках сейчас находится казна вашего батюшки? У кого сейчас больше денег – у вас, или у Гильома?! К тому же, сейчас не шестьдесят шестой год! Ваш брат, к счастью или несчастью, совсем не походит на покойного Гарольда Несчастного! К тому же, я не думаю, что папа Римский решится, вот так спокойно, сидеть и наблюдать, как двое родных братьев, один из которых проклят своим отцом, а другой утвержден английским народом на царство, будут проливать кровь невинных людей, благородных сеньоров, жечь замки, города и села, нанимать богопротивных наемников-брабантцев! Нет! Лично я уверен, что именно вас отлучат от церкви в этом случае! Мало того, вы, своими рискованными и необдуманными поступками можете дать повод лишить себя прав на Нормандию, завещанную вам отцом!

Робер поднял брови, его лицо вытянулось. Он подумал немного и сказал:

– Да, тебя послушаешь – кровь в жилах стынет! Что же мне тогда предпринять?! Сидеть, словно дурню, и смотреть, как брат нагло и вероломно забирает Англию!

– Не совсем, сир! Наоборот, надо поддержать всеми средствами тех баронов и сеньоров в Англии, кто решительно встанет на вашу сторону! А тогда уже, как Бог позволит…

Робер кивнул, соглашаясь со словами Готье де Кутанс.

В конце концов, так все и получилось. Архиепископ Кентербери, на правах верховного примаса церкви, в присутствии епископов и знатных сеньоров Нормандии, избрал Робера Куртгёза единым королем-герцогом Англии и Нормандии. На торжественном собрании присутствовали многие знатные нормандцы, имевшие лены и графства в Англии. Они охотно поддержали решение Высшего совета королевства, тем более что все духовенство от лица Бога, в руки которого покойный Гильом Завоеватель вверил Англию, решило передать бразды мирского правления Роберу – старшему сыну покойного повелителя!

– В конце концов! Мы – франки! У нас мажоритарная система наследования! Старшие сыновья должны наследовать большую часть владений отца, выделяя братьям апанажи для достойного существования!

Все было верно, складно и гладко на пергаменте! Тем более, что большинство собравшихся священников и сеньоров еще не знали о захвате Лондона, пяти главных портов и казны королевства Гильомом Рыжем, не знали о единой поддержке всего народа покоренной Англии и Витенагемота благородных саксов!

Робер, как мог, оттягивал отплытие монсеньора Ланфранка в Англию, где он собирался организовать пышную коронацию старшего сына Завоевателя. Герцог Нормандии предполагал, что Ланфранк может и не пойти против воли всего народа и Витенагемота благородных и свободных саксов, архиепископ мог пойти на компромисс, невыгодный Роберу. Но, продержав архиепископа неделю, за время которой тайные посланцы успели переполошить часть знатных нормандских сеньоров, причем, только малую часть. Робер мало поверил в слова подозрения относительно Гуго де Биго. А зря. Гуго де Биго, в свою очередь игравший на обе стороны, предупредил Гильома о прибытии тайных посланцев, многие из которых были тут же схвачены по прибытию в Англию.

Но, робкие язычки пламени гражданской войны и анархии, тут и там, запылали по Англии, разгораясь в большой костер гражданской и междоусобной войны. Города и замки восставали, сеньоры возмущались обещаемыми уступками англичанам, которые собирался сделать Гильом Рыжий. Ядром восставших сеньоров стал Рочестер – сильно укрепленный город и замок, столица богатого графства. К этому времени, Гильом и его верные сторонники уже контролировали Лондон, и весь юго-восток Англии.

Дувр. Англия. 25 сентября 1087 года.

Корабль, на котором в Англию прибыл архиепископ Кентербери, мягко уткнулся носом в мешки с песком, которыми был обложен причал гавани. Подали трап, по которому монсеньор Ланфранк аккуратно, он жутко боялся воды и не умел плавать, сошел на берег. Путешествие морем отняло много сил и истрепало нервы пожилого архиепископа. Тошнота всю дорогу не давала возможности отдохнуть, забывшись сном праведника хотя бы на пару часов. Теперь же, все позади. Архиепископ щурился от удивительно яркого, для этого времени года, солнца, прикрывая рукой глаза. Перчатка архиепископа, сшитая из изумительного бархата и унизанная драгоценными перстнями, бросала солнечные зайчики, искрясь радужными сияниями. Он увидел силуэты вооруженных рыцарей, видимо – это был комендант «Пяти портов» и его рыцари, приближающихся к нему и его эскорту, выползавшему на берег, буквально на четвереньках. Рыцарь, шедший впереди группы воинов, приблизился к архиепископу Ланфранку и, опустившись на колено, произнес:

– Монсеньор архиепископ! Ваше преосвященство, мы рады видеть и принимать вас и вашу свиту на берегах добропорядочной и христианской Англии! – Произнес Робер де Клэр – комендант «Пяти портов».

Ланфранк еле заметно кивнул и протянул свою, унизанную перстнями, руку для поцелуя. Робер изобразил что-то отдаленно напоминающее поцелуй, еле коснувшись губами перчатки архиепископа, встал и произнес:

– Сеньор великий примас Англии! Народ, сеньоры и Витенагемот свободных саксов приветствуют вас и просят незамедлительно приступить к коронации законного и истинного наследника покойного Гильома Завоевателя на престоле Эдуарда Исповедника! Вам будет выеден надлежащий вашему сану эскорт, самые быстрые и горячие кони королевства будут в вашем, монсеньор, распоряжении!

Ланфранк, ничего не зная о действиях Гильома Рыжего, думал только о том, как удобнее сказать сеньорам и прелатам Англии о выборе в пользу герцога Робера. Он рассеянно улыбнулся:

– Спасибо за расторопность, мессир Робер де Клэр! Ваш род не зря уважал и жаловал наш покойный сюзерен – великий Гильом Нормандский.

Робер, еле заметно улыбнулся уголками рта. Ему было крайне интересно увидеть реакцию архиепископа, видимо, не знавшего о событиях последних недель в Англии:

– Монсеньор! Так вы готовы провести коронацию, исходя из воли Витенагемота и народа королевства?

– Да, мессир комендант де Клэр. Я готов, к тому же, я и возвратился домой именно для этого.

Робер еле сдерживал смех, продолжал разговор:

– То есть, Вы хотите сказать, что знаете имя нового сюзерена Англии? Как вы, право, прозорливы и дальновидны, монсеньор архиепископ!

Ланфранк, в свою очередь, удивился тому, что рыцарь Робер де Клэр осведомлен о результатах недавних выборов в Нормандии. Он высоко поднял голову и, стараясь придать своему голосу наибольшую значимость и торжественность, произнес:

– Собрание высших прелатов нашей католической церкви в Нормандии и Англии, знатные сеньоры, бароны и рыцари королевства и герцогства единодушно постановили – у Англии и Нормандии должен быть один законный наследник! Короны герцогства и королевства должны быть объединены в одну корону, крепко сидящую на одной голове! Голове законного и истинного наследника покойного Гильома Завоевателя!

Робер громко рассмеялся. Он так громко и заразительно смеялся, что слезы выступили на его глазах. Наконец, он с трудом взял себя в руки и, смотря в лицо удивленного и начинающего злиться архиепископа, сказал:

– Право! Как же обрадуется сир Гильом Второй, когда узнает, что ему еще и корону Нормандии передали!

Теперь уже удивляться и смеяться пришлось Ланфранку:

– Ой! Ха-ха-ха! Что это вы говорите, мессир де Клэр! Какой, прости меня Господи, Гильом Второй?! Скорее всего, вы оговорились, желая сказать – сир Робер Первый, Божьей милостью король Англии и герцог Нормандии?

Робер вздохнул, вытер слезы от смеха и старательно произнес:

– Нет, монсеньор архиепископ! Народ, Витенагемот единодушно избрал на престол Эдуарда Исповедника не Робера Куртгёза, а его брата – сира Гильома Рыжего, нового короля Гильома Второго Английского! Это вы что-то недопоняли, монсеньор архиепископ!

Ланфранк хотел, было, что-то резкое сказать в ответ Роберу де Клэр, но, посмотрев на суровые и решительные лица рыцарей, составлявших свиту коменданта, переменил тон:

– Я что – пленник, мессир де Клэр? Меня, что, силой повезут в Кентербери?

Робер сделал простодушное и, якобы, испуганное лицо, пафосно перекрестился, и ответил:

– Упаси меня Господь, архиепископ! Наоборот, мы решили обеспечить вам надлежащую и надежную охрану, чтобы народ Англии вас силком не загнал на кафедру Кентербери! К тому же, среди рыцарей будут и многие знатные саксы, чтобы вы сами убедились в свободе воли народа Англии!

Архиепископ постоял в раздумьях несколько минут, потом деланно улыбнулся:

– Естественно, сеньор Робер де Клэр! Архиепископ и высший примас английской церкви не может идти наперекор воли народа и своей паствы! Почему мы до сих пор медлим, утруждая себя пустой болтовней? Нам надо уже давно скакать во весь опор наших коней, чтобы организовать, как и положено законом и порядком Божьим, коронование Гильома Рыжего!

– Христа ради! Давно ждем, монсеньор архиепископ! – Робер поклонился, уступая дорогу Ланфранку, он уже не мог сдерживать смеха победителя, так легко и быстро одолевшего грозного врага.

Архиепископ, окруженный плотным кольцом рыцарей, уже почти дошел до коней, стоящих неподалеку, когда обернулся и спросил у Робера де Клэра:

– Да, чуть не забыл! А где сейчас находится будущий помазанник на царство? В Кентербери или в Лондоне? Может быть – в Винчестере? – В последней фразе Ланфранк попытался съязвить.

– Нет, монсеньор Ланфранк! Его королевское высочество Гильом сейчас осаждает замок и город Рочестер, где засели и укрепились нормандские сеньоры, ошибочно поддерживающие герцога Робера Куртгёза, с которого даже его отец не снял перед своей смертью проклятия! – В свою очередь, не менее язвительно парировал Робер де Клэр.

Ланфранк вздрогнул. Он понял, почему его так долго удерживал в Нормандии герцог Робер Куртгёз. Он кивнул головой. Потом, Ланфранк встряхнул головой, словно что-то отгоняя от себя, взялся за поводья коня, запрыгнул в седло и сказал:

– Вперед! На Кентербери! Нам надо готовить коронацию!

Робер де Клэр поклонился и помахал им вслед рукой. Архиепископ понял, что об идее единого наследника можно забыть. Теперь, короны Нормандии и Англии разделились, разделяя на какое-то время ее народы…

Замок Монтрейль-сюр-Мер на побережье Ла-Манша. Кастелянство короля Франции. 28 сентября 1087 года.

Филипп задумчиво смотрел на волны английского канала, с грохотом и воем накатывающиеся на скалы побережья. Погода внезапно испортилась, подул неприятный, колючий и пронизывающий северный ветер, срывавший красивую пестроту осени с деревьев. Король запахнулся в плащ, подбитый мехом, стараясь укутаться и как можно глубже зарыться в его складки от мерзкого ветра.

– Боже, какой холод! – Поежился Филипп.

Он повернулся к нескольким рыцарям, стоявшим неподалеку от него, и крикнул:

– Беги в замок! Пусть растопят камины и накрывают на стол! Не забудь пригласить ко мне мессира де Немура и камерария Рено де Вилльбеона!

От группы отделился рыцарь, который поспешил к лошадям, сел на одну из них и ускакал к замку, высившемуся неподалеку от места прогулки короля.

Филипп согрелся. Он решил немного пройтись пешком по дороге к замку, что подышать свежим морским воздухом и подумать в одиночестве. Рыцари, держа под уздцы коней, шли немного позади короля. Так, наслаждаясь тишиной, плеском и шумом волн, бьющихся о скалы, Филипп дошел до ворот замка Монтрейль. Охрана приветствовала короля, который прошел мимо них, не обратив внимание. Он был увлечен своими мыслями, мучившими его последние две недели. Не заметив прислугу, кланявшуюся ему, Филипп поднялся на второй этаж дворца и вошел в каминную залу, где его уже ожидали Мишель де Немур и Рено де Вилльбеон. Король сбросил плащ и поприветствовал их:

– Добрый вечер, сеньоры! Рад, что вы быстро собрались на мой вызов!

Советники короля резко вскочили со своих кресел и поклонились Филиппу. Он улыбнулся. Ему нравилось, вот так, внезапно войти в комнату и застать своих приближенных врасплох, наблюдая за их реакциями. Как правило, и это потом подтверждалось – те, у кого были какие-то подозрительно-растерянные лица, оказывались позднее или изменниками, или обычными стяжателями, желавшими погреть руки возле короля. Эти же два сеньора, уже неоднократно перепроверенные Филиппом, были в числе наиболее верных и надежных слуг.

Филипп прошел к столу, плюхнулся в кресло, на сиденье которого слуги заранее положили мягкую подушечку, вяло махнул рукой, разрешая сеньорам сесть, и сказал:

– Ну! Как там, у нас, дела в Англии?

Сеньоры переглянулись, решая кому первым начать. Заговорил Рено де Вилльбеон:

– Сир. Дела, прямо скажем, не очень…

Рено отвечал, помимо своих прямых обязанностей шамбриэ – казначея и хранителя архива, за службу посланников короля Франции.

Филипп, медленно наливая вино в свой кубок, поднял глаза и спросил:

– Рено! Нельзя ли, подробнее, без твоих вечных туманностей! Говори – как есть, а не виляй хвостом!

Рено покосился на Мишеля, который пожал плечами в ответ – мол, не знаю, сам решай, прокашлялся и продолжил:

– Сир. Гильом захватил, как я уже докладывал ранее, казну в Винчестере, затем Лондон и примыкающие к нему городки и замки. Кроме графства Корнуэл и Уэссекса, не считая «Пяти портов», у него довольно шаткое положение.

Филипп кивнул головой, ухмыльнувшись:

– Вот, можешь, если заставить. Продолжай, разбойник…

Рено замялся, повозился с какими-то пергаментами, лежавшими рядом с ним, и продолжил доклад:

– К тому же, сир, некоторые бароны из числа нормандцев объявили мятеж Гильому. Их отряды собрались в графстве Рочестер, чей главный город и замок, они сделали центром мятежа. Исходя из последнего донесения, датируемого недельной давностью, к ним периодически приходят пополнения в виде небольших отрядов рыцарей и сеньоров. Во главе мятежа стоят графы Рочестер, Гильом де Эстонвилль – граф Дэдхэм и Экингтон, Рожэ де Монбрэй – граф Эксхолм и сеньор Мишель де Сэ, владеющий большими поместьями в графствах Кент, Эссекс и Суссекс. Остальные нормандские сеньоры относятся к мелким держателям, которые наиболее всего должны пострадать в случае восстановления Гильомом старых английских вольностей.

– Слушай, Рено, что это за «вольности» такие? – С интересом переспросил Филипп.

Рено улыбнулся и продолжил:

– Сир. Эти «вольности» – просто свод старинных саксонских кутюмов, которые утверждали короли Датской и Кердикской династий. Кнут, Этельред, Этельберт и Эдуард Исповедник. Местные саксы цепляются за них, прежде всего, из-за послабления в лесном и рыболовном кодексе, которые стали очень суровыми при царствии Гильома Завоевателя, переиначившего все законодательство Англии на наш, франкский манер. Вы же знаете, сир, что кутюмы герцогства Нормандия одни из самых суровых в королевстве, они упрочивают и поддерживают власть герцога, делая из него абсолютного самодержца.

– Да. Мне бы такие кутюмы для своего домена… – Филипп мечтательно закатил глаза. Потом, встряхнул головой, прогоняя наваждение, и сказал:

– Ладно! Все ясно с этим восстанием! Полнейшая ерунда! Гильом, рано или поздно, придушит их в замке Рочестер, тем более, что английское ополчение и местные князья поддерживают его избрание. Не так ли?

Рено кивнул:

– Именно так, сир. Только…

Король нахмурился:

– Что «только»?

– Князей они называют на манер саксов – «эрл» или «тан».

– Какая, хрен, разница! Эрл! Тан! Да, хоть – «тын»! Лишь бы они подольше поддерживали анархию в Англии! Надо, как-нибудь, исхитриться и стравить братьев между собой! Только, нам самим лучше остаться как в стороне! Не дай Бог, папа Римский, что-нибудь учует своим длинным носом – опять нам краснеть и отдуваться придется!

Рено согласился с мнением короля:

– Да, сир! Мы уже, приблизительно, рассчитали возможные ходы Гильома и Робера на ближайший период!

Филипп с иронией в голосе сказал:

– Ох, геометры вы мои! Рассказывайте, что вы там насчитали…

Рено и Мишель переглянулись. Рено незаметно толкнул под столом ногой де Немура. Мишель кашлянул и начал доклад:

– Значит так, сир. Первый вариант. Гильом коронуется в Англии. Бароны продолжают восстание. Он конфискует их земли, увеличивая недовольных в Нормандии, ибо все они приедут к Роберу. Гильом ослабляет законы, утвержденные его отцом. Нормандские сеньоры, поддержавшие его, в конце концов, будут сильно ущемлены. Саксы же, наоборот, укрепят свои позиции и попытаются начать диктовать свою волю Гильому. В итоге – война. Война кровавая и долгая.

Филипп кивнул головой:

– Нормально. Дальше…

Мишель продолжил:

– Второй вариант. Он, еще увлекательнее, сир!

Филипп засмеялся:

– Слушай, Мишель! Ты мне не сказку рассказываешь…

– Продолжаю, сир. Гильом коронуется, давит мятежников при помощи саксов, обещая им «горы золотые», конфискует имущество мятежников. Потом, укрепив свою власть и силу новыми фаворитами и ставленниками из числа, опять-таки, нормандцев и франков, Гильом «забывает» о своем обещании вернуть английские вольницы. Наоборот, он усиливает законодательство, увеличивая и увеличивая налоги, сборы и подати. И нормандцы, и саксы, в итоге, с «носом» и недовольны. Робер может попробовать вторгнуться в пределы королевства. Мы можем оказать «поддержку» ему, но только, негласно. Финансами, к примеру! Взамен короны Англии, мы можем попросить у него часть герцогства Нормандия или все целиком, если война затянется, и потребуются новые деньги…

– А, без денег, можно получить герцогство? – Засмеялся Филипп.

Он выпил вино, оторвал кусок утки, зажаренной с яблоками, и принялся жевать. Мишель вздохнул, продолжая:

– Можно, сир, и без денег попробовать…

– Как?! – Филипп чуть не подавился куском утки.

– Если, к примеру, война будет вялотекущая, Гильом замордует своих подданных, пока…

– Так! Продолжай!..

– Пока, кто-нибудь. Скорее всего – из местных жителей, из англичан не решится на «резкое телодвижение»…

Филиппа осенило. Он хлопнул себя по лбу и крикнул:

– Обалдеть! Стрела! Вторая часть пророчества покойного Гильома Завоевателя! Вот – это, именно то, что нужно!

Мишель и Рено переглянулись. Они редко видели своего флегматичного, спокойного Филиппа таким оживленным. Он, самое большее – мог едко подшутить, язвительно поправить. Но, чтобы увидеть короля, оживленно размахивающим руками, чтобы его глаза горели, как у молоденького парня в предвкушении первой ночи любви! Такого короля они не видели давно! Очень давно.

Мишель виновато кивнул, вжав голову в плечи:

– Сир! У нас такое мнение, что, вряд ли кто-нибудь из англичан или нормандцев, как бы они не возненавидели своего короля, решится на такой поступок! Убить помазанника Божия! Вряд ли, сир! Вы сами знаете, сир, как уважают «честь» и «тело» сюзерена во Франции! Никто не решится убить короля! Даже – в Англии!

Филипп посмотрел на де Немура. Ему нравилось, когда его подданные не боялись говорить в лицо правду, отстаивать свое мнение, особенно, если оно не совпадает с мнением короля.

– Молодец, де Немур! Вот так, прямо в глаза своему сюзерену! Молодец! Тогда. А! тогда мы «поможем» Гильому Рыжему и осуществим вторую часть пророчества!

– Но, сир… – смутился де Немур.

– Когда время придет, де Немур, не раньше…

Филипп замолчал и стал сосредоточенно, словно он не кушал долго, есть утку. Он оторвался от еды и кивнул советникам, чтобы они не стеснялись. Немур и Рено де Вилльбеон присоединились к королю, разделив с ним ужин. Слуги принесли еще жареного кабанчика, три кувшина с вином, оленину и фрукты. Филипп веселился, шутил, подначивая своих подданных. Его острые шуточки, к которым привыкли де Немур и де Вилльбеон, были сальные и острые. Филипп был сегодня в прекрасном расположении духа, он, словно, сбросил с десяток лет, снова став молодым, задорным и горячим юношей.

«Да. Воистину, наш король – удивительный человек. – Подумал Рено де Вилльбеон, глядя на Филиппа. – С виду – обычный обжора, бабник и самодур. Брюзга, циничный, до идиотизма, любит издеваться над людьми, высмеивая их ошибки и пороки. Но, вместе с этим, любит безумно своего семилетнего сынишку Людовика. Просто души в нем не чает! Но, вместе с этим, страшный человек, абсолютно бессердечный, отталкивающий своим поведением, пренебрежением к людям, завистливый и нежный одновременно! Как, столько всего – абсолютно разного, могло уместиться в одной душе?»

Замок Рочестер. Англия. 30 сентября 1087 года.

Гильом Рыжий стоял на холме и смотрел на горящий Рочестер. Английское ополчение «фирд» прорвало внешние укрепления и ворвалось в гнездо мятежа. Нормандцы укрылись в цитадели города – большом и хорошо укрепленном замке Рочестер, донжон и куртины которого недавно отстроил сам Гильом Завоеватель. Сеньор Гуго де Рочестер, Гильом де Эстонвилль – граф Дэдхэм и Экингтон, Рожэ де Монбрэй – граф Эксхолм и сеньор Мишель де Сэ стояли возле главных ворот замка, пропуская внутрь отступающих нормандских рыцарей. Несколько рыцарей, среди которых были сеньор Годфруа де Сент-Лежэ, Робер де Ландэ, Ришар де Курси и Николя де Мальмон со своими воинами прикрывали отход повстанцев, рискуя своими жизнями. Они прекрасно видели, как саксы в пылу боя не щадили нормандцев, мстя им за старое поражение при Гастингсе и вымещая на них накопившуюся злобу.

Гуго де Рочестер, крепкий и высокий нормандец пятидесяти лет, был одет в крепкую кожаную двухслойную броню, в прошитых квадратах которой находились стальные пластинки. Такой же, но немного полегче, кожаный подшлемник был надет на его голову и спускался на плечи, широкие, как у быка. Голову Гуго де Рочестера украшал конический шлем с большим наносником, прикрывавшим половину лица. Большой нормандский щит в виде обратной капли был украшен гербом графства, грубо намалеванный его слугой-саксом. Гуго положил на плечо большой длинный меч, явно германской работы, ожидая подхода соратников. Понимая, что враги уже приближаются к замку и можно не успеть закрыть ворота и поднять мостик, Гуго де Рочестер крикнул:

– Все, мессиры! Отступаем в шато! Видимо, так решил Господь! Наши товарищи уже не успеют! Враги крепко «сидят» на их шее! Надо укрываться в шато!

Мишель де Сэ, одетый в практически похожие кожаные доспехи, крикнул Гуго:

– Граф! Может быть, мы пойдем в контратаку и отобьем товарищей, вырвав их из рук кровожадных саксов?

Гуго кисло кивнул головой:

– Нет, Мишель, это бесполезно! Мы можем потерять замок! Отходим внутрь! За ворота, сеньоры! Эй, наверху! – Гуго поднял голову, посмотрев на надвратную башню. – Поднимайте мост, бездельники!

– Послушай, Гуго! Неужели мы бросим принца Анри одного, среди разъяренных саксов? – Вскрикнул Ришар де Курси.

Буквально, несколько дней назад, к ним в Рочестер приехал младший сын покойного короля – принц Генрих, которого все по привычке называли на французский лад «Анри». Сегодня же, в пылу боя, принц затерялся среди рыцарей, прикрывавших отход основных сил нормандцев в замок.

– Бесполезно! В этой суматохе боя трудно будет найти принца крови! К тому же, мы потеряем время, позволив врагам ворваться через ворота, открытые настежь! Всем в замок! – Ответил Гуго де Рочестер.

Рыцари и их воины, ощетинившиеся копьями, отступили внутрь замка, закрыв ворота и подняв мост. Они это сделали во время, так как саксы уже приближались и начали издали обстреливать нормандцев из луков. Несколько воинов из отряда Гуго де Рочестера упали в ров, раненые или убитые стрелами.

– Вот, как раз, вовремя успели! – Переведя дух, произнес Ришар де Курси, вытирая пот, текущий по его лицу. – Еще пару минут – «привет родителям» могли лично передать, но пронесло, слава тебе Господи!

Сеньоры засмеялись образному выражению мессира Ришара, и пошли на стены…

Гильом Рыжий стоял на холме. Он широко расставил ноги, обутые в крепкие сапоги, сшитые из толстой буйволиной кожи. Голенища сапог были проклепаны металлическими пластинками. Такие же пластинки, только меньше размером, прикрывали носки его сапог, защищая пальцы ног. Длинная, почти до середины икр, кольчуга была сплетена из трех слоев тонких стальных колечек, переливаясь отполированной сталью в лучах заката. Гильом был буквально обагрен кровью заката, багровый цвет которого окрасил его шлем и меч, искрился на звеньях кольчуги. Он, словно, купался в крови, смотря на смерть многих нормандцев, верой и правдой служивших его отцу, завоевавших для него Англию. Теперь же, эти несчастные рыцари подверглись страшной и беспощадной резне разъяренных англосаксов, бившихся с ними на узких улочках Рочестера. Свой большой нормандский щит с львами Завоевателя Гильом прислонил к левой ноге. Меч король Гильом не вынимал – он висел в богатых ножнах. Его шлем украшала маленькая корона, которую ему успели изготовить местные ювелиры.

В это время, возле главных ворот города произошла какая-то заминка, похожая скорее на панику, чем на заминку. Гильом присмотрелся и увидел, как с десяток рыцарей верхом на конях и в полном боевом вооружении с остервенением и обреченностью пытались пробиться сквозь плотные ряды пехоты саксов, рвущихся через мост в город. Его глаза сузились, руки сжались в кулаки. Гильом смотрел, как отважные рыцари пытались вырваться из окружения. Они прекрасно понимали, что у них не было практически ни единого шанса выйти живыми из пылающего Рочестера. Но, они решились на красивую и мужественную смерть. Гильом Рыжий, сын великого Завоевателя сам был хорошим воином, он ценил мужество, доблесть и рыцарскую честь. Сегодня же, он стал свидетелем неописуемого – он смотрел на смерть своих подданных, своих земляков, своих знакомых, с многими из которых он бился плечом к плечу в походах своего отца.

Гильом не выдержал. Он вскочил на своего боевого коня белой масти и, выхватив свое родовое знамя из рук знаменосца, находившегося неподалеку от него, поскакал к рыцарям.

Нормандцы медленно, но неуклонно продвигались вперед, давя и топча саксов. Противник пытался копьями задеть или приостановить рыцарей – этих железных машин убийства, с детства учившихся только одному делу – войне. Неопытным пехотинцам, многие из которых были оторваны решением Витенагемота от сохи, было нелегко сражаться с профессиональными воинами. Но, количество, в конце концов, может и одолеть качество. Рыцари, теряя одного за другим, стали медленно пятиться на своих конях…

Саксы приободрились и с криками бросились на рыцарей, как стая охотничьих собак на вепрей. Гильом прискакал как раз в то самое время, когда силы уже практически оставили рыцарей. Он выскочил на мост и, высоко подняв родовое знамя над собой, крикнул:

– Остановитесь! Именем вашего покойного короля-герцога и моего отца, Гильома Завоевателя! Остановитесь!

Рыцари, услышав эти слова, остановились. Саксы, увлекшись азартом боя, накинулись на них, свалив многих с коней.

Гильом выхватил меч и стал рубить им саксов, не выполнивших его приказ. Вокруг Гильома образовалась пустота – саксы отступили. Гильом подъехал к рыцарям, соскочил с коня и подал руку одному из них, лежащему на мосту:

– Вставайте, благородный шевалье! Я – Гильом, сын Гильома Завоевателя! Я ценю смелость, храбрость, отвагу и честь рыцарства! Вы все – свободны! Вы можете возвратиться в шато Рочестер! Вы свободны! Вы можете покинуть поле боя! Никто не станет вам угрожать или нападать на вас! Принесите мне присягу или уезжайте в Нормандию к моему брату Роберу, чью сторону вы держали сегодня!

Рыцарь поднялся, держась за руку Гильома. Он снял свой шлем и сказал:

– Мы – Годфруа де Сент-Лежэ, Робер де Ландэ, Ришар де Курси и Николя де Мальмон и наши рыцари просим у вас соизволения отпустить нас к нашему повелителю – вашему брату Роберу. Мы уезжаем в Нормандию.

Он повернулся к своим товарищам, находившимся позади него. Рыцари молча кивнули ему в знак согласия с его словами. Рыцарь сел на коня, поправил свое вооружение и сказал:

– Меня зовут Гильом де Ла Фертэ, мессир Гильом. Я вассал герцога Нормандии. Мессир Робер сейчас стал новым герцогом – я принадлежу ему…

Гильом Рыжий стоял и молча слушал слова нормандского рыцаря. Он прищурился и сказал:

– Сеньоры! Я уважаю ваше право выбирать себе сюзерена в это смутное время. Но, я не одобряю ваш мятеж, направленный против моей особы! Если вы уедете из Англии, я буду вынужден конфисковать ваши английские поместья.

Рыцари молчали. Внезапно, из их рядов выехал крепкий пожилой нормандец, который сказал:

– Я – шевалье Николя де Мальмон! Мы все решили отбыть в Нормандию, сир! Простите нас и отпустите с миром.

Гильом кивнул:

– Хорошо! Я уважаю ваше решение! Мало того, из любви к своему народу, прошу вас вернуться в шато Рочестер и передать мои слова: Все рыцари и сеньоры, кто желает вернуться в Нормандию, могут выйти с оружием и при знаменах из шато! Я обеспечу всем вам надежную охрану из числа верных мне нормандских сеньоров и их рыцарей! Они будут гарантами вашей безопасности в Англии!

Николя де Мальмон поклонился Гильому, не слезая с коня. Он развернулся и, пришпорив коня, поскакал к замку. Рыцари вместе с Гильомом поднялись на холм, где сын Завоевателя угостил их вином. Через три часа ожидания, из главных ворот Рочестера вышли части повстанцев. Они ехали по трое в ряд длинной колонной. Знамена сеньоров были развернуты. Нормандцы, проезжая мимо Гильома Рыжего, трубили в боевые рога и поднимали копья в воздух. Несколько рыцарей проехали мимо Гильома, понуро опустив головы под шлемами с металлическими глазницами и наносниками.

«Переживают свое поражение…» – Гильом Рыжий учтиво, но холодно поклонился уходящим рыцарям. Восстание было подавлено практически бескровно. Англия теперь полностью отдалась в цепкие руки Гильома, словно трепетная девушка в руки мужчины.

Впереди у Гильома была коронация в Кентербери. Впереди у Гильома было обещание отменить многие законы его отца и возвратить былые вольницы саксам.

Гильом улыбнулся, потирая руки. Он уже решил для себя, что не уступит ни крохи саксам. Для этого, он выдал из казны Винчестера несколько больших мешков золотых и серебряных марок своему преданному слуге – Ранульфу Фламбару, человеку низкого происхождения, но верного – словно пес.

«Ранульф уже должен быть во Фландрии. – Думал Гильом, смотря вслед уходящим рыцарям. – Там он завербует мне наемников, с ними мне станет легче свернуть шею саксам и разогнать, к чертовой матери, Витенагемот!»

Сын жестокосердного Завоевателя, казалось, впитал в себя только цинизм, жестокость и тщеславие. Вместе с этими пороками, Гильому Рыжему были не чужды и другие эмоции – переживание, уважение к храбрости врага, но, и это, пожалуй, самое главное – умение ценить преданность и верность.

Вот и сейчас, стоя на холме, окруженный своими новыми фаворитами, Гильом смотрел вслед удалявшимся нормандским рыцарям, завидуя своему брату Роберу.

Он кисло ухмыльнулся, подумав про себя:

«Да. Странно, как же везет моему братцу Роберу на благородных и, самое главное, верных людей. – Он посмотрел на воинов, окружавших его. – Сколько, интересно, среди них – таких же верных, честных и преданных присяге людей? Или, среди них только одни проходимцы и стяжатели? Да. Править страной – не кольчугу ковать…»

Мысли его прервались, когда к нему подошел невзрачный монах, которой поклонился и прошептал ему на ухо:

– Сир. Мессир Гуго де Биго шлет вам свой поклон из Нормандии. Он сообщает вашему величеству, что герцог Робер подавлен, расстроен и растерян известиями, приходящими из благословенной Англии.

– Спасибо. Пошел прочь… – Гильом отмахнулся от него рукой, как от назойливого слепня, мерзко жужжащего летом над ухом.

«Да. Действительно – меня окружают одни уроды. – Решил он. – Тот же самый де Биго. Это же надо, быть таким двуличным! Скорее всего, этот Гуго старательно прикрыл свою личину маской, служа мне и моему брату. Он, сволочь такая, стравил нас, столкнул лбами, словно двух баранов. А сам, стоя в сторонке, наблюдает – чей лоб треснет первым, чтобы потом прийти к победителю и ненавязчиво намекнуть ему на свое, очень важное и без сомнения, как он будет думать, решающее участие в победе. Скотина двуличная! Боже! Как же я завидую сейчас Роберу! Меня окружают, скорее всего, только одни «Гуго»! А в окружении Робера – одни, вот такие же, как эти рыцари, верные и честные нормандцы!»

В это время к будущему королю Англии подошли знатные саксы, поддержавшие его с первого дня высадки в Англии, во главе которых стоял Седрик – эрл части земель Корнуолла. Седрик шел, высоко подняв голову, в его движениях вдруг стала сквозить некоторая развязность.

«Смотрите-ка, наш Седрик высоко взлетел, он «расправил свои крылышки», которые мой папаша так неосмотрительно ему не подрезал. – Незаметно, но едко в душе, усмехнулся Гильом Рыжий. – Он, что, думает – ему теперь все можно? В том числе и подходить в таком наглом виде ко мне? Ладно, пес саксонский, я научу тебя манерам!»

Седрик подошел к Гильому, вместо почтительного поклона лишь коротко и несколько небрежно склонил голову.

«Пес! А почему колено не согнул? Ладно! Я потерплю немного! Зато потом, я согну всех вас в «бараний рог»!» – Заметил про себя Гильом Рыжий, но, вслух, произнес:

– Здравствуй, благородный Седрик. Как наши дела?

Седрик, изобразив на лице сердитое выражение, ответил:

– Мессир Гильом! Нас – саксов сильно возмутило ваше действие, позволившее ускользнуть грязным нормандским псам из лап священной мести!

«Ах! Вот, значит, как ты заговорил при мне, животное! «Грязные нормандские псы», а меня – сына Завоевателя, от упоминания которого у вас делался кровавый понос, ты осмелился назвать «мессиром»! Великолепно! Мерзкое саксонское чудище! Подожди, порадуйся еще немного! Скоро, очень скоро, я загоню вас всех в гнилые и глинистые болота Старой Англии, сделав из вас бесправных и бессловесных рабов!»

– Ой! Что мне послышалось, эрл Седрик! Вы, видимо, оговорились, назвав меня «мессир»? – Гильом старательно сделал вид, что не расслышал других, не менее оскорбительных для его нормандского уха и сердца, слов. – Кстати! А где положенное коленопреклонение, эрл Седрик? Или, может быть, кто-то уже отменил кутюмы моего отца?

Седрик замялся, потом преклонил колено перед Гильомом.

«То-то же, скотина…» – Отметил свою небольшую «победу» Гильом, сказав:

– Эти сеньоры, которых я изволил отпустить, верные, честные и благородные рыцари, служившие еще моему отцу! Не в моей воле! Тем более – не в твоей, воле удерживать их! А то, что я их остановил. Мне просто стало жаль своих верных ополченцев из «фирда»! Я не уверен, что славные нормандские рыцари, перед тем как умереть героями, не прикончили еще с сотню крестьян. Хотя, мне кажется, они бы уложили больше сотни! Две сотни!

Седрик молчал, его лицо сделалось пунцовым от гнева. Гильом смотрел на него с еле заметной улыбкой превосходства на своем лице:

– Теперь же – о главном! Вам надлежит убыть с частью ополчения на север Англии. В Нортумберленд! Ближе к границам с Шотландией. Поговаривают, что местные жители пытаются войти в тайные сговоры с королем Шотландии. Кстати, присмотритесь там, милорд Седрик, мне кажется, что должность и титулы графа и наместника вам не помешают, в случае хорошего исхода дел.

Гильом, естественно, соврал. Он и не думал о том, чтобы наградить Седрика за усердие.

«Пусть проваливает с глаз моих. Пока, к несчастью, я еще не король, у меня слишком мало сил…» – Подумал Гильом.

«Испугался! Да. Он испугался меня и моих верных саксов. Вот, сейчас он меня одаривает, думает – сможет купить! Хорошо. Пусть дает мне земли и титулы! Неужели, о Господи, у меня появится призрачный шанс вернуть корону Англии в саксонские руки? Неужели, есть возможность возврата Кердикской династии?» – в свою очередь, думал Седрик, глядя на Гильома.

Он встал, учтиво поклонился и спросил:

– Когда мне ехать, сир?

Гильом наклонил голову к плечу, почесал ляжку и ответил:

– Немедля, эрл Седрик! Немедля ни минуты! Я понимаю вас, мы известим вас о времени коронацию Нам желательно, чтобы меч Англии нес кто-нибудь из саксов, лучше – если это будет верный нам человек из Кердикской династии. – Гильом, словно предугадывал часть мыслей Седрика, заставив его вздрогнуть. – Нортумбрия вас ожидает, милорд Седрик Корнуоллский!

Гильом стоял и с тайным злорадством наблюдал, как уходит, спеша к своим частям, самонадеянный и тщеславный эрл Седрик. Когда он уехал, Гильом Рыжий подозвал к себе мессира Гоше де Обиньи и тихо произнес ему:

– Гоше! Будь готов, сразу же после моей скорой коронации, выехать на север и принять командование войсками Седрика. Повод, думаю, он нам сам предоставит. С тобой будут проверенные рыцари и, скорее всего, брабантские или фламандские наемники. Если что – можешь и… – Гильом сделал жест, проведя рукой по шее.

Гоше де Обиньи молча кивнул. Он был немногословным нормандским сеньором, младшим сыном графа Жана де Обиньи. Ему мало, что светило в жизни, кроме скитаний. Вот, он и решил верой послужить молодому сыну Завоевателя в надежде на обогащение. Гильом прекрасно понимал его цели, ничего не имея против верной и преданной службы…

– Так. Мне кажется, что пора выехать в Кентербери. Там, наверное, уже заждался меня монсеньор Ланфранк! Его руки порядком вспотели, держа корону Эдуарда Исповедника. Пора мне облегчить его ношу. – Гильом рассмеялся, так пронзительно и задорно, что Гоше, как и многие другие нормандские сеньоры, не выдержали и стали смеяться вместе с будущим королем Англии.

Гильом собрался уже идти к коням, но, внезапно вспомнил что-то важное, вылетевшее у него из головы. Он повернулся к нормандским сеньорам и спросил:

– Кстати, уже вернулись рыцари, которых я послал в Ковентри за своим младшим братом Анри?

Рыцари замялись, не решаясь ответить. Гильом подошел к ним вплотную и стал смотреть каждому в глаза. Рыцари отводили глаза, смущаясь пристального взгляда Гильома Рыжего.

– Так. Я так и знал. Ну, и зачем, спрашивается, надо было трусить и молчать! Так бы и сказали – сир, ваш брат Анри бежал, не дождавшись нашего приезда! Всё! Нет никаких проблем! А вы? Стоите и молчите!

Из толпы рыцарей вышел Рауль де Вовиль – молодой рыцарь двадцати лет от роду. Он преклонил колено перед Гильомом и произнес:

– Сир! Мы вернулись из Ковентри недавно. Как раз, когда начался приступ Рочестера. Вы были слишком увлечены боем, находясь в обществе саксов на переднем крае атаки. Вот мы и решили подождать с докладом!

Гильом скривился в ответ:

– Можете теперь не спешить вовсе! Результат вашей поездки мне ясен! Мой младший брат Анри сбежал. Верно?

– Верно, сир! Но…

Гильом перебил его, нетерпеливо сказав:

– Ну и что ты забыл мне сказать такого интересного, чего я не знаю?

Рауль поправил свою кожаную броню, видимо, он собирался с мыслями, и ответил:

– Сир! Есть уверенные доказательства того, что ваш младший брат Анри примкнул к заговорщикам, поддерживающим герцога Робера.

– Не спорю, продолжай…

– Так вот, недавно – с неделю назад, мессира Анри видели в Рочестере, среди знатных сеньоров. Как раз, за пару дней до вашего внезапного броска на город и начала его блокады.

Гильом задумался, подперев рукой подбородок. Он думал несколько минут, кивая головой. Он, скорее всего, взвешивал слова рыцаря:

«Да. Именно! Ты абсолютно прав, дорогой мой Рауль! Эх, какой же я!.. Взял, да и отпустил рыцарей из замка, толком не проверив их по именам и титулам! Бросаться в погоню? Глупо и бесполезно! Анри уже, наверняка, отбился от отряда и затерялся в лесах. Да и английский язык он знает в совершенстве! Его даже трудно отличить будет от местного жителя…»

Гильом поднял голову и улыбнулся своим воинам, не показывая вида, что он сильно расстроен бегством брата:

– Мессиры! Прошу прощения за излишне резкие слова, которые я себе сегодня позволил высказать в ваш адрес! Приглашаю всех вас на ужин! После вечерней молитвы прошу всех ко мне в палатку!

Он повернулся и пошел в королевский шатер. Рыцари поклонились ему…

Колонна нормандцев отъехала от Рочестера уже на несколько лье. Неизвестный никому рыцарь, одетый только в кольчугу, приподнял свой шлем с личиной и сказал мессиру Гуго де Рочестеру:

– Спасибо, мессир Гуго! Я никогда не забуду вашу услугу. – Эти слова произнес принц Генрих, третий сын покойного Гильома Завоевателя. Он повернулся к рыцарям из группы, которая пробивалась к воротам, и сказал: – Спасибо и вам, благородные сеньоры! Ваш пример так воодушевил меня, что и я спокойно бы пошел на смерть, лишь бы мой брат Гильом не схватил меня!

Рыцари поклонились ему в ответ. Гуго де Рочестер спросил у Генриха:

– Принц! Куда вы сейчас?

Генрих улыбнулся и ответил:

– Пока до этого лесочка! Дальше – видно будет, но ждите меня в Нормандии, у моего старшего брата Робера! Прощайте сеньоры!

Принц поддал шенкелей коню и поскакал к ближайшей опушке леса, видневшейся в ста шагах от дороги. Рыцари молча смотрели ему вслед. Гуго де Рочестер незаметно от всех перекрестил принца Генриха, желая ему удачи…

Вторая часть. «Стрела»

I глава. Ожидание битвы

Устье реки Дива. Нормандия. 12 мая 1091 года.

Король Англии Гильом Второй заканчивал высадку своих отрядов на побережье Нормандии. Его конь был копытом неподалеку от короля, щипля молодую и сочную травку на вершине холма. Король, широко расставив ноги, смотрел за кораблями, причаливающими к устью Дивы. Часть его армии, прежде всего арбалетчики-наемкники, уже высадилась и охраняла место сбора. Суровые и немногословные брабантцы и фламандцы, эти опытные «солдаты удачи» Средних веков, расположились на холмах, господствующих над низиной устья реки.

«Боже! Как хорошо! – Гильом потянулся, расправляя плечи. – Поразительно! Мы высаживаемся на берег Нормандии как раз в том самом месте, откуда мой покойный отец отплывал для захвата Англии! Неисповедимы пути твои, Господи!»

Король Англии перекрестился и стал спускаться с холма. Рыцари уже заканчивали высадку, разбиваясь по корпусам. Каждый корпус – баталия, состоял, как правило, из рыцарей одного графства Англии. Гильом прошел пешком мимо вьюков с поклажей, которую вытаскивали на берег оруженосцы и прислуга рыцарей, придирчиво осматривая коней и сбрую. Он беспокоился – не повредила ли морская вода конские принадлежности. Успокоившись, король пошел к импровизированной ставке – походному шатру, который уже заканчивали устанавливать его слуги.

Несмотря на то, что Гильом терпеть не мог морские переезды и вообще – его выворачивало от вида моря, короля еще до посадки на корабли в Дувре приказал облачить себя в полные воинские доспехи. Так и проходил он сутки в кольчуге, поддоспешном камзоле-гамбезоне. Поверх кольчуги он накинул сюркот ярко-красного цвета с леопардами Англии и длинный плащ, волочившийся за ним по земле. Слуги и придворные, облачавшие короля, сетовали, что он может, не дай Господи, утонуть в таком тяжелом наряде, если судно будет тонуть. Гильом криво усмехнулся:

– Кому тонуть на роду написано – тот не повесится!

Голову государя украшал легкий, но достаточно крепкий конический шлем с золотой походной короной. Вообще-то, Гильом Рыжий любил красиво и богато одеваться, расходуя очень большие суммы из казны. Другой страстью короля, что не удивительно, были воинские доспехи. Прежде всего, король ценил в них удобство, практичность и красоту, не раз говоря:

– Красивый меч и рубит лучше…

Гильом подошел к палатке, где его уже ожидали сеньоры, чтобы доложить об окончании высадки. Они поклонились королю и приветствовали его. Гильом махнул рукой, приглашая их всех к большому покрывалу, расстеленному на траве и заставленному вином, мясом и прочей снедью.

– Присаживайтесь, сеньоры! Откушаем на земле наших предков как делали ранее наши деды-норманны!

Король сел, слуги положили рядом с ним его щит, перевернув его обратной стороной. Гильом засмеялся, говоря рыцарям:

– Вот, сеньоры! И стол готов. Так раньше кушали мой отец и ваши отцы, переворачивая щиты и укладывая на них куски мяса! – Он кинжалом поддел большой и дымящийся кусок оленины, бросив его на щит.

Сеньоры знатные нормандцы весело усаживались на землю, переворачивая свои щиты. Они смеялись, настроение было отличное, чему помогало яркое весеннее солнышко, еще не сильно припекавшее их в бронях и кольчугах, но уже теплое и прогревшее землю, остывшую за зиму. Гильом кушал, слушая доклады графов и командиров отрядов, задавал уточняющие вопросы, сыпал острыми шуточками, подтрунивая некоторых из своих вассалов.

– А больше всего, сеньоры, меня насмешил во время плавания мессир наместник Корнуолла! – Гильом кивнул в сторону молодого рыцаря, сидевшего с бледным, после морской болезни, лицом.

Рыцари громко рассмеялись. Гильом продолжил, кивая на Рауля де Вовиля. Да. После удивительной и загадочной смерти во время похода против Шотландии эрла Седрика, король принял земли Корнуолла под «свою руку» и назначил графом-наместником молодого рыцаря Рауля де Вовиль. Видимо, Гильому понравилось, как быстро и резко его рыцарь разобрался с «проблемой» в лице Седрика. Сейчас же, графу-наместнику было не до смеха. Морская болезнь так измучила его за немногие часы плавания, что он не то чтобы есть – дышать не хотел. Но, Рауль улыбался, грустно кивая своим товарищам:

– Еще бы, сеньоры! Мой слуга напоил меня, сдуру, английским элем, который бродил в животе, словно вулкан!

Рыцари засмеялись. Король перевел тему разговора:

– Мессиры! Вот, мы и в Нормандии! Это наша Родина. Понимаю, как тяжело и трудно будет вам топтать ее копытами ваших коней, нестись по ее полям с мечами наголо и копьями наперевес! Но…

Он специально выждал паузу, наблюдая за реакцией его рыцарей. По их несколько кислым физиономиям король догадался, что он, в принципе, прав! Знать не сильно желает обнажать свои мечи против нормандских сеньоров, поддерживающих герцога Робера. Гильом кивнул головой, подумав:

«Все верно. Зря, я не послушал Фламбара! Надо было больше наемников брать, чем моих «благородных»!»

В это время, мысли короля прервал Гуго де Биго, граф Норфолк и великий коннетабль Англии:

– Сир! Вы изволите напрасно сомневаться в нашей верности и храбрости! Просто, сир, и на нашей и на стороне герцога Робера сражаются родичи. Мало кому будет приятно подумать, что в сражении он может ранить или, не дай Бог, убить родственника! Сами понимаете, сир…

Гильом посмотрел на Гуго, подумав:

«Хитрый лис! Как был двуличным, так и остался! Интересно, а сейчас, какую выгоду он преследует? Обижается, что я ему вообще ничего не дал после коронации? Это мое право. Я вообще-то, подумываю сейчас о том, чтобы попробовать возвратить часть имений нормандским сеньорам, уехавшим на материк. Пусть вернутся, принесут оммаж, станут мне верными вассалами. Заодно, и у Робера «землю из-под ног» выбью!»

Вслух же король сказал:

– Верно. Но и у моего отца, во время высадки в Англию сражались рыцари, имевшие родичей в армии Гарольда Английского. И ничего – бились, как львы! С врагами церемониться не стоит! Наша армия более чем приличная! Рыцарей, не считая прислуги, сколько? – Гильом кивнул в сторону графа Жана Шрусбери.

Граф Жан Шрусбери, он же – мессир Жан де Беллем, коротко ответил:

– Пятьсот рыцарей, сир.

Гильом кивнул в ответ:

– Вот. Пятьсот рыцарей. Это маловато, но неплохо для начала! Я уверен, что скоро на нашу сторону будут переходить местные сеньоры. А сколько у нас наемников, граф Шрусбери?

Жан поднял глаза к небу, неслышно пошевелил губами, видимо считал, и ответил:

– Три тысячи, сир! Из них – восемьсот конников, остальные копейщики и арбалетчики, сир! Арбалетчиков у нас…

– Спасибо, мой верный Жан де Беллем! Достаточно!

Король обратился к сеньорам:

– Слышали? И вы сомневаетесь в наших силах?

Сеньоры мялись, боясь ответить королю. Гильом сурово посмотрел на них:

– Ладно! Поживем – увидим! Сутки на отдых и завтра же выступаем на Кан! А пока, сеньоры, давайте покушаем…

Рыцари стали есть, изрядно заливая жареное мясо вином. Гильом поглядывал украдкой на них, пытаясь угадать их мысли…

«Так. Жан де Беллем, графы-наместники Корнуолла, Кента и Глостера пойдут за мной, хоть в огонь. Это маловато. Остальные, как бараны, прислушиваются к Гуго де Биго. Почему, вдруг он начал так «вилять хвостом»? Неужели готовит какую-нибудь пакость? Заговор? Вряд ли… Ладно, завтра посмотрим».

Кушать совсем не хотелось – последствия морской болезни. Гильом встал и произнес:

– Продолжайте без меня, сеньоры! Что-то голова разболелась, пойду, прилягу и сосну несколько часиков.

Гильом встал и пошел к себе в палатку. Рыцари вскочили, но король повернулся и повторил:

– Кушайте, пейте, веселитесь! Не стесняйтесь и не обращайте на меня, прошу вас сеньоры! Я просто немного притомился…

Гильом зашел в палатку и лег, не раздеваясь на шкуры, устилавшие импровизированную походную постель.

«Да. Завтра все поставит на свои места…» – Гильом заснул и проспал до утра…

Проснулся король с неохотой, кто-то долго будил его, еле касаясь плеча:

– Сир, вставайте. Армия и священники уже на молитве, ждут только вас…

Гильом открыл глаза и увидел своего оруженосца, юного Анри де Бомон – старшего сына Жана де Бомона, графа Лестера. Король зевнул, потянулся и, с явной неохотой в голосе, спросил:

– Долго ждут?

– Уже порядочно, сир. Архиепископ Ансельм весь прямо извелся! – Засмеялся оруженосец, подавая королю мокрые полотенца для умывания.

– Ничего страшного, еще немного повременят… – буркнул Гильом, погружая лицо в мокрое полотенце.

Приятная влага освежила его. Он встал и сказал:

Давай-ка, полей мне на голову. Что-то я еще сонный хожу!

Анри де Бомон быстро и проворно сбегал за серебряным ведерком, полным ключевой воды, и аккуратно, чтобы не замочить кольчугу и одежды короля, стал поливать ему на голову. Гильом фыркал, тряся волосами и брызгаясь в разные стороны. Он, не поднимая головы, протянул руку за полотенцем, которое Анри быстро подол ему. Король вытер лицо и слегка промокнул свои рыжие волосы, остриженные коротко, потом вышел из палатки и направился к походной часовне.

Архиепископ Ансельм Кентерберийский, унаследовал высшую религиозную должность примаса Англии после смерти старого Ланфранка. Это был интересный и несколько своевольный человек, который практически сразу же после своего рукоположения стал высказывать довольно резкие и независимые от мнения короля Гильома суждения.

Вот и теперешнюю военную операцию Ансельм не жаловал, он неоднократно пытался уговорить короля Гильома пойти на мирные переговоры со своим братом Робером Куртгёзом.

«Правила мира Божьего одинаковы к исполнению для всех, сир! Даже короли обязаны подчиняться ему…» – эти назойливые, словно летние мухи, слова архиепископа сильно раздражали короля, не привыкшего к спорам с его мнениями и решениями.

Мало того, этими миролюбивыми проповедями Ансельм сеял зерна неуверенности и сомнения в сердцах и умах его нормандских сеньоров, живших в Англии, но имевших кучу родни в Нормандии.

Вот и сегодня, Ансельм дождался прибытия короля Гильома и начал свою заунывную проповедь, упирая на миролюбие, добродетель и прочую чушь, сильно раздражавшую короля Англии. Гильом стойко вынес все эти «бредни» архиепископа Кентербери, не проронив ни слова.

«Вот скотина! Опять завел свою «тягомотину»! Это же надо, опять «дует в уши» моих дураков! А они-то, хороши, развесили уши, открыли рты и слушают его, словно детишки сказочника…» – негодовал в душе Гильом Рыжий.

Король дождался окончания службы, причастился Святыми Дарами и произнес:

– Мессиры благородные рыцари и сеньоры! Мы отдали «Богу Богово» – теперь пора отдать «Кесарю Кесарево»! Немедля выступаем! Лагерь свернуть! Мессир Жан де Беллем, примите триста копейщиков и сворачивайте лагерь!

Жан де Беллем, граф Шрусбери, поклонился и покинул короля заниматься свертыванием лагеря.

Гильом поискал глазами великого коннетабля Англии Гуго де Биго, графа Норфолка, и произнес:

– Мессир коннетабль! Принимайте всех рыцарей, наемную конницу и скорым маршем двигайтесь на город Кан. Ваша задача сходу взять город, на худой конец, организуйте осаду! Но, прошу вас, сильно не беспредельничайте! Это, все-таки, Нормандия – наша Родина!

Гуго поклонился и пошел принимать командование рыцарями и наемной фламандской конницей. Гильом смотрел ему вслед, размышляя:

«Нет. Гуго не возьмет Кан. Он, наверняка, поставит лагерь, дав возможность сторонникам моего брата Робера укрепиться и послать за поддержкой…»

Гильом приял на себя командование пехотой, оставив только при себе свою конную охрану, состоящую из ста рыцарей, и отряд английских лучников его личной гвардии, под командой констебля Жиля де Романкура, виконта и шерифа графства Нортумбрии.

Лагерь свернулся быстро и Гильом отдал команду на начало марша. Король ехал в центре своего арьергарда, наслаждаясь прекрасной весенней погодой и красотами Нормандии. Чистое, голубое и бескрайнее небо раскинуло над королем свои крылья, обволакивая его свежестью цветущих садов и пением птиц. Природа, казалось, приветствовала сына Завоевателя, решившего вернуться к своим истокам, не подозревая о грядущей войне. Земле и природе, в сущности, были глубоко безразличны эти люди, снующие и копошащиеся на ее поверхности, топчущие своими боевыми конями ее луга. Природа жила сама по себе, какой-то необъяснимой и непонятной для смертных жизнью. Ежегодно, из века в век, она сменяла сезоны, укрывая леса и поля снегами, заливая их талыми водами, распуская почки на растениях и деревьях лесов и садов.

Король вдыхал эти упоительные ароматы жизни, но мысли его были совсем в другом месте. Гильом размышлял о разительных переменах в своей жизни и настроениях его рыцарей, как-то сразу погрустневших, едва они ступили на берега Нормандии.

«Нет. Они не трусы… – размышлял, сидя в высоком боевом седле, Гильом Рыжий. – Тут, что-то другое. Скорее всего, это архиепископ с его вечными «сюсюканьями» о мире и гневе Божьем их сбил с толку! Или, правда, что они просто переживают, их тревожит возможность скрестить мечи со своими братьями, отцами, дядьями и другими родичами? Да. Дело будет интересным! Я, наверное, впервые в жизни, увижу «вялую» битву, когда обе стороны будут с неохотой и словно во сне изображать атаку и оборону…»

Король сделал несколько привалов, во время которых шутил и балагурил со своими воинами, не забывал общаться с командирами наемников, расспрашивая об их житье-бытье на родине. Король, казалось, вовсе и не думал о предстоящей схватке с родным братом. Рыцари удивлялись каменному спокойствию своего короля, не задумываясь о том, что и он может переживать, мучиться и страдать от таких же мыслей.

«Брат. Да, спасибо тебе, батюшка! Даже на смертном одре ты исхитрился переполошить всех! Прости меня, Господи. Определил бы точнее свою волю – глядишь, все было бы совсем по-другому…

Я верой и правдой служил Роберу, был бы знатным принцем крови, братом короля, получил много владений, замков и титулов. Ни о чем не думал, кутил и гулял себе! Так, ведь нет! Теперь, из-за всей этой чехарды, усиленной природной и наследственной алчностью, мы идем с мечами друг на друга! Мало того! Мы еще и тащим, словно баранов на заклание, своих подданных! Бред какой-то!»

Стараясь заглушать такие мысли, проскакивающие в его голове и смущающие его разум, Гильом Рыжий практически всю дорогу до Кана пил вино. Он напивался до такой степени, что еле держался в седле. Чтобы не потерять рассудок и не сболтнуть в беспамятстве из-за выпитого вина, король пел песни и болтал со своими рыцарями, которые с нескрываемым удивлением смотрели на своего монарха…

К концу второго дня арьергард, наконец, прибыл к городу Кан.

Гильом был прав в своих догадках – Гуго де Биго не взял сходу Кан. Он расположился шатрами на равнине, раскинувшейся возле восточных стен города, и занимался «ерундой», обмениваясь герольдами с графом города Кан мессиром Ангерраном де Тилли и епископом города – монсеньором Може де Брион.

Гильом выслушал доклад Гуго, но ничего не сказал. Король поднял свою голову и пристально посмотрел в глаза великого коннетабля Англии. К его удивлению, мессир Гуго де Биго не отвел глаз, его глаза не бегали, спокойно выдержав взор монарха.

«Великолепно. Какая выдержка! Ладно, посмотрим, что день завтрашний мне уготовит…» – Гильом приказал армии отдыхать.

Монахи и священники засуетились, призывая армию к вечерней молитве. Король вздохнул, и пошел в первых рядах слушать проповедь архиепископа. К его удивлению, монсеньор Ансельм воздержался от миролюбивых тем, посвятив свою проповедь осмыслению Десяти Христовых Заповедей. Гильом молча слушал архиепископа, но мысли его кружили совершенно в другом месте. Он вдруг вспомнил себя молоденьким мальчиком, когда они вместе со старшим братом Робером жались от испуга десятилетними отроками за спины рыцарей охраны во время битвы при Гастингсе.

Гильом улыбнулся, вспомнив об этом. Да, его брат Робер был зачат еще до брака его отца с Матильдой Фландрской. Гильом Незаконнорожденный силой взял девушку из соседнего графства. Ее отцу, скрепя сердцем, пришлось дать согласие на свадьбу – живот у невесты принял уже угрожающие размеры.

«А, ведь мы с братом Робером родились в один и тот же год. Он – в середине января, а я в начале декабря 1056 года! Да! Не снасильничал бы мой отец тогда – неизвестно, как было сейчас…»

После молитвы король ушел спать. Гильом даже и не заметил, как резко и глубоко «нырнул» в сон…

Ему снова снился один и тот же сон. Он, снова и снова, видел себя десятилетним мальчиком, которого крепко держал за руку его братишка Робер во время жуткой битвы при Гастингсе. Кто-то крикнул, что их отец убит! Они испуганно прижались друг к другу, словно маленькие волчата, и озирались по сторонам, не веря услышанному и ища глазами своего отца. Весь мир, казалось, в эту секунду рушился перед ними. Они тихо плакали, но старались (как учил их отец) не показывать окружающим свою минутную слабость.

«Как только враг увидит вашу слабость или неуверенность, он вас тут же «проглотит»!» – не раз поучал их Гильом Завоеватель, трепля их рыжие и непослушные гребешкам вихры…

Гильом Рыжий внезапно проснулся, вынырнув из навязчивого и повторяющегося из ночи в ночь сна. Он тихо встал с походной постели и, завернувшись в меха, тихо вышел из палатки, увидев новую зарю, занимавшуюся на востоке. Небо было просто прекрасным. Кровавая и, несколько розоватая, заря окрасила восток неба. Запад был еще погружен в иссиня-черное звездное покрывало, а, между ними, словно это было местом покоя – простиралось плавно-переходящее в более нежные тона небо нового дня.

«Вот, я и увидел мгновение, отделяющее миг прошлого от мига, когда наступит сегодня. – Улыбнулся Гильом. – Я увидел, как бывшее и будущее только определяются между собой…»

В этот момент он услышал разговор нескольких рыцарей, которые не спали и разговаривали, сидя у костра:

– Да. Страшное будет утро. – Сказал один воин, старый и седой рыцарь. Его худое, украшенное волевыми морщинами, лицо косо освещалось бликами костра, делая его похожим на призрак.

– Верно, мессир Ги. – Согласил второй воин, значительно моложе. – Как же не хочется, Боже мой, поднимать меч на братьев и родичей. Неужели, наш король и герцог не могут просто поговорить? Они же, черт возьми, братья!

– Тише, – сказал третий рыцарь. – Еще, чего доброго, нас услышат слуги короля. Не сносить нам всем головы после этих слов и мыслей.

Гильом тихо вошел в палатку.

«А ведь верно! Неужели нельзя договориться? – Вдруг, эта простая и прямая, словно стрела, мысль пронзила короля. Гильом потряс головой, прогоняя это невесть откуда взявшееся наваждение. – Нет! Тогда, спрашивается, для чего я затеял всё это?»

Король стукнул кулаком по опоре палатки, чуть не переломив ее…

Герцог Робер, как ни странно, тоже очень плохо спал этой ночью. Эго мучили кошмары. В них, этих жутких и леденящих душу снах, Робер видел себя каким-то жутким и изможденным стариком, хотя прекрасно понимал, что он – не старик. Он сидел в какой-то жуткой темнице, что-то вроде комнаты в башне, его длинные, рано поседевшие, волосы спутанными прядями опускались на плечи. Мышь, тихонько повизгивая, деловито и абсолютно безбоязненно, сновала по углам его крохотной камеры…

Робер проснулся весь в поту. Он с шумом выдохнул, вытер пот, стекавший с его лба.

– Кошмар какой-то! – Вздохнул герцог Робер. – Надо же такому привидеться!..

Герцог крикнул оруженосцев и слуг, приказав им подать воды для умывания и начать облачать его в доспехи. Слуги проворно исполнили приказания Робера и, через час, герцог любовался своим грозным видом в услужливо поданное и отполированное большое блюдо, на котором обычно подавали практически целиком жареного кабана.

– Да! Не врал мэтр Леонардо, предлагая мне приобрести у него эту кольчугу! – Вслух произнес Робер, осматривая свое отображение. – Ладно сидит на мне, словно влитая!

Он пошевелил плечами и помахал руками, проверяя, не стесняет ли кольчуга его движений.

– Великолепно! Просто великолепно! – Восхищался работой итальянских оружейников герцог Робер. – Надо же, как развивается оружейное дело в Итальянских городах! Уму непостижимо…

Слуги и оруженосцы услужливо и подобострастно поддакивали герцогу, льстя его самолюбию. Робер слушал краем уха их болтовню между собой. Из вооружения герцог решил взять с собой большой нормандский, его еще иногда называли византийский, щит. Он принадлежал его покойному отцу, и герцог после смерти забрал его себе, также как и меч, шлем и полные доспехи покойного Гильома Завоевателя. К несчастью для Робера, старая добрая кожаная броня его отца была слишком широка для него. Отец в последние годы своей жизни сильно располнел. Герцог Робер вывесил броню отца в парадном зале своего дворца в Руане. Там же он оставил и парадный шлем Завоевателя, украшенный двойной короной Англии и Нормандии, ограничившись боевым шлемом конической формы с короной герцогства, большим золоченым наносником и добротной кольчужной бармицей, прикрывавшей затылок и плечи.

Армия герцога расположилась в одном лье южнее города Кан, соорудив ночной лагерь. Все высшее духовенство и рыцарство Нормандии отозвалось на призыв своего сюзерена выступить в поход. Дядя Робера, старый монсеньор Може – архиепископ Руана, брат его отца Завоевателя, был вместе с ним. Кузены его покойного отца – епископы Лизьё и Авранша, убеленные сединами, но еще крепкие телом и духом прелаты, прибыли во главе своих многочисленных воинов. Сводный брат Завоевателя и дядя Робера – монсеньор епископ Байе Эд привел пятьсот тяжеловооруженных рыцарей. Епископ Эд был странной и удивительной натурой. Импульсивный и увлекающийся епископ был, пожалуй, как никто другой ближе по духу своему великому брату – Гильому Завоевателю. Епископ был мегаломан, мечтавший силой оружия своего сводного старшего брата создать мощную нормандскую империю, в которой он, ни много – ни мало, желал быть папой Римским. Об этом красноречиво говорил тот удивительный факт, относившийся к 1082 году. Папская курия была в ужасе, поверив слухам о том, что епископ Эд желает захватить престол Святого Петра в Риме, используя военную мощь неаполитанских норманнов, прочно завладевших Югом Италии. Эти слухи упорно «подогревал» страшный и хитрый король Неаполя норманн Робер Гюискар, или Робер «Хитрый», одно прозвище которого говорило само за себя.

Но, все эти грозные родичи Робера, плечом к плечу бившиеся рядом с его отцом, своим глазами говорили совершенно иное, нежели языком.

Все они, прибывая со своими рыцарями, заверяли герцога в верности и готовности вступить в бой, глаза же их говорили:

«Господи! Неужели брат пойдет на брата? Неужели нельзя миром договориться между родными братьями?»…

Робер, несмотря на мрачные сны, находился в прекрасном расположении духа. Он на совесть отстоял утреннюю службу, прослушал мессу и причастился Святыми Дарами. Понаблюдав за своим рыцарством, герцог убедился в его веселом и крепком духе, но, одна мелочь, немного огорчила его. Рыцарство сильно переживало возможность столкновения со своими братьями, имевшими земли по другую сторону Английского канала, как раньше называли Ла-Манш. Да и сам Робер, если честно, не сильно горел желанием скрестить мечи со своим братом Гильомом. Нет, герцог был не трус! Отнюдь! Вся его жизнь служила ярким доказательством того, что герцог, словно в каком-то сне, пытается доказать всему миру и уверить его в своей силе, благородстве и храбрости. Этот комплекс, его иначе и не назовешь, заставлял герцога совершать, порой, крайне необдуманные поступки. Один из таких «поступков» вылился в проклятие его отца, которое Завоеватель не снял с сына даже на смертном одре!

Все началось еще в детстве, когда молодой Робер, нежно воспитываемый своей покойной ныне матерью Матильдой – он был ее первенец и любимец, испугался щенка. Да, простого, веселого, лохматого и вислоухого создания, желавшего только поиграть с маленьким ребенком.

Гильом Рыжий, его младший брат, прогнал собачку, попутно вволю посмеявшись над испугом Робера. Именно с этого времени, будущий герцог Нормандии стал «выкорчевывать» в себе страхи. Это его «аутодафе» приняло просто чудовищные формы, изменило весь его внутренний мир и заставляло его пускаться во все тяжкие! Лишь бы доказать Гильому и остальным, что он – сын Завоевателя, не трус! Робер не задумался ни разу о том, что, может быть, Гильому и всему миру просто плевать – боится он или нет. Но, что-либо менять в сложившейся к этому времени натуре Робера было уже поздно.

Герцог Нормандии отдал приказ на марш. Лагерь свернули очень быстро, оставив для этой операции горожан ополчения Руана. Робер не сильно жаловал пехотинцев, считая их малопригодными для ведения боя. Он, куда больше, практически всецело, доверял только рыцарской бронированной феодальной коннице, способной стремительной железной лавиной смести врага с лица земли, разорвать его боевые порядки, потоптать пехоту.

Даже опыт его отца, великого покорителя Англии, не интересовал Робера. А зря, Гильом Завоеватель нанял около пяти тысяч стрелков и пехотинцев из Фландрии, Брабанта, Прованса и немецких княжеств империи специально для войны. Он понимал, что ослабить врага, проредить его ряды, внести панику могут на первом этапе боя именно они – пехотинцы и стрелки. Об осадах вообще говорить не приходится!

Армия герцогства Нормандия, насчитывающая до пяти тысяч рыцарей, медленно, чтобы не утомить боевых коней переходом, выдвинулась к окраинам Кана. Передовые отряды увидели флаги англичан.

Герцог Робер отдал приказ на перестроение в три боевые баталии, отведя пятьсот рыцарей епископа Эда в резерв.

«Как раз, сегодня наступил понедельник. Правила Мира Божьего не будут нарушены. – Подумал Робер Куртгёз Нормандский, высылая герольдов к своему брату Гильому Рыжему – королю Англии и его противнику.

– Передайте королю Англии, что мы готовы, и он может атаковать нас. Больше ничего… – коротко бросил Робер герольдам.

II глава. Договор в Кане

Равнина возле города Кан. Нормандия. 15 мая 1091 года.

Король Англии смотрел, как медленно, словно в замедленном темпе, развертываются части его брата и соперника – герцога Робера. Гильом на своем боевом коне расположился на небольшом холмике, откуда было удобно обозревать широкую поляну.

Его армия уже была расставлена в боевых баталиях. Правый фланг занимали рыцари северных графств, он был уверен в их храбрости и преданности. Как и полагалось в те времена, именно правый фланг начинал сражение, от его четкой, грамотной и сильной атаки зависела битва. На левом фланге король разместил рыцарей графств восточных земель и отряды, приведенные архиепископом Кентербери и епископами Англии. Центр армии, король оставил под свое личное командование, укрепив его рыцарством Эссекса, английскими лучниками, наемниками и отрядом мессира Гуго де Биго, который он привел от своего графства Норфолк. Гильом не доверял в последнее время изворотливому, словно уж, великому коннетаблю Англии. Наемную конницу, как самую ненадежную и недисциплинированную часть своей армии, Гильом Рыжий оставил в резерве.

Он сидел в седле своего боевого жеребца, наблюдая, как из вражеских рядов выехала группа герольдов под флагами Нормандии и белыми флагами переговоров. Гильом не удивился, сказав своему оруженосцу Анри де Бомону, который держал его боевое копье-ланс:

– Наш братец ужасный поклонник рыцарских манер! Сейчас подъедут его герольды и, наверняка, скажут какую-нибудь ахинею, типа «извольте атаковать нас – мы готовы»!

Анри де Бомон улыбнулся в ответ, но промолчал, его глаза увидели среди знамен герцога Нормандии стяг его французской ветви рода де Бомон. Настроение оруженосца немного поникло…

Рыцарство обеих армий всматривалось в ряды, стоявшие напротив них, в надежде не увидеть флагов и знамен своих отцов, братьев, кузенов или других родичей. Это было просто бесполезно. Нормандия, покорившая Англию, отдала часть своих сынов благородных кровей покоренным землям, объединив оба берега Английского канала. Сегодня же, Англия и Нормандия с ужасом во взгляде увидела, как практически одни и те же знамена, гербы и рода вышли на поле будущей битвы между собой. Старые и опытные рыцари поводили плечами, ощущая, как будто, под своими кольчугами холодное дуновение братоубийственного проклятия.

Герольды герцога Робера подъехали к королю Англии и передали слова своего хозяина, слово в слово. Только и всего…

Гильом задумался, глядя на их открытые нормандские лица.

«Вот, к примеру, мессир Ги де Рожэ. Его отец сражался с моим покойным батюшкой и был его герольдом. Сегодня же, сын наследственного герольда Нормандии приносит мне соглашение о битве!»

Гильом встряхнул головой, его шлем, украшенный золотой короной Эдуарда Исповедника, колыхнулся. Король вздохнул и спросил:

– Скажи, верный герольд Ги де Рожэ! Во что одет мой брат Робер Куртгёз, великий герцог Нормандии?

Ги де Рожэ, подумав мгновение, ответил:

– Сир! Мой грозный повелитель – великий герцог Нормандии, старший сын покойного короля-герцога Гильома Завоевателя, одет в кольчугу, также как и вы, сир…

Гильом улыбнулся:

– А, прости меня, герольд, что еще надето из вооружения на великом герцоге?

– Великий герцог сегодня взял большой щит, принадлежавший до него его великому предку и вашему отцу! Сир…

Гильом кивнул:

– Да, конечно…

Герольд, видя небольшую заминку короля Англии, продолжил:

– Меч, принадлежавший вашему отцу, великий герцог взял также с собой. Шлем, украшенный двумя коронами Англии и Нормандии, боевую броню покойного герцога Гильома Завоевателя, великий герцог вывесил в своем дворце, храня их, как святые реликвии!

Король Англии поддал тихонько шпорами своего коня, немного выехав вперед:

– Мы желаем лично говорить со своим братом!

Герольды, не ожидая таких слов, растерялись. Гильом Рыжий, подъехав к архиепископу Ансельму, сказал:

– Ваша взяла, архиепископ! Я поеду к Роберу и поговорю с ним!

Архиепископ перекрестил короля Англии…

Робер Куртгёз, сидя на своем гнедом жеребце-иноходце, увидел, как из рядов английской армии выехал Гильом – его брат и король Англии. За ним ехал оруженосец и рыцарь, держащий королевское знамя Англии – красный крест Святого Жоржа по белому полю. Герольды герцога Нормандии ехали несколько позади короля Англии.

Робер удивленно посмотрел по сторонам, оглядывая своих рыцарей. В их глазах он прочел… желание мира! Герцог медленно тронул шпорами своего коня, выехав навстречу своему брату Гильому Рыжему.

Знаменосцы, несшие флаги герцогства и королевства, остановились, выпуская вперед одиноких всадников, едущих навстречу друг другу. Герольды Нормандии обогнули их стороной и въехали в ряды рыцарства герцогства.

Король и герцог приблизились друг к другу.

– Здравствуй, брат! – Улыбнулся Гильом Рыжий, кисло улыбнувшись. – Вот, в гости к тебе заглянул…

Робер посмотрел на него, почесал свой нос и ответил:

– Спасибо. А зачем «свиту» такую с собой прихватил? Я тебя бы и так встретил, честь по чести!

Они посмотрели друг на друга и… практически одновременно рассмеялись.

Вздох облегчения пронесся одновременно по рядам английской и нормандской армии. Некоторые рыцари молча вытирали пот, пробивший их от переживаний неизбежной битвы.

Гильом подъехал вплотную к Роберу и посмотрел ему в глаза:

– Брат мой, ты, это,… прости меня. Мне наговорили такого, что я, прямо и не знаю!..

Робер обнял брата:

– Перестань! Гильом, помнишь, как мы с тобой испугались во время битвы при Гастингсе?

Гильом вскинул голову и ответил:

– Да, Робер, помню! А помнишь, как ты схватил меня крепко за руку, говоря – «ерунда, не могут они убить нашего папеньку».

– Что, я так и сказал? – Робер засмеялся. – Я уже и забывать начал…

– А я, Робер, помню. Мне, ты просто не поверишь, часто снится это во сне. – Грустно заметил Гильом Рыжий.

– А мне вообще какой-то бред снится… – буркнул Робер, вспоминая свои кошмарные сны. – Это нас Бог наказывает за ниши с тобой выходки! Точно!

– Наплюй, брат! О-о-о! У тебя щит нашего отца! Здорово…

Робер смутился, несколько покраснев даже:

– Да вот, взял его… Он удобный, большой… – залепетал он, смущаясь. – У меня и меч отцовский с собой.

Герцог Робер осторожно, словно меч был стеклянный и мог расколоться, вынул меч из ножен. Гильом посмотрел на него, рукой погладил сталь клинка.

– Слышишь, Робер, подари мне меч отца? Пожалуйста…

Робер пожал плечами, выражая неуверенность:

– Гильом, брат мой. Ты же знаешь правила рыцарства. Меч всегда достается старшему сыну в семье. Ты, пожалуйста, не обижайся, но меч я тебе не отдам. Хочешь, я подарю тебе щит, броню и длинную датскую секиру, так любимые нашим отцом? Хочешь?

Гильом кивнул. Сердце его заполняла какая-то, доселе неизведанная им, нежная сила, толкающая его в странное, но светлое и уютное чувство спокойствия. Он кивнул:

– Я был бы счастлив, брат…

Робер обнял его. Потом герцог повернул голову к своей армии и крикнул своим зычным и громким голосом:

– Мир!!! Сеньоры!!! Мир!!!

Обе армии взревели криками восторга, поехав навстречу друг другу. Они пересеклись на середине поля. Рыцари обнимали своих знакомых, еще минуту назад бывших им противниками. Родичи встречались, отцы обнимали своих сыновей и племянников, священники крестили армии. Атмосфера всеобщего счастья и радости захлестнула поле, разлилось по всей равнине и затопило город Кан, на стенах которого люди свешивались со стен и кричали:

– Мир! Мир! Слава королю и герцогу! Слава!!!

Гильом и Робер распорядились, прямо тут, на поле возле города Кан, расставить шатры. Вечером состоялся большой пир в ознаменование мирного соглашения.

Все были рады, даже суровый аббат Абингдонского монастыря, что располагался выше по течению Темзы от Лондона, нормандец Ательгейм, более похожий на рыцаря, чем на монаха, произнес, крестясь:

– Слава тебе, Господи! Воистину, велика и неведома воля Твоя!

Он повернулся к своим рыцарям – отпетым рубакам, своим жутким видом пугавших все местное население, и сказал:

– Чего не радуетесь, бездельники? Это просто чудо! Вы думали, что Господь позволит пролить каплю нормандской крови? Совсем вы уже одичали в охране Виндзорского замка!

Рыцари, входившие в охрану королевского замка Виндзор и подчинявшиеся аббату Ательгейму, нехотя и натянуто улыбнулись.

– А, ну вас… – махнул на них рукой аббат Ательгейм, одетый в кольчугу и полное рыцарское снаряжение. – Совсем, понимаешь, разучились радости жизни!..

Архиепископ Руана Може, на правах брата покойного Завоевателя, благословил Гильома и Робера, оставив их вдвоем для составления мирного договора. Епископы Лизьё и Авранша, вместе с ним присоединились к священникам английского королевства для обсуждения своих религиозных вопросов. Ансельм, архиепископ Кентербери, был рад миру, не меньше остальных…

Писцы быстро составили договор, по которому Гильом отказывался от претензий и притязаний на Нормандию, а Робер на Англию. Мало того, в случае, если Гильом умрет бездетным – он до сих пор не был женат, корона Англии должна перейти к Роберу Куртгёзу. Не забыли они и о младшем брате – Анри, прятавшемся во Франции у короля Филиппа.

– Слушай, Робер. А где сейчас наш брат Анри? – Спросил Гильом, ставя свою большую королевскую печать под мирным договором. – Он, как заяц, сбежал от меня из Англии!

– Анри совсем обалдел! Мало общается со мной. – Грустно ответил Робер. – Живет в бедности во французской части Вексена, с ним только пара слуг и один верный рыцарь! Дуется, что я не поделился с ним имуществом, наговаривает всякую ересь про тебя и меня не обделяет!

– Знаешь, а ведь отец его сам обделил. Он назначил ему только несколько замков и пять тысяч марок серебром! Мы то, здесь, причем? – Гильом посмотрел на Робера. – Ты частенько «витал» в своих рыцарских облаках и толком не видел Анри. А он, скажу я тебе, иной раз такое наговаривал отцу! Волосы дыбом встают! Вот, подлец. Сейчас, небось, тоже плетет королю Филиппу…

– Хрен его знает. Плетет, или нет! Мне то что,… язык без костей!

Гильом Рыжий улыбнулся своему брату. У короля было отличное настроение, никогда еще простое и задушевное общение со своим братом не приносило Гильому столько душевного спокойствия, умиротворенного блаженства и, какой-то, трудно передаваемой сердечной тишины. Они еще ни разу в своей жизни, вот так просто, не говорили брат с братом.

– Слушай, отыщи Анри и попроси его вернуться в Англию ко мне. – Гильом положил свою руку на плечо брата. – Он тебя послушает, я уверен в этом. Ты для него всегда был непререкаемым авторитетом в семье. Хотя он, порой, и ворчал на тебя, Робер. Но, все это он делал, скорее, из зависти к твоей отваге, безрассудству и бесшабашности! Анри у нас, какой-то не наш, слишком уж он осторожный, вдумчивый и медлительный, словно осенняя муха. Отыщи его, пожалуйста. Я все ему отдам, даже больше. Мне, право, тоскливо бывает одному, даже родной души рядом нет…

Робер посмотрел на Гильома:

– Ты бы, Гильом, женился, что ли. Король ты отличный, страну содержишь в порядке, казна у тебя полная, даже больше, чем у покойного батюшки, а жены нет…

– Нет. Ты прав, Робер… – Гильом грустно кивнул головой. Он хотел что-то сказать брату в порыве откровенности, но сдержался. Робер, чувствуя, что сотворил очередную неловкость по отношению к своему брату, сказал:

– Наши-то рыцари, небось, уже заждались нас за столами. Они не могут начать без своих повелителей.

Гильом засмеялся, сказав:

– Да. От скромности ты не умрешь, Робер! Это же надо, так сказать – повелителей! Пошли, конечно, пошли!

Братья засмеялись. Документ был подписан, оставалось только «спрыснуть» его вином, как положено. Но, они еще немного подзадержались, желая договорить о нескольких, интересовавших их, вопросах…

– Робер! Я тут, случаем, стал подозревать в нечестности и «вилянии хвостом» мессира Гуго де Биго графа Норфолка. Что ты думаешь о нем? Только честно…

Робер отпил вина и ответил, облизывая языком губы:

– Честно? Да скотина он порядочная! Мне «мозги» вправлял еще до смерти нашего отца, наговаривал и на него, и на тебя… Урод, в общем! Терпеть его не могу. Дурил мозги во время болезни отца, отговорил меня приехать к нему, упасть в ноги и покаяться!

– Вот, все верно… – кивнул головой Гильом, соглашаясь с каждым словом брата.

Робер, тем временем, разошелся:

– Мне еще мессир Готье де Кутанс говорил, что Гуго де Биго что-то темнит. Я, правда, тогда ему не поверил. Именно Гуго отговорил меня сразу же ехать в Англию, обещая закрыть все порты Нормандии и отыскать тебя!

– Да?! Это уже интересно… – задумчиво произнес Гильом, допивая вино. Он посмотрел в глаза Роберу и тихо сказал. – А, в это самое время, мессир Гуго направил мне гонца с известием о смерти и советом немедля отплыть в Англию, чтобы ухватить корону Эдуарда Исповедника и нашего отца!

– Слушай, а давай, я его задержу в Нормандии на некоторое время, пока ты не соберешь доказательства его подлостей? Как? – Глаза Робера загорелись.

Гильом кисло махнул рукой:

– Не стоит. Я сам разберусь, попозже. Пошли, рыцари и духовенство ждут нас! Слушай, а можно, я возьму с собой секиру отца прямо сейчас? Где он у тебя, Робер?

Робер Куртгёз пожал плечами:

– Здесь они, сейчас крикну оруженосца, он тебе все принесет! Оливье? – Робер позвал оруженосца и приказал ему. – Быстро тащи секиру моего батюшки! Сразу же передай датскую секиру Его величеству Гильому Английскому. Понял?

Оливье поклонился и убежал в оружейную палатку герцога. Братья, один из которых был королем Англии, а второй – герцогом Нормандии, вышли из палатки для переговоров и направились к рядам столов, за которыми их с нетерпением ожидали рыцари и духовенство двух стран, еще недавно собиравшихся сражаться друг с другом.

Воины за столами, увидев приближение своих сюзеренов, крикнули приветствия в их адрес:

– Слава и века вечные великому королю Гильому и великому герцогу Роберу! Слава сыновьям великого Завоевателя! Слава Нормандии и Англии!..

III глава. Филипп Грешник Французский и его любовь

Замок Шинон. Графство Анжу. Франция. 22 мая 1091 года.

Жизнь короля Филиппа трудно было назвать спокойной и безмятежной. Его тонкая, ищущая натура порой требовала для своего удовлетворения неожиданных поступков, поворотов, способных разом перевернуть или, даже перечеркнуть жизнь короля, поставить под угрозу все его труды, старания его предков, поставить под угрозу продолжение династии Капета, еще такой слабой, шаткой, неуверенной и зависимой от обстоятельств и доброго настроения своих вассалов, более могущественных, чем короли Франции.

С материнским молоком Филипп уяснил для себя одну, крайне важную для него, вещь – никому верить нельзя. Никто просто так, за «здорово живешь», не отдаст тебе крохи. Все, абсолютно все приходилось добывать «потом и кровью». Филипп рано научился врать, изворачиваться, сталкивая лбами своих грозных вассалов, но жил, если это можно так назвать, «пусто». У него была жена, нелюбимая жена Берта Голландская, навязанная ему в династических целях. Она не принесла Филиппу ничего, кроме наследника Людовика и двух вертлявых, взбалмошных дочерей, от которых у Филиппа часто случалась мигрень.

Мало веря людям, король Франции, тем не менее, тянулся к ним. Он хотел, нет, просто вожделел желанием обрести простых и надежных друзей, но, самое главное, он искал любовь!

Как это не смешно, Филипп мечтал «утонуть» в чьих-нибудь глазах, смешливых и скромных, надменных и зовущих, бездонных и обжигающих. Даже его вечные «амурные» похождения, уже набившие у многих оскомину, были простыми поисками любви.

Нет, ему дарили любовь многие девушки и женщины, дарили искренне, или с выгодой для себя и своего рода, дарили трепетно или пламенно, дарили жутко или нудно, но, они не отказывали Филиппу. Невозможно сказать, что они боялись короля. Отнюдь! Его власть во многих случаях была призрачна и эфемерна. Он толком не мог, или не желал, навести порядок в своих собственных владениях, позволяя своим рыцарям и баронам грабить и совершать, порой, жуткие поступки, леденившие души католиков.

Король Филипп был высоким и красивым мужчиной в полном расцвете лет и природных сил. Он немного располнел, вернее сказать, раздался вширь, приобретя какой-то особенный мужской шарм самца-завоевателя. От него исходили какие-то неведомые ароматы или импульсы, вкупе с его историями о похождениях и «постельных» подвигах, заставлявшие трепетать женские и девичьи сердца. Средневековье, с его строгими взглядами на супружество, принижало и искусственно уничтожало само понятие «женщина». Многие мужья, что не редкость и в наше время, смотрели на своих жен, как на простой и бездушный предмет, мало заботясь о красоте и силе отношений между ними.

В головах рыцарства, грязного и дикого, малограмотного и грубого сердцем, еще не укладывалось понятие «победы» над женщиной посредством ума, красивых слов, поступков и жестов. Обычное насилие, похищение «выгодных» невест часто приводили к долгим и многолетним войнам, смахивающим на итальянские вендетты. Если жених был беден, он мог без зазрения совести жениться на страшной уродине, хромой, кривой. Она могла быть вообще дурочкой. Лишь бы за ней предложили хороший кусок в виде земель, замков и титулов. О красавицах вообще разговор был особый, тут уже отцы размышляли над тем, как бы «дешевле» продать свой «товар», получив при этом выгоду в политическом и военном смыслах.

Но, как только эта красавица выходила замуж, и ее не обходила стороной участь грубого и, частенько, безразличного отношения к ней, ее молодости, уму и красоте.

Женщины Средних Веков, как и любые другие женщины, хотели, томились и искали красоту, любовь, чуткие ухаживания. Они ждали радость любви, любви всепоглощающей, способной завести ее в глубины чувств, способной толкать ее на преступления, измены и предательства к нелюбимому супругу. Они ждали настоящей, страстной, жгучей, чувственной любви.

Филипп Французский, пожалуй, одним из первых понял, что грозный, грязный, вонючий и страшный образ мужчины-самца вряд ли способен пробудить чувства любви у женщины, разве только у какой-нибудь полусумасшедшей или морально испорченной.

Его покойная мать, Анна Киевская, дочь известного русского «короля-князя» Ярослава Мудрого, вместе со своими пристрастиями и привычками принесла на землю Франции страсть к красоте, чистоте, благоуханию и свежести. Да, «восточные» княжества, покоренные скандинавскими норманнами, вместе с христианской религией впитали в себя и некоторые, чисто восточные, традиции. Среди некоторых восточных традиций был «культ» чистоты тела, который культивировался и в Древнем Риме, но, с приходом варваров, был постепенно утрачен и практически позабыт. Культ чистоты, с использованием благовоний, посещением бань или мылен еще широко использовался в Византии и арабском Востоке. Но Запад Европы, дикий Запад Европы, уже позабыл о нем.

Полагаю, что мало эстетизма вызывает вид грязного, нечесаного и вонючего мужчины, видящего воду только во время преодоления рек на конях или вплавь, иногда слегка вытиравшего пальцы влажными полотенцами. Об особенностях «ароматов», источавшихся их телом или запахом изо рта лучше вообще умолчать.

Так вот, Филипп с раннего детства полюбил одну из «странных», как говорили франки, причуд его матери Анны – любовь к ваннам, чистоте и благовониям. Анна, к великому раздражению двух ее супругов – один из которых был королем Франции Генрихом Первым, а второй – графом де Валуа, тратила безумные деньги на обустройство бассейнов, мылен и покупку благовоний. Правда, ее супругам нравились ароматы, исходившие от Анны Киевской, но они раздражались, когда видели суммы счетов, представляемых к уплате из их казны византийскими или мусульманскими купцами.

Филипп восстановил многие купальни, заброшенные или поломанные после смерти его матери, требовал соблюдение чистоты от своих подданных, тратил турские ливры на покупку масел, благовоний, ароматического мыла, привозимого из Византии или Испанских эмиратов. Его волосы всегда были чисто вымыты, расчесаны и подстрижены, одежда прекрасно сшита и подогнана по фигуре. Все это, казалось, возвышало короля над его вассалами, грубыми, грязными рыцарями одиннадцатого века.

Филипп, ко всему прочему, слыл достаточно образованным человеком для своего времени. Он бегло читал и говорил на латыни и по-гречески, франкских диалектах, читал и понимал язык германцев. Король Франции знал множество песен и стихов, причем, не грубой и военной рифмы, а утонченных переводов греческих, римских и арабских поэтов. Когда король Франции был в прекрасном расположении духа, что случалось с ним частенько, он являлся «душой» компании или самым желанным рассказчиком на званом обеде или ужине. Множество женских сердец трепетало, услышав проникновенные стихи, декламируемые королем. Его статная фигура, светлые и густые волосы, приятный голос, способный, если надо, грозно призывать на бой врага, вместе с ходившими о нем историями «амурных» побед, покоряли многие женские сердца.

Частенько можно было увидеть короля Филиппа, тайно пробирающимся в замок к прекрасной даме, ночью влезавшего на высокие балконы, за портьерами которых трепетали в предвкушении чувственной и страстной ночи женские и девичьи сердца.

Но, чем больше и чаще Филипп «побеждал» в сердечных битвах, тем мрачнее, циничнее и пустее становилось его сердце. Оно, если это уместно сравнить, покрывалось «коростой», твердело, сохло и умирало. Король старался найти свою единственную любовь. Любовь, способную, разом, перевернуть всю его жизнь, весь его внутренний мир, раскрасить его яркими и сочными красками жизни, страсти и чувств.

И, «призрак любви» не покидал его, заставляя с каждой новой встречей думать, что именно она – любовь. Любовь истинная, плотская и духовная, многогранная и простая…

Сегодня, 22 мая 1091 года, король Франции Филипп ехал в замок Шинон в гости к графу Фульку де Анжу по прозвищу «Глотка». Граф Фульк отмечал день рождения своего младшего сына Фулька Молодого, которому исполнился годик. Множество знатных соседей было приглашено графом на эти празднества.

Среди приглашенных гостей, это очень радовало Филиппа, был и сосед Фулька де Анжу, грозный герцог Аквитании и граф Пуату Гильом Песенник. О, этот человек достоин отдельного рассказа.

Филипп и Гильом Песенник, как-то сразу, практически не зная друг друга, сдружились между собой. Их знакомство было «шапочным», можно сказать – заочным. Гильом Песенник присутствовал на коронации Филиппа и похоронах его отца, посвятил несколько проникновенных сирвент Анне Киевской, чью былую красоту он не мог обойти стороной. Амурные подвиги Гильома Песенника во многом были схожи с «проделками» молодого короля Филиппа Французского, что тоже было удивительным.

Они оба были людьми, мягко говоря, не укладывающимися ни в какие рамки того времени. Их распутство превосходило всякую меру снисхождения строгой католической веры. Гильом Аквитанский, правда, обвораживал всех блеском своей личности, своими громкими подвигами в войне с испанскими сарацинами, более богатыми, обширными и значимыми владениями, нежели у короля Филиппа. К тому же, Гильом и Филипп были практически одного возраста – Гильом был старше короля Франции на каких-нибудь пять лет.

Филипп подъезжал к замку Шинон вместе с внушительным эскортом. Это подобало его титулу и, одновременно, служило прекрасной защитой на случай какого-либо непредвиденного осложнения в дороге. Вместе с королем ехал его младший брат Гуго де Вермандуа, его кузен Оттон – герцог Бургундии, граф Гильом не Невер и виконт Эд-Эрпен де Бурж со своими рыцарями и баронами. Они ехали медленно, частенько останавливаясь на привалы, сопровождавшиеся обильными возлияниями. Настроение было превосходным, погода – просто прелесть.

Король много шутил, смеша своих попутчиков веселыми историями. Рыцари частенько, еле удерживались в седлах от смеха, настолько сочны, выразительны и смешны были рассказы короля Филиппа.

Позади большой группы всадников ехал на спокойной лошадке юный принц Людовик де Франс, которому исполнилось одиннадцать лет. Мальчик сильно подрос, обогнав своих сверстников в росте, силе и сноровке. Мало знавшие его истинный возраст, частенько давали принцу лет тринадцать или четырнадцать. Филипп уже подумывал о том, чтобы отдать юного Людовика в «обучение» какому-нибудь знатному, но проверенному, графу или союзнику. Выбор Филиппа колебался между графами Фландрии, Невера или Понтьё, бывшими его верными подданными и кузенами.

«В конце концов, – полагал Филипп. – Людовику надо получить хороший опыт рыцаря. Значит, лучше Фландрии или Понтьё варианта нет…»

Единственное, что смущало во Фландрии Филиппа – было «поведение» графа Робера Второго. Нет, граф Робер был преданным и верным вассалом, но, уж больно он бывал «горяч» и резок. Его постоянные «частные» войны с соседями не могли не волновать Филиппа. Особенно, от Робера «перепадало» соседним германским княжествам, герцогствам и графствам. Но, последние «похождения» графа Фландрии в церковных сеньориях империи просто «убивали» Филиппа. Граф Робер, в искупление своих грехов, убывал в паломничество к Святой земле. Оставался только мессир граф Гильом де Понтьё – человек рассудительный, верный и, главное, не боявшийся при случае обнажить меч.

– Гуго! – Филипп обратился к своему брату де Вермандуа, ехавшему рядом с ним на гнедом иноходце. – Поговаривают, что у графа Фулька красавица жена? А?

Гуго де Вермандуа, человек недалекого ума, наивный, доверчивый и простодушный, как и любой человек с мозговой проблемой, ответил:

– Да. Четвертая жена графа Фулька – Бертрада де Монфор, поговаривают, очень красивая сеньора. А, уж какая она добродетельная, диву даешься! Жалует больных, исправно раздает милостыню, покровительствует странноприимным домам, монастырям и церквям!

Филипп усмехнулся:

– Да, маловато я верю в женские «добродетели»! Видать, молит Господа, чтобы поскорее Фулька забрал! Вот тогда, мы и поглядим на эти ее «добродетели»!

Гуго испуганно посмотрел на своего старшего брата – короля:

– Филипп, брат мой и сюзерен! Прошу тебя, умоляю, хотя бы, на дни празднеств, держи свою «похоть» в руках! Не хватало нам, еще, междоусобицы! Граф Фульк, вон как зазнался, получив от папы Римского свое графство и титулы! Он наплевал на то, что все его предки приносили оммаж короля Франции! Теперь же, этот разбойник, пьяница и дебошир говорит всем, что он «граф милостью папы Римского и церкви Святого Петра»…

Филипп нахмурился, но сдержался, ответив Гуго:

– Ладно, Гуго, я обещаю, что «баловать» сильно не буду…

Гуго толкнул рукой задремавшего в седле графа Гильома де Невер, сказав ему:

– Он баловаться не будет…

Гильом де Невер, дремал и не слышал слов разговора, произнеся:

– Кто? Чего?..

Филипп грозно взглянул на своего брата, после чего сказал графу де Невер:

– Отдыхайте, милейший Гильом, отдыхайте. Мой брат Гуго пошутил…

Гильом де Невер, пожал плечами, ничего не поняв, и снова прикрыл глаза, склонив голову на грудь…

– Значит, не врут люди… Бертрада действительно красавица… – глаза Филиппа заблестели.

Показался замок Шинон, главная резиденция и основной опорный замок графов де Анжу. Его архитектура, казалось, рассказывала обо всех изменениях в моде военного строительства. На вершине холма Шинон возвышался большой кубический донжон, по углам которого располагались четыре маленькие башенки. В них находились узкие винтовые лестницы, соединявшие этажи башни. Сложен донжон был из каких-то грязно-серых камней, что делало его вид мрачным и угрюмым. Это и неудивительно, если учесть, что строил его сам граф Фульк Мрачный или Черный, полусумасшедший человек, о приступах жуткого и кровавого безумия которого ходили легенды.

Цитадель замка Шинон представляла собой высокую куртину с тремя башнями, воротами и подъемным мостом. Внутри цитадели располагался графский дом и часовня, имелся также колодец.

Основной же дворец и постройки размещались внутри первого круга обороны замка. Внешние укрепления были внушительны и грозны на вид. Семь больших башен, из которых две башни были надвратными, высокие куртины с деревянными машикулями и галереями для стрелков были окружены глубоким и широким рвом, наполнявшимся водой из реки, протекавшей рядом.

Граф Фульк уже ожидал гостей. Он стоял перед барбаканом, защищавшим мост в парадной котте, высоких сапогах и шапочке, украшенной перьями и графским золотым обручем. Герольды держали знамена графств Анжу и Турень, рыцари охраны стояли по бокам дороги, блестя новым вооружением.

Герольды короля выехали вперед и протрубили в трубы. Им ответили трубы графа де Анжу. После обязательных приветствий, произнесенных герольдами обеих сторон, граф Фульк вышел вперед и, взяв под уздцы коня короля Филиппа, произнес:

– Приветствую тебя, Филипп, король франков и вас, благородные сеньоры королевства! Мы искренне рады видеть вас в гостях у нас, ваших добрых соседей и послушных вассалов!

Филипп поклонился в ответ на приветствия Фулька, отметив про себя:

«Странно, кто это научил нашего грубияна Фулька таким выражениям? Неужели, супруга?»

Граф лично провел короля, сидевшего верхом на коне через мост в замок. Следом въехали остальные гости. Король слез с коня – граф Фульк, как и полагалось, держал его стремя. Гости вошли во дворец, недавно отстроенный графом. Свежая кладка стен бросалась в глаза, как бы хвастаясь богатством и силой ее хозяина.

Граф Фульк сказал:

– Слава Богу, сир, что вы приехали! Его светлость герцог Гильом Аквитанский, буквально задергал меня, ожидая вашего приезда!

Филипп незаметно усмехнулся:

«Гильом уже тут! Прекрасно! Вот, уж мы повеселимся с ним на пару!»

– Как, герцог Аквитании уже здесь? – с деланной рассеянностью ответил король.

Его глаза искали хозяйку нового дворца, прекрасную Бертраду. Но, кроме челяди и слуг графа, никого не было видно.

– Прошу вас, дорогие гости, подняться по этой лестнице в большой зал дворца! Стол уже накрыты! Моя супруга, дражайшая Бертрада, – тут голос Фулька дрогнул, сделавшийся каким-то мягким и немного боязливым. – Да. Бертрада уже наверху, она не смогла вас встретить, ибо развлекает герцога Гильома… Вернее…

Фульк сбился, запутавшись в куртуазных выражениях, не свойственных его грубой натуре. Он собрался и продолжил:

– Вернее сказать, герцог Гильом так увлек мою супругу своими песнопениями и сирвентами, что она, право, просто голову потеряла…

«Женщины, дурачок мой Фульк, любят ушами… – отметил про себя эту прописную истину Филипп. – Наша «кошечка» любит, когда ей нежно мурлыкают на ушко. Это хорошо…»

Глаза Филиппа снова блеснули ярким огнем охотника, огнем самца, чуявшего самку. Он сдержал себя, ответив:

– Ну. Так пойдемте и мы к гостям…

Филипп с деланным равнодушием поднялся наверх, выслушал приветствия собравшихся гостей, очень тепло поздоровался с герцогом Гильомом и, казалось, забыл о существовании Бертрады. Словно не замечая ее присутствие, Филипп шутил с герцогом, декламировал целиком, полагаясь на свою память, его сирвенты и баллады, отпускал комплименты Гильому. Филипп хвалил Гильома Аквитанского, зная тщеславие герцога, словно павлина, распускавшего свой «хвост» гордости и тщеславия. Именно, таким манером, Филипп решил вывести Гильома из борьбы за прекрасную Бертраду де Монфор.

Да. Она была просто красавица. Роды часто делают женщину еще более красивой, добавляя к ее красоте еще томное ощущение трепетности, какого-то удивительного внутреннего сияния, свойственного, пожалуй, только рожавшим женщинам. Кожа ее шеи, рук была, помимо приятной бархатистости, наполнена каким-то внутренним сиянием, скрытые всполохи которого ощущают только чувственные мужчины.

Филипп был очарован красотой и внутренней мощью нерастраченной любви, исходившей от Бертрады. Он мало, когда встречал в одной женщине одновременно столько разных и противоречивых черт. Ее глаза, насмешливые и смущенные одновременно, пугали и манили его. Вздернутый носик и пухлые капризные губки, околдовывали и отпугивали Филиппа. Ровные ряды ее белых и хищных зубов, обнажавшихся при каждой улыбке Бертрады, выдавал в ней хищницу, способную на глубочайшие проявления страсти.

Но, самое сильное впечатление на Филиппа произвел голосок и смех Бертрады. Так искренне, заразительно и переливчато, с каким-то томным упоением, еще никто и никогда не смеялся в жизни короля Филиппа…

Большого усилия над собой стоило Филиппу не смотреть на прекрасную графиню. Каждый раз, когда их взгляды мельком пересекались, его пронзал какой-то разряд, схожий с ударом молнии. Глаза Бертрады, томные с паволокой, зовущие глаза Бертрады притягивали к себе Филиппа.

Уловка короля, сыгравшего на тщеславии Гильома Аквитанского, удалась – Бертрада, как показалось Филиппу, несколько охладела к назойливым и зачастую слишком откровенным ухаживаниям герцога.

Филипп обрадовался и испугался одновременно, поймав на себе взгляд Бертрады де Монфор. Это был взгляд истомившейся по страсти самки, смотревшей на опытного и искушенного в любви самца! Мурашки пробежали по коже Филиппа.

«Боже! Я ей, кажется, понравился! – подумал Филипп. Ладони его вспотели, так велико было желание прикоснуться к ее прекрасной коже, почувствовать нежность и теплоту ее тела…

Филипп встряхнул головой, прогоняя наваждение. Он, естественно, проигрывал в сравнении с красивым и статным Герцогом Гильомом. Его некая «блеклость», ни в какое сравнение не шла с красивым лицом герцога, признанного ловеласа и сердцееда. Но, что-то убеждало Филиппа в правоте своих догадок. Бертраде он понравился, более того, ее тянуло к сильному королю…

Бертрада де Монфор хотела любви, страстной и сжигающей. Но, вместе с этим, она хотела и жаждала власти, власти безграничной и высокой! Увидев короля, Бертрада вспомнила слова одной анжуйской сеньоры, в пылу откровенности проговорившейся о романе с Филиппом:

«Такого страстного и, одновременно, робкого и чуткого мужчины я еще не видела в жизни! – Лепетала глупенькая Изабелла де Люжэ о своем мимолетном романе с королем Франции. – Боже! Казалось, все бы отдала за еще одну сладкую ночь с Филиппом…»

Эти слова запали в душу чувственной Бертраде и сегодня выпала возможность наглядно убедиться в их правоте. От Филиппа исходила какая-то древняя, уже забытая, сила самца, покорителя и повелителя женских сердец. Его уверенный голос, жесты и посадка говорили сами за себя. Да, он был не красавец, как герцог Гильом. Но, Филипп и не был пустым ловеласом, было видно его ищущую натуру, стремившуюся к страсти и любви, к любви и страсти…

– Сир! – Не выдержала Бертрада, заговорив первой с королем. – Многие рассказывают о вашем «увлечении». Эти ваши «купальни» или, как там…. Просветите нас, неразумных, пожалуйста…

Глаза ее загорелись, но, тут же, умело погасли, скрывая свой интерес к Филиппу, а не к его купальням.

– Мадам графиня, – начал Филипп. – Если вы изволите знать, еще древние римляне уделяли большое значение купальням и баням. Их пресловутые термы, были не чем иным, как огромными помещениями, где можно было помыться горячей водой, поплавать в прекрасном бассейне, умастить свое тело ароматическими маслами…. Мое, как вы изволите сказать, «увлечение», старо как мир!

– Было бы интересно краем глаза взглянуть на ваш бассейн, сир… – томно опустив взгляд своих прекрасных глаз, сказала Бертрада. Ее грудь высоко вздымалась от возбужденного дыхания.

«А, уж как хочется мне… – подумал Филипп.

Он вслух, совершенно безразличным голосом ответил:

– Когда ваш супруг, наш верный вассал Фульк соизволит побывать в Париже – милости прошу, если он вас возьмет с собой…

Его взгляд сказал совершенно другое: «приезжай, мы утонем с тобой в страсти, которая больше и лучше, чем все бассейны мира»…

– Вот, еще! Баловство, какое… – буркнул граф Фульк Анжуйский.

Бертрада резко взглянула на него так, что Фульк как-то весь сразу съежился и сжался.

«А девочка, оказывается, та еще! Вертит своим мужем, сделав из него «подкаблучника»! – Улыбнулся еле заметно Филипп…

Король Франции переключил все свое внимание на герцога Гильома Песенника Аквитанского. Они пели, рассказывали друг другу смешные истории, касающиеся их амурных приключений, короче говоря, весело проводили время в гостях у Фулька.

Празднества продолжались три долгих и утомительных дня. Каждое утро, после обязательной молитвы, которую Филипп и остальные гости еле-еле и с большим трудом переносили – ужасно болели головы после вечерних возлияний, Фульк увозил гостей на охоту. Каждый раз, все эти три дня, Фульк старался, делая порой невозможное, угодить своим дорогим и знатным гостям. Медведь, олени, кабаны и облава на волков – это только маленькая часть его обширной программы развлечений.

Филипп с большим трудом дождался возможности уехать домой. Все эти дни он часто и постоянно искал взглядом Бертраду – она сопровождала гостей практически везде, как и полагалось матери именинника и хозяйке празднеств. Самым приятным в этих мимолетных мгновения счастья было то, что Филипп, также был желанен. Король часто видел долгий, пронзительный, томный и зовущий взгляд бездонных глаз Бертрады, манящих и суливших ему Бог весть что…

На четвертый день, Филипп, сославшись на страшную занятость, засобирался уезжать. К его радости, герцог Гильом Аквитанский, почуяв, что ему вряд ли удастся завоевать сердце Бертрады, также решил уехать. К полудню, практически все гости, за исключением вассалов графа и ближайших соседей из Марша и Ангумуа, собрались в дорогу.

Король Филипп стоял возле своего коня, ожидая, пока конюх поправит сбрую, когда к нему подошел герцог Гильом и сказал:

– Всего хорошего тебе, Филипп, сюзерен мой и друг! Я был очень рад снова видеть тебя в здравии, бодрости духа и тела! Святые угодники, да не оставят тебя!

– Спасибо, Гильом! Мне просто замечательно было встретить тут тебя! Честно сказать, для меня большая радость иметь такого вассала, как ты, великий герцог. Сам понимаешь всё остальное…

Гильом поморщился. Он склонил голову в поклоне королю, преисполненный гордости:

– Сир. Филипп, поверь, мне и самому, порой, даже очень часто, приходится вспоминать о тебе. Для меня и моего рода большая честь быть вассалом тебя, мой король и кузен. Да! У тебя земель втрое меньше моих владений! Но, это – сущая ерунда! Всё, мой король, находится в наших с тобой руках.

Гильом молча посмотрел на короля франков. Филипп не отвел взгляда. Ему нравилась прямота и открытость своего друга и могущественнейшего из подданных. Король вздохнул, потом, взял в руки свой кинжал тонкой итальянской работы, и протянул его герцогу:

– Гильом! Прими от меня этот скромный подарок! Знай, я – твой верный и надежный друг до скончания века!

Гильом принял кинжал, с интересом рассмотрел подарок короля и… рассмеялся:

– Сир! Да вы, просто не можете уразуметь одной важной для себя вещи! Нам с вами, в отличие от остальных графов, просто нечего терять, кроме своих корон! Для меня, куда важнее, когда я знаю, что мой сюзерен, пусть он от меня и далеко, верит в меня и надеется на меня!

– Ладно, кузен. Мне, пожалуй, пора… – грустно сказал Филипп. Ему доложили, что эскорт готов и принц Людовик уже находится в седле. – Малыша Людовика, вот, решил отдать в обучение и воспитание! Пора ему готовиться стать рыцарем…

Гильом посмотрел на принца, почесал свой крупный волевой подбородок, заросший щетиной, и сказал:

– Малыш у тебя, мой король, красавец! Эх, жаль, что нет у меня дочки! Ей Богу – женил бы!

Филипп и герцог засмеялись. Король обнял Гильома:

– Спасибо за искренность, великий герцог.

– Это честно, сир. Да! Чуть не забыл! Как тебе, Филипп, наша графиня Бертрада? Еще та «штучка», не правда ли? Глаза, губы, грудь! Просто восхитительный розанчик вырос на «грядке» мессира Фулька! А?

Филипп решил не откладывать вопрос в «долгий ящик», сказав герцогу правду:

– Гильом. Я, кажется, полюбил ее…

Гильом открыл рот, постоял так мгновение, потом хлопнул себя по ногам и засмеялся:

– Сир! Кузен и друг! Я тебе – не соперник! Флаг тебе в руки, сир! Удачи в бою!..

– Так значит, ты не против? – Удивился Филипп.

– Бог с тобой, король Филипп! Неужели ты думаешь, что твой верный друг, вассал Гильом Аквитанский станет поперек дороги тебе? Глупость! Бертрада – просто золото! Я бы и сам, клянусь Святым Валери – покровителем Пуату, приударил бы за ней! Молодец, мой сир, кузен и человек с отличным вкусом! Нет слов…

Филипп прекрасно понимал, что этими словами немного ранил впечатлительного герцога Гильома. Он вздохнул и произнес:

– Это больше, Гильом. Я полюбил ее…. Полюбил больше жизни.

Гильом поклонился Филиппу, потом, положив ему руку на плечо, сказал:

– Папа Римский и все соседи просто с ума сойдут от злости и злорадства! Готовься, мой король, но знай и помни – пока я жив, ни одна «тварь» на моих землях не произнесет ни единого плохого слова в твой адрес! Ты – настоящий мужчина! Взял, и решил!!!

Филипп простился с герцогом и поехал домой. Его сердце вместе с радостью признания любви охватила какая-то смутная тревога, но, не за себя, а за своих детей, свое потомство…. Он плюнул. Он все решил для себя! Миру остается только признать его право на свободное решение в пользу любви…. Чего бы это не стоило….

Дворец короля. Орлеан. Франция. 5 июня 1091 года.

Филипп возвращался в прекрасном настроении. Он насвистывал какую-то мелодию себе под нос, рассеянно отвечал на вопросы своего брата Гуго де Вермандуа и других попутчиков, шутил невпопад, не раз вызывая краску на лицах знатных сеньоров королевства, которые ехали вместе с ним.

Король еле дотерпел до момента, когда граф Гильом де Невер и виконт Эд-Эрпен де Бурж, уговорив герцога Бургундии немного погостить у них, оставили эскорт Филиппа на развилке дорог, одна из которых шла на Орлеан, а вторая, немного петляя, уходила на Бурж и Невер.

Гуго де Вермандуа увязался с ними, чему не сильно противился Филипп. Все его мысли теперь были только о прекрасной графине Бертраде. Расставшись с ними, Филипп погнал свой эскорт как можно скорее в Орлеан – большой королевский город и крепость, расположенный на Луаре.

Во дворце Филиппа встретила его жена, королева Берта Голландская, что сразу же погасило романтический настрой короля. Он кисло улыбнулся, холодно и отстраненно приветствовал ее и пошел к себе в комнату, сославшись на усталость.

Берта Голландская, его жена и мать его детей, не была любима королем ни единого дня. Это была несчастная жертва династического брака, вся функция которой сводилась к рождению наследника престола. Она, как и все ее фламандские родичи, быстро располнела, расползлась до невероятных размеров, чему сильно поспособствовали частые роды. Вся ее жизнь была одной сплошной тоской, тоской жуткой, постоянной, ноющей и неизбежной. Единственной отдушиной в жизни Берты был молодой принц Людовик, в котором она просто души не чаяла, лаская и балуя его. Эта любовь к ребенку заменила ей практически весь мир, который она и не видела толком. Практически не присутствовала на приемах, устраиваемых ее супругом – королем Франции в честь знатных соседей или по важным праздникам. Берта большинство своего времени проводила в молельне, объезжала монастыри, аббатства, стараясь убить серую и беспросветную скучную жизнь нелюбимой жены короля. Она научилась не слышать шепота придворных, обсуждавших новую пассию ее супруга, она, как бы, «зашила» свои глаза и уши. Вот и сегодня, Филипп приехал и, не сказав ни единого доброго слова, ушел к себе.

Филипп переоделся, умылся с дороги и понял, что больше так жить не может и он. Его «пустота» души вдруг была заполнена до самых краев Бертрадой, ее глазами, смешливым взглядом, переливчатым смехом, бархатистостью кожи. Всем! Всем своим телом и душой Бертрада заполнила сердце и мысли короля Филиппа. Он понял, что влюблен, жутко влюблен, влюблен до безумия, до исступления, до дрожи в руках и ночах. Он влюблен…

Грустно вздохнув, Филипп вдруг решился на страшное. Он решил… расстаться с Бертой.

«Но, как это сделать? Развод? Практически невозможно! Папа Римский, вряд ли, позволит утвердить развод короля Франции…. Да и что сказать, как объяснить причину развода?

Да. Просто кошмар! Тут, того и гляди, отлучат меня от церкви, как герцога Гильома Аквитанского! Но, ему хорошо! Он богат, знатен, у него мало врагов. Все его вассалы имеют земли, значительно меньшие, чем он. А у меня? Меня же просто разорвут на части соседи! А, плевать…» – решил Филипп.

Он позвал слугу и попросил, чтобы он передал его жене – королеве Берте следующее:

«В виду крайней необходимости повелеваю тебе, Берта Голландская, немедля выехать в замок Монтрейль и находиться в оном замке до особого указания короля, твоего любящего супруга…»

Филиппа прямо мороз по коже пробил. Такого цинизма он еще не позволял в своей жизни! Ближе к ночи, король услышал стук копыт и скрип повозки, увозившей его супругу Берту далеко на север королевства, практически к границам с Фландрией и Понтьё…

Прошло почти три недели после визита короля Филиппа к графу Фульку. На короля навалилось много дел, так что не было свободного времени вспомнить о мимолетной встрече с Бертрадой де Монфор. Шамбриэ и остальные дворцовые служащие, буквально, завалили Филиппа горами королевских ордонансов, бумаг, указов, требующих неотложного внимания короля.

Бертрада «приходила» к Филиппу ночами, заставляя его, раз за разом, вспоминать их встречу во сне. Только, на этот раз, красавица графиня была совсем иной. Абсолютно раскованная, совершенно не жеманная, манящая, упоительная и зовущая Бертрада творила во сне с Филиппом такое, что даже «умудренный» амурными подвигами король не мог себе представить. Он просыпался, грустно вздыхал, понимая, что это только сон, с явным отсутствием аппетита завтракал и «погружался» в дела. Его приближенные, де Немур и де Вилльбеон просто диву давались – таким они давненько не видели своего короля!

Но, однажды, сон превратился, наконец-то, в явь. К королю, завтракавшему на открытой террасе своего дворца, вбежал молоденький конюший – мальчишка лет одиннадцати, практически сверстник его сына Людовика. Юный рыжеволосый конюший, смутившись своей поспешности и наглости, с какой он буквально вломился к Филиппу, густо покраснел, упал на колени и срывающимся от волнения голосом произнес:

– Сир! Ваше величество! К Вашему величеству прибыл Его светлость граф Фульк де Анжу!..

Филипп чуть не подавился от неожиданности. Он оставил недоеденным свой завтрак, поспешно вытер губы и руки салфеткой, расшитой его вензелем, удивленно посмотрел на мальчика и переспросил:

– Что ты сказал? Тебя, если не ошибаюсь, зовут Годфруа «Рыжий»? Ты – сын моего серва Леви и дружишь с молодым принцем Людовиком…

Годфруа снова покраснел, испуганно ответив:

– Сир, Ваше величество, не изво…

Филипп улыбнулся, подзывая к себе конюшего:

– Иди сюда. Не бойся! Король любит расторопных и верных сервов. Так, кто изволил приехать ко мне?

Годфруа на коленках подполз к королю и повторил:

– Сир. Приехали граф Фульк де Анжу со свитой. Писцами и супругой!

Услышав последние слова серва, Филипп вздрогнул. Его сердце учащенно забилось, потом, вдруг, практически остановилось, обдав короля холодом. Его руки сделались холодными и вялыми, голова немного закружилась. Филипп протянул руку к столику, взял небольшой серебряный кубок с вином, отпил и сказал:

– С супругой? Это уже интересно…

Он встал и пошел к дверям, Годфруа пополз на коленях за ним. Филипп повернул голову и сказал мальчику:

– Да встань ты! Хватит полы штанами обтирать! Молодец, что первым известил меня. Как там мой сын Людовик?

Годфруа быстро вскочил и ответил:

– Хорошо, сир! Мы с ним играли во внутреннем дворике в рыцарей!

– Иди, доигрывай…

Филипп вышел из террасы и направился в большой зал королевского дворца. В его дверях уже толпились мелкие придворные служащие, с любопытством рассматривающие графа де Анжу со свитой, прибывшего к ним с внезапным визитом. Кто-то из них заметил приближение короля, они суматошно расступились, вызвав легкую усмешку Филиппа. Он вошел в зал.

Герольд короля торжественно ударил три раза своим жезлом об пол, громко произнеся:

– Его королевское величество Филипп, Божьей милостью король Франции!

Зал заволновался, придворные и гости поклонились королю. Филипп прошел к своему трону, стоявшему на возвышении, поднялся по ступенькам и сел.

Шамбриэ королевской курии, мессир де Вилльбеон громко произнес:

– Его высочество граф де Анжу и де Турень Фульк прибыли для принесения оммажа Вашему величеству за земли и владения, коими Фульк и его предки держат от королей франков!

Брови Филиппа удивленно поднялись. Он ожидал чего угодно, только не этого! Свободолюбивый и агрессивный Фульк де Анжу, еще недавно лично говоривший, что он не зависит от королей франков, прибыл к нему для принесения вассальной клятвы верности?

«Ай, да, Бертрада! Надо же, как она «обломала» некогда грозного Фулька! Сделала из него «комнатную» собачку! Да. Воистину, женскую душу не понять никому и никогда…» – пронеслось у него в голове.

Граф Фульк стоял в полном парадном вооружении. Его новенькая кольчуга скрывалась под длинным сюркотом, подпоясанным красивым и богато украшенным рыцарским поясом. Двое знаменосцев графа Фулька держали знамена с гербами Анжу и Турени, стоя по бокам от графа. Остальные рыцари и бароны графств толпились невдалеке, разодетые в меха и шелк поверх военной амуниции.

Граф Фульк с непокрытой головой склонил одно колено перед Филиппом, и произнес:

– Сир, я – Фульк граф Анжу и Турени приношу оммаж за земли, замки, города и поместья графства де Анжу, коими я и мои предки, графы де Анжу, владеем от королей франков. Обязуюсь служить тебе верно, мечом и советом против всех твоих врагов, мужчин или женщин, живых или мертвых, кроме случая войны с графами де Блуа и де Шартр, коим я являюсь вассалом за земли графства Турень…

Филипп рассеянно слушал слова клятвы, произносимой Фульком. Он смотрел, горел, тонул и таял в смешливых глазах Бертрады де Монфор, стоявшей позади своего супруга. Король рассеянно ответил графу Фульку, принял его руки в свои ладони, поднял и поцеловал своего неожиданного вассала.

Фульк что-то говорил Филиппу, но он не слышал его, король слышал красноречивое молчание Бертрады. Это молчание было куда важнее всех клятв и присяг для Филиппа. Он простился с ними, сославшись на неотложные дела, и вышел из королевского зала. Филипп сбежал по лестнице вниз, прошелся по дорожкам, усыпанным мелким речным песком, углубившись в тенистую часть сада, росшего позади дворца. Король сел на скамью, грустно опустив голову. Время, казалось, пропало для Филиппа, оставив его в тишине, разрывало тишину лишь сердце Филиппа, громко бившееся в его возбужденной груди…

Сколько прошло времени, Филипп не заметил. Он, казалось, был погружен в полусон. Вдруг, чьи-то руки нежно провели по его голове, возвращая короля в мир жизни. Филипп вздрогнул, услышав голос Бертрады:

– Добрый день, сир…

Филипп поднял голову, посмотрел на Бертраду. Она была прекрасна: яркие солнечные лучи, прорываясь сквозь листву, еле заметными бликами ложились на ее кожу, освещая ее каким-то невероятным сиянием. На фоне этого, удивительного сияния, особенно выделялись прекрасные глаза графини – яркие, большие, окруженные длинными ресницами, которые нежно подрагивали при каждом движении обворожительной головки.

– Здравствуйте, мадам Бертрада. Я удивлен, как вам удалось отыскать меня здесь, в дальнем углу моего сада.

– Сир. Король мой и повелитель. Я, еле-еле нашла вас здесь. Слава Господу, что какой-то рыжий мальчуган лет десяти подсказал мне, где вас искать. Я… – голос ее сбивался. – Я…. Жутко соскучилась, Филипп….

Король снова посмотрел на Бертраду. Он прочел в ее глазах все, о чем только мечтал и чего боялся увидеть. Любовь, неистовая любовь, нерастраченная женская страсть и нежность читались в этом взгляде. Бертрада жеманно вздохнула, колыхнув своими длинными ресницами, провела рукой по своим волосам, заплетенным в тугие косы и уложенные красивыми кольцами на голове, украшенной диадемой.

– Сир, мне больших трудов стоило уговорить своего Фулька прибыть к вам и принести присягу верности…

– Но, зачем? Зачем, мадам, вам надо было «ломать» вашего супруга? Неужели, вы не понимаете, что этой клятвой Фульк разом лишился всей своей свободы от короля? Его владения после этой клятвы, снова «принадлежат» короне Франции!

Бертрада рассеянно улыбнулась, ее рука, такая горячая, зовущая и желанная, легла снова на плечо Филиппа. Она немного склонила свою голову, приблизив ее к лицу короля. Глаза Бертрады, большие, зовущие, полные неги, страсти, манящие глаза графини смотрели неотрывно на Филиппа, прожигая его насквозь, до самого сердца.

– Я, все-таки, ужасно любопытная женщина, сир! Мне страшно любопытно взглянуть краешком глаза на вашу купальню…

Филипп смутился:

– А, ваш супруг, случаем, не хватится вас, мадам Бертрада?

Графиня, слегка поведя плечиком, небрежно ответила:

– Фульку сейчас, явно, не до меня. Он ушел со своими баронами и мессиром Мишелем де Немуром «отмечать» это событие в какую-то харчевню при гостинице. Да и не все ли равно, Филипп?

Бертрада смотрела на него взглядом хищницы, такого взгляда ждут практически все мужчины на земле, о нем мечтают, вожделеют, видят во сне. Мало, кто откажется от счастья видеть такой взгляд прекрасной женщины, обращенный к нему и на него, взгляд, предназначенный только для него – единственного человека на целом и необъятном свете.

– Так, все-таки, сир, вы удовлетворите моё женское любопытство? – Улыбаясь, спросила Бертрада.

Она надула губки, придав немного расстроенное выражение лицу. Филипп улыбнулся, встал, взял, маленькую и нежную, ручку графини в свою ладонь, посмотрел ей в глаза и ответил:

– Пожалуйста! Желание дамы – закон для любого мужчины, будь он король или простой человек. Пойдемте, это рядом…

Они пошли по дорожке сада, углубляясь в его отдаленный предел, в котором виднелось небольшое здание с витражными окнами и высокой трубой. Над трубой вился легкий дымок. Слуги короля, зная его любовь к купаниям и воде, постоянно подогревали котлы для бассейна.

Филипп и Бертрада вошли через стрельчатую арку дверей внутрь купальни. Небольшое, но уютное помещение купальни было обставлено со вкусом, соответствующему тому времени. Филипп постарался, придав мебели несколько римский характер. Низкие лежаки, обтянутые бархатом и парчой, резные дубовые столики и кресла, светильники, сочетающие в себе и ароматические курильницы для благовоний, освещались рассеянным светом, проникавшим сквозь разноцветные мозаичные окна. Легкий полумрак окутывал бассейн, умело изготовленный из огромной дубовой бочки распиленной пополам и обложенной камнем. Диаметр бассейна, это была гордость Филиппа, составлял порядка пяти метров. Дорожка, выложенная грубо отесанными мраморными плитами спускалась прямо на его дно. Филипп нагнулся, потрогал рукой воду и остался доволен ее приятной и легкой теплотой.

– Вот, мадам, мой бассейн. – Сказал король.

Он повернулся к Бертраде, внезапно обнял ее и поцеловал. Нежные ручки графини, на мгновение изобразили сопротивление, но, потом, сами обняли Филиппа за шею, крепко притянув к своему зовущему и истомленному желанием телу. Их зубы нечаянно соприкоснулись в поцелуе. Словно удар молнии поразил обоих влюбленных. Филипп, тяжело дыша и не отрываясь губами от Бертрады, стал срывать с нее одежды. Ручки графини, такие нежные и проворные, расстегивали ремешки его красивой котты, освобождая тело короля от оков одежды. Через мгновение, они упали в бассейн, подняв столп брызг, заискрившихся в переливчатом свете витражных окон.

Тело Бертрады прильнуло к Филиппу. Вода, нежной свежестью обволакивала их, зовя и увлекая своим приятным колыханием. Губы короля скользили по груди, животу и спинке Бертрады, кожа которой покрывалась множеством мурашек удовольствия. Руки влюбленных скользили по телам друг друга, вызывая каждым своим прикосновением волны восторга и головокружительной истомы.

Бертрада обхватила своими ручками шею Филиппа, ее ноги нежно и страстно обвились вокруг бедер короля, призывно маня его к себе. Филипп, нежно вошел в лоно прекрасной графини. Бертрада застонала, слегка прикусив свою губу, закинула головку назад. Ее прекрасные волосы распустились и намокли, обволакивая плечи графини волнами. Филипп смотрел в ее глаза, умирал и тонул в них, читая ответную любовь, животную страсть и влекущее желание…

IV глава. Людовик Французский. Его молодость и посвящение в рыцари

Лесная дорога возле города Компьень. Граница с Фландрией. Сентябрь 1094 года.

Прошло четыре года. Король Филипп, увлеченный и поглощенный неутихающей страстной любовью к Бертраде де Монфор, навлек на себя раздражение Рима, некоторых из своих соседей и, в конце 1092 года был отлучен от церкви папой Римским. Но, даже это страшное и суровое наказание не заставило Филиппа предать свою любовь к Бертраде.

Принца Людовика король отправил в «воспитание» к графу Гильому де Понтьё. Людовик плохо принял появление молодой и красивой Бертрады возле своего отца. Его сыновья привязанность, в конце концов, и послужила выбором Филиппа графа Гильома. Кастелянство Монтрейль-сюр-Мер, где жила в уединении и ссылке мать Людовика – королева Берта, располагалось по соседству с графством Понтьё.

Принц обучался у графа, частенько наведываясь к своей матери. Берта сильно осунулась, грусть и участь оставленной жены, казалось, сжигало ее изнутри. Людовик, как мог, пытался утешить свою мать и скрасить ее тоскливое одиночество.

Но, время – вещь неумолимая. Весной 1094 года умерла Берта, оставив Людовика наедине со всем миром, миром страшным, жестоким, подчас, циничным. Для четырнадцатилетнего подростка Людовика, весь мир, казалось, перевернулся, окрасившись в мрачные тона. Единственной радостью принца оставалось обучение рыцарскому искусству и медленное, но неуклонное, освоение науки царствования.

Филипп, после смерти берты, стал вызывать Людовика к себе, все чаще и чаще. Он заставлял принца присутствовать на заседаниях королевского совета, казначейства и королевского суда. Людовик с нескрываемым интересом, который увеличивался у него из посещения в посещение Парижа, втягивался в трудный, но интересный труд управления страной.

Он мужал, развиваясь не по дням, а по часам, уже начали нравиться девочки. Сердце его, по-прежнему, продолжало тосковать по умершей матери, но, он уже начинал понемногу понимать своего отца, понимать его чувства, он только не мог принять Бертраду, затаив обиду на нее, «выкинувшую», как ему казалось, его мать из сердца Филиппа.

Их отношения с Бертрадой складывались ровно, но, как-то отстраненно, принц был предельно сдержан и корректен к Бертраде, которая засыпала Людовика всяческими подарками и дорогими безделушками. Он, попросту, «не покупался»…

Ранняя осень 1094 года была совсем не такой веселой, как можно себе представить осень. Просто шел обычный 1094 год, абсолютно одинаковый для всего мрачного и дикого, по сегодняшним меркам, времени. Молодой принц Людовик Французский мчался с товарищами и слугами через леса Компьеня, к своему «наставнику», графу Гильому де Понтьё, у которого, согласно старинной традиции, жил и воспитывался до момента посвящения в рыцари. Так было заведено, что сыновья знатных родителей, по достижении ими возраста десяти – двенадцати лет, направлялись на воспитание к своим соседям – графам и герцогам, где их постепенно обучали искусству быть рыцарями. Граф Гильом де Понтьё объявил, что в марте 1096 года его воспитаннику, принцу Людовику Французскому, будут торжественно вручены рыцарские шпоры, пояс и меч. Дядя обещал молодому принцу веселые пиры, турниры, охоту и прочие развлечения, о которых монахам говорить запрещается и за которые, да что там говорить – одни мысли о которых следует строгая епитимья и бичевание.

Свита у принца крови была, как на подбор – все молодые ребята, оруженосцы, слуги и конюшие приблизительно одного возраста, разница составляла не более десяти лет. Самым старшим был Гуго Носатый, конюший и копейщик принца, его предки испокон века служили верой и правдой Капетам, поэтому король Филипп и отрядил Гуго Носатого помогать и учить житейским мудростям молодого Людовика.

Другим конюшим и щитоносцем был совсем еще молодой Годфруа Рыжий, невысокого роста, крепко сбитый весельчак, выдумщик и прохвост, младше принца на месяц, росший с ним буквально с пеленок. Часто поротый в строгой клюнийской монастырской школе розгами за баловство и гордыню, выражавшуюся в нежелании выдавать прелатам своих соучастников, да их и толком-то не было: принц Людовик, да бестолковый Гуго Носатый…

Правда, учились с ними счету и латыни и другие дети магнатов. В общем и целом, эти знатные подростки были приятными в общении и играх товарищами, но…

Но, особняком среди них стоял «язва» – Тибо, сын графа Блуа, Шампани, Турени и Шартра, замков и вассалов у которого было больше, чем дней в году. Остальные мальчишки росли, как обычно и, к годам к двенадцати уже, четко знали с кем можно и нужно дружить, а с кем нет.

Старые обычаи частных войн между феодалами того времени приводили к ужасной путанице в отношениях «вассал – сюзерен», словно назло королям Франции, делали невозможной к быстрому объединению Франции обстановку.

Одеты все были в походные одежды, но с соблюдением цвета и знака принца, правда, один – виконт де Булонь переборщил с мехами и серебром. Теперь под дождем, который мелко и мерзко моросил, с небольшими перерывами от самого Бовэ, и от грязи, летевшей от копыт разгоряченных коней, меха слиплись и запачкались, серебро потемнело и стало походить на старое и плохое олово. Ну да это мелочь, если денег полный кошель и слуга везет в кожаном мешке сменный комплект.

– Ребята, не узнаете эти благословенные места? – Спросил свиту принц.

– Нет, Ваша светлость! – Ответили ему почти хором спутники.

– Как же, в этих самых местах мой благословенный предок король Эд. Кстати, это была первая и робкая попытка Капетингов занять, шатающийся тогда, французский трон. Мой предок Эд де Франс отбил нападение норманнов, в рядах которых был молодой еще тогда конунг Роллон. Да, да, ребята, тот самый Роллон, который, после того, как его со всем его сбродом выкинул из Норвегии король Харальд Гарфагар из рода Юнглингов Шведских. Так вот, этот самый Роллон от безысходности напал на слабо укрепленные земли северной Франции, оттяпал их своею хамской рукой, а потом вытребовал в качестве наследственного лена у Шарля III Простоватого, а проще – дурачка. Если бы не отбились саксы от набегов Роллона – не было бы у нас под боком этого беспокойного соседа, потомки которого в годы начала правления моего батюшки, вечные годы его жизни, Филиппа I, не ухитрились со всяким сбродом, правда были там и порядочные рыцари, в роде твоего дяди, – обратился принц к виконту де Булонь, – графа Эсташа де Булонь, который и выполнил всю основную черновую работу на поле битвы у Гастингса.

Молодые люди, сопровождавшие Людовика, громко засмеялись шутке и сравнениям.

Людовик, тем временем, подтянул поводья, управляя конем, и продолжил:

– Если бы не отчаянная атака с фланга рыцарей графа Булонского, которые не хотели подчиняться планам Герцога Гильома Завоевателя Нормандского, это теперь потомки зовут его «Завоеватель», раньше его больше звали «Бастард» или что-то в этом роде. Так вот, если бы англосаксы сквозь туман рассмотрели, что это, всего-навсего, часть войска герцога Гильома, не погнались бы добивать остатки отряда вашего дядюшки графа, то не напоролись бы на массированный арбалетный огонь отряда мессиров де Биго, де Клэр, де Бри и де Сен-Мара. Не попала, эта проклятая стрела прямо в глаз королю Гарольду Английскому, и неизвестно, каким бы боком мадам Фортуна повернулась нашему кузену Нормандскому. Ведь, всего лишь, за несколько недель до битвы, войско Гарольда раздолбало в пух и прах армию Норвежского короля, который тоже покусился на английскую корону и земли.

Земли Англии, как бы освободились, после отлучения короля Гарольда Английского нашим Любимейшим Святейшеством папой Римским, которому взбрело в голову доказывать всему миру свое верховенство, вытаскивать прокислые Лже-Исидоровы Декреталии и Дарения Императора Константина. Весь мир смеялся, но для прохвостов – это удобная лазейка к захвату власти у порядочных людей. Такие типы, как наш кузен Нормандский (тут принца передернуло, было видно, с каким трудом он прячет ненависть) и возвышают Рим на наши беды. Германские соседи – императоры поняли, но уже поздно. Папа преподнес им «сюрпризец» в виде избирательности вместо наследственности. Теперь Германия все больше смахивает на дешевый притон с гулящими девками, только вместо девок – «гуляющий» титул Германского Императора. Нам только лучше со временем подтянуть папу к нам ближе, было бы неплохо поселить его у нас, когда он лишку набедокурит с Императором и последний не прижмет ему хвост, о, прости, меня Господи, за такое сравнение, ибо не о себе, думаю и радею, а только во благо Короны и торжества Веры.

Кони сбавили темп, и перешли на спокойный ход. День начинался, сквозь тучи стало проглядывать солнце. Через час с небольшим, воздух прогрелся так, что принц и его свита, сняли шапочки, расстегнули подбитые мехом короткие, на анжуйский манер плащи.

Рыцари сопровождения, среди которых были молодые сыновья прямых вассалов короля Филиппа: виконты де Перш, де Морбей, де Вернэ, фламандец де Валенкур и многие другие, числом десять. Их командир, старый уже, но верный и опытный воин лет сорок или сорок пять, Антуан де Сент-Омер, с юных лет Людовика был ему наставником, отвечал теперь за личную безопасность и обучение ратному делу принца, постепенно, как-то незаметно для свиты, перестроил эскорт рыцарей охраны клином, чуть впереди свиты, в пределах досягаемости броска короткого копья.

Вооружение каждого рыцаря состояло из вытянутого, в виде перевернутой капли, большого щита. В руках рыцарей были четырехметровые копья с ромбовидным наконечником. Шлем конической формы с наносником и кольчужной бармицей сзади, длинная кольчуга ниже колен из трех слоев мелких металлических колец, с разрезами спереди и сзади, меч, кинжал, булава и цепник, – вот, приблизительно, и все вооружение рыцарей охраны.

На флажках копий и плащах рыцарей красовались королевские лилии Капетингов по лазоревому полю, с серебряными «шевронами» сверху, что указывало на старшинство наследования принцем короны.

Конные арбалетчики, числом двадцать, также были в кольчугах, но до колен, за спинами висели круглые щиты. Их шлемы были проще и походили на миску с полями – «шапель», как звали их в Пикардии.

Больших трудов стоило Людовику пробить модернизацию части войск у скуповатого отца.

Филипп I до конца жизни оставался консерватором и любил свою кожаную двухслойную броню с металлическими пластинками внутри. Хотя опыт последних войн, к примеру, экспансия Гильома в Англию, показал мобильность, подвижность и преимущество кольчуг над тяжелыми и неудобными бронями, король боялся печального примера Гарольда Английского. А зря, ведь случайная стрела влетела в прорезь глазницы его осовремененного, на византийский манер, шлема.

– Вообще-то, эта история с нашим кузеном Нормандским, – продолжал, не спеша, принц. – Ужасно запутанная. Существует много версий причины отлучения Гарольда и наложения интердикта Его Святейшеством папой на Англию. Принято придерживаться официальной: Гарольд, долгое время служивший в варяжской гвардии Византии, был перекрещен в греческую веру и, по воцарении в Англии, попытался свергнуть владычество Рима и бросить Англию в объятия православия.

Спутники принца слушали его внимательно.

Принц продолжал:

– Но реальность совсем другая. Вы – мои друзья, ваша верность мне известна, поэтому я расскажу вам правду. Иметь агрессивного и непокорного соседа, такого, как герцог Нормандский – жуткая вещь для молодой Франции, тем более, что наши королевские домены разбросаны в Пикардии, Иль-де-Франсе, Бри и вокруг Парижа.

Молодые спутники принца закивали одобрительно.

– Нам приходится распылять силы на части, так как очень часты нападения местных феодалов на монастыри, особенно в центре Франции, где нам много хлопот доставляют семьи де Монморанси, де Марля и де Пюизе. – продолжил свой рассказ Людовик, видя интерес воинов. – Так вот, путем тонких интриг, уговоров, нескольких уступок Риму, нашему батюшке удалось уговорить Папу Александра II наложить интердикт на Англию и предложить ее корону любому, кто победит в битве Гарольда Английского. Тут вытащили на свет, якобы, не совсем законное воцарение Гарольда на трон Англии. Огромные массы младших сыновей феодальной знати Франции необходимо было увести прочь куда угодно, хоть в Китай, только не оставлять на родине. Армии короля и его немногих верных вассалов и епископов не хватило бы на подавление бунтов и грабежей этих безземельных искателей наживы, готовых служить кому угодно, лишь бы обещали дать землю с крестьянами.

Принц немного прервался, чтобы отхлебнуть вина, поданного ему Годфруа.

– А тут, несколько туповатый, герцог Гильом «купился» на обещание «золотых гор» в Англии и стал спешно вербовать войска. Гильом нес колоссальные издержки, связанные с наймом и постройкой судов, содержанием рыцарей и их слуг, наемников, без которых просто бесполезно воевать. Сорок дней обязательной военной службы его вассалов пролетели как-то незаметно. Пришлось оплачивать каждый день вынужденного простоя рыцарей. Брабантские, Фризские и Фландрские корабелы, подкармливаемые, через графа Фландрии Робера, французскими деньгами, умело тянули сроки сдачи судов герцогу.

Всадники весело рассмеялись. Принц, тем временем, поправил узду у коня и продолжил:

– Гильом заложил фамильные ценности, назанимал у соседей и епископов под будущие бенефиции и дарения, заложил Нормандию королю Филиппу (главная цель всего этого). Но тут, как снег на голову, пришло известие через монахов-клюнийцев о готовящейся высадке короля Норвегии в союзе с датчанами. Датчане не забыли о былом владычестве над Англией, тем более что ежегодно по всей Англии собиралась в казну, так называемая, «датская подать».

Любой другой на месте короля Филиппа растерялся, но не зря в его жилах текла кровь русского князя Ярослава Мудрого. Через послов в Новгороде и Германии потихоньку «прижали» датчан, снова разожгли там междоусобицы и, Дания нырнула в хаос гражданских войн.

Король Филипп отрядил мессира Жана де Три, который мимоходом, так как якобы имел цель урегулирование торговых споров с Шотландией, случайно предупредил Гарольда, «перебрав лишнего» за обильными возлияниями. Теперь Гарольд знал приблизительно место и время высадки норвежцев.

Холмы Нортумбрии в купе обрывистыми берегами сыграли на руку англичанам. Знаменитые английские лучники еще на берегу нанесли большой урон норвежцам. Но, все-таки, первую битву у Фульфорда норвежцы и датчане выиграли у передовых частей армии Гарольда. Это произошло 20 сентября 1066 года. Но, 25 сентября, когда они переправились на другой берег и дошли до Стамфордбриджа, атака бронированной конницы Гарольда, подошедшая вместе с главными силами, учинила полнейший разгром захватчикам. Кстати, чешуйчатые брони, по словам Урселя де Байе, Гарольд заимствовал у Византии, от воинов – катафрактов.

У Гарольда было бы еще время для полной перегруппировки и отдыха его измотанной битвой армии, но ненастная погода вдруг сменилась затишьем, предоставив окно для высадки войск герцога Нормандии. Гильом бросил через пролив все корабли, словно дикий кабан, устремившись на незащищенную Англию. Спешно Гарольд гнал свои уставшие войска под проливным дождем, бросая обозы. Но англичане успели! Почти месяц Гарольд Английский пытался миром решить данную проблему, но всё тщетно. Герцог Гильом был непреклонен, он требовал корону или битву, полагаясь на Божье провидение.

В основном пешие части англичан встретили врага на холмах Гастингса. Английские лучники успели наскоро соорудить частокол из заостренных бревен. На них и напоролись непослушные части графа Болонского.

Итог вам известен. Казна Гарольда вместе с золотом норвежского короля с лихвой покрыла долги герцога Гильома, сделав его еще сильнее и опаснее…

Принц замолчал, посмотрев на свинцовое небо, висевшее над головами всадников. Он поежился от дуновения мерзкого холодного ветра, залезавшего под теплую накидку.

Замок Аббевилль. Графство Понтьё. Франция. 4 марта 1095 год.

Осень и зима 1094 года, прошли в напряженных ожиданиях войны с Англией и мелких приграничных стычках небольших отрядов конных рыцарей.

Король Филипп попросил графа Гильома де Понтье несколько ускорить время посвящения своего сына и наследника в рыцари. Это было ответственное и серьёзное дело, процедура посвящения в рыцари усложнялась из года в год, в ней всё активнее принимала участие церковь.

Итак, расскажем о процедуре посвящения в рыцари принца Франции Людовика графом Гильомом де Понтье.

Меч, посвящаемого в рыцари молодого принца, положили на священный алтарь собора в замке графа Гильома де Понтье. Специально выделенные монахи и священники несколько дней читали молитвы и освящали меч, направляя его владельца на служение принципам «мира Божьего».

Первый день испытания назывался «quintaine». Посвящаемый в рыцари должен был в присутствии знатных гостей на полном скаку поразить копьем чучело, вооруженное привязанной к нему булавой, так точно и правильно, чтобы чучело не развернулось и не ударило незадачливого исполнителя по спине или затылку булавой, что было равносильно позору.

Людовик проснулся рано, после обязательной утренней службы он отправился вооружаться для конного испытания первого дня. Возле него деловито сновали оруженосцы, присланные мессиром графом Понтье, надевая на него кольчугу и поправляя амуницию. Принц, казалось, не обращал никакого внимания на их суету, слушая последние наставления своего старого наставника Антуана де Сент-Омер. Старик, ходя из угла в угол комнаты, повторял давно выученный назубок и отточенный в сотнях тренировок прием:

– Копье держите ровнее, плечо заранее сильно не напрягайте, только перед самим ударом. Корпус несколько наклоните вперед, да, чуть не забыл, выберите всю слабину поводьев, чтобы конь шел ровнее и не рыскал. Людовик! Вы меня слышите? – Обратился рыцарь к принцу.

– Конечно, мессир Антуан. Не беспокойтесь, прошу вас, я все помню. – Попытался успокоить его Людовик.

– Беспокоиться я перестану только тогда, прошу прощения, когда увижу на вас шпоры, меч и пояс рыцаря. – Буркнул в ответ вечно недовольный наставник. Он перевел взгляд на слуг. – Ну, остолопы, все ли готово у Его высочества?

– Кольчуга подогнана, все в порядке, сеньор рыцарь. – Ответил старший оруженосец графа Понтье, двухметровый детина с черными, словно вороново крыло, волосами и шрамом во всю правую щеку.

Рыцарь Антуан ничего не ответил оруженосцу, повернулся к принцу и произнес:

– С богом, Ваше высочество…

Людовик вышел из комнаты и направился во внутренний двор замка, где его ожидал конь и собравшиеся на трибуне почетные гости. Специально приехали все дяди принца. Людовик, особенно рад, был увидеть дядю Роберта II Фландрского, кузена его матери Берты Голландской, который и посоветовал в своё время взять в наставники и инструкторы по военному делу мессира Антуана де Сент-Омера, фландрского дворянина. Людовик видел открытое лицо сорокалетнего графа, его огненного цвета шевелюру и широченную, под стать плечам, улыбку. Он помахал дяде рукой. Рядом с ним сидел важный, словно павлин, брат короля Франции, его отца, граф Гуго де Вермандуа. Граф Гуго де Вермандуа, приехал с сыновьями: старшим сыном Генрихом, двадцати двух лет, и младшим, Раулем, совсем еще юным. Людовик очень тепло относился к обоим кузенам де Вермандуа, Рауля он планировал забрать к себе в личный отряд, чтобы паренек не попал под дурное влияние своего старшего брата, любителя гулянок, всевозможных стычек и поединков.

Людовик запрыгнул в седло боевого коня и, надев щит и взяв копье-ланс, отсалютовал собравшимся гостям. Старший герольд графа Понтье дал команду к началу. Принц спокойно тронул своего коня и взглянул на, прицепленное к шесту в ста пятидесяти туазах от него, чучело с прикрепленной к нему на длинном шесте палицей. Он нервно повел плечами, словно ощутил удар этой самой палицы, потом плюнул на землю и, отогнав небольшой холодок страха из-за возможной неудачи, перевел коня в галоп.

«Подать немного корпус, голову наклонить, щит под небольшим углом… все! Хватит! Это упражнение я делал сотню раз. Удар точно в центр туловища, тогда его не развернёт» – Людовик собрал все эмоции в кулак, выдохнул и… точно нанес удар. Его конь промчался мимо чучела. Принц, ожидая удар по спине или затылку, услышал крики радости и восхищения зрителей и гостей.

– Пронесло!.. Слава тебе, Господи! – Крикнул он.

Людовик резко осадил коня и, развернув его, поскакал в сторону трибуны гостей. Поставив коня на дыбы, принц отсалютовал собравшимся копьем. Больше всех радовались за его успех граф Роберт Фландрский и рыцарь Антуан. Граф обнял рыцаря, оба махали принцу руками и кричали, но он не смог расслышать их голосов среди общего шума приветствий. Он спрыгнул с коня и отдал его подоспевшим конюшим. Щит и копье забрали оруженосцы. Людовик снял шлем, и его обступили со всех сторон гости и родственники.

– Браво принц! Добрый удар! Поздравляем! – Неслось со всех сторон.

Вдруг, кто-то огромный схватил Людовика в охапку и закрутил на месте. Это был дядя Роберт. Он чуть не удушил принца в объятиях и крикнул:

– Молодец! Сразу вижу наш род! Славный учитель постарался! – Он подтолкнул к принцу Антуана де Сент-Омер. – Не зря, выходит, я уговорил отца твоего, нашего доброго короля Филиппа, довериться и взять к тебе в наставники славного Антуана! А теперь, племянничек, вот мой подарок тебе на завтра.

Он протянул красивый рыцарский пояс, богато украшенный драгоценностями, и великолепный кинжал испанской работы, изумительнейшей красоты.

– Наденешь его, когда станешь рыцарем! Эх, жаль, что ты жил не у меня… Моей мечтой всегда было повязать тебе шпоры! – Вздохнул он и внезапно рассмеялся своим громким, словно Иерихонская труба, смехом.

Людовика отвлек его дядя, граф де Вермандуа.

– Наш дорогой племянник, славный Людовик Французский! – Начал напыщенно говорить Гуго де Вермандуа, отчего у принца сразу же заныли зубы, он не любил жеманных и чересчур вычурных людей. – Позволь и нам преподнести тебе несколько подарков.

Он подал знак слугам, которые развернули несколько свертков.

– Вот подарок твоего отца, короля Филиппа, нашего доброго брата и повелителя. – Широко улыбался Гуго, указывая на великолепный меч германской работы, ножны, рукоять и гарду которого богато украсили золотом и каменьями.

– Следующий подарок будет от нашей семьи… – продолжал перечислять подарки де Вермандуа. В развернутом плаще лежала великолепная итальянская трехслойная кольчуга, сплетенная из мелких металлических кованых колец с капюшоном и, только начинавшими входить в моду, стальными наколенниками и налокотниками.

– Наш последний подарок преподнесет тебе лично твой старый знакомый, граф де Дре. – закончил граф и повернулся к стоящему рядом рыцарю.

Немногословный граф де Дре протянул новый византийский щит, украшенный цветами королевского дома Франции и швейцарский шестопер, рукоять которого украшала прекрасное золочение.

– Вот, примите от чистого сердца, Ваше высочество, – смог выдавить граф де Дре.

Людовик обнял и расцеловал всех своих дарителей, найдя теплые слова признательности и благодарности для каждого в отдельности.

После обеда гости разошлись по своим комнатам в ожидании второго, самого важного в жизни любого рыцаря, дня. Принца отвели в часовню церкви, где уже лежал его меч на алтаре. Его закрыли одного на ночь, чтобы он провел её в посте и молитвах, очищая свою душу для служения господу. Эта часть процедуры называлась «veilee de armes».

Утром двери церкви открылись и внутрь торжественно вошли священники во главе с Гидомаром, епископом Понтье, в сопровождении графов Понтье, Фландрии, Дре, Вермандуа, остальных почетных гостей и толпы зевак, ведь посвящение в рыцари принца Франции происходит не так часто, чтобы не увидеть это зрелище.

Епископ Гидомар произнес торжественную проповедь, смысл которой сводился в необходимости почитания господа и служения делу претворения «мира Божьего» на всех землях Франции. Затем епископ взял в руки меч и произнес:

– Услышь, Господи, мои молитвы и благослови твоей всемогущей десницей этот меч, которым препоясаться твой верный и покорный раб божий Людовик, принц и наследник короны Франции!»

Несколько священников взяли под руки принца и подвели его к алтарю церкви. Граф Гильом де Понтье собственноручно надел на Людовика пояс, вручил ему меч, кинжал и массивную золотую цепь, украшенную лилиями королевского дома. Людовик встал на колени перед графом, он ожидал посвящения в рыцари. Граф Гильом вынул свой меч и коснулся поочередно плеч принца, говоря при этом:

– Людовик де Франс! Я, граф Гильом, божьей милостью и властью короля Франции, граф Понтьё, посвящаю тебя в рыцари.

Эта часть процедуры называется «adouber». Теперь рыцарь обязан носить постоянно меч или кинжал.

Людовик радовался, как ребенок. Граф надел на руку латную рукавицу и легонько ткнул ей принца по затылку, нанеся ритуальный удар, называемый «colee». Это был последний удар в жизни рыцаря, который ему позволялось стерпеть и не потребовать удовлетворения с обидчика с оружием в руках. Посвящение в рыцари закончилось. Людовик сел на специальную скамью и граф де Понтьё лично повязал Людовику шпоры.

– Ну, вот вы и рыцарь, Ваше высочество! Поздравляю! Надеюсь, когда-нибудь, Вы вспомните старого графа и эту маленькую услугу, которую он Вам оказал. – Учтиво произнес граф де Понтьё.

Так, 4 марта 1095 года, принц и наследник короны Франции Людовик был посвящен в рыцари.

Людовик был счастлив буквально, на седьмом небе. Но, отрывочные разговоры, услышанные принцем, всерьез насторожили его. Оказывалось, что папа Римский решил отлучить его отца от церкви по причине греховной связи с Бертрадой де Монфор, бросившей семью и мужа.

Его сомнения и опасения подтвердил граф Робер Фландрский, коротко бросивший кому-то из рыцарей во время празднования посвящения Людовика в рыцари:

– Дело совсем плохое! Пока я был в паломничестве по Святым местам, папа Римский совсем «с цепи» сорвался! Он, по слухам, решится отлучить короля Филиппа от церкви! Но это, ребята, еще не все! Он, опять же – по слухам, собирается объявить земли Филиппа «добычей»! Словно, наш добрый король – Гарольд Английский! Этого только не хватало! Хотя, если честно сказать, он, уж больно сильно увлекся этой Бертрадой! Да, красавица! Да! Умница…. Ну и что? Все бросить под ноги этой бабе! Корону свою не жалеет ради нее. Ужас, да и только! Но, я так просто не отдам корону Франции, принадлежащую моему племяннику Людовику! Не отдам…

Людовик, после посвящения в рыцари, сам того еще не понимая и не догадываясь, стал «фигурой» на политической шахматной доске мира. Его отец, отлученный и преданный анафеме, получил небольшую, но крепкую и развивающуюся, фигуру в свою «слабую» шахматную позицию. Эта фигура, взрослея и матерея, должен стать завидным и заметным «ферзем», который изменит, со временем, весь политический расклад во Франции и на Западе Европы.

V глава. Большая политическая игра

Замок Святого Ангела. Рим. 6 марта 1095 года.

На престоле римских первосвященников вот уже семь лет восседал папа Урбан II. Знатный итальянский вельможа, папа Урбан был известен миру как епископ Остии Гуго. Некоторое время папа Урбан был настоятелем монастыря в Клюни, где буквально «пропитался» идеями создания «державы или империи Святого Петра», для осуществления которой ему необходимо было получить власть над выборами епископов и архиепископов в королевствах Европы. Все государи, как один, воспротивились этим попыткам Рима лишить их власти на мирянами и доходов от церковных земель.

Первые годы своего правления, папа Урбан провел в королевстве неаполитанских норманнов, которые очень тесно поддерживали связи с Англией и Нормандией. Это немудрено, ведь большинство дворянских фамилий Юга Италии происходили из французской Нормандии.

Правда, с приходом к власти в Англии Гильома Рыжего, отношения между Римом и Лондоном охладели. Гильом Рыжий, улучив повод, решительно выступил против нового папы Римского, рассчитывая еще больше укрепить свою власть над английской церковью.

Германия, император которой, Генрих IV, упорно сопротивлялся усилению власти Рима на своих землях, погружая империю в хаос междоусобиц и анархии.

Оставалась католическая Франция, короли которой с кровью «выбили» у Рима право назначения епископов и архиепископов в своем королевстве на знаменитом Сен-Бальском соборе, который был созван Гуго Капетом для осуждения архиепископа Арнульфа, предавшего Реймс врагу.

Сейчас, именно сейчас, для папы Урбана появился удачный момент для того, чтобы «прижать» Францию к своей ноге. Незаконный брак Филиппа с Бертрадой де Монфор в 1092 году и, последующее за ним, отлучение от церкви предполагало возможность «развала» и ослабления державы Капетингов. Более того, папа Урбан вынашивал, пока тайно от всех, план проведения военной операции на манер экспедиции герцога Гильома Завоевателя в Англию. Он хотел, на следующем церковном соборе, объявить короля Филиппа лишенным всех прав на корону, а его земли объявить, таким образом, «добычей».

Именно для этих целей сегодня папа Урбан созвал экстренный и секретный совет в небольшой комнате большой башни круглого замка Святого Ангела…

Кроме папы Урбана, которому недавно исполнилось пятьдесят четыре года, присутствовали монсеньор Гуго де Ди – папский нунций в землях франков и бургундов, два итальянских архиепископа, архиепископ Бордо, архиепископ Нарбонна и один архиепископ земель Арля. Папа Урбан был несколько возбужден. Еще бы, сегодня в его руках, как казалось ему, находилось само существование независимого королевства франков. Продолжая дело покойного Григория VII, дело создания могущественнейшей империи католицизма, Урбан запустил «машину» анархии в германских землях. Идея была проста, как мир. Надо было, всего лишь, добиться отделения церкви от власти государей, лишить королей права выбора и назначения важнейших церковных служителей в своих владениях, лишить королей и императоров права получения оммажа с епископов и архиепископов, лишить права получения доходов с пустующих должностей, лишить права смотреть на священников, как на своих вассалов. Но, самое главное, лишить дворянство и церковь внутреннего единства, запретив покупку епископских кафедр для своих детей и родичей!

Земли Юга Франции, в особенности – земли Готии и Тулузы, уже ощутили на своей «шкуре» железную хватку Рима, подчинившего диоцезы католической церкви своей воле и власти.

Сегодня, папа Римский решил, наконец, положить конец «произволу» мелкого и слабого франкского короля Филиппа…

– Монсеньоры! Я собрал вас всех сегодня в замке Святого Ангела для решения одной важной и наболевшей проблемы. Земли франков все еще не желают отдаться в полную нашу волю… – начал разговор папа Урбан.

Архиепископы переглянулись между собой. Они уже знали все обстоятельства дел во франкских землях, поэтому, слова Его святейшества не были для них неожиданностью.

– Монсеньор Гуго де Ди долгое время находился в землях короля Филиппа, которого мы отлучили три года назад от церкви за греховную связь, порочащую наш престиж и королевское достоинство! – Продолжал папа Урбан, кивнув в сторону Гуго де Ди.

Гуго де Ди кашлянул, привлекая всеобщее внимание. Это был пожилой священник, волевое лицо которого избороздили морщины. На его лице особняком выделялись глаза – горящие глаза беспринципного фанатика и приверженца католицизма, новые и обновленные идеи которого начал внедрять в жизнь предшественник папы Урбана – монах Гильдебранд, более известный миру под именем папы Григория VII.

– Ваше святейшество, монсеньоры архиепископы! – Начал говорить Гуго де Ди, обращаясь к совету. – Я долгое время пробыл в землях короля франков и убедился в порочности и греховности короля Филиппа. Могу заметить, однако, что архиепископы, занимающие свои кафедры в Реймсе, Бурже, Руане и Сансе практически безоговорочно поддерживают Филиппа в вопросе недопущения диктата Его святейшества в выборах архиепископов. Они желают только французов! Ни немцев, ни итальянцев! Только французов! Здесь, пожалуй, они наиболее единодушны. Что же касается осуждения Филиппа за его грехи и его отлучение от церкви – здесь они, в принципе, поддерживают суровые меры Рима. Но! Замечу вам следующее – никакой речи не может быть о смещении династии, которая правит во Франции…

Ансельм архиепископ Милана, старенький и сморщенный старичок, все еще сохранивший бодрость духа и воинственный пыл, возмутился:

– Вот еще! Станем мы слушать наших «заблудших» франкских архиепископов…. Короны всех королей должны лежать у престола Святого Петра в Риме! И только папа Римский имеет право решать, кому носить корону, а кому – нет!

Совет зашумел, мнения разделялись. Папа Урбан громко произнес:

– Монсеньоры! Нам надо решать, что мы будем делать с Филиппом и землями галлов! – Всем стало очевидно, что папа Урбан настроен весьма решительно. Урбан называл французов старинным словом «галлы» только тогда, когда был взбешен. – Если у нас, пока, плоховато обстоят дела в империи, нам надобно укрепить свою власть у соседей! У наиболее слабых королей, поставив их в прямую зависимость от нашей воли и власти! Франция, и ее короли – достаточно слабы, чтобы сопротивляться мне! Думаю, что нам выгодно будет объявить земли Филиппа «добычей» и вручить их тому, кто мечом возьмет королевскую корону!

Архиепископы заволновались. Кроме архиепископа Ансельма Миланского, архиепископа Арльского, Гуго де Ди и, не считая, папы Урбана, остальные члены совета были против такого решительного и необдуманного поступка. Совет грозился перерасти в свару. Архиепископы Бордо, Прованса и архиепископ Неаполя решительно не согласились с предложением папы и Гуго де Ди.

– Спокойствие, монсеньоры! Спокойствие! – Прервал споры членов совета папа Урбан. – Давайте лучше рассмотрим кандидатов на корону королевства франков…

Гуго де Ди немного замялся, было видно, что и его терзают некоторые сомнения:

– Ваше святейшество! Видите ли, какая загвоздка! Из вассалов Филиппа мало кто сможет подойти нам на роль короля…

– Это еще почему?.. – Удивился папа. – Поясните мне и членам совета!

Гуго де Ди поднялся и вышел из-за стола, за которым заседал совет. Он прошелся по комнате, меря ее своими широкими шагами несколько раз, остановился:

– Нет кандидата! И всё! Нет…

– Но, вы забыли, к примеру, графа Робера Коротконого? Он – сын покойного Гильома Завоевателя, рыцарь порядочный и верный католик… – произнес Ансельм Миланский.

– Не пойдет! Герцог Робер, как бы вам сказать, слишком мягок для того, чтобы быть королем франков. К тому же, его покойный отец даже перед смертью не снял своего отеческого проклятья с него! О чем вы, монсеньор, говорите! Нет…

– Тогда, может быть, предложим корону его брату Гильому? Он – король Англии…

Папа Римский решительно запротестовал:

– Нет! Король Гильом совершенно не подходит! К тому же, он сейчас занимает к нам такую же позицию, что и императоры Германии, что и король Филипп…. К тому же, вы, видимо, забыли то, что король Англии до сих пор отказывается признать меня законным папой Римским! Он отказывается выпустить архиепископа Кентербери для принятия от меня священного паллия примаса английской церкви! Вы даже не представляете, какой смех и переполох будет во всех королевских дворах Европы! Даже далекая Русь, и та, я не удивлюсь, умрет от смеха!!!

Члены совета закивали головами, соглашаясь с мнением папы Римского.

Урбан задумчиво почесал подбородок. Его глаза хитро прищурились:

– А, как вы, монсеньоры, смотрите на кандидатуру герцога Гильома Аквитанского?

Здесь, уже запротестовал архиепископ Милана:

– Нет, Ваше святейшество! Герцог Гильом Песенник есть олицетворение всех человеческих пороков и грехов! Только не его!

Кандидатуры графа Робера Фландрского и Тибо де Блуа отпали сами собой, о графе Фульке де Анжу никто и не вспоминал – не хватало еще, чтобы на престоле Хлодвига восседал полусумасшедший!

Оставался только граф Раймон де Сен-Жиль Тулузский…

– Да, именно графа Раймона мы и выберем! – Решил за всех папа Урбан. – Он уже в возрасте, бездетен. Поживет немного, потом посмотрим! Значит так, на соборе в Клермоне мы и предложим ему корону Капетингов – я решил так!

Гуго де Ди удивился:

– А, почему в Клермоне? Это, если не ошибаюсь, графство, подвассальное короне франков. Хотя напрямую оно зависит от герцога Гильома Песенника…. А! Мы, как бы, столкнем лбами Филиппа и Гильома…. Прекрасная идея, Ваше святейшество!..

– Но, Ваше святейшество… – робко заметил Гуго де Ди. – У короля Филиппа растете сын. Принц Людовик, не в пример своему отцу-греховоднику, скромный католик и верный слуга церкви! Его воспитанием и обучением занимается сам монсеньор Гуго де Сен-Виктор! Его авторитет, как вы сами понимаете, непреклонен! Может, передать сыну корону отца?..

Папа Урбан поморщился:

– В Клермоне и разберемся…

Потом, подумав немного, добавил, глядя в глаза Гуго де Ди:

– А вот вы, мой друг, и предложите графу Раймону корону. Вам, надеюсь, все ясно?

Гуго де Ди, вздохнул. Его душа, вся его натура противилась такому решению папы Римского. Но, Гуго де Ди был верным слугой Рима, привыкшим беспрекословно исполнять любые приказы Его святейшества:

– Да, Ваше святейшество. Я понял. Только…

Урбан грозно сверкнул глазами, прервав его:

– Что «только»? Говори, не тяни душу!

– Ваше святейшество! При всем уважении к вам и нашей великой цели построения католической веры, подчиненной только одному Риму, у меня есть сомнения относительно правоты вашего решения…

– Да ты что! Продолжай!

– Все-таки, следует передать корону Филиппа не стороннему лицу, а его сыну и наследнику Людовику Французскому, взяв с него клятву почитания Рима, католической церкви и свободы выборов архиепископов и епископов в его королевстве! Это было бы, как мне кажется, более справедливым! К тому же…

Урбан уже начинал злиться, раздражаясь от непонятного упорства его легата Гуго:

– Гуго, вы мне уже начинаете надоедать! Что там еще у вас?

– Ваше святейшество, вы немного позабыли о просьбах императора Византии в деле защиты его страны от армий мусульман. Его обещание подчинить греческую церковь Риму…

Урбан с силой ударил кулаком по столу, перебив Гуго де Ди:

– Забудь об этих бреднях! Гуго, поймите меня! Греки никогда не пойдут на подчинение своей церкви Риму! Никогда! Эти хитрые византийцы рассчитывают мечами наших рыцарей, как это уже бывало в Испании, возвратить свои земли, так бездарно ими утраченные в поражениях! Никакого похода для оказания помощи Византии не будет!!!

– Но, Иерусалим… – произнес архиепископ Миланский, который не выдержал и вступил в перепалку. – Иерусалим в руках неверных! Храм Господень осквернен нехристями!

Урбан косо взглянул на него:

– И вы, монсеньор Ансельм, туда же! Какой, прости меня Господи, Иерусалим! Нам надо думать, как усилиться в Европе, среди верных католиков! Забудьте даже думать о призрачной возможности освободить Иерусалим! Это просто невозможно! Легче дотронуться до Луны, чем пробиться через пустыни, кишащие мусульманами и скорпионами! Забудьте!

– Но, вы же сами, на встрече с византийскими эмиссарами обещали подумать о вооруженной помощи? – Внезапно заговорил молчавший до этого архиепископ Бордо.

Урбан громко вздохнул. Это был вздох отчаяния из-за непонятливости его сподвижников:

– Я обещал «подумать»! Подумать! Но, не отправлять войска! Какой идиот, прости меня Господи, решится двинуться в поход? Скажите мне? Молчите? То-то же!..

Папа Римский встал и покинул комнату совета. Этим жестом он дал понять своему совету, что его решение не подлежит сомнению.

Где-то под Орлеаном. Приграничные владения короля Франции. 26 марта 1095 года.

Король Филипп тайно, сторонясь больших дорог и оживленных местечек, ехал на встречу с герцогом Гильомом Аквитанским. Его вассал и друг три дня назад прислал к нему гонца, прося о тайной и незамедлительно встрече. Король, не слушая слов мессира де Вилльбеона, которому везде и во всем мерещилась опасность, выехал в условленное место.

Филипп и его рыцари остановились возле большого креста Святого Ива, который был установлен у развилки дорог на Пуату, Бурж и Шартр около полуночи. Король и рыцари озирались по сторонам, ища в кромешной тьме герцога Гильома.

Внезапно, со стороны Пуатье послышался топот копыт. К ним подъехали всадники, среди которых, при свете зажженных факелов, Филипп узнал герцога. Отблески факелов делали лицо Гильома практически неузнаваемым.

– Здравствуй, герцог Гильом. – Сказал Филипп, подъезжая к нему. – Как видишь, я приехал и не побоялся…

– Здравствуй, Филипп, сир мой и друг… – Ответил герцог. – Это хорошо, что ты приехал. Я, честно сказать, сильно сомневался…

Филипп отъехал с ним в сторону:

– Что стряслось, Гильом? Не тяни, прошу…

– Значит так…. Ты еще, скорее всего, не знаешь о том, что папа Урбан созывал экстренный совет у себя в замке Святого Ангела в Риме?

– Нет… – пожал плечами Филипп. – Опять, наверное, насчет моей любви к Бертраде…

– И, да, и, нет…. Урбан решился… – Гильом мучительно подбирал слова. – Решился… отобрать у тебя корону твоего отца! Понимаешь?

Филипп был поражен. Он даже открыл рот от изумления, в его глазах промелькнул испуг:

– Это, что, шутка такая, Гильом?

– Такими вещами, как корона, никто не станет шутить! Этот разбойник даже хотел предложить твою корону мне! Я отказался, вернее сказать, за меня отказался мой архиепископ Бордо. Он же мне и поведал все, о чем решил на совете папа Урбан!

Филипп задумался, помолчал несколько минут, потом, поднял голову и спросил:

– Кому и когда, Гильом? Кому и когда?

Гильом посмотрел по сторонам, словно кто-нибудь мог услышать их тайный разговор, потом шепотом ответил:

– Скоро. Очень скоро. В конце лета. В Клермоне…

Филипп кивнул головой:

– А почему в Клермоне? Это же – твои владения? Ты, случаем, ничего не путаешь?

– Нет, Филипп, я ничего не путаю. Именно, в Клермоне. Это – центр Франции, он близко расположен к Арлю, Авиньону и Тулузе…. Они хотят предложить твою корону… графу де Сен-Жиль!

– Теперь понятно, почему именно Клермон. Но, почему ты, герцог, отказался?

Гильом усмехнулся:

– Я что, похож на идиота? Мне и так неплохо живется с таким сюзереном, как ты, Филипп. Ты меня особо не беспокоишь, не воюешь со мной. Наоборот! Ты «тормозишь» графа де Анжу, графа де Блуа и моего родового врага де Сен-Жиля от войны со мной. И я, тоже, торможу их, как могу! Зачем же мне, когда так все хорошо складывается, ломать мир и покой? То-то, Филипп…

Филипп обнял герцога Гильома Аквитанского:

– Спасибо за то, что не продал меня и не предал!

Гильом махнул рукой:

– Перестань! Если, не дай Бог, они «свалят» тебя, Филипп, то следующим буду я! А мне, что-то, ох, как не хочется снимать с себя корону своего отца! Мне она не мешает и мозоли не натирает!

Герцог весело и заразительно засмеялся. Филипп посмотрел на него, его тоже начинал разбирать смех:

«Поразительный человек! – Подумал Филипп, глядя на Гильома Аквитанского. – Жизнь, буквально, висит на волоске – а он смеется!»

– Спасибо, Гильом! Мне пора домой! Надо все хорошенько обдумать… – сказал король, поклонился и, крикнув своих рыцарей, поскакал к Парижу…

Гильом пожал плечами, крикнув ему вслед:

– Держитесь, сир! Пока я жив, я вам буду помощником!

Филипп, разгоняя своего коня, помахал герцогу рукой, ответив:

– Я тоже, Гильом!..

Париж. Королевский совет. 29 марта 1095 года.

Эскорт короля прискакал в Париж под утро. Филипп резко соскочил с коня, бросил слугам поводья, и, не чувствуя усталости от бешеной скачки, почти бегом взбежал на второй этаж по лестнице, успев крикнуть слугам:

– Всех членов королевского совета срочно! Я буду в каминной зале! Живо!!!

Он даже не стал переодеваться, упав в кресло, как и был, в дорожных одеждах, весь забрызганный грязью. Стали приходить его советники, многие удивленно терли свои заспанные лица. Наконец, пришли принц Людовик и Мишель де Немур.

Филипп решил, для начала, выслушать общие доклады о состоянии дел. Его «погружение в любовь» оторвало короля от практически ежедневных просмотров сводок, счетов и слушания докладов своих чиновников.

Теперь же, король Филипп I вместе с наследным принцем Людовиком сидел в каминной комнате Королевского дворца в Париже, стены которого помнили еще великого Хлодвига, и слушал доклады должностных лиц по вопросам политики, внутреннего устройства королевства, состоянием поступлений в казну. Но все эти вопросы мало интересовали короля в данный момент. Вдруг, он насторожился и прислушался внимательнее:

– Анжу разбил наголову войско графа де Блуа… – послышалось Филиппу. Он удивился:

«А ведь оно вчетверо превосходило силы графа Фулька. Все-таки, граф Фульк де Анжу был прав с этими своими новшествами с пехотой и вооружениями. Рекрутировать простолюдинов, озлобленных на бесчинства и вымогательства феодалов-владетелей, обучить их воинским навыкам, чтобы они, помня и копя злобу на прошлые обиды, рвали для меня непокорных владетелей. Надо будет продумать все, чтобы они не обратили оружие против меня. Молодец, все-таки, сынок мой Людовик, пробил-таки, у меня деньги на реорганизацию своей дружины. Ладная она стала и мобильная, надо потихоньку подбрасывать ему деньги, пусть растит силушку, она ему, ох, как пригодится, когда заберет меня Господь и призовет на Суд Свой»…

Ход его мыслей прервал Мишель де Немур:

– Сир. Возникают определенные проблемы в наших отношениях со Святым Престолом.

– Что еще желает наш дражайший папа? – Резко прервав ход своих мыслей, спросил король. – Надо же, только сейчас ты это заметил!!!

Мишель де Немур не понял тонкого замечания короля и продолжил:

– Его Святейшество папа Урбан II, хочет в экстренном порядке созвать в Клермоне, что в провинции Овернь, собор священнослужителей и рыцарства.

– Его так сильно прижал наш кузен, германский Император? – Филипп решил не показывать, что уже знает об этой тайне Рима.

– Отнюдь, Ваше Величество. Вся эта суматоха направлена будет на наше королевство. У папы великолепный повод попытаться еще раз попробовать отменить традиции галликанской церкви, утвержденные на Сен-Бальском соборе, лишить независимости наши церкви, особенно архиепископство Реймса, где исконно коронуются Французские монархи. Просто реформа церкви, которую начал еще Гильдебранд, тормозится в Германии, где императоры упираются притязаниям пап на всеобщее верховенство в избирательном праве королей и монархов. Он хочет, пользуясь временным затишьем в войне с императором, утвердиться в своем единоличном праве самому и, минуя Вас, назначать архиепископа Реймса и других архиепископов Франции. То есть решать, помазать на царство, например Людовика или кого-нибудь другого.

– Я уже знаю давно об этом! – Резко прервал его король. – Этого нельзя допустить никак.

– Согласен с Вами, но этот дражайший Урбан нашел вескую причину для экстренного созыва собора – Вашу, прошу прощения, амурную невоздержанность и роман с Бертрадой де Монфор, пока еще была жива ваша дражайшая супруга. А город Клермон в Оверни очень удобен тем, что прикрыт от нас независимыми провинциями Бургундии на западе и Ангумуа на востоке, в центре нам закрывает проход виконтство Бурж. Герцогу Бургундии Оттону папа пообещает уступить несколько монастырских земель для округления своего домена, ведь это не секрет, что он у нас самый слабый из крупных феодалов. Буржу он простит прошлые прегрешения, хватит, или еще продолжать?..

– Достаточно, твои мнения, я полагаю, уже готовы и полностью просчитаны? – Спросил Филипп, зная, что никогда его первый министр не заведет трудного разговора, если не имеет нескольких вариантов его решения. Королю понравилась такая осведомленность его министра.

Мишель де Немур посмотрел на мессира де Вилльбеона, который сидел сбоку от него. Тот кивнул. Мишель продолжил:

– Начнем с того, что все мы христиане, значит – братья во Христе. Дальше, кем был у нас папа до момента избрания его конклавом кардиналов? Правильно, архиепископ Остии, француз по крови – значит, он многих знает, и многие его у нас тоже знают не понаслышке. Был в Клюни. А, вот этот момент нам очень интересен. Послушайте меня внимательно, члены совета! В этом году, в Пьяченце, была одна интересная встреча папы Урбана, его советников и римской курии с послами греческого императора Алексея, многих греческих патриархов, которые умоляли Урбана провести агитацию для защиты земель Византии, отбитых турками – сельджуками, в том числе – Передней Азии. Антиохия и, что особенно важно, – Иерусалим. Да, да, именно Иерусалим…

– Что-то, сегодня ты совсем сам себя перемудрил! – Вставил Филипп I.

– Сами подумайте, сколько каждый год в семьях дворян во Франции рождаются мальчиков. Много. А наследство, в виду принятой майоратной системы, получает только один, старший в роде. Это еще хорошо, если остальные сыновья заделаются священниками. А если станут наемниками, которым все равно, кого громить, лишь бы пообещали землю с крестьянами. Покойный ваш кузен, Гильом Нормандский, именно мечами «младших сыновей» захватил Англию.

– Так, стоп. Я уже запутался! Пьяченца, младшие дети, Иерусалим! Говори короче, что нам надо делать, чтобы выпутаться из этой ситуации. – Нервно перебил его король.

– Есть у нас один, своеобразного склада и ума, проповедник в Пикардии, а это, слава богу, наша провинция. Петр Отшельник его зовут. Он, кстати, уже побывал паломником, и имеет на руках слезное письмо от патриарха Святой Земли Симона о необходимости военного освобождения Гроба Господня. Пусть приезжает папа Урбан, а мы уж позаботимся о том, чтобы все пошло не по римскому, а по нашему сценарию.

– Молодец, действуй. Что бы я делал без тебя, дорогой мой Мишель. – Настроение короля Филиппа заметно улучшилось. – Только боюсь и жалею об одном, что ты у меня не вечен, кто будет так помогать сыну моему?

– Монах Сугерий, вы его знаете. Предан Франции и короне, видит только один выход для достижения величия страны – это ее объединение под сенью наследственного короля, а не выборных проходимцев, как добился папа в Германии, кстати, нам на пользу. Иначе давно бы скушали нас германцы и не подавились.

– Вот и прекрасно…. Если у тебя удастся все эти «ухищрения» – озолочу! Слово!..

Мишель де Немур поклонился, едва заметно улыбнувшись. Ему нравилось поведение и настроение короля, который снова «собрался», пришел в себя после долгой любовной горячки с Бертрадой, который снова стал похож на себя в молодости, – резкого, резвого и славившегося своими трезвыми и реальными взглядами на проблемы.

Филипп оторвал глаза от какого-то пергамента, который лежал прямо перед ним, поднял глаза, и спросил:

– Скажи мне, Мишель, почему ты, зная о проблеме, возникшей у королевства с Римом, сразу же не известил меня?

– Все очень просто, сир! Мне необходимо было время, чтобы, как следует, все взвесить, просчитать все возможные варианты, найти, как мне кажется, наиболее верный способ их решения. Вот, в сущности, и всё, сир…

Филипп повел бровями, как бы соглашаясь с ходом рассуждений своего верного министра. Он отложил пергамент, встал. Постояв так с минуту, Филипп произнес:

– Именно так. Мишель! Я не вечен. Тучи слишком уж «потемнели» над моей головой. Пора уже начинать задумываться о преемнике. Подготовь мне Сугерия, этого монаха…. Он должен стать для моего сына тобой!

В это время в помещение, где заседал экстренный королевский совет, вошел герольд и громко произнес:

– Сир! Его королевское величество Гильом изволил прислать к Вашему величеству посланника с весьма срочным и крайне деликатным известием!

Весь совет пришел в возбуждение. Король также заинтересовался этой новостью.

– Неужели – война? – Удивленно произнес Мишель де Немур. Он нахмурился, словно что-то снова и снова пересчитывал в своей голове, поднял глаза на короля и сказал:

– Нет. Не война. Здесь, сир, что-то другое…

Филипп равнодушно скривился в его сторону:

– А вот мы сейчас и узнаем. – Король обратился к своему герольду. – Пригласите мессира посланника короля Англии. Мы желаем выслушать его немедленно!

В зале совета повисло напряженное молчание. Лица у всех присутствующих напряглись. Как ни старались многие из собравшихся советников изобразить спокойствие, неуверенность обстановки делала свое. Вошел посланник английского короля. К всеобщему удивлению собравшихся сеньоров это был… сам Ранульф Фламбар! Первый министр короля Гильома Рыжего!

Ранульф поклонился королю Филиппу, легко кивнул принцу Людовику, обвел своим холодным и скользким, как у змеи, взглядом. Только люди, знающие его в лицо, смогли бы опознать в простом королевском гонце, с ног до головы покрытого грязью и пылью дорог, всемогущего министра Англии.

– Добрый вам день, Ваше королевское величество! Доброго вам дня, благородные сеньоры!

Филипп молчал. Вместо него ответил Мишель де Немур:

– Здравствуйте и вы, мессир Фламбар. Как здоровье нашего соседа и вашего повелителя?

Ранульф кивнул, рассеянно улыбнулся в ответ:

– Сир! Мой повелитель, грозный и могущественный король Англии Гильом прислал меня со следующим известием, имеющим срочный и безотлагательный характер!

Король произнес, глядя в глаза Ранульфу:

– Мы все в полном внимании, мессир Фламбар…

– Сир. Король Гильом просил передать Вашему величеству, что он отказывается признавать епископа Остии законным папой Римским! Кроме этого, король Англии приказал задержаться в Англии на неопределенный срок архиепископу Кентербери. Запретив ему принять палий в Риме.

Возглас удивления пробежал по комнате. Филипп, честно говоря, и сам удивился этому известию из Англии.

– Мы уважаем волю вашего могучего и грозного повелителя и нашего доброго соседа – короля Гильома. – Спокойно ответил Филипп.

Ранульф Фламбар поклонился и продолжил:

– Мой грозный повелитель решил, таким образом, отстаивать независимость английских церквей от диктата Рима. Король Англии решил взять пример с вашего королевства, которое отстаивает интересы франков от алчности римлян!

– Спасибо, мессир Ранульф. Мы тронуты заботой короля Гильома. – Холодно ответил Филипп. – Это – все?

Ранульф погладил свою небольшую бородку:

– Нет, сир, это еще не все. Этим своим известием, мой король ставит вас в известность, что он, когда придет время, станет атаковать вас и ваше королевство!

Филипп поднялся с кресла и грозно спросил:

– Пес! Это – объявление войны? Ты, безродная тварь, даже не знаешь правил объявления подобного! Я тебя, пса безродного, вздерну, словно вора! Пошел вон, пока я добрый!

Фламбар поклонился, в его глазах промелькнул испуг. Он прекрасно понимал, что его низкое происхождение может сыграть с ним страшную шутку:

– Простите, сир…. Я только исполнил волю Гильома…. Простите меня, сир…

Филипп улыбнулся, увидев его испуг:

– Ладно. Можешь проваливать в свою Англию, к своему королю, своим дождям и грязи. Задумаете войну, – мы не откажемся! А теперь, чтобы духу твоего здесь не было!.. Ответь мне, напоследок, неужели архиепископ Кентербери дал свое согласие на эти планы вашего короля?

– Нет, сир! Раскольник и мятежник Ансельм, которого вы считаете архиепископом Кентербери, пришел в несогласие с королем Гильомом и был вынужден покинуть пределы королевства! По нашим сведениям, вышеназванный смутьян Ансельм сейчас должен находиться в пределах вашего королевства, или землях германских княжеств империи. Мой король просит Ваше величество оказать помощь в задержании и отправке под конвоем монсеньора Ансельма для суда короля Гильома!

Филипп даже причмокнул от удовольствия, услышав эти важные известия. Он холодно кивнул и произнес в ответ, рассеянно теребя свои четки, богато инкрустированные золотом и драгоценными каменьями:

– Мы с пониманием отнесёмся к просьбе короля Гильома. По возможности, если вышеназванный монсеньор архиепископ окажется в наших пределах, мы попытаемся исполнить это прошение и попробуем миром уговорить Ансельма возвратиться в Англию, оставленную на произвол судьбы без его попечительства и заботы о пастве. Прощайте, мессир Фламбар…

Фламбар поклонился и быстро покинул комнату совета. Филипп посмотрел на членов совета:

– Беда никогда одна не приходит! Ей, собаке, лучше парами ходить! Теперь еще и война, того гляди…. Вот и думай теперь, что лучше! Отлучение или война с этим бешеным Гильомом…

Члены совета в нерешительности молчали. Король посмотрел на них, перевел свой взгляд на молодого принца Людовика, который от возмущения раскраснелся, словно рак, хитро подмигнул ему:

– Спокойствие, мессиры. Пока архиепископ Кентербери вне пределов королевства Завоевателя – нам ничего не угрожает! Понятно вам?

Члены совета кивнули ему в ответ. Филипп почесал свой подбородок, встал, подошел к окну. Ясное небо ослепительного и пронзительного синего цвета раскинуло свои крыла над дворцом, замком и прилегающими к нему окрестностями. Король втянул в себя воздух, наслаждаясь весенней свежестью пробуждающейся после спячки природы, повернулся к членам совета и, глядя в глаза Людовика, произнес:

– Вы еще позабыли о Нормандии. Герцог Робер не позволит частям Гильома высадиться у себя на побережье! Он не пойдет против своего сюзерена – короля Франции! Думаю, что у нас есть около года, или, чуть больше…

Мишель не Немур тихо заметил:

– Сир. А что мы будем делать по поводу Клермона?

Филипп вернулся к столу, плюхнулся в кресло и, рассматривая свои руки, ответил:

– Об этом надлежит думать вам, мессир не Немур. Кстати, мне очень понравился ваш план относительно «помощи» Иерусалиму. Подумайте, кого из священников нам «подсунуть» папе Урбану в качестве духовного и религиозного руководителя «Клермонской аферы»? Выберите верного короне епископа, на худой конец – аббата! Просто великолепно, если этот священник, помимо своей церковности, будет неплохим рубакой и воином.

Мишель де Немур сморщил свой лоб, размышляя над словами короля. Филипп вздохнул с каким-то облегчением, словно тяжелый камень упал с его души:

– Все! Члены совета свободны! Мессир де Немур и вы, принц Людовик, останьтесь со мной.

Советники встали и покинули комнату, оставив короля наедине с Мишелем и Людовиком.

VI глава. Дар Анны Киевской внуку

Париж. Королевский совет. 29 марта 1095 года.

Филипп подождал, пока комната совета не опустела, вызвал рыцаря охраны и приказал ему охранять вход в комнату, запретив пропускать к ним посторонних. Рыцарь поклонился и вышел, закрыв за собой дверь. Рыцарь крикнул своих помощников, и они встали караулом возле входа. Король, убедившись, что их никто не услышит, заговорил, обращаясь к принцу и мессиру Мишелю:

– Сеньоры! Я специально оставил вас, чтобы обсудить кое-какие мелочи, оставшиеся нерешенными на совете.

Людовик придвинулся к столу и прислушался. Мишель де Немур вынул лист пергамента из кожаного футляра и собрался, было, начать записывать слова короля. Но Филипп, косо взглянув на него, сказал:

– Писать не надо. Слушайте меня внимательно и запоминайте. Все, что будет сказано в этой комнате, должно умереть в вас! Дела действительно очень плохо складываются для короны и меня, в частности! Людовик еще очень молод и неопытен. Скорее всего, а дело складывается именно так, папа Римский остановит свой выбор на графе Раймоне. Он бездетен, послушен воли Рима, станет куклой в руках Святого престола.

Мишель вставил, прервав короля:

– Сир! Простите за наглость, я перебиваю вас, чтобы сказать одну маленькую идейку, что промелькнула у меня в голове. Вряд ли, мессир Раймон де Сен-Жиль решится принять корону.

Филипп взглянул на него:

– Договаривай, раз начал…

– Сир. Граф очень слаб у себя в домене, к тому же, он опасается атаки со стороны Аквитании и Пуату. Герцог Гильом давно вынашивает планы объединения корон Готии и Тулузэна со своими коронами Аквитании и Пуату. Поэтому, сир, графа куда легче будет завлечь в крестовый поход к Иерусалиму, чем в поход за короной Капетингов!

Филипп надул щеки, размышляя над словами своего советника. Он шумно выдохнул, засмеялся и сказал:

– А, прости меня, с какого перепугу наш милейший граф Раймон вдруг кинется за тридевять земель, оставляя у себя герцога Гильома Песенника? Ты же сам сказал, что граф Раймон – разумный сеньор!

Людовик с интересом слушал разговор своего отца с первым министром. Мишель ответил:

– Так, сир, вы не поняли меня!..

– Да как тебя понять, если ты толком еще ничего не сказал! – Засмеялся Филипп, погладив себя по животу. – Выкладывай, пройдоха!

Мишель засмеялся, – король в хорошем настроении:

– Сир! Согласно канонам папы Григория относительно воинов-паломников, убывающих для освобождения святых мощей в Испанию, существует положение о Мире Божьем! Это положение – своего рода охранная грамота, которая защищает земли, имущество и наследство вооруженных рыцарей на весь период их военных и богоугодных дел! Мы, только придется сильно постараться, постараемся запустить этот документ на соборе в Клермоне! Если дело, конечно, пойдет по нашему плану. Папа Римский не сможет отказать в утверждении охранной Буллы крестоносцам! Тем более, что он и его предшественники делали это не один раз, отправляя Христовы рати в Испанию для охраны Сен-Жак-де-Компостель и освобождение городов из-под власти мусульман.

– Так это Испания! А тут – идти придется на «чертовы кулички»! Прости меня Господи! Клянусь Святым Дэни, если у тебя все получится – ей Богу, озолочу!

Мишель смутился, его лицо покрылось мелкой рябью морщинок – было видно, что он нервничал:

– Спасибо, сир. Я постараюсь, только…

Филипп снова удивился, он хлопнул по столу:

– Ну, и что снова ты «забыл» сказать мне?

– Сир. Дело об Англии…

– А-а-а…

– Король Гильом, отказался признать власть и легитимность избрания папы Урбана. Значит, если все отправятся в крестовый поход, – он останется в Англии и сможет атаковать наши земли.

Король задумался:

– Верно! Но, так ведь и я тоже отлучен папой! Я тоже останусь дома!

– Верно, вы останетесь, но ваши рыцари могут уехать для освобождения Иерусалима и Гроба Господня! Что нам тогда делать? С кем обороняться? Денег у нас будет, пожалуй, раз в семь меньше, чем у короля Гильома! А он, как мне докладывали, усиленно вербует и покупает наемников в Брабанте, Фландрии и остальных северных княжествах…

Филипп не удивился словам Мишеля:

– Ну и что. Гильом в конец разуверился в своих нормандцах! Ты же сам мне, третьего дня, докладывал о том, что Гильом Рыжий своими завышенными поборами и податями буквально «высушивает» своих подданных! Он даже в прошлом году собрал в Гастингсе «фирд», приехал, посмотрел на ополченцев, содрал с каждого по десять, или около этого, шиллингов серебром, а потом, взял, да и распустил их по домам! Думаю, что в ближайшее время король Англии не решится атаковать нас. Как твое мнение, сын? – Филипп обратился к Людовику, который все это время молча слушал их разговор.

Людовик поднял глаза к потолку, подумал немного, потом ответил:

– Конечно, вы оба правы. Каждый по-своему! Папа Римский, действительно, не станет вмешиваться в распрю двух отлученных от церкви королей! Более того! Она пойдет ему на пользу, так как ослабит и Францию, и Англию! Только, на месте Гильома, я бы стал действовать по-другому!

Филипп искренне удивился и обрадовался тому, что его принц стал всерьез задумываться о политике и королевстве. Мишель де Немур кивнул принцу, прося его продолжить свои мысли. Людовик немного прокашлялся – его голос ломался, как у любого подростка:

– Отец! Мессир советник! Королю Гильому, чтобы быть совершенно уверенным в своей победе, надо сделать совсем другое. Прежде чем напасть на Францию, у которой есть молодой наследник короны, то есть я, Гильом должен убрать принца Людовика! Устранить династическую проблему! Тогда, после смерти молодого принца, у короля Филиппа, – Людовик выразительно посмотрел на отца и Мишеля, – не будет законного продолжателя рода! Вы не поверите, но папский легат – монсеньор Гуго де Ди на удивление тепло и хорошо относится ко мне, считая именно меня наиболее удобной фигурой, чтобы занять престол Филиппа, моего отца!

Филипп от неожиданности онемел:

– Так что? Гуго де Ди разговаривал с тобой у меня за спиной? И я ничего не знал об этом? И ты мне ничего не сказал? Молодец! Такого я от родного сына не ожидал услышать! Представляешь, – король повернул голову к Мишелю де Немуру, – этот разбойник уже вынашивает планы примерить на свою голову мою корону!

Мишель вздохнул, собрался с мыслями, и ответил:

– Сир. Как бы вам сказать, чтобы не обидеть…. Я знал об этой встрече и беседе. Мало того, именно мы ее и соорудили! Нам очень помог монсеньор Гуго, аббат монастыря Сен-Виктор. Он – человек уважаемый в Риме и папской курии, к тому же, он – наставник и воспитатель молодого принца. Мы подумали и решили, что лучше всего «подсунуть» папе Людовика, изобразив его «обиду» на вас и Бертраду, смерть матери и все такое, чем…

Филипп все понял. Он искренне удивился и обрадовался мудрости своего сына и министра:

– Молодцы! Ничего не скажешь! Просто молодцы! Ловко вы придумали, даже я, сначала, разозлился и удивился! Что же тогда говорить о папе Урбане и его идиотах!

Людовик улыбнулся, положил руку на большую ладонь своего отца:

– Отец. Поверь, нам было очень тяжело и гадко изображать из себя предателей и трусов! Только, это было очень нужно сделать, иначе корона могла слететь с твоей головы…

Филипп налил вина, выпил его большими глотками, вытер губы и ответил:

– Спасибо, Людовик. Прости, что сомневался в тебе! Ай, да, бабуля! Передала-таки, свою хитрость и мозги внуку! – Филипп перекрестился, вспоминая свою мать – Анну Киевскую. – Береги себя, сынок! Ей Богу, из тебя вырастет прекрасный и неожиданный для Рима и папы Римского король Франции! А теперь так, – Филипп обратился к Мишелю де Немуру. – Людовик прав! Срочно обеспечь ему надежную охрану из проверенных людей! Кого собираешься поставить командиром личной гвардии принца?

Мишель сразу же ответил:

– Мессира Антуана де Сент-Омера! Он, как наставник и воспитатель Людовика, просто души не чает в нем. Вот, пусть и охраняет со своими головорезами!

Король кивнул, соглашаясь со словами советника:

– Так, с этим вопросом покончили. Да! Пусть проверяют всю пищу, подаваемую моему сыну.

– Уже делают, сир…

– Прекрасно. Тогда, давай, вернемся к нашим «баранам»! Кто из священников королевства наиболее подходит для одурачивания папы Урбана? Ты уже подумал, или надо дать время?

Мишель засмеялся:

– Сир! Вы и сами знаете, что лучше монсеньора епископа Адемара де Монтейля никто не подойдет! Он, сами знаете, даже на мессу приходит в кольчуге и при оружии, скрывая все это под священными одеждами! Лучше чем он, мы, вряд ли, найдем! К тому же, он происходит из рода, верного и преданного вам и короне Франции. Только монсеньор Адемар…

– Ну, Адемар, так Адемар! Тебе, право, виднее! Все! Теперь, можно и расходиться! – Король встал.

– Отец! У меня будет одна маленькая просьба! – Людовик умоляюще посмотрел на отца.

Филипп вздохнул, улыбнулся и погладил его по голове:

– Говори, сынок…

– Отец! Дай мне денег для создания конной бронированной армии молодых рыцарей моего возраста и конных арбалетчиков! Это…

– Ты смотри! Уже армию себе собрался делать! Ладно! Немного деньжат, так уж и быть, подкину! Верно, Мишель? Дадим мальчику ливров на «игрушки»?

– Отчего же не дать. Дадим, сир! Непременно дадим! Людовик, вечерком загляни ко мне! Есть пара вопросиков. Понял?

– Понял! Спасибо! – Принц выбежал с радостным видом из комнаты.

– А, мальчишка-то, головастый!

– Это точно, сир!.. Принц должен, ей Богу, должен вырасти в прекрасного короля! Я все смотрю на него и не перестаю удивляться…

Филипп весело взглянул на советника:

– Чему это ты не перестаешь удивляться, Мишель?

– Тому, сир, что природа, слава Богу, не решила снова «отдохнуть» на потомстве Гуго Великого!

– Ах! Ну, ты и разбойник! Это что – на мне природа, значит, «отдохнула»?

– Ха-ха-ха! – Рассмеялся Мишель, весело смотря на короля. – Нет, сир! Я бы сказал так – «не совсем»!

Мишель и король громко рассмеялись…

VII глава. Призрачный блеск короны Хлодвига

Авиньон. Владения католической церкви. 5 – 11 ноября 1095 года.

Папа Урбан торжествовал. Гонцы, посланные курией Рима к знатным баронам, графам и сеньорам Франции, Барселонского графства и земель Лотарингии, возвращались, везя с собой радостные вести. Архиепископы, епископы, аббаты, герцоги, графы, бароны и сеньоры согласились прибыть в графство Овернь, столицу которого – город и крепость Клермон папа Урбан избрал местом проведения этого представительного собрания.

Новость, доставленная час назад измученным долгой дорогой и бешеной скачкой гонцом, особенно пришлась по душе понтифику. Граф Раймон де Сен-Жиль, после долгих раздумий, метаний и сомнений решился-таки принять корону Франции.

Урбан с довольным видом, совершенно не скрывая своей радости, потирал руки, пальцы которых буквально были унизаны драгоценными перстнями. Архиепископы Милана, Арля и Нарбонна, соратники Урбана и творцы этого собора, знали причину радости римского первосвященника.

Единственным «темным облачком», смущавшим небо над головой папы Урбана, было известие об открытом неповиновении короля Гильома Английского, осмелившегося прогнать своего архиепископа и отказавшегося признавать власть и законность избрания папы Урбана.

Урбан поморщился, вспоминая горестные стенания архиепископа Ансельма, жаловавшегося на притеснения Гильома. Папа, как мог, пытался утешить Ансельма, но, по большому счету, он только бессильно разводил руками, сотрясая воздух словами пустых угроз. Ансельм смог только добиться обещания папы отлучить короля Гильома от церкви и на соборе в Клермоне наложить интердикт на королевство Англии.

Папа Римский сегодня рано проснулся, с крайним нетерпением провел утреннюю мессу, вызвав удивление у гостей и его курии. После обеда, папа Урбан не выдержал и отдал команду начать выдвижение к Клермону:

– Монсеньоры! Нам пора! Господь больше не может ждать нашу вялость и терпеть богопротивные поступки короля Филиппа. Выезжаем в Клермон. Граф Раймон должен будет встретить нас в Руэрге, что на его северной границе. Оттуда, с его рыцарством, которое будет нашим щитом и мечом последующей кары Господней, мы проследуем к месту собора. Архиепископы Испании, Лотарингии, земель империи и королевства франков уже, наверное, скоро подъедут к Клермону…

Свита папы Римского вздохнула, и стала собираться в дорогу. К величайшему раздражению Урбана, сборы в поход продлились около недели. Архиепископам и членам папской курии так сильно не хотелось расставаться с роскошью и бездельем отдыха, царившего при дворе папы в Авиньоне, что Урбану пришлось несколько раз повысить свой голос на них, вызвав бурю восторга у челяди и прислуги.

Караван папы Римского, делая частые остановки в городках и монастырях, медленно, но неуклонно, приближался к Клермону, застревая в грязи разбитых дорог, промокая насквозь под непрерывными проливными противными дождями Окситании…

Тулуза. Дворец графа Раймона IV де Сен-Жиль. 6 ноября 1095 года.

Граф Раймон де Сен-Жиль был, если не испуган, тогда, уж точно, удивлен прибывшим гонцом от герцога Аквитании, который вызывал его на срочную и личную беседу к пограничной крепости Марманд, что лежала как раз на западной границе графства, оберегая земли Тулузы от алчных и воинственных рыцарей герцога Гильома Аквитанского. Собрав практически всех рыцарей своего графства, граф выехал к месту встречи.

Мерзкая осенняя непогода, с вечными ливнями и порывистыми ветрами, действовала на нервы графу Раймону, вызывала неприятные ноющие боли в местах заживших ран и травмированных костей. Графа последние три дня мучил больной зуб, напрочь лишив его сна и покоя. Раймон, как мог, оттягивал неизбежный визит придворного лекаря, способного только причинять ужасную боль, выдирая зубы своими жуткими клещами. Он прикладывал компрессы, грел и охлаждал больной зуб, полоскал рот растворами соли, жевал чеснок и прикладывал его к зубу, – бесполезно. Боль, словно в насмешку над графом, не отступала а, наоборот, все усиливалась и усиливалась. Но, это были, можно сказать, мелочи! На третий день мучений, щека графа Раймона раздулась, десна опухла, делая жизнь его еще невыносимее. Граф плюнул, и позвал лекаря.

Маленький, лысый и тщедушный старичок, мэтр Диего, которого он привез из своего последнего испанского похода в земли мусульман Кордобы, попросил рыцарей подержать графа за плечи, шею и руки, выхватил свои жутчайшие щипцы, смахивающие на орудия палачей, нежели на медицинский инструмент, и, резким рывком вырвал зуб у графа де Сен-Жиль. Раймон охнул, в его глазах потемнело на миг, но, боль, словно по мановению волшебной палочки, исчезла, оставив ноющую пустоту и приятное облегчение. Лекарь, напоследок, крепко шлепнул деревянным молотком по раздутой щеке графа Раймона, заставил его сплюнуть и прополоскать горло раствором соли. Раймон, нехотя, подчинился приказам лекаря, подумав про себя:

«Стану королем, – повешу мерзавца! Нет! Сдеру с него шкуру! Живьем!..»

Граф Раймон улыбнулся старику-лекарю и поблагодарил его.

«Странная, все-таки, эта судьба! – Подумал граф. – Четыре дня назад, я еще и помыслить не мог о том, что смогу стать… королем Франции! Сидел себе, охотился, собирался жениться. И вдруг! На тебе! Папский гонец с буллой Его святейшества, который предложил мне корону Хлодвига и Карла Великого! Я, как дурак, на радостях напился холодного вина, принесенного слугами из моих подвалов, охладил его в леднике, и вот, пожалуйста, зуб разболелся! На ровном месте, буквально, взял, да и лишился крепкого зуба! Зато, получил корону…»

С этими мыслями, граф вскочил в седло и приказал своим рыцарям начать движение к Марманду.

«Надо еще успеть вернуться к восточным границам, чтобы в Руэрге встретить папу Урбана. Надо успеть! Интересно, чего это герцог зовет меня на встречу? Может, он хочет принести мне оммаж? Нет! От Гильома такого не дождешься? А-а! Он, наверное, прослышал о моей дружбе с папой Урбаном, и будет просить меня похлопотать о снятии с него очередного отлучения от церкви! Или… черт его знает, этого взбалмошного Гильома!..»

Ночь незаметно окружила графа и его рыцарей. Дождь прекратился, открыв прекрасное ночное небо Окситании над их головами, усыпанное миллиардами звезд. Ветер стих, только грязь чавкала под копытами коней. Один из рыцарей графа затянул какую-то веселую песню, которую тут же подхватил отряд. Раймон, сам не замечая, стал тихонько подпевать…

– Тьфу! Опять, это Гильом Песенник! – Выругался Раймон. – Даже песня, которую поют мои рыцари, – его!..

Город и крепость Марманд. Граница графства Тулузы и Аквитании. Мост через реку Гаронна. 10 ноября 1095 года.

Рано утром, когда туман над Гаронной еще не успел рассеяться, граф Раймон и его рыцари въехали через южные, или Тулузские, ворота в Марманд. Кастелян города и крепости, старый и седой рыцарь Диего де Кастро, приветствовал графа. Несмотря на раннее утро и свой преклонный возраст, рыцарю было почти шестьдесят лет, сеньор Диего был в кольчуге и шлеме.

– Здравствуй, мой верный сеньор Диего! Чего это ты, в такую рань, уже в кольчуге расхаживаешь? – Весело приветствовал его Раймон, протягивая руку для поцелуя.

Рыцарь учтиво поклонился, прикоснулся губами к перчатке графа:

– Ваша светлость! Герцог Гильом Песенник со своими аквитанскими рыцарями уже на левом берегу Гаронны! Они подъехали еще вчера утром, разбили лагерь прямо возле большого моста через реку! Опасаюсь, как бы чего худого не сотворил герцог Гильом!..

– Брось, старик! Все нормально! Герцог ждет меня. Мы с ним договорились повидаться сегодня на мосту через Гаронну возле твоего Марманда. Не беспокойся!..

– Слава Богу, ваша светлость! – Старик вытер лицо рукой. – Я пойду, скажу ребятам, чтобы не волновались?..

– Ступай, ступай…

Граф проехал по узким улочкам еще спящего города и выехал к мосту через Гаронну. Сквозь туман, стелившийся над низиной, смутно проглядывались палатки и значки Аквитании, Туара, Марша, Лимузэна, Ангумуа и Пуату.

«Хм. Герцог прибыл с внушительным эскортом… – Подумал Раймон и протрубил в рог. С другого берега пронесся ответный звук рога. – Однако. Герцог, оказывается, уже не спит и ждет меня. Неужели, у него хорошие агенты в моих землях? А, может, он уже знает о предложении папы Урбана?..»

Раймон тряхнул головой, отгоняя эту мысль, которая прочно засела в его голове. Туман, между тем, все еще не расступался, окутывая мост больше чем наполовину его длины. Граф крикнул, сложив руки у рта:

– Герцог Гильом! Я, Раймон де Сен-Жиль! Ты звал меня?

Из тумана раздался веселый голос Гильома:

– Ждал! Я очень, ты даже не поверишь, ждал тебя! Выходи на середину моста! Я уже иду!

Раймон насторожился. Он не был трусом, о его храбрости и отваге слагались истории, его яростные и дерзкие рейды против мусульман Испании становились «притчей во языцах». Но, сегодня, какой-то непонятный испуг, словно зимний мороз, пробежался по коже графа:

– Я иду, герцог! Но, я буду не один!..

– Ладно! Черт с тобой! Бери с собой хоть всю свою ораву и толпу чертей из преисподней!..

Голос герцога приближался и, внезапно, прямо перед графом Раймоном из тумана возник силуэт герцога Аквитании. Гильом был в чешуйчатой броне, явно испанской или наваррской работы, мягкой и надежной, которая не стесняла его движений и не сковывала при битве на мечах. Шлем, герцог не надел, он шел с непокрытой головой, высокий, светловолосый, статный. Только меч и кинжал были на нем. Он подошел к растерянному Раймону и протянул свою руку, закованную в кольчужную рукавицу:

– Привет, кузен! Как дела? Здоровье?..

– Нормально, Гильом…

Гильом ухмыльнулся, посмотрел по сторонам, словно высматривая кого-то в тумане:

– Что-то у тебя, Раймон, какой-то странный вид. Ты, часом, не заболел? Или, ты плохо спишь по ночам? Может, известия, какие? – Словно издеваясь, спрашивал его герцог.

– Да. Зуб у меня болел почти четыре дня. Совсем измотал он меня…

– Ой-ой! Надо внимательнее следить за зубами! Не следует напиваться, словно скотина какая-то, холодного вина из ледника!

Граф испугался: «Неужели, герцог знает о визите посланца папы Урбана?»

– И, да, и, нет. Больше, наверное, зуб измучил…

– А-а-а…. А, я, грешным делом, подумал, что ты совсем голову от счастья потерял! Не знаю, как я сам повел бы себя… – сделав загадочный вид, сказал Гильом Аквитанский.

Граф де Сен-Жиль отступил на шаг, испуганно оглянулся назад, и ответил:

– Не понимаю, о чем это ты?..

Гильом подошел вплотную к нему, заглянул ему в глаза своим пронзительным и холодным взглядом светлых голубых, словно лед, глаз:

– Мне-то, прошу тебя, голову не морочь! Или ты думаешь, что я, герцог Гильом Аквмтанский, похож на дурака? У меня нет желания играть с тобой, кузен, в прятки!

Раймон положил руку на эфес меча, выставил одну ногу вперед, принимая устойчивую позицию:

– Я не сомневался, что ты, кузен, жутко осведомленный человек! Да. Мне, на днях…

– Тебе, словно дурню, подсунули химеру! Ты, случаем, не дал своего согласия?

Раймон подбоченился и ответил:

– А, что, если и дал?..

Гильом плюнул на бревна моста, растер плевок ногой, поднял голову и пристально посмотрел на него:

– Ты – идиот! Ты просто идиот, кузен!..

Раймон покраснел от возмущения:

– Ты, слова-то, подбирай! Ответить можно за такое!..

Гильом засмеялся:

– Ой! Как я испугался! Граф Раймон! Слушай меня и запоминай! Больше я повторять не буду! Ты, ни словом, ни вздохом, ни взглядом своих бесстыжих глаз не выдашь наш разговор! Если же ты, кузен мой, проговоришься, особенно папе Урбану, клянусь Богом и Адом, я так перетрясу все твое графство! Ей Богу! Это будет почище исламского завоевания Тулузы при Пипине Коротком! Ты меня понял, кузен Раймон? Я разорю земли Тулузы и Альбижуа! Я захвачу Тулузу и присоединю ее к своей Аквитанской короне! Откажись от короны Филиппа!..

Граф насторожился. Угрозы Гильома были реальными. Армия Аквитании, Пуату и остальных земель герцога была одной из сильнейших на всем Юге Европы. Угроза удара в тыл, по незащищенным землям, во время похода на Париж сильно озадачила графа Раймона. Он смотрел на улыбающегося герцога, взвешивая каждое его слово. Страх сковывал его.

– Но, почему, Гильом? С какого перепугу ты вдруг взялся защищать короля Филиппа? Он же слаб. Его трон шатается, корона, вот-вот, слетит с его головы! Или, может быть, ты обиделся на папу Римского? Да! Ты обиделся, что он не предложил корону франков тебе!

Гильом развернулся и пошел на другой берег, не отвечая Раймону. Потом, он резко обернулся:

– Дурак ты, Раймон! Дурак! Я защищаю Филиппа именно потому, что он слаб! Его слабость позволяет нам с тобой спокойно жить и править в свое удовольствие! Ты думаешь, что сможешь удержать в своих руках Север Франции? Это глупость, Раймон! У Филиппа есть законный наследник! Если кто-то и должен принять корону Хлодвига – пусть это будет принц и сын Филиппа! Короче! Если ты решишься на предложение папы Урбана, – тебе конец! Понял меня, кузен?..

Раймон посмотрел на Гильома. Решительный вид герцога отрезвлял его, опуская на землю. Витание в облаках мечтаний о короне франков заканчивалось. Граф решительно и больно «упал с небес». Корона Капета и Хлодвига улетучивалась, превращаясь в зыбкий утренний туман.

– Но, я уже дал свое согласие… – растерянно ответил Раймон, пытаясь сопротивляться напору герцога. – Что мне теперь сказать папе Урбану на соборе? Я, честное слово, не могу отказаться!

– Ну, тогда, готовься, кузен! Я буду рядом…

– Но, герцог Гильом, ты же отлучен от церкви! Ты не сможешь присутствовать на соборе, твой голос не имеет силы! Как ты сможешь помешать мне и папе Урбану?

– Увидишь, кузен. Я стану лагерем рядом с вами. Посмотрю, послушаю, пообщаюсь с рыцарством, германскими сеньорами, а там видно будет!..

– Не знаю, как это у тебя получится… – нерешительно ответил граф, сомневаясь в своем согласии принять корону. – Весь мир может ополчиться на тебя!

– Ничего! Как-нибудь, справлюсь! Пока весь твой «мир» будет ополчаться на меня, я разорю и сожгу твои земли, кузен! Сожгу и разорю! А твою глупую голову, граф Раймон, я лично отсеку мечом, надену на пику и воткну ее на центральной площади Тулузы! Воткну и напишу: «Голова Раймона – графа Тулузы и большого дурака!»

– Это – война? Ты, герцог Гильом, решил объявить мне войну?

– Да пошел ты!.. Сам решай! Я уже все сказал! Для начала, я задержу тебя под Мармандом! Ты не уйдешь отсюда, видя мою армию! Ты будешь стоять, и ждать меня, Раймон. Папа Урбан, не увидев тебя на соборе, не решится вручить тебе корону! Я прибуду в Клермон к четвертому, последнему, дню собора. А ты, кузен, прибудешь со мной! Твоя армия будет плестись у меня в хвосте, охраняя свои земли и тая от города к городу!.. Решай сам!

Гильом развернулся, махнул рукой и исчез в утреннем тумане, который своим молоком обволок уже всю реку, скрыл мост.

Раймон повернулся и пошел в город. Корона Капета и Хлодвига, словно призрачный сон, рассеивалась…

VIII глава. Собор в Клермоне, или величайшая афера средневековья

Город Клермон. Графство Овернь (принадлежит герцогу Аквитанскому). Лагерь короля Филиппа. 26 ноября 1095 года.

Филипп спал, когда почувствовал, как чьи-то нежные губы тихонько целуют его за ушком. Он нехотя приоткрыл глаза и стал медленно просыпаться. Бертрада что-то мурлыкала ему на ушко, но ее страстный шепот еще не доходил до сонного короля. Он потянулся, широко и размашисто изогнувшись на кровати, зевнул и поцеловал в шейку Бертраду де Монфор.

– Ах, ты, моя лисичка… – со сладкой истомой в голосе произнес Филипп. – Опять, чуть свет, ты меня будишь своими нежными поцелуями…

Он улыбнулся, обнял Бертраду, нежно прильнувшую к нему.

– Милый, ты мне обещал, что, наконец-то, поговоришь с Его святейшеством папой о признании нашего брака законным… – надув губки и сделав обиженный вид, произнесла Бертрада де Монфор.

Филипп грустно и тяжело вздохнул, закатив глаза к небу. Если честно сказать, его уже начинала утомлять непонятная нетерпеливость Бертрады. Она словно не понимала о существовании куда более серьезных проблем в жизни Филиппа.

– Бертрада. Ты опять! Пойми же, сейчас не может быть даже и речи о признании нашего брака! Папа Урбан настроен на решение совсем иных вопросов…

– Вот! Так всегда! – Обиделась уже всерьез Бертрада. – Вечно вы, мужчины, отговариваетесь от женщин, прикрываясь какими-то проблемами «иного характера»! Мне надоело чувствовать себя наложницей! Я хочу стать королевой Франции! Сидеть рядом с моим супругом – королем, принимать гостей, послов! Мне надоело прятать глаза от людей, слушать ехидные шепотки, когда я прохожу мимо или проезжаю в повозке!..

Филипп покачал головой:

– Ну, как, скажи мне, объяснить тебе! На этом соборе у меня, вот-вот, могут отнять корону! Понимаешь, Бертрада, корону моих предков!..

Бертрада испуганно вытаращила глаза:

– Как? Неужели…

Филипп грустно кивнул:

– В том-то и дело, что это не шутки! Мало им отлучения меня от церкви! Они хотят еще наложить интердикт на королевство и отнять корону…

– Боже мой! – Взмахнула руками Бертрада. Она обняла Филиппа, прижав его голову к своей груди. – Прости меня, милый. Я верю – ты выпутаешься…. А почему они тянут до сих пор? Собор же начался восемнадцатого ноября?..

– Ждут, видимо, кого-то… – грустно ответил Филипп. Он не решился сказать ей, кого именно ждет папа Урбан.

– Господи, может, пронесет… – перекрестилась Бертрада.

В это время у входа в палатку короля послышался кашель. Филипп понял, что это к нему. Он поцеловал Бертраду и сказал ей:

– Ладно. Беги пока к придворным женщинам. Поговорите там о всякой ерунде, я сейчас буду занят…

Бертрада чмокнула Филиппа и вышла через второй выход из палатки.

– Входите!

В палатку вошел гонец в сопровождении рыцарей охраны короля. Было видно, что он очень торопился. Вся его одежда была в грязи и промокла от частых пребываний под нудными осенними дождями. Он поклонился и произнес, коверкая французские слова певучим южным акцентом:

– Сир. Герцог Гильом просил предать, что «кукла» сможет приехать только к обеду…

– Спасибо тебе, быстрый гонец! – Филипп снял с пальца перстень и протянул его гонцу. – Прими от меня в знак признательности!

Гонец низко поклонился, принял перстень и, не поднимая головы, удалился из палатки.

– Ха-ха-ха! Ай, да Гильом! Молодчина! Сумел-таки продержать графа Раймона! Я представляю, как бесится папа Урбан, ожидая вестей от графа и «нового короля франков»…

Король вышел из палатки, посмотрел на осеннее небо. Оно, к его удивлению, прояснилось. Дождь, шедший без перерыва несколько дней, прекратился. Выглянуло осеннее солнце, которое пыталось робко отогреть промокшую землю. Король втянул ноздрями воздух, наслаждаясь ароматами осени.

– Хорошо! – Он повернулся к слугам. – Одевайте меня, олухи! Живо!

Слуги бросились одевать короля. Он улыбался, помогал им, насвистывая какую-то веселую мелодию. В принципе, он уже, практически, победил!

Наступил последний день большого христианского собора. 26 ноября 1095 года много знатных владетелей собралось в Клермоне по зову папы Урбана II. Присутствовало 14 архиепископов, 250 епископов, более 400 аббатов и множество рыцарей из Южной Франции, издревле недолюбливавших северян еще с покорения их земель Хлодвигом.

– Хорошо, теперь я заставлю Филиппа согнуть свою выю под мой сапог. – Радовался Урбан, открывая собор восемнадцатого ноября. – Я раздавлю его! Но, где же граф Раймон? Почему он задерживается? Может быть, что-нибудь случилось?..

Случилось. Армия графа Раймона была, буквально, прикована к армии герцога Гильома, раскинувшего свои палатки возле Марманда. Герцог простоял неделю, после чего, снялся и, неспешным маршем двинулся на северо-запад по направлению на Овернь. Граф Раймон, как и предсказывал Гильом, следовал за ним по пятам, оставляя своих рыцарей в приграничных гарнизонах для обороны замков, крепостей и земель. Его армия таяла на глазах. Еще в начале ноября, граф Раймон радовался тому, что смог собрать под свои знамена почти тысячу конных рыцарей. Теперь же, с ним следовало только четыреста пятьдесят конных рыцарей…

Граф Раймон нервничал, злился, но, ничего не мог поделать.

Нервничал и злился папа Урбан. Вот уже долгое время он, только и делал, как оттягивал вопрос о лишении короля Филиппа прав на Францию. Его стройная схема проведения собора начинала рушиться, увязая в мелких спорах и вопросах.

С открытия собора все пошло как-то не совсем так, как распланировал папа Римский. Почти все его требования в мягкой форме отстранили, удовлетворив лишь часть, да и то, к злости герцога Оттона Бургундского в его родной вотчине. Не дали округлить домен одному и выпустили, как черта из табакерки, Петра Отшельника на центральную соборную площадь с проповедью как раз в то время, когда Его святейшество решил заняться делами короля Филиппа Французского.

К папе Римскому незаметно подошел архиепископ Нарбонна и тихо сказал:

– Граф Раймон, наконец-то, приехал…

Папа повернул голову и тихо сказал сквозь сжатые зубы:

– Быстро его ко мне…

Архиепископ поклонился и вышел из комнаты дворца. Скоро он возвратился, ведя за собой графа Раймона де Сен-Жиль. У графа был какой-то побитый и раздавленный вид. Папа Урбан грозно взглянул на него. «Да. Ничего себе, я короля нашел…. Кошмар какой-то! У Филиппа, ей Богу, никогда не было такого вида. А этот…»

– Добрый день, граф Раймон! Что задержало вас в дороге так долго?..

Граф Раймон мялся, не решаясь ответить. Папа Римский уже начинал злиться на графа:

– Не молчите, граф! Мы ждем от вас внятного объяснения!

Граф Раймон вскинул голову и громко сказал:

– Ваше святейшество! Я решил… отказаться от короны Филиппа! Пусть ее наследует законный наследник престола!..

Глаза папы Римского, казалось, округлились до невероятных размеров. Его брови взлетели вверх, он покраснел и крикнул:

– Не вам, граф, решать! Я уже все решил! Корона Филиппа сегодня же слетит с его головы! – Потом, понизив голос, спросил. – Вас что-то или кто-то напугал и озадачил? Я угадал, граф?..

– Да… Герцог Гильом Песенник Аквитанский…

– Что-о-о!!! – Закричал Урбан, сбрасывая со стола кубки и пергаменты. – Этот еретик и выжига?! Да, я, его!..

– Ваше святейшество, – робко заметил граф Раймон, – нас могут услышать посторонние!

– Плевать!!! Герцог Гильом сам напрашивается на лишение своей герцогской короны! Не бойтесь, граф. Мы не оставим верных слуг без защиты…

– И, все же, Ваше святейшество, я бы хотел отказаться…

– Подумайте, граф! У меня здесь более тысячи рыцарей! Они принесут вам корону на остриях своих мечей! Король Филипп слаб!..

– Я бы так не сказал, Ваше святейшество. Пока я ехал к вашему дворцу, множество рыцарей и сеньоров высказали мне такое, что, право, мне становится как-то не по себе…

– Это мы сейчас посмотрим! – Папа Урбан взял в руки серебряный колокольчик, позвонил. – Пригласите членов Высшего католического трибунала! Пригласите короля франков Филиппа!

Трибунал собрался на удивление быстро. Прибыл и король Филипп. Он был не испуган, наоборот, он держался бодро и уверенно, стоял, высоко подняв свою голову.

– Сегодня, в последний день нашего церковного собора, мы решили разобрать дело Филиппа, короля франков! – Торжественно и громко начал папа Урбан. – Многочисленные жалобы на Филиппа, короля Франков, и его грехи заставляют нас принять решение о…

Но не успел он начать свое выступление, как в окна влетел рев многотысячной толпы:

«Этого хочет Бог! Этого хочет Бог!», – потом пауза и: «Крест! Крест!»

Члены трибунала удивленно выглянули в окна дворца, Филипп незаметно улыбнулся.

– Давайте, выйдем и послушаем, что там стряслось! – Предложил архиепископ Бордо, который незаметно кивнул королю Филиппу. Филипп снова улыбнулся, потупив голову.

Когда заседавшие, с папой во главе процессии и королем Филиппом, где-то ближе к ее хвосту, вышли на площадь, королю Филиппу стоило большого труда не рассмеяться во весь голос.

На центральной площади города Клермон, полностью забитой рыцарями и священниками, буквально бесновался, если так можно описать эмоциональность, с какими-то религиозными проповедями грязный и оборванный священник. Но, какая-то сила сквозила в нем. Его горящие глаза и пламенные, трогающие за душу, речи о бедствиях Иерусалима, поругании Гроба Господня взбудоражили толпу.

Король Филипп с большим трудом подавил улыбку, сделал серьезный и озабоченный вид, подошел к Петру Отшельнику.

– Здравствуй, божий человек! Как мне помочь тебе? – Сделав озабоченный и проникновенный вид, спросил король Франции.

– Отпусти своих вассалов в Святую Землю освободить гроб Господень! – Громогласно заявил проповедник.

«На спонтанность чувств не похоже, – подумал папа Урбан, – хитер же король Филипп, если только это все придумали и сделали по его указанию…».

И, в это самое время, якобы, не выдержали нервы у бывшего кровожадного воина, а теперь епископа французского города Пюи, Адемара Монтейльского. Он раздвинул толпу зевак и решительно подошел к папе Урбану.

– Ваше Святейшество! Дайте мне первому крест из ваших, благословенных Богом, рук! – заявил Адемар и встал на колени.

Папа Римский растерялся. Нити собора ускользали из его рук. Все планы относительно Филиппа Французского, еще утром казавшиеся решенными и пустячными, отодвигались фанатиком-проповедником и толпой обезумевших от религиозного порыва рыцарей.

Урбан был вынужден уступить и присвоить епископу Адемару де Монтейль звание папского легата в предстоящем крестовом походе. И, странным образом, воззвание к данному походу, каким то чудом, оказалось… случайно подготовленным французами.

Тысячи рыцарей Южной Франции, которых папа Урбан хотел напустить на Филиппа, в порыве всеобщего безумия договорились о выходе не позднее 15 августа 1096 года и соединении в Константинополе. Филипп, король Франции, снова спасся и сохранил корону для своего сына Людовика. Оставались еще мелкие «проблемки» с вассалами в Бри, английская угроза Гильома Рыжего, но, это ерунда в сравнении с тем, что хотел приготовить ему папа Урбан II.

Как было и рассчитано, волна эйфории захлестнула и север Франции. Пришлось королю Филиппу изображать сильную болезнь и на восемь месяцев слечь в постель, но провозгласить своего младшего брата, графа Гуго Вермандуа верховным предводителем франков, который любил добавлять «Великий», вручив ему общее командование над крестоносцами от Франции.

Словно в слепоте, папа Урбан назначил командовать крестоносцами… графа Раймона де Сен-Жиль, на которого большинство рыцарей и сеньоров Франции, Лотарингии и германских княжеств смотрели, как на грязного интригана и человека, покусившегося на персону короля! Персону священную, неприкосновенную и недосягаемую.

Филипп, прогуливаясь по улочкам Клермона, буквально столкнулся с герцогом Годфруа де Бульон из Нижней Лотарингии. Крепкий и широкоплечий герцог Годфруа, увидев короля франков, поклонился ему, подошел ближе и сказал:

– Сир! Рыцарство Лотарингии ужасно возмущено вероломством графа Раймона! Мы сделаем все возможное, чтобы отстранить ненадежного графа де Сен-Жиль от командования объединенными армиями крестоносцев! То, что рассказал нам его высочество герцог Гильом Аквитанский, просто поразило нас всех! Хамство и наглость! Только и всего! Лично я хочу вам сказать – мы уважаем вас, сир…

– Спасибо, герцог Годфруа. – Сухо ответил Филипп. Он был поражен неожиданной искренностью сурового герцога де Бульон. – Вы, герцог Годфруа, благородный человек! Кровь Карла Великого не пропала в ваших жилах! Благодарю вас и ваших храбрых и благородных рыцарей…. Бог вам в помощь в этом славном, но трудном и опасном походе!

Замок Сент-Круа возле Парижа. 6 ноября 1096 года.

Прошел год после собора в Клермоне. Невероятная религиозная эйфория не стихала по всей Европе. Только королевство Англии, на которое был наложен интердикт, оставалось в стороне…

Уже схлынула первая волна голытьбы, уведенная на заклание Петром Отшельником и одним преданным королю рыцарем Готье по прозвищу Голяк. Хотя теперь уже и не «Голяк», ведь король дал его сыну хороший надел с замком в графстве Бри.

Но везение должно было когда-нибудь закончиться. Весной, тихо скончался первый помощник министра, старина Гуго де Лаварден. Страшно переживал Филипп уход из жизни одного из самых вернейших и преданнейших. Филипп осунулся и, как-то, постарел на глазах.

Монах Сугерий постепенно осваивался с общим ведением дел, но Филипп никак не мог привыкнуть к размеренной и нудной, немного гнусавой, манере его разговора. А вот принц наоборот, мог часами о чем-то шептаться со своим новым первым министром.

«Ну и хорошо, что они сошлись, Людовику еще править, а Сугерий его сверстник, ему около двадцати. Зато он умен, не по годам». – Подвел итог Филипп.

В августе, когда феодальные ополчения покинули родные земли, заложив кучу имущества и земель у ростовщиков, которых, естественно, перед этим «обработал» Сугерий и советники короля, Филипп, охотясь в лесах замка Сент-Круа, затребовал себе отчет о количестве покинувших свои земли богатых и именитых владетелей.

Сугерий словно ждал этого вопроса, поклонился, ускакал куда-то. Через сутки, он вернулся с такими данными, что король Филипп не поверил своим глазам. Выходило, что почти все дворянство Франции, вместе со слугами и оруженосцами, плюс сопредельные страны (это просто великолепно – некому будет нападать на мои границы) отправилось в этот самый крестовый поход. Не удержались: герцог Нормандии Робер, графы Мёлана, Блуа, Невера, Оксерра, Сен-Поля, даже Раймон, граф Сен-Жиль и владетель земель Тулузы, встал у руля одной из армий, несмотря на протесты франков и лотарингцев. Филиппа радовал, прежде всего, список уехавших сеньоров, независимых от короны: графы де Гаш, Гарнье де Гре, семейство де Монтэгю, Гуго де Сен-Поль с сыном, Гуго де Пюизе, Тома де Марль, Жиль де Ла Марк, Буаль де Шартр, Раймонд VII де Тюренн и многие другие…

– Это чудо! Это, просто чудо какое-то, Господи! – Единственное, что смог промолвить, ошалевший от счастья, король Филипп.

IX глава. Defensor Regni

Париж. Королевский дворец. Остров Сите. 22 декабря 1096 года.

Но спокойствия королевству убытие крестоносцев не прибавило. Гильом II Рыжий, король Англии, продолжал копить денежные средства, напрягая все свои силы для осуществления мечты своего отца, мечты о захвате королевства Франции, ставшей для него навязчивой идеей.

Еще в конце 1096 года Гильом Рыжий, через своих верных вассалов, имевших владения в землях Фландрии, Брабанта и Эно, стал нанимать небольшие отряды головорезов – разбойников различных мастей. Всё это проводилось в строжайшей тайне, но, все равно, не ускользнуло от пристального взора Мишеля де Немура.

Более того, короля Англии стали называть «покупателем воинов» (militum merkator et Solidator), как выразился на Совете у короля Франции епископ Ансельм Лангрский, верный и преданный слуга престола, земли которого через Шампань и Бар соприкасались с германскими епископствами, которых сильно беспокоила возросшая активность короля Англии и его эмиссаров.

Филипп размышлял:

«Сейчас, когда большое количество рыцарей, в том числе моих вассалов, ушло в крестовый поход, самое удобное время для нападения. Я и сам подумывал об экспедиции в графство Овернь, чтобы, под предлогом защиты местного епископа, погромить несколько замков надоевших и зазнавшихся баронов, но, видимо, не судьба…».

Ход его мыслей отвлек оживленный спор присутствующих на совете прелатов и владетелей королевства, на которых Филипп мог рассчитывать. Он прислушался.

– Очень опасно для нас то, что Его светлость герцог Робер сейчас на пути в Святую землю. Нормандия становится просто неуправляемая без него, – продолжал Ансельм Лангрский.

– Фульк «Глотка» Анжуйский, вряд ли, станет нам подмогой, – вторил Ансельму граф де Дре, намекая на старую амурную историю, когда король Филипп увел молодую и красивую жену графа Бертраду де Монфор, чем сильно осложнил ситуацию в стране, – Но, тем не менее, можно попытаться привлечь рогоносца, пообещав помощь в деле возврата графства Мэн, отнятое старым Гильомом Завоевателем, которое позднее он присоединил к Нормандии.

– Слава богу, что хотя бы с Фландрией дела проще и спокойнее, – отметил граф Симон де Монфор – отец Бертрады, – наместник Шарль надежно обещал прикрыть границы и побережье, заодно припугнет соседей из Брабанта и Эно. Благо, что германский император сейчас занят очередными спорами с Римом из-за наследства Матильды Тосканской. Он, едва ли, захочет втягиваться в войну на два фронта. Другое дело, если бы это был Прованс или Макон.

Филипп прокашлялся, давая понять присутствующим, что слышал все их доводы и решил провозгласить окончательное решение. Когда присутствующие успокоились, Филипп произнес:

– Чему быть, господа прелаты и бароны королевства, тому не миновать. Война, рано или поздно, всё равно бы началась. Видимо так угодно Богу и судьбе.

– Повелеваю, – он перевел взгляд на Шарля де Сен-Кантен, – Его Светлости, наместнику Фландрии, Шарлю приказываю оповестить всех своих вассалов и соседей о том, что любой рыцарь, барон или сеньор Фландрии, волею судьбы имеющий феоды в Англии, в случае участия в походе на стороне короля Англии, будет лишен своих угодий, замков и прочих феодов в связи с нарушением вассальной присяги. Это будет расцениваться как факт измены своему сюзерену и государю. Отрядите герольдов и посланцев к вассалам о готовности к военному сбору под флагом графа Фландрии и короля Франции. Пусть Гильом Английский как следует побесится, когда узнает об отъезде на континент части своих вассалов.

– Вам, сеньоры епископы, – король обратился к остальным членам Совета, – надлежит направить свои усилия на оповещение Святого Престола о неправедности войны со стороны короля Англии, попутно проповедуя о святом долге защиты Отечества. Подтвердите Риму, что король Франции свято соблюдает декреты Святого Престола и берет под королевскую защиту земли и прочее имущество дворян, убывших в вооруженное паломничество.

Присутствующие на Совете успокоились, король держал всё под контролем. Мишель де Немур глазами показывал королю на молодого принца Людовика.

Филипп продолжал:

– Вам, Людовик Французский, мой любимый сын и наследник, поручаю командование армией королевства и присваиваю звания «Dux exercitus» и «Defensor Regni». Армии пора привыкать к новому хозяину. Маршалом и коннетаблем армии назначаю Вас, граф Симон де Монфор. Ваша верность и преданность короне, – лучший пример исполнения своего рыцарского долга (про себя же король отметил, что этим назначением он сможет выключить из войны на стороне Англии могущественный род графов де Бомон, дальних родственников Монфорского дома, а вместе с ними добрую треть дворян Нормандии).

Принц Людовик и граф де Монфор преклонили колени перед королем в знак глубокого почтения и благодарности за оказанную честь.

Филипп, несколько возвысив голос и придав большую значимость следующим своим словам, произнес:

– От имени короля Франции Филиппа Первого Капета, поручаю Вам, Людовик Французский, направиться в аббатство Сен-Дени и получить Орифламму королевства.

Людовик поцеловал руку отца. Король продолжил:

– От имени короля Франции Филиппа Первого Капета, поручаю Вам, граф Симон де Монфор, сеньор Ивелина, маршалу и коннетаблю королевства, объявить моим вассалам о готовности к военному походу весной 1097 года на герцогство Нормандии через наши земли графства Вексен, в случае высадки войск короля Англии Гильома. Сбор назначаю на пятое мая в Вексене. Господа члены королевского Совета, на этом считаю заседание Малого Совета закрытым.

Когда все разошлись, Филипп вызвал к себе Мишеля де Немура.

– Мой добрый друг, – сказал Филипп, – меня очень беспокоит дальнейшая судьба моего мальчика, он еще молод и неопытен. Как примет его армия? Ему всего шестнадцать лет!..

– Успокойтесь, сир. Монфор опытный воин. К тому же, он стал более спокоен и рассудителен с годами. Я уверен, что все будет нормально. Папа Римский, Вы сами убеждались в этом не раз, очень тепло и доверительно относится к Вашему сыну и наследнику, видя его религиозность и добродетели. – Успокаивал Мишель де Немур короля.

Месяц пролетел незаметно в сборах, разъездах, приемах вассалов и владетелей, прибывающих в войска и свидетельствующих почтение принцу.

Людовик за этот месяц, казалось, вырос и возмужал. Это немудрено, ведь он иногда по целым суткам не слезал с коня, проводя дни в разъездах, смотрах крепостей и прибывающих отрядов рыцарей.

И вот, когда до короля дошли известия о высадке англичан в Нормандии, он прибыл в Вексен к своему сыну и армии.

Вечером того же дня, после долгого и нудного, но крайне важного и обязательного приема своих вассалов, а также, герцогов, графов, баронов и епископов королевства, Филипп уединился с Людовиком в верхнем зале большой башни замка в Вексене.

– Послушай меня, сын. Я начал уставать от дел и забот в королевстве. Пора тебе начинать потихоньку прибирать к рукам трудные бразды правления. Теперь ты стоишь во главе армии. Ради бога, пойми мои слова правильно. Ты еще очень молод, горяч и неопытен. Во всём полагайся на Монфора, не перебивай меня, я знаю, что ты недолюбливаешь весь его род из-за Бертрады, занявшей место твоей матери. Если можешь – прости и пойми меня, я люблю Бертраду больше своей жизни и короны. Пусть я испортил отношения с Римом и Фульком Анжуйским, пусть я плохой отец, но я люблю её. Но, – Филипп сделал паузу и пристально посмотрел в глаза Людовику. – Больше всего на свете я люблю тебя, мой сын и наследник. Посему, с сегодняшнего дня, я отдаю армию и казну королевства в твои руки. Управляй ими разумно и твердо. Ордонанс я уже подготовил. – Улыбнулся король, положив свою руку на плечо принца. Он грустно вздохнул, поглаживая волосы на голове принца Людовика:

– Многие из владетелей не прибыли, многие только обозначили своё присутствие малыми силами, чтобы их невозможно упрекнуть в нарушении вассальных присяг. Запомни их. Это и будут твои будущие враги, когда меня не станет. Пока они притихли, сидят по своим родовым норам и ждут. Или победы Гильома, или моей смерти. Скоро ты сам убедишься в правоте моих слов. Посмотри внимательно на списки отсутствующих: графы Бретонский, Анжуйский, хотя этот Фульк, все-таки, прислал десять рыцарей и двести копейщиков, графы Оксерра и их соседи не прибыли вовсе. Зато, ты можешь всегда рассчитывать на графов Фландрии и Шампани. Сохраняй, по возможности, добрые и дружественные отношения с Гильомом герцогом Аквитании и графом Пуату, он к нам лоялен, да и его помощь на юге Франции всегда нам полезна и необходима. Анжуйцы всегда податливы, если им предложить помощь в возврате графства Мэн и Алансон.

Людовик, сидя рядом с отцом, королем Франции, вдруг понял, какие ежедневные муки испытывает его несчастный отец, король Франции, малый домен которого со всех сторон окружают непокорные и грозные соседи-вассалы, грабители-рыцари, понастроившие замки и притоны даже вокруг Парижа, грабя и насилуя проезжающих, даже священнослужителей.

Но его отец любит его, верит в него, своего единственного сына и наследника, и он, Людовик, не подведет и не опозорит отца, подружится с Римом, разобьёт врагов короны, защитит отца от Англии и Нормандии, скалящих зубы на его корону.

– Я не подведу тебя, отец. – С уверенностью в голосе произнёс Людовик.

– Спасибо, сын. Я знал, что не разочаруюсь в тебе…

– Граф де Монфор опытный воин и преданный короне слуга, – продолжал Людовик, – я буду учиться у столь грамотного и опытного воина премудростям управления войсками в сражении.

Принц встал, поцеловал своего отца, поклонился, обернулся и вышел из зала.

Филипп сидел возле камина, смотрел вслед уходящему сыну. Его широкая спина и могучие плечи несли, светлую и мудрую, не по годам, голову.

Король утер слезу, это была слеза радости и гордости, он слушал гулкие шаги уходящего вниз по винтовой лестнице Людовика.

Рано поутру, король со своим эскортом уехал в Париж…

Начиналось первое утро Людовика Французского, командующего армией королевства и защитника Франции.

X глава. Сражение у ворот Манта

Графство Вексен. Французские владения.

12 мая 1097 года, король Англии, герцог Нормандии, граф Мэн, Алансон и Эвре, Гильом II Рыжий вторгся в пределы Франции в графстве Вексен, как и предусмотрел король Франции Филипп.

Фландрия закрыла свои границы и оттянула часть сеньоров – владетелей из Англии, но не участвовала, с согласия короля Франции, в сборе войск, изображая нейтралитет и вводя короля Англии в заблуждение. Гильом Рыжий собрал щитовую подать с этих дворян, позволившую нанять дополнительно еще несколько сотен наёмников из Брабанта. Но собранная армия была неоднородной и слабоуправляемой массой, преимущественно состоящей из арбалетчиков и мародеров-пехотинцев, были несколько отрядов Ипра и Эльзаса, но исключительно саперы и инжениаторы, то есть, – специалисты по осадным машинам и катапультам, а несколько конных отрядов не играли существенной роли. Тут ещё эти упрямые Бомоны, всполошили добрую треть Нормандии и отказались, под глупым предлогом защиты графств Мэн и Алансон от нападения со стороны Анжу, от участия в походе в составе армии короля Англии.

Тем не менее, под флагом Гильома Рыжего собралось 1785 рыцарей, не считая оруженосцев, прислуги и обоза, около пяти с половиной тысяч наемников, включая четыреста саперов и инжениаторов для осады крепостей и замков. Король Англии осознавал, и это его бесило, что Филипп Французский всё предугадал, и нападать приходилось через Вексен, с его сетью замков и крепостей, которые Филипп отнял у его отца, который и погиб, пытаясь вернуть эти проклятые земли.

Город Мант-на-Сене, с окружающими его замками, представлял собой несокрушимый оплот, клином врезавшийся в земли Нормандии. Этот клин Гильом хотел выбить и открыть путь на Вермандуа, Пикардию, Шампань и Париж.

Людовик Французский и граф Симон де Монфор проводили последний перед сражением смотр войск.

Двести рыцарей, не считая оруженосцев и прислуги, молодой принц, по совету мудрого Монфора, отрядил на охрану замков и города.

Людовик и де Монфор сразу же оценили «подарок» графа Анжуйского: двести пикинеров с учетом четырёх сотен конных арбалетчиков принца, да ещё триста арбалетчиков и сто павезьеров с большими щитами в умелых и грамотных руках могли составить грозную силу и удержать центр сражения. Ещё достославный Вегеций писал о необходимости удержания центра битвы, этому правилу мудрый Монфор обучал принца.

– Мой принц, – начал Симон де Монфор, – прошу Вас разрешить мне спешить четыреста рыцарей и сержантов и придать их центру битвы для защиты арбалетчиков от флангового охвата, я сам отберу рыцарей победнее, так как эта наша родовитая знать не то, что воевать, кушать пешими не пожелает. Молодые да бедные куда послушнее, а после утренней мессы и посвящения в рыцари лично Вами, принц и наследник короны, под Вашим стягом и Орифламмой Франции, они скорее умрут, чем отступят на шаг.

Людовик молча кивнул, соглашаясь с Монфором. Симон продолжил:

– Накопаем в ночь «волчьих ям», заболотим часть равнины на нашем правом фланге водами от Сены, пусть их конница потеряет темп и калечится, пока доберется до наших позиций, увязнув в болотине. Будет хорошая цель для наших стрелков. Прорвавшихся нормандцев и англичан встретят наши анжуйские пикинеры и спешенные рыцари на флангах каре центра. А уж с конницей, – граф перекрестился, – Бог даст, мы управимся. Если же нет, отойдём в город, истрепав рыцарей Гильома Рыжего, как следует…

Людовик согласился:

– Я согласен с вами, мессир граф…

Монфор продолжал:

– Прошу Вас, мой принц, выделить сотню Ваших конных арбалетчиков, я их запущу вместе с конницей от Иль-де-Франса на обоз и тылы англичан, пусть пожгут и поубивают, как можно больше, этих проклятых наёмников, саперов и инжениаторов, да поломают их осадных и камнемётных машин. Англичанам будет сложнее нас осаждать. Выделим из кавалерии графств Шартр, Невера и герцогства Бургундии три отряда, пусть погуляют по тылам и ночными атаками измордуют их лагерь и обоз. Не допустят фуражиров, это значит нехватка и голод, англичане не решатся на долгую осаду Манта. Попытка перемирия и наша победа!..

– Воистину, я поражаюсь Вашему гению и спокойствию, граф, – ответил Людовик, – видеть в поражении призрак победы, уметь повернуть ход неудачной компании в свою пользу – признак мастерства. Я признателен судьбе, даровавшей мне столь великого воителя в качестве наставника. Обязуюсь быть послушным учеником. – Ответил принц.

– Спасибо, Ваше королевское высочество. Для моего рода честь быть Вашими верными и преданными слугами и наставниками, – произнёс граф де Монфор, преклоняя одно колено перед принцем.

Утро следующего дня выдалось теплым и солнечным. После богослужения, принц и граф де Монфор стали распределять войска по отрядам для предстоящей сегодня битвы.

Под командованием у принца оставалось 1363 конных рыцаря, из которых Рене де Монфор отделил три отряда по сто рыцарей под командованием графа де Невер, виконта де Шартр и герцога Бургундии для резерва сражения и приказал им отвести отряды в лес, неподалёку слева на пригорке.

– Благородные сеньоры. – Обратился к ним граф де Монфор. – Ваша главнейшая задача – удержать своих рыцарей от необдуманной и преждевременной атаки на англичан, которая может погубить нас и наоборот, если Вы атакуете по моему сигналу, Ваша атака принесёт нам победу…

Командиры отрядов поклонились и отправились к своим рыцарям. Через несколько минут три отряда рыцарей, а вместе с ними оруженосцы и прочая военная прислуга, отправились в указанное место сбора для нахождения в резерве.

Сто пятьдесят рыцарей и сотню конных арбалетчиков принц, по просьбе графа, передал по командование мессирам де Божанси и де Монтонкур для атаки лагеря, обоза и осадных орудий англичан.

– Мессиры рыцари, – инструктировал граф де Монфор этих двух командиров, – Вам надлежит, опять-таки, по моей команде атаковать тыл и лагерь короля Англии. Первейшая Ваша задача состоит в уничтожении, как можно, большего числа осадных и камнеметных машин англичан. Особое внимание уделите прислуге, обслуживающей данные машины. Чем больше Вы сумеете отправить на тот свет этих мерзавцев инжениаторов и саперов, тем вернее король Англии откажется от идеи штурма города и замков, расположенных вокруг него, а значит – от ведения кампании на нашей, Богом благословенной, земле.

Мессиры де Божанси и де Монтонкур заверили коннетабля в четкости исполнения всех его приказов и убыли к своим отрядам. Лагерь опустел еще на двести пятьдесят воинов.

Со стороны складывалось впечатление, что строптивые вассалы покидают своего сеньора в самый опасный момент. Но всё это было не так…

Из оставшихся рыцарей принц и граф выделили двести рыцарей и двести сержантов для спешивания и укрепления центра сражения, как предлагал Симон де Монфор. Командование центром принц Людовик соизволил взять на себя, не обращая внимания на протесты коннетабля, твердившего ему о необходимости беречь свою жизнь и персону.

Центр сражения представлял собой прямоугольник. По фронту, стояли в две шеренги по сто человек анжуйские пикинеры под командованием немолодого, но спокойного и рассудительного барона Готье де Сент-Верона. За их спинами находились сто павезьеров, присланные амьенскими и ланскими епископами, с большими стационарными щитами-павезами, удобными для обороны и перезарядки арбалетов. Далее следовали триста арбалетчиков под командованием мессиров де Гели, де Лоосака и молодого нормандца де Гурневиля. Триста конных арбалетчиков личного штандарта принца были разбиты на сотни под командованием мессира Жана де Фиенн, рыцарей Шарля де Омаль и Венсана де Биже. Фланги этого каре прикрывали спешенные рыцари и сержанты под командованием виконта де Ангулем и графа де Нанси.

Позади каре находился на коне принц Людовик Французский с Орифламмой Франции и королевским знаменем. Гуго Носатый и Годфруа Рыжий-Леви находились возле него и исполняли обязанности оруженосцев. Вокруг принца находился небольшой отряд рыцарей его личной охраны во главе с пятидесятилетним здоровяком Антуаном де Сент-Омером.

Всю оставшуюся тяжелую рыцарскую конницу, а это было семьсот тринадцать феодальных рыцарей, без учета оруженосцев и прислуги, коннетабль разбил на два отряда.

Один отряд в триста пятьдесят рыцарей от графства Шампань под командованием сенешаля графства Ансельма де Нэлл должен будет сыграть главнейшую роль в предстоящей битве.

Принц и граф де Монфор пригласили сенешаля Шампани в палатку принца для более детального инструктирования.

– Польщен честью присутствия на Вашем личном совете, сир Людовик, – с учтивостью произнес Ансельм де Нэлл.

– Проходите, присаживайтесь, благородный Ансельм, – как можно более непринужденно и радушно сказал принц, показывая на походное кресло возле них. – Нам очень важно поговорить лично с Вами о предстоящем участии конницы Шампани в битве возле ворот Манта.

– Слушаю Вас, принц, и Вас, граф и коннетабль Франции, – вежливо и учтиво ответил де Нэлл.

– Сразу же после отъезда герольдов короля Англии будет подан сигнал трубы о том, чтобы конница оставалась на местах – это будет сигналом для Вас о необходимости приготовиться к атаке. По второму сигналу трубы, приказывающего коннице стоять, Вы и Ваши доблестные и благородные рыцари должны будут изобразить самовольную и бесшабашную попытку атаки на фланг англичан, затем, видимо испугавшись толпы врага, Вы повернете конницу и аккуратно переведете ее на правый фланг, изображая трусливый отход.

– Но сир! Никогда ещё кавалерия Шампани трусливо не удирала от врага!..

– Я нисколько не сомневаюсь в храбрости и отваге Вас лично и Ваших рыцарей, но только Вам могу доверить этот ответственейший маневр в битве. Враг, увидев Ваше притворное отступление, бросится догонять и напорется на ловушки и арбалетчиков принца. Только Вам мы можем открыть эту главную тайну, на которую рассчитываем, ибо она приведет нас к победе.

– Простите великодушно, что позволил себе усомниться в Вас, принц, и в Вас, мой дорогой кузен де Монфор! Кавалерия Шампани выполнит предначертания Вашей милости в точности. Прошу указать места движения и расположения ловушек, дабы моя конница не залезла в них сама.

Граф де Монфор и де Нэлл удалились из палатки на поляну битвы, где коннетабль указал де Нэллу ориентиры, позволяющие обогнуть все ловушки и ямы.

К несказанной радости обоих командующих армией Франции, за два часа перед сражением прибыло пополнение в двести конных рыцарей под стягом Аквитании и Пуату, присланных Его светлостью Гильомом IX Аквитанским на помощь принцу Людовику. Вел рыцарей молодой Гуго виконт Ангулемский, вассал Гильома IX. Этот отряд граф де Монфор присоединил к своему небольшому отряду, ведь у него оставалось всего триста шестьдесят три рыцаря.

Король Англии Гильом II Рыжий, сын и наследник великого Завоевателя сидел в своем просторном шатре и принимал доклады командующих о состоянии дел. Он несказанно обрадовался известию графа Норфолка об отбытии из лагеря французов нескольких сотен рыцарей под флагами вассалов короля Франции, видимо, уводивших своих рыцарей из участия в предстоящем сражении.

– Великолепно! Вассалы разбегаются, ибо не желают поднимать оружие на своего будущего сюзерена. Бургундия, Невер, Шартр уже убыли, ослабив и без того слабого принца Людовика.

Гильом решил одним разом покончить с французами, заодно смыв бремя проклятия земель графства Вексен, унесшего жизнь его отца. Он разделил конницу на три мощных отряда, приблизительно равных по численности и передал командование в двух из них графам Норфолку и Нортумберленду. Третий отряд он решил вести в бой лично, правда в душе считал, что этого не понадобится.

Всю наёмную пехоту, саперов и инжениаторов, он передал под командование графам Арунделу и де Клэр. Король приказал им начинать сборку и транспортировку осадных и камнемётных машин ближе к стенам Манта, правда, выделил оттуда тысячу двести арбалетчиков, две тысячи наёмников под командованием графа Стаффорда и бастарда де Намюра для окружения и последующей блокады замков, опоясывающих город Мант со стороны Нормандии.

Графам Стаффорду и де Клэр, он приказал подготовить брабантцев и прочих наёмников, но не стрелков, для последней атаки на французов, если она понадобится, или, для быстрого и решительного штурма города.

Тремя последовательными ударами конницы король Англии рассчитывал опрокинуть и смять врага и на его плечах попытаться войти в город или, хотя бы, захватить барбакан для удобной осады и штурма.

Осады Гильом не хотел, так как прекрасно понимал, что воевать долгое время в глубине вражеской территории он не сможет, кончаются деньги для оплаты наёмникам и рыцарям, поехавшим с ним на континент.

Войска Англии и Франции, по сути своей одни в основном французы, но разделённые феодальными присягами по разные стороны, медленно сходились на широкой и немного холмистой равнине возле стен Манта.

После обычного, для того времени, обмена визитами герольдов и приветствий, было провозглашено о намерении короля Англии «атаковать и отнять законно принадлежащие земли графства Вексен в свою пользу от узурпатора, короля Франции Филиппа».

Лагерь англичане поставили примерно в чуть более одного лье от места сражения. Издалека был слышен стук молотков и топоров инжениаторов, собирающих осадные башни и камнемётные машины для штурма города.

Гильом ликовал, видя относительную малочисленность конницы французов, веря в то, что уход некоторых отрядов не был уловкой, а обычной изменой знатных владетелей, решивших отказаться от участия в битве.

– Арундел! Не забудьте приготовить три тысячи «мясников» для скорой разделки французских тушек, причем приготовьте мне самых отъявленных рубак. Сеньоры графы, посмотрите на это жалкое сборище самоубийц. Да! Да! Самоубийц. Особенно в центре сражения, на небольшом пригорочке. Словно решаются повторить судьбу несчастного, упокой его грешную душу, Гарольда Английского возле Гастингса. Те, хотя бы, палисад из кольев сделали от конницы, а эти стоят, словно бараны.

– Трубите к атаке! Первым идете Вы, Норфолк! За ним атакуете фланг французов Вы, Нортумберленд! А я, пока, погреюсь на теплом весеннем солнышке и полюбуюсь этим «избиением младенцев». Вперед! Да убережет Вас Святой Георгий, покровитель Англии!

Командующие разъехались по своим отрядам, пехота ушла в лагерь, англичане стали ждать сигнала к атаке. Все приготовились…

Вдруг, Гильом услышал звук трубы у французов, призывающей кавалерию стоять и ждать. Он увидел, как с левого фланга французов отделился и пошел в самостоятельную атаку отряд рыцарей, человек триста или чуть больше, не считая оруженосцев, под флагом графства Шампань, нарушивший приказ командования.

– Идиоты! Они решили изобразить из себя героев. Пускай! Сейчас Норфолк их перекусит, словно волк зайца. – Крикнул своим рыцарям, улыбаясь, король Англии.

Действительно, отряд рыцарей Шампани, видимо, осознав всю глупость и безнадёжность атаки на численно превосходящего врага, повинуясь командам своего командира, стал отходить какими-то зигзагами перед всем фронтом противника, стремясь занять пустующий правый фланг, тем самым, запирая себя между центром и рекой. Они явно готовили себе погибель.

– Чудно! Есть время для атаки! Сигнальте графу Норфолку! Пусть быстрее атакует шампанцев, пока они не перестроились, а только отходят. – Приказал король Гильом трубачу.

Получив сигнал, конница графств Норфолк и отряд герцогства Нормандии устремилась в атаку на французов. Но, не успели последние ряды колонны рыцарей Норфолка тронуться, как не утерпели и рванулись в бой отряды графа Нортумберленда, смяв ряды и создав сутолоку и суматоху.

– Срочно остановите этих идиотов! Немедленно! – Заорал король Англии.

Центр остановился, стал неуклюже разворачиваться для занятия исходной позиции, теряя при этом время, драгоценное время для англичан, так как они не догадывались об обманном маневре французов. Поняли они уже слишком поздно, когда конница Норфолка и Нормандии стала падать в вырытые и замаскированные «волчьи ямы», вязнуть в болотине, ломать коней и строй и, наконец, потеряв темп атаки, попала под убийственный фланговый залп арбалетчиков французов, стоявших по центру сражения.

Если бы, король Англии не отменил приказ остановиться для армии графа Нортумберленда, его отряды успели бы навалиться на центр французов, когда те еще не успели перезарядить арбалеты и были практически беззащитны.

Время ушло, король явственно видел, что почти треть или даже более половины отряда Норфолка и Нормандии осталась лежать на земле или была захвачена в плен оруженосцами французских рыцарей, схватившихся с ними в ближнем бою на мечах и копьях. Многие в панике разбегались, не обращая внимания на звуки трубы, призывающих их к месту сбора у резервного штандарта короля Англии.

– Немедленная атака для войск Нортумберленда и Уорика по центру французов! – Приказал Гильом трубачу.

Несколько потрясённая и обескураженная поражением своих товарищей, английская тяжелая рыцарская конница начала, как бы нехотя, свой страшный и неотвратимый разбег на позиции французов по их центру, где король Англии отчетливо видел молодого принца Людовика Французского на белом коне под знаменем Франции и Орифламмой, поднятой вверх знаменосцем аббатства Сен-Дени.

– Святой Георгий! – Неслось над рядами атакующих англичан их боевой клич ещё со времен Завоевателя.

– Монжуа Сен-Дени! Орифламма! – Звенел в ответ боевой клич французов, ощетинивших лес копий навстречу набегавшей коннице.

Сомнения промелькнули в голове Гильома Рыжего о том, что он зря отвел всех лучников и арбалетчиков для охраны лагеря и обоза. Он хотел, было, приказать протрубить сигнал к вызову стрелков на позиции, но, буквально оцепенел.

Атакующие ряды английской кавалерии валились в замаскированные ямы прямо перед носом французов. Появилась давка, толчея и неразбериха в рядах англичан, которая заметно снизила темп атаки.

– Так вот почему они зигзагами отступали, сволочи! – Понял король Англии.

Но большинство конницы успешно миновало ямы и, нарушив строй и потеряв скорость, навалилась на центр каре французов, где что-то кричал принц Людовик, но Гильом не мог расслышать его команд из-за приличного расстояния и грохота оружия.

И вот, когда кавалерия англичан стала охватывать фланги каре и, казалось, что французов сомнут, раздался вой выпущенных в упор арбалетных стрел, накрывших, словно рой пчёл, английских рыцарей. Многие попадали с коней, у большинства кони были убиты или покалечены. Началась неуправляемая схватка и рубка в центре битвы.

Король не видел, что основная масса рыцарей наткнулась на длинные пики французов и не смогла толком прорвать фронт. Король надеялся, что его стрелки успеют пробежать почти лье для атаки французов, чтобы помочь кавалерии, и он приказал трубить сигнал быстрого выдвижения стрелков их лагеря для контратаки.

Порядка трех с половиной тысяч арбалетчиков-наемников и английских лучников бросились бежать из лагеря на помощь своим кавалеристам, оставив лагерь практически без стрелкового прикрытия.

Этого момента ждал с нетерпением граф де Монфор. Теперь можно было приступать ко второй части его плана ведения сражения. Он послал рыцаря из своей свиты к отрядам конных арбалетчиков и рыцарей мессиров де Божанси и де Монтонкура с приказом о немедленной атаке лагеря англичан.

Король Англии, нетерпеливо ёрзая в седле, послал своего оруженосца Готье де Борэ, чтобы тот как можно быстрее привёл стрелков. Он не знал и не догадывался, что в это самое время, когда стрелки удалились от лагеря на почти половину лье, на беззащитный лагерь напали французы и, пользуясь суматохой и неожиданностью своего нападения, стали жечь осадные и камнемётные машины и убивать саперов и инжениаторов. Наёмники, которые могут только хорошо грабить и насиловать, а также добивать деморализованного врага, не сразу смогли организовать оборону и сообразить, что число атакующих врагов несравнимо мало.

Граф Арундел был тяжело ранен, пять перекатных башен сожжено, две трети камнемётов приведено в негодность, много саперов и инжениаторов убито. Французы потеряли в этой атаке пять рыцарей и тридцать одного оруженосца убитыми.

Когда к королю прискакал бледный Готье де Борэ и, срывающимся от волнения голосом, доложил о случившемся фиаско в лагере, Гильом II Рыжий буквально оцепенел, но смог взять себя в руки, ведь ещё ничего не потеряно. Гильом поднёс к губам рог, чтобы лично начать атаку на конницу де Монфора, как вдруг, его глаза округлились, и он просто онемел! На него начинали атаку кавалеристы де Монфора. На него! На его войска!

– Да они что, с ума сегодня посходили! Решили, что смогут со своей горсткой и парой трюков выиграть у меня битву! Приготовиться к встрече противника!

Конные отряды сошлись в страшном лобовом ударе, ломались копья и щиты, рыцари выхватывали мечи, шестопёры и цепники. Начался ближний бой, в котором, правда, рыцари старались не убивать, а стараться брать в плен рыцарей, выбитых из седел, которых тут же связывали оруженосцы и увозили в тыл.

Англичанам удалось оттеснить французов де Монфора, но центр их стоял, практически как вкопанный.

Король Англии подал сигнал к отходу и перегруппировке сил, ожидая подхода стрелков.

Французы стали организованно, под прикрытием пикинеров, павезьеров и арбалетчиков, отходить через подъемный мост в город, под защиту стен и башен.

– Сир! Сир! Вы победили! – Доносилось со всех сторон до короля Англии.

– Хорошая победа, Пиррова!! – Зло подумал король.

– Сир! Граф Арундел серьёзно ранен, лагерь частично разрушен, уничтожена Ваша походная часовня! Большая часть осадных и камнемётных машин сожжена или приведена в негодность! – докладывал Готье де Борэ.

– К черту часовню! Всех на восстановление башен и катапульт! – Прорычал король, – пошевеливайтесь, остолопы!

Но благородных сеньоров и их оруженосцев не очень-то заставишь возиться в грязи с всякими деревяшками, это работа черни или бастардов с однощитовыми рыцарями, следовательно, о восстановлении машин можно было забыть.

Вечером королю Англии, сидевшему в своей огромной палатке возле тяжелораненого графа Арундела, доложили, что город Мант-на-Сене окружен, замки вокруг него блокированы и всё подготовлено к осаде.

– Чем? Чем? Чем его осаждать? – Думал король Англии Гильом II Рыжий.

Граф Арундел стонал, ударом меча кто-то из французов раскрошил ему шлем и пробил голову. Подле него находился священник, бормочущий что-то себе под нос по латыни, ожидая последней исповеди умирающего воина.

Под стоны умирающего графа король вчитывался в списки убитых и захваченных в плен рыцарей:

– Убито четыреста восемьдесят шесть рыцарей, из них имевших право распускать знамя – двести шестнадцать.

Далее следовали имена и титулы, среди которых король увидел графа Уорика, его друга и любимца.

Оруженосцев и прочей прислуги рыцарей убито восемьсот тридцать три человека.

Захвачено в плен двести два рыцаря, из них имеющих право распускать знамя – сорок пять, включая графов Норфолка и Нортумберленда.

Оруженосцев и слуг захвачено в плен триста девяносто один человек.

Инжениаторов и саперов убито двести один человек, ранено восемьдесят девять человек.

Король Англии понимал, что это поражение. Полное поражение его армии и крушение всех его планов относительно захвата Вексена и, об этом ему было неприятно даже думать. Теперь, даже если по всем канонам военного и феодального обычаев, он с армией трое суток простоит на поле битвы, никто не признает его победителем.

Проклятый Мант-на-Сене! Проклятое графство Вексен!

Наскоро перекусив и выпив вина, король, несколько успокоившись, стал просматривать списки потерь французов.

Убито сто девяносто три рыцаря, из них имевших право распускать знамя – трое. Правда, среди них был граф де Дре, кузен короля, но это не умаляло горечь поражения.

Сорок шесть рыцарей взяты в плен.

Оруженосцев и прочей прислуги убито четыреста один, пленено сто восемь человек.

Позорище! Смех, да и только!..

– Отступать! – Решился на этот тяжелый поступок Гильом. – Но, сначала, герольдов к принцу Людовику и переговоры о мире. Будем давить на недоразумение и раздражение из-за постоянных приграничных нарушений…

На следующее утро герольдов короля Англии, ехавших в город на переговоры, страшно удивил, а короля Гильома взбесил, вид башен и стен города, разукрашенных флагами знатных владетелей и сеньоров, участвовавших во вчерашнем сражении. Словно город и не готовился к ужасам войны и кошмарам осады, а справлял какое – то празднество. Принц Людовик Французский и коннетабль армии граф Симон де Монфор, в присутствии сеньоров и рыцарей, священнослужителей и зажиточных горожан, встречали послов и герольдов в большом зале ратуши города.

После витиеватых приветствий сторон, при чем, все стороны одинаково напирали на доблесть и благородство противника, легисты и писцы сели за составление договора о мире и дружбе между королем Англии, герцогом Нормандии, графом Мен и Эвре, Гильомом II Рыжим и «Защитником королевства» принцем и наследником Людовиком Французским.

«Полный триумф! Первая битва и такая оглушительная победа! Не ожидал! Радость-то, какая! Напишу настоятельнице аббатства, где поится тело моей умершей матушки! Нет!!!! Напишу сейчас, а следом приеду к ней сам на могилку в замок Монтаржи, и аббатство неподалеку от него, где её похоронил мой отец. – Думал, радуясь, молодой принц Людовик. – Теперь надо о земном…

Что ни говори, а граф де Монфор честный и благородный рыцарь. Правильно говорил мне отец в детстве, что корона может простить грехи, но должна ценить и награждать за преданность и верность. Он ведь мелкопоместный дворянин, чьи земли в Ивелине как раз на границе с беспокойными вассалами. Попрошу, пожалуй, у отца часть земель моего бездетного дядюшки де Дре, упокой господь его душу. Тем более там, как раз распоясались всякие местные князьки, вроде семейки де Монморанси. Освобожусь немного с делами, да и нагряну к ним с войском и судом, а пока, если отец согласится, пусть граф Симон там их немного попугает…».

Акт о мире и дружбе, с обязательными для сохранения лица побежденной стороны оговорками, был торжественно подписан и скреплен печатями сторон 24 мая 1097 года, в городе Мант-на-Сене, столице графства Вексен, которое теперь признавалось собственностью домена короля Франции Филиппа I Капета и его наследников по мужской линии.

26 мая 1097 года Орифламма королевства была торжественно возвращена в аббатство Сен-Дени.

XI глава. Армия принца Людовика и секретная служба короля Филиппа

Замок Монкруа. Владения короля Франции. Весна – лето 1098 года.

Первый военный триумф не вскружил голову принцу Людовику, а сделал его как-то, не по годам взрослее, осторожнее в выражениях и мудрее. Принц много времени проводил в библиотеке и архивах монастыря Сен-Виктор в Париже, куда на должность настоятеля, усилиями Мишеля де Немура, был переведен Гуго, большой просветитель и видный богослов того времени, долгое время бывший наставником молодого принца Людовика в Клюни, где он обучался грамоте, математике, латыни и римскому праву. Только испытав ужас войны, принц понял, что многому ему еще только предстоит обучиться в жизни.

Всё лето, осень и зиму 1097 года принц, настоятель монастыря Гуго Сен-Виктор и молодой священник-каноник Сугерий, которого Мишель де Немур отобрал специально для помощи принцу, так как почувствовал в этом молодом монахе острый и пронзительный ум, уравновешенность, граничащую с какой-то кажущейся заторможенностью, но дающую ему превосходство перед излишне эмоциональными людьми, а самое главное – беззаветную преданность традициям галликанской церкви и верность правящей династии. Миль заметил, что молодой Сугерий прекрасно понимает основную цель монархии и всецело горит желанием помочь королям Франции прижать суверенных вассалов, укрепив вертикаль королевской власти.

Даже удивительно, как эти двое молодых людей, принадлежащих разным слоям общества, быстро нашли общий язык, сдружились и стали проводить много времени вместе, роясь в пыльных архивах и библиотеке монастыря, находя старинные документы и споря до хрипоты над различными вопросами, причем делали это, чаще всего, в виде диспута, где один отстаивал одну точку зрения, тогда как другой – иную сторону. Настоятель Гуго с умилением наблюдал, как в этих двух молодых головах зарождаются интересные идеи и теории обустройства страны и методы воздействия на подданных. Учитель радовался тому, что, несомненно, с годами Сугерий вырастет в великого царедворца, преданного до последнего удара сердца королю Людовику, причем в искреннего и, до разумных пределов, упертого.

Друзья детства принца из числа оруженосцев, среди них Гуго Носатый и Годфруа Леви, по началу не понимали, с чего это принц вдруг стал проводить больше времени с молодым монахом, выходцем из средней семьи, ревновали его и думали о всякой ереси, в том числе и содомии, но несколько веселых и бесшабашных гулянок с морем вина и кучами девок успокоили их. Они с головами ушли в совершенствование своих воинских навыков, рассчитывая своей отвагой и своим мечом вновь завоевать место в сердце принца. Эти молодые ребята не понимали, что в огромном сердце Людовика их место никто не занимал.

Пролетела холодная и темная зима, когда, копаясь в одном старинном манускрипте времен Шарля Лысого, двое молодых учеников, Людовик и Сугерий, пришли, заспорив друг друга до немоты, к одной интересной идее. Гуго Сен-Виктор был ошеломлен простотой и, одновременно, скрытой мощью новой теории принца и монаха.

Суть её сводился к тому, что король, как олицетворение высшей судебной и сеньориальной власти, должен служить делу защиты слабых и беззащитных от произвола светских и церковных феодалов. Вторая часть теории усиления власти сводилась к необходимости поддержки и расширения коммунальных привилегий и свобод в городах, находящихся под властью его врагов – суверенов провинций, которые безнаказанно грабили и обижали священнослужителей и прочих слабо защищенных людей королевства. Вторая составляющая их плана опиралась на ранний, и несколько забытый опыт города Камбрэ, который самовольно пытался освободиться от гнета епископа-тирана в 957 году и, наоборот, положительный пример 967 и 984 годов, когда аббатство святого Арнульфа в Меце даровало хартию вольностей местечкам Морвиль-на-Сейле и поместью Брок. Относительно свежий пример города Сен-Кантен во Фландрии, получивший хартию вольности в 1077 году и постоянно поддерживающий после этого практически все действия королевской власти по уменьшению самоуправства местных сеньоров, вообще был идеальным примером возможных итогов подобных начинаний молодого принца, как бы показывая ему направление верного пути в деле достижения мощи монархии.

Судебная палата королевства была завалена кучами жалоб и исков о притеснениях и нарушениях подобного рода, творимых на местах сеньорами-разбойниками. Эти народные жалобы, при умелом подходе, и решили использовать принц и его помощник Сугерий в интересах укрепления капетингской монархии. Настоятель монастыря Сен-Виктор совместно с другими аббатами и епископами королевства полностью одобрили идеи молодых ребят и направились на прием к королю и главному советнику Мишелю де Немуру.

Простота и гениальность идей ошеломила их обоих так, что король, схватившись за сердце, как бы не выскочило от смеха, долго не мог собраться для ответа Гуго Сен-Виктору, аббатам Клюни и Сен-Дени, а также Людовику и Сугерию. Принц, несколько испуганно озираясь по сторонам, как бы ища поддержки у прибывших вместе с ним священников королевства, начал первым разговор, разрывая пелену неясности:

– Ваше Величество, сир и отец! Неужели ничего, кроме смеха, наши идеи не вызвали у Вас?

– Отнюдь, мой сын Людовик. Мы поражены глубиной, красотой и неожиданной простотой Ваших идей, видя в них залог будущего процветания монархии Капетингов и Франции. Смеялись же мы потому, что сами все эти годы не смогли додуматься до таких простых и, одновременно, великих мыслей. Браво! Мой сын и наследник проявляет себя не только, как воин, но и как политик и законотворец. Мы всецело поддерживаем все Ваши начинания и благословляем Вас на успехи. – Ответил король Филипп собравшимся лицам, затем повернул голову в сторону Мишеля де Немура и добавил. – Вот так, мой добрый и старый друг. Молодёжь у нас выросла резвая и, не в пример нам, умная. Пусть займутся…

Присутствующие поклонились королю и смиренно покинули зал королевского совета.

– А теперь послушай главное, старик. Если у моего ребенка все это, или большая часть, получится – это просто триумф и победа. Мы, наконец, гордо расправим плечи и выйдем на равных со многими домами Европы, перестав быть «корольками» в лоскутной стране. Если же, не дай Бог, эта затея провалится, мы найдем способ списать все на юность и горячность принца. В его годы многие могут заварить такую кашу, что потомкам не расхлебать. Тем более что своей любовью к арбалетам принц вызвал небольшое ворчание у папы Римского, нашего любезнейшего Урбана II, – лицо Филиппа скривило так, словно он съел наикислейший в мире лимон, до такой степени он не мог терпеть Урбана, с его вечными придирками и отлучениями от церкви, одна только нервотрёпка в Клермоне чего стоила.

Действительно, после победы в графстве Вексен, папа Римский, хотя и осудил за неправоту короля Англии Гильома II Рыжего, но с большим гневом пытался осудить молодого принца Людовика за применение арбалетов против христиан.

Вот и сейчас, если папа Римский увидит что-нибудь неправедное в действиях принца, то ответственность целиком можно свалить на неопытность и молодость, а король в данной ситуации, вроде, как и не при чем.

И так, на Совете, который состоялся в замке Монкруа в четырех лье восточнее Парижа, было принято следующее постановление:

«Поскольку старость и болезни вынудили Филиппа I сойти с высот королевского достоинства, сила правосудия слишком ослабла, то нашему любимому принцу и защитнику королевства Людовику необходимо обратиться за помощью к епископам всей Франции. Прелаты тогда постановили, что священники со знаменами и всеми прихожанами будут участвовать с принцем Людовиком во всех осадах и сражениях…» – Так написал хронист, и очевидец того времени Ордерик Виталий. Именно, с таких вот, карательных походов с развевающимися церковными хоругвями против замков сеньоров-грабителей и начинает свое восхождение к трону и последующему величию принц Людовик.

Оставалось только выбрать направление первого удара.

На Малом королевском Совете присутствовали только король Филипп, советник Мишель де Немур, Гуго Сен-Виктор, принц Людовик, его помощник Сугерий и коннетабль армии граф Симон де Монфор, только что вернувшийся из графства Дре, где он наводил порядок, попутно проведав и, как следует, перепугав своих соседей.

Это была, поистине, нелегкая задача. Врагов и нарушителей спокойствия было просто кошмарное количество, что решить, куда и по кому наносить первый удар, было очень непросто.

В конце концов, после двух бессонных ночей, проведенных в спорах за картами провинций, было решено начать с незначительных карательных операций. Аккуратные и маленькие военные акции не должны вызвать волну массового недовольства со стороны могущественных вассалов короля. Но, в тоже время, акции должны быть направлены на упрочение королевской власти в этих независимых регионах. Создание благоприятного впечатления о деятельности принца у простого народа, мелких феодалов, епископальных и сеньориальных городов и, что особенно важно на этом этапе, у Римской католической церкви, ведь эти походы должны иметь вид разбирательств и суда королевской власти по жалобам епископов и прелатов.

– Давайте, наконец, врежем этому негодяю де Марлю, он надоел мне своими гнусными выходками в окрестностях Лана так, что даже граф де Мелен чуть было не погиб, пытаясь отбить своих домочадцев, захваченных для выкупа подлецом де Марлем. И, хотя он сейчас в крестовом походе и пользуется правом защиты и неприкосновенности земель, его сыночки и женушка дома. – Негодующе прорычал де Монфор. Мелены были его давними врагами, но это не снимает ответственности с семейства де Марль. – Не взирая, что Вы можете посчитать, будто я преследую кровные интересы, заверяю весь Совет, что в Ланнуа надо идти в первую очередь.

– Да, но не лучше ли наказать в графстве Понтье мессира де Фонтенэ, расшалившегося вокруг городов Аббевилль и Перонн, а это наша вотчина и часть королевского домена, он устраивает, презрев жалобы епископа Перонна, настоящую охоту на всех проезжающих, купцов и священников.

Заодно укрепим свои позиции в самом графстве и городах. – Предложил, скромно опустив глаза, тихим голосом Сугерий.

– Сеньоры присутствующие, коли нам необходимо закрепляться в провинциях, ослабляя местных владетелей и перетягивая города на нашу сторону, лучше и удобней, чем Овернь и Бургундия не будет мест. Герцога Бургундии мы еще крепче привяжем к короне, если ослабим его власть в городах провинции. Они сами, со временем, станут обращаться к нашей помощи в вопросах наведения порядка. Города же станут тем самым поводком, с помощью которого мы попробуем сделать более покладистыми наших славных герцогов. – Высказал свои мысли советник Мишель де Немур, владеющий многими землями в Бургундии и Оверни, но бывший, прежде всего французом и верной слугой короля, а уже магнатом и владетелем потом. – Лучше всего начать с пары походов по отдаленным провинциям и нескольких «возмездий» вокруг королевского домена и в нем самом.

– Жало, что у нас мало сил, чтобы разделаться с графами Эблем II де Руси и Робертом III, графом де Мёлан, разошедшимися от безнаказанности к северу от Парижа, – добавил настоятель Гуго Сен-Виктор. – Но я надеюсь, что со временем принц сможет найти на них управу.

– Ну, сеньоры члены Малого Совета, на том и решим. Первым делом укрепимся в Понтье, выход к морю и укрепление власти рядом с Нормандией нам не помешает. Оттуда скорым переходом в Ланнуа, в гости к «прелюбезнейшему» мессиру де Марль и его «распрекраснейшей» семейке. «Пройдитесь» так, чтобы камня на камне от его замков не осталось. Земли, Людовик, изымете в пользу короны в качестве покрытия издержек армии и судопроизводства, а также убытков безвинно пострадавших. Вернем мы им или нет их потерянное добро, дело долгое и канительное, а угодья нам не помешают, надо ведь и о вассалах своих принцу задумываться, чтобы было потом, с кем воевать против других врагов короны. И, напоследок, к кузену нашему в Бургундию… – Подвел итог совещания Филипп. Он прошелся по комнате, разминая затекшие ноги, обернулся:

– Если все пройдет гладко и останутся силы и желание, можно и в Овернь, там сами сориентируетесь у местного епископа, кто ему более всего насолить успел. Только не лезь, прошу тебя, сынок одновременно на двух или трёх сеньоров в одной местности. Неравен час, они объединятся и натворят беду какую-нибудь с тобой или с кем из епископов. Папа Римский меня тогда живого похоронит и отдаст корону какому-нибудь уроду, не приведи Господь, – король перекрестился, – типа покойного Гильома Завоевателя, такого же деятельного авантюриста. С богом, сын мой Людовик. Собирай армию, небольшую, но мобильную и шуструю. Бери всю свою молодежь, произведи несколько оруженосцев из средних и мелких родов в рыцари, они тебе голыми руками стены у врагов разберут, и в поход. Как раз, после Светлого Христова Воскресенья и начнешь…

Окрыленный и благословленный отцом, принц, не мешкая, приступил к формированию отрядов. Затраты оказались довольно внушительными. Так, экипировка одного конного арбалетчика принца обходилась в целых 4 турских ливра. Цифра довольно существенная по тому времени, а включала она шлем-шапель, короткую кольчугу с капюшоном-хауберком, стеганый подкольчужный камзол «гамбезон» или «пурпуэн», сапоги и перчатки из воловьей кожи, арбалет с комплектом в 50 стрел различного назначения, включая зажигательные стрелы, большой щит-павез для укрытия при стрельбе, короткий меч и средний топор. Две лошади, включая вьючную лошадь, стоили 1 турский ливр. Экипировка рыцаря была дороже, но эти издержки несли сами дворяне, сюзерен же оплачивал только нахождение в его войске, начиная с сорок первого дня, включая сборы. Людовик и его, ставший уже незаменимым советником и консультантом, Сугерий рассчитали, что экономичнее использовать небольшие отряды своих вассалов, рассчитывая преимущественно на однощитовых рыцарей, да младших отпрысков родовитой знати, пришедших служить принцу, в надежде обзавестись ленным владением. Эта категория требовала незначительных затрат на содержание, но предусматривала будущие награждения землями, которых у Капетингов было недостаточно, разве только за счет нарушителей законов и притеснителей. Но этот первый поход был пробным и испытательным, от него зависел весь дальнейший или успех, или провал.

Принц предполагал, что заинтересованные в наведении законного порядка епископы, а также города, желающие получить королевские коммунальные грамоты, позволяющие несколько ослабить власть сеньоров на них, пришлют какое-то число своих вассалов и пешие ополчения, необходимые для штурма и осады замков и донжонов сеньоров-нарушителей.

В серьез же рассчитывать на эти силы Людовик не мог, так как сам несколько сомневался в полном успехе своих планов.

Подведя итог смете предстоящих расходов, Людовик и Сугерий даже несколько испугались, какая сумма могла бы сгореть даром в случае неудачи.

Двести конных арбалетчиков в полной экипировке обходились в тысячу турских ливров.

Для рыцарей принц приготовил, на всякий непредвиденный случай, две тысячи турских ливров. Из толковых командиров Людовик решил взять с собой только четырех надежных сеньоров: мессиров де Гели и де Омаля, командиров сотен конных арбалетчиков, мессиров де Нанси и де Монтонкура, для командования рыцарями и ведения осадных действий. Старый и добрый наставник принца, командир его охраны, Антуан де Сент-Омер, несмотря на все увещевания принца и объяснения, что «он уже большой и может сам позаботиться о себе» решил ехать вместе со всеми.

– Не к лицу мне, крепкому воину, садиться и греть кости у камина, рассказывая сопливым пажам и придворным чопорным дамам военные байки, легенды и истории. Да и король Филипп последнее время стал больно часто намекать мне о покое и желательности жениться на какой-нибудь знатной вдовушке, чтобы моя ветвь славного рода де Сент-Омеров не пресеклась на мне. – Ворчал наставник принца. – Да и какой там опыт у этих сосунков, вроде де Нанси и де Монтонкура в осадах и штурмах укрепленных замков и донжонов сеньоров-владетелей.

В числе рыцарей, которых принц стал подготавливать к предстоящей многоэтапной экспедиции, было много молодежи, в том числе посвященной в рыцари самим принцем накануне сражения у Манта-на-Сене. Личными оруженосцами, спутниками и телохранителями принца были Гуго Носатый и Годфруа Рыжий – Леви, также как и все, тайно мечтающий стать настоящим рыцарем, носить шпоры, пояс и меч, обзавестись землей. Но эти мечты казались ему такими несбыточными и недостижимыми, как небо, что он хранил их где-то в самом удаленном уголке своего сердца, боясь рассказать кому-либо и стать предметом шуток и насмешек со стороны природных дворян и благородных оруженосцев, пажей и прислуги.

Командиры сотен арбалетчиков, мессиры Оливье де Гели и Гастон де Омаль, муштровали своих арбалетчиков денно и нощно, обучая премудростям перестроений и взаимодействия с рыцарским отрядом принца.

Старик Антуан де Сент-Омер, невзирая на своё несогласие, единодушно был назначен как бы коннетаблем этого небольшого отряда числом двести конных арбалетчиков и сорок рыцарей, каждый из которых решил взять с собой по два оруженосца и двух человек прислуги, с правом участия в сражении: конюший и стольничий. Отряд казался внушительным для наказания или устрашения одного рыцаря-разбойника, но явно незначительным, если эти самые нарушители и притеснители надумают объединиться и дать вооруженный отпор. К тому же, большинство из собравшихся не имело практически никакого боевого опыта, кроме одной битвы при Манте, некоторые не участвовали даже в ней, будучи отправленными, на оборону замков, которых англичане толком не успели окружить.

Понимал это молодой принц Людовик. Утром после богослужения, он попросил рыцаря Антуана де Сент-Омера уделить ему некоторое время для важной беседы:

– Мессир Антуан, добрый и требовательный мой наставник. С пеленок ты возишься со мной, помню, как ты вырезал мне из дерева первые мечи, как хмурился и переживал за меня, когда я неосторожно располосовал себе кинжалом руку. Ты старался учить меня всем премудростям и тонкостям ратного искусства, передавая свой утонченный, благородный и рыцарский подход ко всему, что меня окружало. Помоги мне и на этот раз. Я совсем еще неопытен.

– Но сир Людовик. Я слышал лестные отзывы о Вашем поведении и командовании под Мантом, – попытался успокоить принца Антуан де Сент-Омер.

– Нет, рыцарь Антуан. Я лишь четко исполнял план мессира графа де Монфора. Это он придумал и довел до победы тот бой. Спасибо тебе, что научил меня не бояться, когда на тебя на полном скаку несется лава рыцарской тяжелой кавалерии. Я понимаю бедных крестьян и другую голытьбу, когда их сотнями гоняют по полям пара-тройка рыцарей на конях.

– Что Вы, принц. Я мало чему Вас научил. Кровь Гуго Капета сильнее многих учителей, она сама Вас научит всему.

– Мой добрый друг. Да, мессир Антуан, мой добрый друг. Мне всегда хотелось когда-нибудь Вас так назвать. Раньше, будучи маленьким, я Вас боялся и не любил за строгость и придирчивость. Теперь я понял, что все нагоняи спасали мне жизнь на том поле Манта.

– Перестаньте, ради бога, принц. Я старый человек и, признаться стыдно, становлюсь с годами ужасно сентиментальным, что у меня глаза буквально на мокром месте от Ваших слов. Вы прекрасно знаете, что мой меч, моя голова и мое сердце принадлежит Вам без остатка.

– Спасибо, мессир Антуан. Я и не ожидал от Вас услышать иного ответа. Теперь перейдем к делу. Вы уже видели наших рыцарей. Все они, как и я, молодые и неопытные юнцы. Сойдись с нами разбойник и грабитель де Марль, половину перекалечит, прежде чем мы ему что-нибудь сделаем. Научите моих молодцев подчинению и, хотя бы, простейшим азам воинской науки.

– Я согласен. Сколько у меня есть времени, принц?

– От силы три месяца, мессир наставник.

– Тогда прошу Вас довести до молодых сеньоров, чтобы они забыли о сне и отдыхе или сразу же уезжали по домам. Моя наука будет трудна и сурова, даже можно сказать – жестока, но только она, я надеюсь, нет, даже гарантирую, поможет большинству из них остаться в живых и дожить до старости. Меня лично пороли до четырнадцати лет и ничего, только на пользу пошло, вон, сколько прожил и надеюсь еще пожить и послужить на Ваше Высочество. Гонять буду их сильно.

– Вот и прекрасно. Сегодня продумайте план подготовки, завтра на собрании рыцарей согласуем, и Вы начнете гонять их до седьмого пота.

– Слушаюсь Ваше высочество. – Ответил де Сент-Омер и пошел готовиться к предстоящим занятиям с рыцарями.

Каждое утро, после обязательной утренней церковной службы – принц был ревностным католиком, свято соблюдавшим все основные каноны и заповеди церкви, молодые дворяне собирались в большой просторной зале замка Монкруа. Утренние завтраки быстро пролетали под веселые шутки и рассказы молодых ребят о своих похождениях преимущественно амурного характера, причем, все рассказчики клялись в подлинности, так как все собранные принцем были ровесниками, весело и быстро прошел завтрак.

Людовик с интересом наблюдал за собравшимися ребятами, зная и догадываясь, что старый Антуан наверняка придумал наисложнейшую и насыщенную программу обучения этим бездельникам.

После завтрака все толпой высыпали во внутренний двор замка, где их поджидал мессир Антуан с пятью своими рыцарями-помощниками. Возле них, около глухой стены большой кузницы стояло оружие различных типов и видов. Пики, копья-лансы, копья с крючьями, мечи обычные, с рукоятью в полторы руки, длинные, только входящие в моду (и то в Германии). Шестоперы, палицы, цепники, кинжалы и топоры различных размеров и типов, причем последних было преобладающее количество. Вдоль старой, еще с первых Капетов, крепостной стены, которая после всех перестроек и расширений замка, стала внутренней и не имела важного стратегического значения при обороне, стояли и лежали несколько приставных лестниц. Юноши, раскрыв от удивления рты, несколько минут глазели на всё это имущество, не понимая, для чего «Старый ворчун», так они за глаза называли мессира Антуана де Сент-Омера, притащил все это.

Дав им вволю насмотреться всем этим оружием, принц прервал их созерцание и сказал:

– Мессиры рыцари и благородные оруженосцы (он увидел, как вспыхнул и покраснел Годфруа Рыжий-Леви, простолюдин), прошу Вас соизволить построиться по росту, я подчеркиваю – по росту, забудьте с сегодняшнего дня при нахождении в моем отряде рыцарей о том, кто из Вас более родовит. Представляю Вам мессира рыцаря Антуана де Сент-Омера, моего наставника и командира моей личной охраны. Как Вы все прекрасно знаете, вчера, на общем собрании командиров отряда, где Вы присутствовали, мессир Антуан был единодушно избран коннетаблем нашей маленькой армии, которой необходимо выполнить несколько очень важных для короны, а, следовательно, очень трудных и опасных предприятий. С сегодняшнего дня мессир Антуан и его благородные рыцари, согласившиеся любезно помочь своему командиру, станут обучать всех нас, собравшихся сегодня во дворе этого замка, трудной науке выживания и победы в бою. Это будут очень тяжелые и изнуряющие плоть, но укрепляющие дух, занятия. Я буду лично присутствовать и принимать участие во всех упражнениях наравне с каждым из вас, надеюсь, что это сплотит нас и поможет потом победить врагов короны, – принц обернулся в мессиру Антуану и сказал, – принимайте командование и не жалейте никого из присутствующих здесь, включая меня, мессир рыцарь. Для Вас я теперь обычный новобранец. – Принц повернул голову к рыцарям. – Если кто сомневается в своих силенках, может уйти, никто его осуждать не станет. Но, если Вы не уйдете сейчас, потом Вас уже никто не отпустит. Мы становимся, как бы проданными в обучение мессиру рыцарю, значит, только он волен отпускать или нет. Ясно?

Молодежь, явно не ожидавшая такого поворота после веселого завтрака, несколько растерялась и молчала, переминаясь с ноги на ногу. Отказаться и уйти, чтобы прослыть слабаком и трусом, из них потомков гордых франков, никто не решался. Из толпы вышел здоровяк Готье де Перш, третий сын сеньора де Перш, вассала короля, считающийся кем-то вроде лидера у молодых дворян и произнес, кивая по сторонам на своих товарищей:

– Мессир принц. Вы знаете многих из нас с детства. Мы росли и мужали вместе. Нас вместе пороли за баловство или невыученные уроки монахи. Неужели, Вы можете подумать, что среди нас есть трусы, которые бросят Ваше королевское Высочество одного. – Раздался дружный смех поддержки и одобрения сказанных слов.

– Прекрасно, мессир рыцарь. Извольте принять командование и приступить к обучению, – сказал Людовик мессиру Антуану, вставая в общий строй. Он встал по росту третьим, после Готье де Перш и Бернара де Понтье, виконта, сына графа де Понтье, посвятившего в рыцари принца Людовика.

Антуан де Сент-Омер лукаво улыбнулся, посмотрел на своих помощников, потом снова посмотрел на собравшихся, но взгляд был уже колючий и суровый, как старый солдат осматривает прибывших новобранцев и рявкнул так, что от испуга заржали кони в стойле замка, а это в ста шагах от места сбора:

– Стоять и слушать! Вы теперь мои рекруты! Я буду гонять Вас так, что Вы все будете молить о том, чтобы ваши благородные мамаши родили вас всех обратно!

В ответ из толпы раздался веселый смех.

– Ржёте, как молодые жеребцы! Ну, так я вам устрою веселенькие скачки. Эй, Морис, Жак, Оноре и ты, Гоше, быстро пересчитайте мне этих олухов и разбейте их по десяткам. Все равно, рыцари там будут или мессиры благородные оруженосцы, – Антуан придал лицу при этом такую мину, что у молодежи не хватило духа засмеяться (Вот дает, старый ворчун). Принц был доволен, стадо его дворянчиков стало слушаться старого волка с первого крика, это уже половина дела.

Помощники быстро пересчитали и разбили по десяткам собравшихся ребят. Сорок рыцарей, включая самого Людовика, у каждого по четыре слуги, итого двести человек.

Антуан с упоением ушел в свой любимый процесс обучения молодежи. Десятки поставили по разным местам, отмеченным разноцветными флажками, дали различные виды оружия, каждой десятке свой вид. Учеба началась. Целый день до вечерней службы длилось обучение. Нужду справляли все вместе, во время небольших перерывов, когда времени было совсем мало, чтобы толком отдохнуть. После часового стояния на церковной службе, большинство молодых рыцарей и оруженосцев попадали, как убитые, отказавшись от ужина.

За общим столом собралось всего человек пятнадцать. К ним присоединился принц и мессир учитель Антуан.

– Что-то вас мало собралось, птенчики мои, – улыбнулся Антуан. – Завтра всем усиленные занятия для развития силы и выносливости.

Присутствующие засмеялись. Антуан сурово посмотрел на них и, с улыбкой, добавил:

– Для Вас, мессиры хохотуны, завтра я приготовлю особое упражнение, чтобы не смеялись над своими товарищами по оружию.

Смешки сразу утихли и все сосредоточенно принялись за еду, словно голодали и постились месяц.

После плотного ужина все разошлись спать. Принц сидел в своей комнате возле камина и собрался, было почитать Вегеция перед сном, как в дверь его комнаты постучали. Вошел слуга с факелом и доложил, что мессир Антуан де Сент-Омер просит Его королевское Высочество уделить ему несколько минут.

– Проходите, мессир Антуан. Мои двери открыты для Вас всегда, – сказал принц.

– Спасибо Ваше высочество. Простите меня, старого дурака, ежели загонял Вас сегодня…

– Что вы, спасибо за науку…

– Мне бы хотелось еще немного побеседовать с Вами о плане моих последующих занятий. Как я понял из Ваших слов вчера, у меня довольно-таки мало времени на обучение этих сорванцов. Хотелось бы знать, сколько конкретно?

– От силы три месяца, мессир Антуан.

– Ну что же, совсем неплохо. Тогда, позвольте, я поделюсь с Вами рядом моих соображений. Первое, через месяц интенсивных тренировок с различными видами оружия я начну переходить к конной подготовке. Она будет включать в себя помимо управления боевым конем еще несколько важных, на мой взгляд, новшеств. Эти новшества использовал, я слышал, Ваш достославный предок по бабушке, норманнский князь Святой Слав (мессир Антуан несколько офранцузил имя Святослава), когда воевал с византийцами и язычниками-тюрками. Суть этих упражнений такова: рыцари должны стать мобильными, выносливыми и неприхотливыми в походе, как древние спартанцы или венгры времен их нашествий в X веке.

Второе, рыцари должны уметь владеть близко к совершенству практически любым видом оружия, включая такие, как лук и арбалет.

Третье, они должны уметь в полном вооружении вскакивать на коня, не ставя ногу в стремя; вскакивать с земли на коня за спину движущемуся всаднику, ухватившись рукой за рукав этого всадника; взявшись одной рукой за луку седла, а другой, ухватившись за холку, перепрыгивать через боевого коня.

Четвертое, между двух стен, стоящих на расстоянии сажени одна от другой, высотой в два роста всадника на коне, уметь подниматься и спускаться до верха, упираясь только руками и ногами.

Пятое, в полном вооружении подниматься по обратной стороне приставной лестницы до самого верха без помощи ног, хватаясь только руками за поперечины.

Шестое, уметь переплывать до десяти-двадцати саженей в полном вооружении.

Людовик слушал, как завороженный. Поразительно, сколько мудрости и смекалки у этого, казалось, огромного и несколько грубоватого в поведении, рыцаря. Принц был потрясен:

– Мессир Антуан. Если Вы сможете обучить, всему сказанному Вами, моих молодых рыцарей, вы воистину великий воин и учитель, а я получу отряд непобедимых паладинов, которым позавидовали бы рыцари Карла Великого.

– Спасибо, принц Людовик. Я постараюсь. Только и Вы, чур, не обижайтесь на меня, ворчуна, если и Вам попадет от меня, невзначай, на орехи, – улыбнулся мессир Антуан, поднялся, поклонился и вышел из покоев принца.

Следующие три месяца прошли в ужасных и изнурительных тренировках. Молодые ребята поначалу валились с ног от усталости. Потом, привыкнув к нагрузкам и освоившись, втянулись в процесс обучения и требовали старого рыцаря научить их еще каким-нибудь премудростям боевого искусства. Антуан де Сент-Омер все также покрикивал и гонял нерадивых, в душе радуясь тому, как эти, еще вчерашние юнцы, за жизнь которых в схватке с опытным рубакой он не дал бы и денье, крепли, мужали и превращались в грозные боевые создания. Некоторых старик начинал уже и сам побаиваться, учитывая их возраст и силушку.

Антуан и его помощники уже наметили себе нескольких рыцарей и оруженосцев, способных вырасти в толковых командиров.

Молодежь особенно не любила «купания» в кольчугах и полном вооружении во рву замка, вовсе не из-за грязной воды, а из-за того, что ржавели кольчуги и оружие, если сразу же их не протереть, не почистить и не смазать салом. Так как оруженосцы и прислуга плавала вместе с ними, старик Антуан рассаживал их всех на чистку и смазку, невзирая на происхождение и имена.

К маю все обучения закончились, и мессир Антуан вместе со своими помощниками решил устроить настоящий турнир для своих питомцев, разбив их по пятьдесят человек, в каком-то только им ведомом порядке, разорвав рыцарей от оруженосцев и наоборот.

На большой поляне молодые воины участвовали в конных состязаниях на копьях и мечах, затупленных специально, чтобы не поранить случайно друг друга. Антуан и его помощники следили за тем, чтобы во время схватки, оруженосец случайно не поддался бы своему хозяину, и строго наказали нескольких учеников, увидев факт умышленной сдачи во время боя.

Принц Людовик, с детства обожавший подобные развлечения, с упоением вступил в схватку во главе своего отряда. Гуго Носатого отрядили в отряд принца, а Годфруа Рыжего-Леви, как раз в тот, против которого сражался принц. Командиром отряда мессир Антуан назначил верзилу и весельчака Готье де Перш, которого его отец хотел, было пристроить священником, чтобы тот со временем стал аббатом или епископом, как многие младшие сыновья знатных родов. Но Готье уперся и, без согласия отца, уехал служить принцу Людовику Французскому, в надежде получить за службу ленное владение и жену для продолжения рода.

Два отряда сошлись на полном скаку, раздался треск ломающихся копий, несколько рыцарей и оруженосцев выпали из седел. Оставшиеся воины схватились на мечах. В суматохе боя, принц и рыцарь в коническом шлеме с глазницами и в желтом сюркоте, сошлись в парном бою друг против друга. «Желтый рыцарь», как окрестил его принц Людовик, был мал ростом, но очень юрок и шустр с мечом. Принц использовал свое преимущество в силе и росте, нанося частые, наотмашь, удары мечом, пытаясь попасть по шлему и оглушить противника. Но воин умело прикрывал голову щитом, отражая удары и, периодически, атаковал принца сам.

«Верткий гадёныш», – подумал принц и, мощным ударом своего меча, выбил оружие из рук воина. Принц ожидал сдачи врага на милость победителя и немного расслабился, буквально на считанные мгновения, которыми воспользовался неизвестный воин. Он быстро снял щит и ударил им принца, тот пошатнулся в седле, поднял руку с мечом, рассчитывая ударить гордеца, но не успел. Воин вскочил на седло своей лошади и, перепрыгнув на коня принца, повалил Людовика на землю. Падая, принц немного развернулся, и получилось так, что оба воина упали рядом. Их давно уже заприметил мессир Антуан, с любопытством наблюдавший за ходом поединка и ждавший его развязки, чтобы вовремя остановить дерущихся, а то недолго и до беды.

Упавших вместе, но не отпускавших друг друга воинов, еле-еле разняли, присудив ничью, к большому возмущению принца, утверждавшего, что воин нарушил каноны рыцарства, не сдался, когда был обезоружен противником. Старик Антуан, улыбаясь, заступился за неизвестного воина, объяснив, что рыцарь волен выбирать, плениться ему или биться до смерти, которая менее позорна, чем пленение.

Людовик успокоился и, сняв с вспотевшей головы, шлем, за ним кольчужный капюшон и войлочный подшлемник, протянул свою руку незнакомцу.

«Скорее всего, это или Тристан де Ла Бриер, или Матье де Три, они оба, где-то, такого роста, – думал принц о неузнанном им воине.

К величайшему его изумлению, воин, сняв шлем с личиной, оказался его добрым конюшим Годфруа Рыжим-Леви.

– Молодец, бесёнок! – Улыбнулся Людовик.

– Простите меня за дерзость, что повалил Ваше Высочество на землю, чуть не покалечив Вас, наследника. – Ответил Годфруа, вставая на колени перед своим хозяином. – Уж больно я не хотел быть поротым за нечестную сдачу противнику. Признал я Вас сразу. Старался отвернуть, но меня лошадь сама принесла к Вам, сир.

– Хорошо, я не в гневе на тебя. Приказываю в знак отличия, если позволит мессир учитель, облачиться тебе, Годфруа Рыжий-Леви, в желтые цвета, что так подходят к твоим рыжим волосам. Вы не против, мессир Антуан? – перевел разговор на Антуана де Сент-Омера принц.

– Нисколько не против, сир. Только вот беда, наш молодец не рыцарь, чтобы выбирать себе цвета. Хотя.. – Старик в задумчивости посмотрел на опешившего Годфруа. – Гербов на его щите и сюркоте не вижу, значит, и нарушения нет. Спросите-ка Вы, сир, еще у наших герольдов, нет ли у кого простого желтого герба в Европе, чтобы нашего малого не обвинили в незаконном присвоении чужого родового знака.

– Очень Вам признателен за мудрый совет, мессир наставник, сегодня же обязательно поговорю с нашими королевскими герольдами.

Принц повернулся к растерянному Годфруа и сказал:

– Молись, грешник, чтобы ни у кого не было подобного родового знака, иначе быть тебе повешенным на стене замка.

Принц повернулся и пошел взять коня под уздцы, чтобы ехать в замок.

«Ну и влип! Свалил принца, украл чужой герб! Да откуда же я мог знать, что это чей-то родовой символ!» – Думал, чуть не плача, бедный Годфруа.

Вдруг сзади кто-то подошел и положил руку ему на плечо. Это был мессир Антуан.

– Не расстраивайся, сынок. Сдается мне, что нет ни у кого такого знака. Так что спи спокойно. Запомни напоследок, что я скажу. Верь в своего господина и не предавай его никогда. А рыцарем ты станешь, я в этом уверен. Верь мне, старику, – сказал Антуан де Сент-Омер мальчишке.

– А теперь, лентяи и бездельники, марш бегом в замок! Время молиться и приводить оружие в порядок, бездельники! – Зычно прокричал на остальных рыцарей мессир Антуан.

Годфруа побежал ловить свою лошадь, чтобы успеть до вечерней службы и ужина почистить оружие и амуницию свою и принца, ведь обязанности конюшего принца с него никто не снимал. Всю дорогу в замок, а потом во время чистки оружия, лошадей и амуниции, его преследовала одна навязчивая мысль: «Неужели ему позволят носить свои собственные цвета, словно какому-нибудь рыцарю, или его повесят за наглое присвоение простолюдином знаков дворянского рода?». Годфруа гнал мысли от себя и в часовне замка, где все ученики и другие рыцари, находившиеся в замке для охраны, слушали вечернюю службу священника.

За ужином в большой столовой замка, полной веселья и шуточек молодежи, Годфруа пытался не подавать своим видом никому подозрений на счет своих переживаний. Но, это ему не удалось. Буквально через несколько минут после начала ужина, кто-то громко объявил тост: «За храброго и непобедимого Годфруа Рыжего!». Этим, привел его в еще большее смятение. Отовсюду его подкалывали шуточками типа – «как ты мог поднять меч на сюзерена», или еще хуже, как раз о том, чего он больше всего опасался – о присвоении им цветов для военного платья. После ужина, когда мессиры рыцари и остальные из отряда принца люди разошлись спать, к Годфруа, стоящему на воздухе во внутреннем дворе замка, подошли его знакомые, с которыми он успел сдружиться за время обучения военному искусству у мессира Антуана. Это были Готье де Перш, а также бастарды Этьен де Лош, Морис де Шамбор и Франсуа де Кавернэ. Молодые люди, переживая за своего товарища, пришли успокоить, как умели, беднягу Годфруа.

– Успокойся, Рыжий. Ну не должны тебя повесить на стене, малость выпорют, и все дела! – Пытался неуклюже заговорить, прорвав пелену напряженного молчания, де Перш.

– Да, Рыжий, наплюй на всё! Мы сами, ты ведь знаешь, такие же, как и ты безродные и неприкаянные! – Вторил Франсуа де Кавернэ. – Брось, не думай о плохом.

– А я, когда жил у своего двоюродного дяди, епископа Адемара, много смотрел картинок с гербами рыцарей. Так вот, я не припомню, чтобы у кого-либо из дворян в Европе, был пустой щит. Встречались мне полосы, стропила, ромбы, квадраты, кресты, треугольники, но это символы, а пустого щита не бывает. Значит, нечего тебе и переживать! – добавил Этьен де Лош, самый образованный воин из прибывшей четверки.

– Ты правду мне говоришь, или так, для красного словца? – Спросил Годфруа, чувствуя, как слабый лучик надежды проник в его сердце. – Я не опозорил принца и себя, самовольно выбрав себе цвета?

– Да нет же! Нет! – Почти одновременно ответили ему его друзья.

– К тому же Гоше, рыцарь и помощник мессира наставника Антуана де Сент-Омера, а он человек опытный и грамотный, не зря его мессир наставник держит за писаря и чтеца, сказывал мне сегодня по секрету, что мессир наставник пойдет после вечерней службы к своему знакомому архивариусу геральдической палаты Королевства, умному и знающему человеку, чтобы самолично уточнить на счет твоего цвета. – Вставил, наконец-то длиннющую тираду, молчун и тихоня Морис де Шамбор, самый, наверное, верный и надежный приятель Годфруа из этой четверки ребят.

– Спасибо, друзья мои! – Поблагодарил товарищей Годфруа. – Прошу Вас, идемте спать. Завтра у нас много важных событий! Моя виселица, выступление в долгожданный поход и куча будущих приключений, дожить бы до вечера завтрашнего дня, остальное уже будет не страшно…

Париж. Королевский дворец. Середина июня 1098 года.

Филипп в последнее время, если так можно было описать его состояние, совершенно обленился, погрузившись целиком и полностью в свою любовь. Он напрочь забыл о многих обязательных для короля вещах, процедурах отправления властных полномочий, практически перестал вникать в дела по управлению своими землями, мало охотился и совсем забросил торжественные выезды к своим соседям-вассалам. Филиппа больше всего интересовали его эмоции, чувства и наслаждение прекрасными часами, днями и неделями, которые он проводил вместе с Бертрадой. Её прекрасные, горящие и зовущие глаза закрыли для Филиппа весь мир, погружая его в пучины страсти, сжигая его целиком и без остатка. Мишель де Немур и Рено де Вилльбеон практически в одиночку пытались, как могли, поддерживать порядок в домене, призывать к порядку зарвавшихся рыцарей-грабителей, орудовавших прямо возле ворот Парижа и на его оживленных торговых дорогах. Честно говоря, последнее давалось им с большим трудом…

Но, сегодня Филипп проснулся с каким-то решительным настроем. Прекрасное летнее утро, свежий воздух и упоительный завтрак в постели с Бертрадой, на удивление короля, настроил его на рабочий лад…

– Милый… – нежно проворковала своим приятным голоском Бертрада. Филиппа, прямо, завораживала ее удивительная интонация голоса. – Филипп. Мне тут одна фрейлина, случайно, проговорилась, что мессир Гильом Английский слишком уж усердно взялся за дело войны с нами…

Филипп поднял голову, задумчиво посмотрел на Бертраду. Он не расслышал часть ее слов, увлекшись ароматами приятного летнего утра.

– Прости милая…. Повтори, пожалуйста, честно говоря, я не расслышал…

Бертрада хотела, было, надуть губки и изобразить обиду, – она просто обожала, когда Филипп начинал ее успокаивать, но, решила сдержаться и повторила:

– Милый. Король Англии, как сказывали мне фрейлины, в конец обнаглел! Он замышляет какие-то подлости и желает лишить нас короны? Это так?..

Филипп вздохнул. Ему сегодня, что-то не хотелось рассуждать о политике:

– Это верно, но… отчасти, милая. Ничего страшного…. Король Гильом заключил с нами мирный договор, он отказался от притязаний на французскую часть Вексена, обещал уважать и защищать права паломников, убывших в поход…

– Ерунда! Это полная ерунда! – Резко оборвала его Бертрада. – Он, как я знаю, желает убить тебя, убить принца Людовика! Он хочет лишить меня и нашего малыша Филиппа возможность занять престол после тебя!..

Последние слова Бертрады удивили, испугали и насторожили Филиппа. Он очень любил малыша Филиппа, которого родила Бертрада год назад. Но, больше всего, его испугала интонация, с которой она произнесла последнюю часть своей длинной тирады.

«Хм. Значит, смерть моя, смерть моего старшего сына заботят ее только потому, что ее сын не сможет занять трон! Оч-чень интересно!..» – подумал Филипп, посматривая на Бертраду.

– И что ты предлагаешь мне? – Напустив равнодушный вид, спросил Филипп. – Мне, право, интересно…

– Видишь ли, милый, – снова ласковым голоском заговорила Бертрада, «спрятав свои коготки». – Было бы неплохо, если бы ты, мой родной, как-нибудь попытался уговорить папу Урбана признать наш брак законным. Тогда, случись чего, наш малыш Филипп смог бы претендовать на престол совершенно законно…

Филипп уклончиво ответил:

– Ты же знаешь, моя сладкая, как Урбан относится ко мне…. Да, и тебя, после того как ты бросила своего Фулька, он тоже не жалует! Пока, боюсь, это невозможно…

– Ну, так убей его! – Совершенно неожиданно для короля сказала Бертрада. – Убей! Отрави! Зарежь, сожги! Только, пусть новый папа признает нашего малыша законнорожденным!..

– Что ты, милая! Грех-то, какой! – Наигранным испуганным голосом ответил Филипп. – Прости тебе, Господи…

«Да. Удивительные все же создания, эти женщины… – подумал Филипп. – Иной раз такое выкинут, слов нет! Хотя…. Идейка о смерти, надо сказать, неплохая. Надо обдумать. Вот, только, что-то меня настораживает…. Неужели, она способна желать моей смерти, смерти Людовика? Поразительная женщина! Как же я ее люблю… и боюсь…»

– Ладно, милая, я подумаю над этой проблемой… – кивнул Филипп.

Он позвонил в колокольчик. Вбежал слуга, которому король приказать позвать своих советников…

На просторной открытой веранде старого королевского дворца, перестроенного еще при Шарле Лысом, король Филипп собрал своих советников для решения одной острой и наболевшей проблемы. Эта «проблема» заключалась в… папе Урбане, который не желал снять отлучение с Филиппа и признавать его брак с Бертрадой, и короле Гильоме, не отказавшемся от мыслей по захвату престола королевства франков.

Советники, приглашенные королем, были приятно поражены и удивлены его решительным и, как бывало ранее, рабочим настроем. Глаза Филиппа горели от возбуждения, он нетерпеливо прохаживался по веранде, увитой виноградной лозой. Солнечные блики, проскальзывающие между листвой лозы, роняли свои блики на лицо и фигуру Филиппа.

– Добрый день, сир! – Приветствовали они короля, склонив головы в почтительном поклоне.

– Здравствуйте! – Коротко ответил им Филипп. – Ну, и долго это все будет продолжаться?!

Мишель и Рено переглянулись между собой. Они не понимали, о чем идет речь.

– Сир! О чем это вы?.. – робко спросил короля Рено де Вилльбеон.

Филипп грозно взглянул на него. Вилльбеон немного опешил.

– Все о том же! Есть ли у меня шанс, чтобы папа Урбан, наконец-то, признал Бертраду и юного Филиппа законными? Есть ли шанс, что Гильом, наконец-то, успокоится и оставит свою затею захвата Франции? Отвечайте! Только, прошу вас, кратко и честно!..

Рено вздохнул, надув щеки, взглянул в глаза королю:

– Сир! Это невозможно…

Филипп сел за стол, рукой махнул им, приглашая присесть.

– Продолжай…

– Они упертые, словно два барана, сир. Папа Урбан, никогда не откажется и не признает мадам Бертраду и вашего последнего сына Филиппа законными…

– Так. А… если он умрет? Новый папа признает?..

– Нет, сир. Это создаст неугодный для него прецедент. Тогда, поверьте мне, во многих княжеских и королевских династиях может возникнуть такая анархия, путаница и неразбериха! Нет, папа не признает…

Филипп кивнул головой. Его руки сжались в кулаки, желваки заходили под кожей его скул. Он шумно выдохнул из себя воздух, протер лицо ладонями:

– Ладно. Забыли об этом…. Теперь, скажите мне мессиры, возможен ли вариант анархии после моей смерти?

Рено и Мишель переглянулись. Рено толкнул Мишеля локтем, предлагая и тому вступить в разговор. Мишель де Немур нехотя сказал, подбирая слова:

– Мы не исключаем такую возможность, учитывая характер и властные амбиции вашей последней супруги, сир. Простите за резкость и честность, ваше величество!..

Филипп побледнел, снова сжал кулаки. Потом, поднял голову и, глядя в лица своих советников, сказал:

– Спасибо, мессиры. Я всегда полагался на вашу порядочность и честность. Спасибо…

Советники были в растерянности. Филипп смотрел на них грустными глазами.

– Теперь, что мне, нам, делать с Гильомом Английским? Мне, если честно, он уже порядком надоел! Он, таки, просто замотал меня своими угрозами. Даже Бертрада прослышала о его кознях и бахвальствах!..

Мишель де Немур нахмурился. Он, естественно, знал обо всех перипетиях взаимоотношений в новой семье Филиппа, знал о настроениях Бертрады, желавшей узаконить своего сына-бастарда, о ее тайных желаниях смерти юного Людовика, призрачно позволявших, при удобном стечении обстоятельств, получить шанс передать корону Филиппа ее сыну. Мишель решил узнать мысли и настроения своего короля, начав туманно и издалека:

– Сир! Король Гильом, скорее всего, как и обещал, попытается «убрать» с дороги к вашему престолу принца Людовика! Ваш сын Людовик – единственный, неоспоримый и законный наследник вашей короны. Его жизнь и безопасность, как нам кажется, является достоянием королевства. Мне кажется…

Филипп резко перебил его, стукнув кулаком по столу:

– Кажется!!! Чтобы ни единый волос не упал с головы моего сына! Поняли меня?! – Он грозно взглянул на них так, что мурашки пробежали по спинам советников. – С сегодняшнего дня усилить охрану принца! Но, – тут король перешел на спокойный и тихий голос, – сделать это надо так, чтобы никто не увидел, что мы озабочены и напуганы угрозами. Понятно?

Советники молча кивнули. Филипп улыбнулся, но, как-то холодно:

– И, прежде всего, моя супруга Бертрада…

Наступило неловкое молчание. Мишель облегченно вздохнул. Он был страшно рад, что его король не совсем потерял голову от любви к прекрасной графине, он был рад, что Филипп прекрасно отдает себе отчет, реально понимая существо династической проблемы. Он был рад, что Филипп любит и дорожит именно Людовиком, а не Филиппом…

– Сир. Есть только один вариант, как «ускорить» решение проблемы с Гильомом… – начал Мишель де Немур.

Филипп заинтересованно посмотрел в его сторону:

– Продолжай, Мишель…

– Вы, я надеюсь, помните о старой легенде с пророчеством короля-герцога Гильома Завоевателя?.. Ну? Сир?

Филипп задумчиво уставился в потолок веранды:

– Нет. Так, какие-то мелочи…

– Смысл пророчества гласил: море, конь и стрела принесут Завоевателю всё, а конь, стрела и море заберут у его детей все, что было дано Завоевателю!..

Глаза Филиппа на миг вспыхнули адским огнем, но, затем, также быстро, погасли:

– Это – пустая затея! Мне…

– Сир! – перебил его Рено де Вилльбеон. – Простите за то, что перебил вас! Но! «Конь» уже унес жизнь Завоевателя! Да! Сир, именно, от ран, нанесенных конем, умер Завоеватель!..

– Хм. А, ведь, верно! Черт меня подери! Верно!!! Так! Продолжайте, не останавливайтесь…

Рено де Вилльбеон пожал плечами:

– Ради всего святого, сир! Не выражайтесь так больше, пожалуйста!

– Ладно. Да погорячился я, право…

– Сир. Вторая часть пророчества – это «стрела». Его величество Гильом уже порядком надоел многим из своих вассалов. Прежде всего, своими большими и растущими аппетитами, что касается сборов в казну! Мне кажется, что в смерти короля Англии, ежели она приключится, нас никто и не заподозрит! Слишком много «обиженных» и в самой Англии. К тому же, сир, мне кажется, что и младший брат Робера Нормандского и Гильома Английского не прочь примерить корону отца на свою голову…

– Кто? Анри? Ты так думаешь?..

Советники кивнули головами.

– Именно, сир. Генрих, последний сын Завоевателя, до сих пор еще не полностью получил долю наследства, обещанную покойным Завоевателем! Гильом Рыжий держит Анри возле себя, практически на положении пленника, лишив его возможности даже завести детей. К тому же, есть знатные нормандцы, которых Гильом лишил многих вотчин и привилегий, дарованных им покойным Завоевателем. Они, я просто уверен, смогут, при определенных условиях, помочь нам, сир!

Филипп засмеялся, он уже не скрывал радость. Зловещий блеск вновь загорелся в его глазах:

– Но, как и кто, самое главное, решится поднять руку на помазанника Божия? Я просто руку на отсечение даю, что вы не сможете найти ни одного благородного сеньора, способного на такой поступок!!! Ни единого!..

Мишель переглянулся с Рено, после чего ответил:

– Верно. Но, это может сделать и не благородный человек. Кто-нибудь из лиц, слепо преданных и любящих вашего Людовика. К примеру,… кто-нибудь из его слуг. Вы, допустим, произведете его в рыцари за что-нибудь, он вряд ли откажется от вашего тонкого намека. Конечно, его могут, потом, начать мучить угрызения совести. Эту мелочь, сир, вы всегда сможете решить, наградив его землями, позволив жениться на какой-нибудь благородной девице! Даже, сир, вы сможете выступить сватом для него!..

– Хм. Оч-чень интересно! А, ведь, и, правда, отличная идейка! Только, вот, кто?..

– Найдем, сир! Дайте время…. Только, вот, одна загвоздка. Ему одному, пожалуй, трудновато будет. Помощники нужны! И, для этого дельца, и, не дай Бог, для других… – загадочно сказал Мишель де Немур.

– Ну, не тяни душу! Говори…

– Значит, так. У принца сейчас готовится большая группа воинов…

– Я знаю, мы же и давали ему деньги для этого…

– Так вот, после его «походов» мы подберем несколько ребят из его воинства. А, со временем, сир, мы попробуем создать… тайную и секретную службу для вашего величества, способную на решение куда более сложных проблем, чем Гильом Английский!

Филипп засмеялся так, что даже его живот заходил ходуном под камзолом:

– Ох, и выдумщик ты, Мишель! Валяй! Прекрасная, ей Богу, идея!..

Король сложил свои руки на животе, вытянул ноги и прищурил глаза. Советники улыбнулись – их король вновь был в прекрасном расположении духа. Филипп посидел так несколько минут, затем, словно нехотя, произнес:

– Да. Ей Богу, это прекрасная идея, мессиры советники. Тем более что и денег, пока, нам тратить не придется. Принц и мессир Антуан муштруют своих новобранцев, это хорошо. Добрые мечи короне не помешают, особенно сейчас, когда большинство наших вассалов находятся в крестовом походе. Посмотрим за делами Людовика внимательно. Если ему повезет, папа Римский, возможно, немного смягчит свой гнев на милость! К тому же будет просто прекрасно, если среди его молодежи мы сможем найти достойных людей для секретной службы на благо короны…

Так, словно экспромтом, сами того еще недопонимая, король Филипп и два его верные министра положили начало секретной службе Его величества, которая со временем вырастет в мощную и весьма влиятельную силу.

Вдруг, в двери комнаты, где заседал королевский совет, постучались. Открылась дверь, и на ее пороге возник рыцарь охраны, который немного замялся, но, потом собрался и, не скрывая сияющей улыбки, доложил:

– Сир! Прибыл срочный гонец от герцога Гильома Аквитанского! Он доставил письмо вашему величеству!..

Филипп переглянулся с министрами, пожал плечами и ответил:

– Давай его сюда! И, перестань сиять, словно начищенная сковорода!..

Рыцарь поклонился, подошел к королю и отдал ему пергамент, скрученный в рулон и скрепленный печатью великого герцога Аквитании. После этого, рыцарь поклонился и, не переставая улыбаться, вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

– Интересно, – сказал вслух король, срывая печать на пергаменте. – Посмотрим, что написал нам наш кузен Гильом…

Он раскрыл письмо и пробежал его глазами. По мере чтения, его рот все сильнее и сильнее расплывался в широкой улыбке, глаза прищурились и загорелись искрами радости. Он поднял бумагу и потряс ею над головой:

– Сеньоры! Сегодня, воистину, знаменательный день! Герцог Гильом, как и обещал мне ранее, разорил земли графа Раймона и присоединил их к своей короне! Армия герцога стоит в покоренной Тулузе! Поразительный, право, человек! Чем больше я его знаю, тем больше не перестаю им восхищаться и удивляться!..

Министры загудели, обсуждая новость. Король обвел их глазами и сказал:

– Слава Богу, что мы приятели с герцогом! Не дай Боже иметь такого неугомонного врага!..

XII глава. Выбор кандидатов

Замок Монкруа под Парижем. Ноябрь 1099 года.

К большому удивлению Филиппа, невероятной радости мессиров советников Мишеля де Немура и Рено де Вилльбеона и к просто безграничной гордости за своего воспитанника, первые походы принца Людовика в земли графства Понтье и Ланнуа завершились, если можно так сказать, на «ура».

Небольшой, но очень мобильный и подготовленный отряд принца смог разгромить в небольших сражениях нескольких сеньоров-разбойников, которые буквально истязали монастыри, аббатства, купцов и горожан. Людовик возвращался домой с триумфом! Первые жалобы епископов и аббатов были успешно «отработаны», виновные были сурово, пожалуй, даже чересчур сурово, наказаны. Сеньор де Фонтенэ был убит в сражении, часть его земель принц Людовик забрал под опеку короны, раздав нескольким своим верным людям. Оставшуюся часть наследства покойного рыцаря-грабителя, Людовик Французский оставил малолетнему сыну убитого им сеньора, приставив к нему надежных опекунов из числа своих же рыцарей. Конечно, граф Гильом де Понтьё немного возмущался действиями королевского правосудия на своих землях, приведших к уменьшению его вассалов и владений. Но, спорить с решением королевского суда по делу о восстановлении законного порядка и Мира Божия, граф Гильом де Понтьё не решился.

Людовик возвратился с триумфом, не забыв и о «земном», – несколько тысяч турских ливров оказались, к тому же, не лишними для пополнения казны Филиппа.

– Малыш просто молодец! – Гордо заметил король, обедая со своими советниками. – Эк, как он ловко, быстро расправился с разбойниками, а, самое главное, как он ловко удержал за собой и короной часть конфискованных земель! Да. Воистину, неисповедимы пути Господни…

Советники радостно кивали головами, соглашаясь с королем. Мишель де Немур, правда, из своей природной осторожности заметил:

– Сир! Поговаривают, что большинство сеньоров, напуганных возможностью «визита» к ним принца с «армией мира Божьего и королевского правосудия» решили заключить «конвенансы» о помощи между собой. Более того, эти разбойники отписали папе Урбану слезное письмо, обвиняя Людовика в чрезмерном применении против христианских сеньоров арбалетчиков…

– Плевать! Папе Римскому должен понравиться христианский порыв моего сына в деле укрепления церквей, их защиты и покровительства слабым и беззащитным! Плевать…

Мишель пожал плечами, с тревогой отметив:

– И, все-таки, сир, надо попросить принца несколько уменьшить его азарт. Особенно, в части применения арбалетов против христиан. Папа может и взбелениться!

Филипп косо взглянул на него:

– Как ты мне, право, надоел со своим нытьем! Папа взбеленится! Да пошел…

– Сир! Не надо так резко! Прошу вас! Даже у стен бывают уши…

Король покосился по сторонам:

– Это ты о чем, Мишель?..

– Так, на всякий случай. И, все-таки, надо поговорить с Людовиком.

– Ладно. Да! Чуть не забыл! Ты уже присмотрел кандидатов в твою, как ее там, секретную службу?

Мишель рассеянно ответил:

– Так. Общие наметки уже имеются.

– И кто, если не секрет?..

Мишель приблизился к уху короля:

– Во время штурма принца прикрыл один из его оруженосцев. Его, кажется, зовут Годфруа. Второго, тоже надежного парня, Гуго, если не ошибаюсь, сеньор де Фонтенэ зарубил своим мечом…

Брови Филиппа поднялись от удивления:

– Да? Я об этом и не знал. Людовик, разбойник, только отнекивался, даже толком не рассказал, как и что там происходило в Понтьё! Годфруа?..

Король задумался. Затем, видимо, вспомнил, крикнув:

– Знаю я его! Маленький такой, шустрый, веселый и… рыжий!!! Я его знаю! Это же мой серв!

Мишель кивнул:

– Вот, сир, вам и первый кандидат… – советник немного помялся, потом, бросив быстрый и осторожный взгляд на короля, произнес. – Не мешало бы его, к вящей пользе, произвести в рыцари, что ли…

Филипп покосился на Мишеля де Немура. В его взгляде промелькнули сомнения:

– Мишель, а тебе не кажется, что доверить простолюдину и сыну моего раба такую, мягко говоря, «деликатную» миссию как-то… – король замялся, подбирая нудные слова, – неудобно и неприлично для короля Франции. Все-таки, простолюдин… – Мишель понял, что его слова пролетели мимо ушей Филиппа.

– Отнюдь, сир! Этот раб, как вы изволили назвать парня, весьма преданный и надежный слуга вашего принца. Это он и доказал на поле битвы возле замка мессира де Фонтенэ! Пока… он раб, но, если постарается и докажет свое благородство, которое может быть ниспослано ему свыше, или, в подтверждение воли провидения, вручено ему прикосновением монаршего меча, тогда – совсем иное дело!

Филипп задумался. Лоб его покрылся морщинами раздумий, было видно, что сомнения терзали его:

– Но, Мишель, довериться простолюдину?.. Боюсь, что он нас, вернее сказать, может сболтнуть потом лишнего. Тебе не кажется? И, скажи мне на милость, кто должен его произвести в рыцари? Мой сын, который сам только-только примерил пояс и шпоры? Или я – король Франции? Я не представляю даже, что начнут судачить в соседних землях! Король дошел по «ручки»! Он производит в благородных людей всякое отребье! Не кажется ли тебе это, Мишель?..

– Не кажется, сир. А, если и станут говорить, кто поверит словам каких-то обиженных сеньоров!.. Мало ли, что взбредет в голову или померещится посторонним! А, вот Годфруа Рыжий-Леви, между прочим, умеет хранить язык за зубами. А, уж то, как он относится к принцу, любит и охраняет его…. К тому же, сир, вы можете проверить его верность, преданность и храбрость лично. В конце концов, возьмите его с собой, присмотритесь к нему, подумайте…

– Отлично! Так я и сделаю. Возьму Годфруа Леви с собой в богомолье по местам Фландрии и Эно. Там, в дороге, и присмотрюсь…. Теперь, давай о следующих кандидатах…

Мишель задумчиво почесал подбородок, поднял голову, что-то рассматривая на небе, потом ответил:

– Рыцарь де Фиенн. Он проявил недюжинную выдержку и храбрость в отряде принца. К тому же, он из благородной семьи и, также как и Годфруа, привязан к Людовику. Правда, он уж больно идеализирован на старинных преданиях о рыцарской чести и этике. Так, прямо, и сыпет фразами из «Песни о Роланде». Ну, да ничего, он вполне сгодится… – де Немур вздохнул и добавил, – на первое время, пока не найдем лучше. Его вы тоже можете взять с собой…

Филипп кивнул, соглашаясь с Мишелем де Немуром:

– Отлично. Так и сделаем…

XIII глава. Посвящение в рыцари

Париж. Конец марта 1099 года.

С уходом орд крестоносцев на восток и разгромом армии короля Англии в графстве Вексен, отошедшем теперь в пользу короны, король Филипп, казалось, немного заскучал.

Руки у него были развязаны, и он решил уделить больше времени наведению порядка в своем родовом домене, попутно изобразив свое раскаяние и трепетное отношение к вопросам религии.

Видимо так уж повелось, что под старость лет, ближе к смерти, каждый человек начинает задумываться о своей душе. Он вдруг начинает понимать, что жизнь близится к логическому завершению, богатства и власть в могилу не заберешь, груз грехов все сильнее давит на сердце, делая утреннее пробуждение все труднее и тяжелее, а сон все чутче и беспокойнее.

Последние три года король Филипп мучился почками. От своего верного вассала, наместника Фландрии Шарля, он узнал, что в провинции Эно, что на стыке Фландрии и германских княжеств, раньше проживал и целительствовал святой Дрюон. Даже сейчас, по свидетельствам монахов, на его могиле совершались чудеса исцеления больных, страдающих от болезней почек.

Филипп засобирался в дорогу весной 1099 года, решив по ходу устроить смотры гарнизонов приграничных крепостей, поддержать морально графа Ренара де Дампьерр, у которого была старая, в течение нескольких поколений, война с семьей де Авен из-за спорных земель в Бельгии.

Да и после отъезда его брата, неугомонного Гуго, надо было приструнить несколько расслабившееся дворянство графства Вермандуа, что на границе с Фландрией, Бельгией и Германией. Филипп ценил стратегическое положение этого графства, играющего роль пограничной марки, отделяющей север Франции от всяческих неугомонных соседей.

Принц Людовик возмужал, окреп и раздался в плечах, что с учетом его высокого роста и широкой кости, наследства русских предков, дало позднее прозвище Толстого. Он разгибал подковы руками, на одном из турниров в Шампани, приуроченных к отъезду рыцарей в крестовый поход, так хватил турнирной палицей по шлему молодого Робера Бургундского, что у того с тех пор пошли сильные головные боли, потери сознания. У невезучего Робера проявилась такая религиозная одержимость, что его несчастный отец Оттон Бургундский еле успел вытащить сына с готовящегося пострига в монахи.

«Молодец сынок, не успел начать царствовать, а от одного из врагов уже избавился!» – улыбнулся про себя король, услышав о такой воинственной «прыти» его сына.

Филипп прекрасно помнил беседу, которая состоялась у него с Мишелем де Немуром. Он твердо решился изображать из себя страстного богомольца, потому что только таким образом он смог проверить и ближе узнать кандидатов для покушения на жизнь короля Англии.

В дорогу король собрался на удивление быстро, правда все время сборов он непрерывно ворчал на нерасторопных слуг и конюхов. Потом, попросил сына выделить ему в сопровождение сотню конных арбалетчиков. Людовик с радостью согласился. Отец на малом королевском совете назначил сына хранителем большой королевской казны и главной печати, то есть формально передал принцу все рычаги власти.

– Дай-ка мне в провожатые своего рыжего бесенка, – попросил Филипп у Людовика, – его истории и анекдоты будут веселить меня в пути. А, почему ты его до сих пор не произвел в рыцари?..

– Государь, отец мой. Годфруа из семьи простолюдинов, хотя и свободных. Его предки издревле служили верой и правдой нашим предкам, когда они еще были герцогами Франции. Обидно, что он не воин, посему необходимо решение большого королевского совета или королевский именной указ, но причины должны быть настолько вескими, чтобы ни один из магнатов не смог сказать поперек ни одного слова.

– Да-да, конечно сынок. Я и запамятовал, что кутюмы нашего королевства очень строго относятся к процедуре введения в рыцарство простолюдинов. – Сказал король и через шесть часов отправился в путь. Он удивился осведомленности своего сына в тонкостях знаний древних кутюмов, но ничего не сказал, подумав, что это, возможно, успел проговориться Мишель де Немур, оповестивший принца о имеющихся интересах к Годфруа.

Ехать решили на лошадях, а для удобства ночного отдыха и в случае непогоды взяли с собой походный дормез короля, достаточно легкий, но укрепленный железом от стрел и копий. Выехали без рыцарей сопровождения, коих король распустил по домам повидаться с родными. Это был простой частный вояж и официоз был просто излишен.

Годфруа Леви, мессир Жан де Фиенн, да сотня вышколенных, прекрасно экипированных конных стрелков – арбалетчиков, вооруженных не хуже любого рыцаря того времени, – что еще нужно?

Командиром сотни был Жан де Фиенн, третий сын старого рода дворян из Арденнских гор.

Отец его принимал участие в походе с Гильомом Завоевателем на Англию, за что получил из рук герцога приличный надел и замок в Мерсии, который в качестве пожизненного лена передал своему среднему сыну Вульфу. Младшему же Жану, отец выдал немного денег, коня, старомодные латы, оруженосца, благословил, поцеловал и отправил искать счастья. Жан пошел служить к королю Франции, так как его благородная натура противилась разбоям и ночным погромам в составе какой-нибудь шайки рыцарей-разбойников. К двадцати пяти годам он имел уже неплохую должность, принял участие в нескольких походах короля в Бретань и к германской границе, был посвящен в рыцари самим королем, купил домик возле Большого Моста в Париже. Он был строен, светловолос, немногословен и храбр в бою, на него начинали уже поглядывать женщины своим особенным взглядом, полным огня, но от которого он, пока, несколько смущался и робел.

Сейчас же командир сотни был вообще нем, как рыба. Месяц назад, охраняя короля в его охотничьем замке в Вексене, он случайно встретился взглядами с одной молодой девушкой, которую, видимо, привез с собою отец, когда был на аудиенции у короля.

Это была любовь с первого взгляда и, скорее всего, взаимная, так как девушка смотрела на него таким удивительными по красоте и неотразимости глазами, потом покраснела и забежала в карету. Жан стоял остолбеневший, он даже не додумался спросить имя прекрасной незнакомки. В прочем, это было бесполезно, кто выдаст свою дочь за безземельного наемника – рыцаря, третьего сына в семье.

Где-то на границе Фландрии, Эно и Вермандуа. 4 апреля 1099 года.

Король несколько дней пути хохотал до слез, слушая истории и анекдоты рыжего Годфруа Леви. Так пролетела неделя пути, во время которой король осчастливливал своим посещением дворян, замки которых попадались ему по пути.

Все шло спокойно, пока однажды вечером, Жану не доложил о своих подозрениях дозорный стрелок. Смысл сводился к тому, что уже вторую ночь за кортежем короля следует большой отряд всадников неустановленной численностью, которые исчезают днем. На следующий вечер Жан де Фиенн, обмотав ноги своего коня старым тряпьем, специально решил проверить эту информацию и, отъехав в сторону, спрятался в лесочке возле дороги. Через час после проезда кортежа короля Жан увидел человек шестьдесят наемников, всех прекрасно вооруженных, которые с осторожностью ехали за эскортом короля Филиппа на небольшом удалении, постоянно скрываясь за деревьями и холмами. Это были рыцари-разбойники.

«Видимо, они приняли кортеж короля Франции за какого-то дворянина или зажиточного купца, – решил, поначалу, Жан де Фиенн, хотя по округам и владениям быстро разнеслась весть, что в их края пожаловал сам король Франции. – Все равно, надо быть осторожнее и усилить охранение…».

Жан сделал большой крюк, чтобы остаться незамеченным и нагнал кортеж в ложбине.

Он не успел толком передать приказ о двойном кольце охранения, как вдруг стрела из арбалета убила под ним лошадь.

– Тревога! – Закричал, падая, Жан. Его тренированные солдаты сами выстраивались в двойное кольцо вокруг кареты короля, спешиваясь на ходу и расставляя походные щиты.

Арбалетчики приготовились выстрелить по любой цели, но, когда они увидели перед собой, что бандиты гонят в качестве живого щита крестьян, преимущественно женщин и детей, они несколько растерялись, позволив нападавшим опасно приблизиться к кортежу…

– Залп! – Скомандовал, скрепя сердцем, Жан де Фиенн. Сотня арбалетных болтов уложила наповал большую часть несчастных крестьян, заодно убив или ранив с десяток нападавших. Перезаряжать арбалеты не было уже времени. Жан приказал обнажить мечи для рукопашной. Хотя нападавших воинов было несколько меньше, все они были классные мечники, и солдатам пришлось тяжко. В голове нападавших Жан увидел особый отряд и десяти высоких и крепких рыцарей с длинными, на германский манер, мечами. Эти десять рыцарей, как чудовищные косари, пробили ряды стрелков и устремились на дормез короля. Годфруа стоял рядом с Жаном де Фиенн и пятью стрелками. Отступать и убежать они не могли, за их спинами спокойно стоял король Франции, без лат, без флага, но в походной короне, легкой саксонской кольчуге с короткими рукавами и с мечом в руках.

– Соизвольте обождать, Ваше величество, – попросил короля Годфруа, и семеро храбрецов грудью встретили нападавших. Пятеро стрелков погибли почти сразу, но ценой своей жизни забрали с собой на тот свет четырёх нападавших. Плюс Жан, после того, как от страшного удара раскололся его щит, ранил одного и, отняв у него шестопер, оглушил другого. Годфруа не отставал от Жана. Он ранил, правда, легко одного из бандитов. Бой разбился на две группы. Нападавшие воины несколько оттеснили стрелков от кареты, но не могли помочь трем оставшимся рыцарям-разбойникам, так как сами несли ощутимые потери.

Два рыцаря бросились на Жана де Фиенн, серьезно ранив его. Жан чувствовал, как вместе с кровью из ран его покидают силы, и решился на последний бросок. Одного он оглушил по шлему шестопером и, на последнем издыхании, что есть силы, воткнул меч в щель шлема врага возле шеи. После этого упал, потеряв сознание…

Оставался один Годфруа и высокий рыцарь в остроконечном шлеме с глазницами, видимо, главарь этой банды разбойников. Его тяжелый меч-бастард летал, как крылья у мельницы во время сильного ветра, делая положение Годфруа практически безнадежным. Если бы не природная вертлявость и подвижность Годфруа, бой мог закончиться быстро. Но все-таки, противник умудрился раскрошить шлем и рассечь лицо. Кровь заливала глаза Годфруа, но он не сдавался, за его спиной стоял беззащитный король. Враг стал уставать, это немудрено, ведь он был в тяжелой кольчуге, шлеме и махал большим мечом. Годфруа решился на последнюю атаку, он сделал несколько выпадов, провел прием «Мельница» и, якобы споткнувшись, стал отступать назад. Враг размахнулся мечом, чтобы разрубить несчастного…

Но, в этот момент Годфруа прыжком вперед присел на колени и вонзил меч прямо под кольчугу противника. Меч вошел глубоко, враг повалился назад и упал.

Годфруа встал над поверженным врагом и, занеся меч над его головой, прокричал нападавшим:

– Ваш командир ранен, бегите или я убью его, а потом перережу всех вас, как баранов, по очереди.

Нападавшие воины, видя, что командир лежит без движения, повернулись и бросились в рассыпную. Преследовать их не решились. Надо было подобрать раненых и убитых.

Годфруа снял с головы расколотый шлем, ставший совершенно бесполезным, попытался стереть кровь со своего лица…

Его рука наткнулась на длинный шрам, тянувшийся по лбу и лицу. Кровь не унималась. Он наскоро обмотал голову тряпкой, которую ему подал король Филипп…

Король Филипп попытался допросить раненого командира наемников. Он понимал, что простой разбойник сам никогда не осмелится напасть на кортеж короля. Значит, есть какой-то могущественный заказчик, заинтересованный в смерти или пленении короля. Но кто?

Рыцарь – разбойник, с трудом приведенный в сознание, подтвердил факт своего найма и, когда его губы хотели произнести имя заказчика, он испустил дух, успев прохрипеть:

– Ф-ф-флам-м-бар…

Филипп помрачнел, он узнал имя первого министра Гильома Рыжего Английского, гнусного Ранульфа Фламбара, простолюдина из Нормандии, кого привечал сын Гильома Завоевателя. Сейчас этот самый Ранульф был очень значительной фигурой в Англии, занимая должность первого министра при дворе, совмещая при этом должности епископа и пфальцграфа Дургэма.

– Значит, снова Англия. – Помрачнел король.

Раненых положили на носилки и в карету короля. Воины спешно поехали по дороге к ближайшему монастырю, виднеющемуся на пригорке. Двоих стрелков Годфруа оставил охранять убитых от возможного мародерства…

Долго стучали в ворота, обитые листами железа, пока настоятельница, убедившись, что перед ней действительно король Франции, а не разбойник, впустила их во двор монастыря.

Раненых, а с ними и находящегося в беспамятстве Жана де Фиенна, разместили в лазарете странноприимного дома, королю выделили келью для почетных гостей. Годфруа проверил караулы, дал денег солдатам для оплаты похорон своих убитых товарищей и проведения заупокойной службы, умылся и лег на пороге двери, за которой отдыхал король.

Поутру король вышел во двор, солдаты построились. Филипп поблагодарил каждого из оставшихся в живых стрелков, чем вызвал бурю счастья в них, ведь сам король Франции протягивал им руку для поцелуя и хвалил их за свое спасение. Потом король повернулся к Годфруа и сказал перед строем солдат:

– Во исполнение кутюмов королевства, рыцарское звание может быть вручено человеку свободному из низкого рода, но благородной души и храброго сердцем. Если оное лицо защищало своего сюзерена и убило в бою рыцаря благородных кровей, шпоры и пояс оного рыцаря переходят к нему по праву. На колени, шевалье Годфруа. Будь с этого момента рыцарем, – король коснулся мечом плеч счастливого Годфруа. – Ты был до сего дня «Рыжим-Леви», но дрался, как лев. По сему фамилия твоя в геральдической палате Франции будет «де Леви». Сам ты у нас рыжий, сюркот твой желтого цвета, значит, и фон щитового герба теперь у тебя будет золотым. А, в знак твоего усердия мне, сыну моему и принцу Людовику и, бог даст, его потомкам, пусть герб твой украсится тремя стропилами черного цвета. Эти три стропила – верность, благородство и честность!

Годфруа был ошеломлен и раздавлен эмоциями и счастьем, свалившимся на его плечи. Он не верил в происшедшее и услышанное. В ушах у него шумело. Он стоял коленопреклоненный перед королем Франции, счастливый и, одновременно, испуганный столь неожиданным для него превращением из раба и простолюдина в благородного рыцаря.

Вот так славный конюший и оруженосец принца стал рыцарем…

Вечером того дня Жан де Фиенн пришел в сознание и, о чудо, первое лицо, которое он увидел, вернувшись с того света, было прекрасное личико той самой незнакомки из Вексена.

Это была Жанна де Коссэ, дочь Гуго де Коссэ, смотрителя лесов королевства.

Когда король вошел в комнату, чтобы проведать своего защитника, он понял по глазам Жана все без слов. Филипп пробыл еще пару дней в монастыре, наслаждаясь тихой погодой и беседуя с матушкой – настоятельницей на теологические темы. Приказал собираться в дорогу, оставив Жана и еще пятерых тяжелораненых на попечение монашек.

Когда Жан де Фиенн немного поправился, чтобы верхом отправиться в путь, его застал в монастыре гонец с приказом о немедленном прибытии в Вексен. Жан недоумевал, но быстро собрался и прибыл через сутки, загнав трех лошадей.

По прибытию в замок короля, Жана провели в гардеробную Его величества, где переодели в новый и красивый костюм. Потом, на приеме послов от герцога Аквитании, Жану де Фиенн вручили новую должность при дворе короля Филиппа. Король лично огласил Ордонанс о присвоении Жану де Фиенну звания и должности командира королевских арбалетчиков. Это был серьезный знак доверия короля.

На следующий день прибыл перепуганный Гуго де Коссэ, которого ночью разбудил рев трубы королевского герольда.

Король Филипп представил раненого командира королевских арбалетчиков Гуго де Коссэ и попросил руки его дочери для своего «крестника», как теперь называл Жана де Фиенн король Филипп. Филипп де Коссэ не мог отказать такому свату и, через месяц сыграли свадьбу…

Замок Шато-де-Коссэ. Герцогство Бургундия. 12 мая 1099 года.

Свадьба проходила в родовом замке семьи де Коссэ. Жанна была единственная дочь и наследница богатой сеньории. Гуго де Коссэ был вассалом герцога Бургундии Оттона.

Получалось так, что своей свадьбой уменьшался и без того хилый домен герцога, так как Жан де Фиенн был вассалом короля и, теперь становился вассалом герцога за сеньорию де Коссэ, а значит, в случае войны с королем герцог Бургундии не мог рассчитывать на войско от сеньории де Коссэ.

На свадьбу приехало много знатных владетелей с дочерями и сыновьями. В свите принца красовался Годфруа, шевалье де Леви, который среди гостей заприметил одну юную черноволосую хохотунью, лет шестнадцати. Звали ее Луиза де Лузиньян, третья дочь Гуго де Лузиньяна…

Годфруа, с позволения отца и брата девушки, станцевал с Луизой два танца. Больше двух раз танцевать и проявлять внимание к девушке, было уже верхом неприличия. Но, Годфруа де Леви понял, что в этих больших, карих, смеющихся глазах он утонул и растворился. Это была любовь, но, на что мог рассчитывать бедный шевалье?..

Только титул шевалье, ни замка, ни земель с крестьянами. Да и кто выдаст свою дочь за «случайного рыцаря», чьи родители – простолюдины!!!

Принц Людовик и король Филипп заметили разительную перемену в поведении Годфруа после свадьбы де Фиенна. Но они не сразу поняли причину.

«Зазнался? Вряд ли…. Остепенился, взглянув в лицо смерти? Тоже, не то…. Влюбился? Вот это да!!! Молодец, мой бедный рыжий малыш… – грустно посочувствовал король Филипп. – Скоро ты поймешь, какая страшная и жуткая вещь эта любовь! Она, поверь мне, страшней любого меча, топора и яда! Этими вещами, хотя бы, управляет рука человека. А вот любовью, к счастью или нет, управляет холодная и расчетливая рука судьбы…»

XIV глава. Неожиданный вызов к королю

После героического поступка, совершенного де Леви, молодые рыцари и воины принца наперебой приглашали храбреца к себе в гости, расспрашивали его, восхищаясь его самоотверженностью и решимостью. Большинство рыцарей, если быть честными, завидовали молодому рыцарю Годфруа, который в одночасье взлетел так высоко и стал, как им казалось, любимчиком короля Филиппа.

Только, все эти радости не доставляли облегчения Годфруа, сердце которого было разбито несчастной любовью к прекрасной Луизе де Лузиньян, третье дочери знатного сеньора из Пуату.

«К чему мне титул шевалье? К чему? Зачем? Это смех, да и только… – грустил Годфруа. – Никто и никогда не породнится с безродным и безземельным воином! Ну и что, что этот рыцарь спас короля? Да сколько таких рыцарей бродит по Европе!..»

Годфруа де Леви попытался, как ему показалось, забыть прекрасные глаза Луизы, загнать любовь в самый дольний и потаенный угол своего сердца. Но,… все это было бесполезно! Глаза Луизы преследовали его везде. По ночам он просыпался, дрожа от счастья и, одновременно, мучаясь от бессильной слабости, которая делала его жизнь невозможной!

Он, набросив на лицо маску равнодушия и безразличия к жизни, стал сопровождать Людовика во всех его военных походах, вызванных жалобами каких-нибудь священников из-за бесчинств и разбойных выходок местных феодалов.

Войны, налеты, осады и штурмы башен, замков и крепостей, гарь, стрелы и отблески пожарищ не сильно способствовали рождению покоя в сердце влюбленного рыцаря. Он все больше и глубже уходил в себя, превращаясь в замкнутого и молчаливого рыцаря. Эти разительные перемены тревожили принца и рыцарей его отряда, которые просто не узнавали в хмуром, сосредоточенном и немногословном рыцаре прежнего весельчака и балагура Годфруа.

Так, наверное, и продолжалась бы жизнь Годфруа, если бы не судьба, которая внезапно вмешалась в серую жизнь рыцаря с решительностью медведя, вламывающегося в сарай с коровами…

Замок Монкруа. Комната королевского совета. 12 января 1100 года.

Филипп сегодня проснулся рано. Сон, словно легкая пелена, на удивление быстро оставил короля. После утренней службы в часовне король с аппетитом позавтракал, нежно поцеловал сонную графиню Бертраду и вышел из спальни. Бертрада нежно зевнула, потянулась своим прекрасным телом и уснула…

Филипп вошел в комнату совета, где уже его поджидали Мишель де Немур, Рено де Вилльбеон и монах Сугерий из аббатства Сен-Дени.

Причина столь раннего и экстренного заседания совета была веской и не требующей отлагательства. Вчера, среди слуг королевской кухни был пойман и допрошен шпион короля Гильома. Сначала, как и подобается, наемный убийца попытался отнекиваться, но, после «беседы» с ним королевского палача и мессира Рено де Вилльбеона, он рассказал и сознался в планируемом отравлении королевской семьи…

Филипп резко вошел в комнату, на ходу поздоровался с советниками и плюхнулся всей массой своего погрузневшего тела в кресло:

– Садитесь, мессиры! Ну, и что сказал этот ублюдок? – Глаза Филиппа гневно сверкнули.

– Сир. Он признался под пыткой в отравлении вас и вашего семейства… – тихим голосом ответил Рено.

– Да? Я не удивлен, мессиры! Под пыткой признаешься в чем угодно!!! Например, что лично участвовал в распятии Христа!..

Сугерий, худощавый и щуплый монах с неприметным лицом, коротко отметил:

– Сир. У него был изъят флакон с ядом. Мы его проверили, дав свиньям. Судя по эффекту, этот яд византийский…

Филипп задумался, уставившись куда-то прямо перед собой. Наступило неловкое молчание.

– Ладно! Хватит об этом. Как вы думаете, не пора ли и нам «проведать» нашего английского соседа?..

Вздох облегчения пронесся над комнатой:

– Вы правы. Давно пора, сир …

– Ладно. Пора, так пора! – Филипп обвел взглядом собравшихся советников, немного остановился на лице Сугерия.

«Да. Совершенно невыразительное и неэмоциональное лицо. Трудно понять, думает ли он вообще?.. – промелькнуло в голове короля. – Хотя…. Это и прекрасно! Незачем посторонним «читать» все мысли на лице будущего министра моего сына…»

– Ваши предложения… – добавил король.

Сугерий поднялся и, обменявшись взглядами с Мишелем и Рено, заговорил:

– Сир. Мы решили, что необходимо применить к известному вам лицу «стрелу». Да, это резко, но, боюсь, что иначе нет возможности устранить существующую проблему…

Филипп кивнул:

– Стрела, так стрела…. Вам, видимо, виднее…

Сугерий расправил плечи, воодушевившись согласием короля на начало тайной операции:

– Сир, кандидатуры вами уже подобраны и утверждены. Мессиры Жан де Фиенн и Годфруа де Леви. Плюс, двое моих монахов. Люди проверенные, лишнего не сболтнут…

Филипп криво усмехнулся:

– И под пыткой?..

Сугерий сухо кивнул:

– И под пыткой, сир. У этих бедняг их бывший хозяин языки отрезал!..

Брови Филиппа поползли наверх:

– Однако!.. Очень грамотный выбор, приор Сугерий!..

– Сир, вы немного оговорились. Я только монах из аббатства Сен-Дени… – скромно заметил Сугерий.

– Я не ошибаюсь никогда, Сугерий! – Резко, но миролюбивым тоном, ответил Филипп. – Ты теперь приор моей часовни в Париже и замке Монкруа!

Сугерий низко поклонился.

– Ладно, мессиры. Но, как мне сказать сеньорам де Фиенну и де Леви о деликатности этого поручения? – Замялся Филипп.

– Это, мы возьмем на себя, Ваше величество… – тихо, почти хором, ответили советники. – Вы только напишите приказы об отзыве этих рыцарей для своих нужд из армии принца Людовика…

– Давайте бумаги! – Засмеялся король, зная расторопность и предусмотрительность своих советников. – Я думаю, что они уже, совершенно случайно, готовы?..

Советники весело и дружно засмеялись. Даже на лице вечно замкнутого и сурового монаха Сугерия промелькнула, на миг, улыбка, которая, правда, тут же погасла.

Король взял в руки пергамент, мельком пробежал по нему глазами, протянул руку за пером, которое ему услужливо протянул мессир де Немур, обмакнул перо в чернила и подписал…

Яркое зимнее утро Франции смотрело сквозь витражные окна на этих людей, равнодушно освещая их короткими всполохами солнечных лучей. Природе было абсолютно наплевать на суету и возню каких-то мелких букашек, называемых людьми. У природы была своя жизнь, которая совершенно не зависела от мыслей и желаний человека. Она была спокойна, размерена, абсолютно несуетлива. Природа жила по своим правилам, установленным ей Господом. Она жила размеренно, неторопливо, обстоятельно, с пунктуальной дотошностью сменяла день за днем, месяц за месяцем, из года в год, повторяя свой цикл жизни. Природа жила совершенно отдельно от людей, ей незачем было прислушиваться и подстраиваться под их мелкие запросы, страдания, чаяния или надежды.

Но, сегодня, люди в маленькой комнатке замка Монкруа под Парижем забыли о природе, решив бросить вызов куда более могучему властителю – судьбе. Король Франции Филипп Грешник и его советники решили, устав сносить безропотно оплеухи судьбы, круто изменить все устои настоящего и дерзнули вмешаться в Божье провидение…

Замок Жермен-сюр-Луар. Зимняя база армии принца Людовика.13 января 1100 года.

Людовик нехотя проснулся, разбуженный слугой. Перепуганный насмерть оруженосец принца, смуглый провансалец Ромуальд де Вильмор осторожно разбудил принца.

– Что такое… – прошептал Людовик, с трудом открывая глаза.

Вчерашняя веселая попойка не прошла даром. У принца жутко раскалывалась голова, сжимая раскаленными пульсирующими тисками виски. Глаза заболели от дневного света. Людовик прикрыл рукой глаза, протянул другую руку к столику, ища бокал с вином или водой. Рука столкнула бокал на пол, попутно свалив бутылку с вином и кувшин для умывания.

– Говори… – прошептал принц.

– Сир. Прибыл срочный гонец от Его величества короля Филиппа до вашей милости! – Громко крикнул Ромуальд, который тут же перепугался, увидев, как принц поморщился от его громкого возгласа.

– Ромуальд! Говори, прошу тебя, тише…. Незачем так орать с утра…

– Сир. Уже, прошу прощения, не утро. Утренняя служба час, как закончилась. Гонец от короля и вашего батюшки топчется с последней ночной смены караула возле вашей опочивальни, сир…

Людовик резко поднялся на постели, откинул меховой полог и руку незнакомой девушки, лежащей рядом с ним.

– Кто это? – Спросил Людовик своего оруженосца, кивая на девушку. – Помню, как пил и танцевал, как целовался с ней и потом…. Но, как ее зовут, забыл…

– Это Агнесс, сир. – Улыбнулся оруженосец. – Дочь мессира де Рошмон. Вы вчера изволили напоить ее папашу до беспамятства, после чего вам, прошу прощения, взбрело в голову приударить за Агнесс! Вы такого ей наговорили, сир, что…

– Заткнись!.. – Резко прервал его Людовик. – Не твоё дело обсуждать все то, что скажет спьяну твой сеньор! Зови, давай, гонца…

Принц поднялся, сбросил ноги с постели, попытался найти теплые тапочки…. Рука протянулась к бокалу. Людовик большими глотками выпил вино, обтер губы рукой, поправил, как мог, волосы и, запахнувшись в шкуру барса, встал. Вошел гонец – невысокий, крепкого сложения рыцарь средних лет, весь забрызганный грязью дороги. Он припал на колено и протянул письмо короля:

– Сир. Его величество Филипп Французский прислал меня с письмом к вам…

– Спасибо… – коротко ответил принц, вскрыл сургучные печати и пробежал письмо отца глазами. – Вы свободны, мессир рыцарь. Соизвольте пройти на кухню, отдохнуть и откушать, чем Бог послал…

Гонец встал, поклонился и покинул принца. Людовик нехотя взял в руки колокольчик, потом, передумав, крикнул Ромуальда. Оруженосец быстро вбежал в покои принца. Людовик, потирая виски пальцами, сказал ему:

– Разбуди мессиров де Фиенн и де Леви. Срочно…. Прикажи им немедля выехать в замок Монкруа для поступления в распоряжение моего августейшего родителя – короля франков Филиппа. Понял?..

– Понял, сир! – Крикнул Ромуальд так, что принц наморщил лоб и стал еще сильнее растирать свои виски.

– Господи! Ромуальд! Когда ты отучишься так громко и подобострастно кричать…. Особенно, по утрам…

– Простите, сир… – смутился оруженосец. – Еще, какие приказания, сир!

– Боже мой, Ромуальд, Да перестань ты так кричать… – взмолился Людовик. Он понизил голос и, косясь на спящую девушку, тихо сказал. – Знаешь, Ромуальд, уведи ее, как ее?.. Уведи ее от меня, ради Бога…

– А, Агнесс… – оруженосец хитро улыбнулся. – Это мы мигом, сир…. Вы только, ради Христа, выйдите из опочивальни, а я уж, как-нибудь, спроважу ее…

Людовик нехотя засунул ноги в теплые тапочки и, укутавшись шкурой, вышел из комнаты.

Через час принц услышал цокот подков во внутреннем дворе замка. Сквозь закрытые ставни он услышал, как всадники что-то говорили конюшим и слугам. По голосам он узнал рыцаря Жана де Фиенн и Годфруа де Леви, которых срочно и непонятно зачем вызывал его отец…

Замок Монкруа. Комната королевского советника Рено де Вилльбеона. 14 января 1100 года.

Жан де Фиенн и Годфруа де Леви с нескрываемым удивлением восприняли вызов короля Филиппа. Рыцари, привыкшие к военной службе, они уже мало удивлялись внезапным приказам принца или короля, их задачей было четко и своевременно, и, самое главное, беспрекословно исполнять любые приказы их повелителей…

Кони весело стучали копытами по мостовой главных ворот замка, когда Жан де Фиенн, не выдержав, спросил у Годфруа:

– Как ты думаешь, зачем нас вызвал король?..

Годфруа пожал плечами в ответ:

– Не знаю, Жан. Приедем, увидим…

Они въехали в замок, миновали стражу возле ворот, спрыгнули с коней. Конюхи проворно приняли их коней и отвели их в кузницу. У жеребца Жана шаталась передняя правая подкова.

Королевский слуга встретил их возле дверей башни и, поклонившись рыцарям, произнес:

– Мессиры! Его сиятельство королевский министр Рено де Вилльбеон ожидает вас в своей комнате. Я вас провожу немедля…

Рыцари переглянулись между собой, но ничего не сказали и пошли за слугой. Свет факела освещал винтовую лестницу башни, бросая причудливые блики на каменные стены. Кладка была старая. Камни, из которых была сложена башня, были разного размера, причудливой и разнообразной формы. Гулкие шаги рыцарей небольшим эхом раздавались в тишине, затихая где-то вдалеке…

Слуга подошел к крепкой дубовой двери стрельчатой формы, закрывавшей вход в комнату советника, постучал и аккуратно приоткрыл ее. Раздался голос мессира де Вилльбеона:

– Зовите скорее мессиров рыцарей…

Слуга поклонился, приглашая их войти в комнату. Рыцари, склонив головы, – дверь была низка для их роста, вошли в комнату. Рено де Вилльбеон сидел за столом, склонив голову над кучей пергаментов, бумаг и разных документов. Рыцари поздоровались с министром. Рено поднял голову, оторвался от изучения бумаг и поздоровался с ними:

– Здравствуйте, мессиры! Очень рад, что вы достаточно быстро отозвались на приглашение Его величества!

Рыцари вежливо ответили на дежурное приветствие. Рено де Вилльбеон вышел из-за стола, подошел к воинам и, глядя им в глаза, загадочно произнес:

– Король вызвал вас, мессиры рыцари, ибо очень нуждается в ваших услугах…

– Всегда готовы услужить королю Франции, мессир де Вилльбеон!.. – бодро ответили два рыцаря, не понимая, для чего их все-таки пригласили в королевский замок.

– Нам рекомендовали вас как наиболее верных, честных и преданных людей принца Людовика и короны Франции. Исходя из этого, мне придется переговорить с каждым из вас наедине…. Замечу также, что всё услышанное и увиденное вами должно быть сохранено в строжайшей тайне!

Рыцари с удивлением смотрели на министра. Рено де Вилльбеон, видя, какое впечатление произвели его слова на рыцарей, продолжил:

– Вкратце скажу, что мы вызвали вас по причине того, что жизням королевского семейства угрожает серьезная опасность… – Рено де Вилльбеон понизил голос, придав ему доверительные нотки. – На днях был обезврежен тайный отравитель, намеревавшийся лишить жизни короля Филиппа и, возможно, принца Людовика…

Рыцари всполошились. Жан де Фиенн побледнел, сжав кулаки от злости, а Годфруа де Леви не смог сдержать эмоции, захлестнувшие его от услышанных слов, крикнул:

– Мессир советник! Мы покараем подлого разбойника, замыслившего смерть наших сюзеренов и покровителей!..

– Тише. Тише, мессир де Леви…. Незачем так кричать на весь дворец. Нас могут услышать те, кому не полагается знать о нашем разговоре…

– Понял. Простите, мессир… – смутился Годфруа.

Рено де Вилльбеон кивнул, улыбнулся и добавил:

– Это хорошо, что вы так отреагировали на мои слова. Всё это лишний раз доказывает вашу безграничную преданность королю и принцу. Прекрасно! Теперь, мессиры, позвольте перейти к самому главному…

Он махнул им рукой, приглашая пройти за ним вглубь комнаты, подальше от дверей. Рыцари пошли за министром. Когда они отошли от дверей, Рено сказал:

– Так. Вас, мессир Годфруа, желает видеть лично Его величество. С вами, – он обернулся к Жану, – мессир де Фиенн, я буду разговаривать лично…

Годфруа поклонился. Министр указал ему рукой на внутреннюю дверь в комнате:

– Пройдите туда, там вас уже ожидают…

Годфруа поклонился, открыл дверь и вошел в небольшую комнатку, которую. Едва освещали два маленьких витражных оконца. В ней царил полумрак, из-за чего глаза де Леви не сразу разглядели фигуру человека, сидевшего в кресле в дальнем углу комнаты. Это был король. Годфруа хотел, было, приветствовать Филиппа, но тот сделал жест рукой, приказывая ему замолчать:

– Тише. Не надо лишнего шума, рыцарь де Леви. Я и так вижу, что ты признал своего хозяина…

Годфруа упал на одно колено. Король махнул рукой, приглашая его сесть рядом с ним. Рыцарь присел подле короля, сказав:

– Сир. Я прибыл по вашему зову. Готов услужить всем, чем смогу…

– Не спеши так говорить, пока не узнал, зачем я позвал тебя… – грустно улыбнувшись, сказал король Филипп…

XV глава. У счастья слишком высокая цена

Замок Монкруа. Тайная комната королевского советника Рено де Вилльбеона. 14 января 1100 года.

– Не спеши так говорить, пока не узнал, зачем я позвал тебя… – повторил свои слова Филипп, пристально всматриваясь в лицо рыцаря.

– Не думаю, сир, что вы сможете приказать мне исполнить что-то безнравственное и преступное! – Бодрым голосом ответил де Леви.

Филипп кивнул головой, задумался. Наступило неловкое и напряженное молчание, которое прервал король:

– Ты знаешь, Годфруа, как я отношусь к тебе. Не перебивай, дослушай… – Филипп нервно забарабанил пальцами по подлокотникам кресла. Он сильно нервничал. – Дело в том, что мне и, это самое страшное, моему сыну Людовику всерьез угрожает опасность быть убитыми…

– Как?.. – вырвалось у Годфруа.

Король гневно взглянул на него:

– Я же просил не перебивать меня…

– Простите, сир…

– То-то. Да, Годфруа, нас с сыном хотят убить, чтобы забрать себе корону франков…. Убить самым подлым и неожиданным образом. Ты и сам видел своими глазами то вероломное нападение на нас. Именно тогда я понял, что ты, Годфруа, один из самых верных и преданных короне людей… – тут Филипп решил немного «подсластить» горькую пилюлю, предназначенную для де Леви. – Всех этих убийц и отравителей подсылает ко мне король Англии…. Честно говоря, он мне уже порядком надоел, отказывается понимать здравый смысл, не желает переговоров о мире и дружбе, короче – сошел с ума! Ты уже слышал о том, как его ненавидят рыцари и монахи в самой Англии. Я молчу о рабах и вилланах, которых его тирания уже довела практически до могилы…. В общем, мне трудно подобрать слова для этого, тебе и мессиру Жану надо выехать в Англию для одного важного и деликатного поручения… – тут король снова замялся, подбирая слова.

– Сир. Вы имеете в виду быть послами? Или нам надо бросить вызов королю Гильома от вашего лица?..

– Скорее послами, Годфруа… – нахмурившись, кивнул Филипп.

– Послами мира или?..

– Боюсь, что «или», Годфруа. Послами… смерти!

– !..

– Сядь сюда и слушай. – Филипп указал на стул, стоявший рядом с его креслом. – Прости меня, но мне и моему сыну Людовику нет иного спасения, кроме смерти короля Гильома…

Годфруа сел на стул, стоявший рядом с креслом короля. Его лицо онемело от изумления. Филипп спокойно смотрел на него, изучая его реакцию. Так продолжалось какое-то время, после чего король сказал:

– Только ты сможешь нам помочь…

– Но, сир, это же непорядочно…

– Поверь, мы только защищаемся. Не мы первые напали на Гильома. Не мы первыми атаковали его владения в Нормандии и Англии! Не мы первыми замыслили подлые убийства меня и сына Людовика! Мы только вынуждены защищаться! Иного выхода нет…

– Сир…

– Я понимаю твои сомнения. Я понимаю, что слова, сказанные мною, сильно ранили твою душу, Годфруа. Но, поверь, что и мне тяжело было сказать тебе об этом, тяжело было предложить тебе такую подлость! Вспомни, Годфруа! Наш Отец небесный послал своего возлюбленного сына на Крест! Моисей был вынужден положить на жертвенный алтарь своего сына! Ты, Годфруа, мне, как сын… – Король схитрил, пытаясь играть на душевных переживаниях рыцаря.

– Спасибо за слова, сир… – ответил Годфруа. По его лицу скатились две крупные слезинки.

Филипп вытер слезы со щек Годфруа, нежно посмотрел на него.

«Клюнул! Он полностью поверил мне… – решил Филипп. – Надо будет добавить немного радости в это ведро мерзости, что я только что выплеснул на бедного и наивного ребенка!»

– Верный мой рыцарь, – начал король, поглаживая по голове Годфруа. – Я ведь тоже, не камень. Я вижу и знаю, что и ты мучаешься ночами…

Годфруа поднял голову и посмотрел в лицо короля. Открытое лицо Филиппа источало, казалось, только доброту и нежность.

– Верно, сир…

– Ты влюблен, Годфруа. Влюблен отчаянно и безнадежно! Верно?

Рыцарь кивнул в ответ.

– Ты отчаялся и начал уже, частенько, проклинать тот миг, когда я произвел тебя в рыцари?

– Верно, сир…

– Вот. Я же знаю нужды и проблемы своих верных и скромных слуг…. Обещаю тебе, рыцарь, что после твоего удачного решения «вопроса» с надоедливой английской вошью, я решу все твои проблемы! Я сосватаю эту прелестную девицу. Как ее зовут? – Филипп сделал жест, что сам сейчас вспомнить имя девушки. – А! Луиза де Лузиньян! Вспомнил! Ты, поверь мне, будешь женат на ней! Верь своему королю…

– Но, сир. Луиза живет в Пуату. Ее отец – вассал герцога Гильома Аквитанского!..

Филипп улыбнулся:

– И ты считаешь это большой проблемой? Герцог Гильом – мой хороший вассал и приятель! Он не откажет мне в такой просьбе, будь уверен…

Глаза де Леви вспыхнули радостью, но, тут же погасли:

– Я беден, сир…

Король громко засмеялся, его большой живот заходил ходуном от смеха:

– Годфруа! Это просто ерунда! Только вернись из Англии с радостной для меня новостью, и у тебя будут замки, титулы и земли…

– Правда?..

Король встал, положил руку на голову рыцаря:

– Короли не врут, рыцарь…

Годфруа упал на колени:

– Когда мне выезжать, сир?..

Филипп улыбнулся:

– Немедля. Мессир де Вилльбеон даст все инструкции…

«Святая простота! Какая, о Господи, наивность. Развесил уши и поверил всем моим бредням о короле Гильоме…. Но, замки и жену он получит, если вернется живым…»

Замок Монкруа. Комната королевского советника Рено де Вилльбеона. В это же время…

Рено де Вилльбеон рассказал о причине вызова Жану де Фиенн. Он сидел и смотрел за реакциями рыцаря, шокированного таким предложением.

«Нет, поломается и согласится. Никуда не денется…» – решил советник…

– Мессир советник. Боюсь, что не смогу исполнить это… неожиданное поручение! – Гордо вскинув голову, ответил Жан. – Я просто поражен той наглости, с которой вы изволили предложить мне это мерзкое и подлое убийство!..

«Мерзкий червь! Предложить мне, благородному сеньору, убить помазанника Божия! Скотина! Ублюдок! Дворцовая крыса!» – кипела от возмущения душа Жана де Фиенна.

– Ах, мессир рыцарь. Жаль, право, очень жаль…. – изобразив грусть, ответил советник. – Король Филипп так рассчитывал на вас. После всего того, что он сделал для вас…

Жан покраснел. Советник попал точно в цель! Тонкий намек на все благодеяния короля к молодому и бедному рыцарю перевернули все в душе де Фиенна.

– Мне очень грустно, право. Как я теперь скажу его величеству о том, что его верные, как ему кажется, – на этих словах министр сделал ударение, – верные люди на поверку оказываются чрезмерно щепетильными…

– Мессир! Это – не щепетильность и не малодушие! Благородным людям…

– Ах, благородным?! – повысил голос Рено. – Вы, наверное, забыли, мессир де Фиенн, что благородным и знатным вас сделало не рождение! Вас «сделал» король Филипп! Он, и только он, произвел вас в звания, дал вам все, чем вы так беззастенчиво пользуетесь! Жену, например…

Жан отшатнулся назад, словно от удара.

«Дрогнул…» – понял Рено де Вилльбеон.

«Да. За все, рано или поздно, приходится платить…» – понял рыцарь.

– У вас, если не ошибаюсь, скоро родится ребенок? Вы счастливы, мессир де Фиенн и де Коссэ? – Советник сделал упор на последней фамилии Жана, принятой им от жены. – Если родится мальчик – это будет, я полагаю, еще большее счастье?..

Гробовая тишина повисла в комнате советника. Слышалось только громкое дыхание Жана. Рено присел за стол и начал снова перебирать какие-то бумаги. Он словно позабыл о том, что с ним в комнате находится еще один человек. Шелест перебираемых бумаг прервал громкий ответ Жана. Голос его заметно подрагивал, было видно, что он с трудом сдерживает свои эмоции:

– Простите меня за излишнюю горячность в ответах. Я согласен, мессир…

Рено потер руки, не скрывая своего удовольствия. Он улыбнулся и подошел к рыцарю:

– Вот и прекрасно! Просто великолепно…

Жан смерил советника уничтожающим взглядом:

– Что я должен делать, мессир советник де Вилльбеон?..

«Ой! Мы опять начали надувать губки…» – зло отметил про себя министр.

– В сущности, ничего. Вы просто приедете в Англию, погостите в своих замках…

– У меня нет замков в Англии!

– Есть. Ваш брат серьезно болен. Он умрет со дня на день… – министр холодно и решительно взглянул на него, – если…

– Я понял…

– Хорошо. Поезжайте в Англию, погостите у брата, слава Богу, мне показалось, что у него нелады со здоровьем. Слава Богу! Встретитесь с мессиром Анри. Он брат короля Гильома. Присмотритесь к нему. Остальные инструкции вы получите у мессира де Леви, скорее всего…

– И, только?..

– И только. Ваша задача склонить мессира Анри к участию в заговоре против своего брата. Попутно, вы можете присмотреться к мессиру де Биго. Бывший граф де Норфолк, я думая, затаил обиду на короля Гильома. Эти двое, при правильном подходе к решению проблемы, будут вашими щитами. Они прикроят вас, в случае чего…

– Когда мне выезжать?..

В это время дверь в комнату открылась. Из нее вышел немного бледный де Леви и король Филипп, который незаметно для остальных кивнул министру.

– Немедленно, мессиры. Деньги на первое время получите в казне. Остальные расходы вы покроете посредством этих заемных писем к евреям, живущим в Лондоне. Они ссудят вас любыми суммами… – добавил на прощанье Рено де Вилльбеон.

Рыцари поклонились и покинули комнату…

Когда они ушли, Филипп спросил Рено:

– Долго ломался?

– Нет, сир. На удивление, он быстро согласился…

Филипп кивнул:

– А вот с моим пришлось попотеть….

– ?

– Обещал ему замки и молодую жену из Пуату…

– Простите, сир. А почему, из Пуату?..

Король пожал плечами:

– Кто его знает. Судя по всему, он влюблен. В младшую дочь сира де Лузиньян…

– А-а-а…

Филипп решительно взглянул на министра:

– Как думаешь, они справятся?..

– Да. Справятся. Только…

– Что, Рено?

– Боюсь, сир, что с мессиром Жаном нам придется, скорее всего, попрощаться…

Филипп сделал красноречивый жест рукой по своему горлу.

– Вы угадали, сир…

– А, второй?..

– Решайте сами, сир…

Филипп нахмурил брови. Его взгляд сделался холодным, словно взгляд змеи. Лицо посерело, губы сжались, превратившись в две узкие бескровные полоски:

– Передай Сугерию, пусть его люди пристально следят за ними. Пусть охраняют их на все время акции и пусть убьют обоих после ее окончания…

Рено поклонился. Филипп молча вышел из комнаты министра.

Замок Монкруа. Королевская часовня. Спустя час…

Рено резко вошел в раскрытые двери часовни, которая располагалась в боковой башенке замка, наскоро переделанной для религиозной надобности.

Сугерий повернул голову, услышав громкие шаги.

– Бог в помощь, мессир Рено. – Поздоровался он с министром.

– И вам не болеть, святой отец… – хмуро кивнул Рено. – У меня срочный разговор к вам…

– Пройдемте за алтарь, там более спокойное место. Нас там никто не услышит… – Сугерий жестом пригласил Рено пройти за ним.

Они прошли за алтарь и остановились. Рено де Вилльбеон мялся, не решаясь заговорить. Сугерий первым прервал напряженное молчание:

– Что случилось, мессир Рено?

– Как-то неудобно разговаривать здесь… – Рено глазами указал на фрески, иконы и большое распятие. – Вопрос уж больно деликатный…

– Не опасайтесь Господа, сын мой! – ответил Сугерий. – Можете считать эту беседу чем-то вроде исповеди. Или вы думаете, что уши Господа не смогут нас услышать в ином месте? Все ваши мысли давно известны на небесах, министр…

Рено вздохнул, огляделся по сторонам, перекрестился:

– Сугерий. Тут, в общем, такое дело. Надо, чтобы твои молодцы, эти два немых монаха, убрали наших кандидатов после завершения миссии в Англии…

Сугерий испуганно и удивленно посмотрел на него:

– Убрать? В смысле…

Рено перебил его, не дав договорить:

– Именно в этом самом смысле. Пусть они выберут самое удобное для них время и место…

– То есть, мессир Рено, без всяких вариантов?

Рено замялся, подбирая слова:

– Так приказал король…

– Хорошо… – с грустью в голосе ответил Сугерий. – Это все, мессир Рено?

Министр кивнул и быстро покинул часовню, еще раз перекрестившись при выходе.

Сугерий остался один. Он подошел к окну часовни. Рассеянный свет, проникавший через мутные витражные стекла, причудливо отражался на его лице, одеждах и убранстве часовни.

«Да. Надо же, сам предложил им своих людей! Не думал, что король решится на подобное. Жаль ребят, отличные и честные парни…»

Он грустно вздохнул и крикнул:

– Жиль! Бертран! Идите ко мне! Живо!..

Из дальнего угла часовни показались два монаха, которые почти бегом шли на зов. Их большие и крепкие фигуры более подходили для воинов, нежели для монахов.

Когда они подошли и упали на колени перед Сугерием, тот произнес:

– Сегодня в Англию уезжают два рыцаря. Мессиры Жан де Фиенн и Годфруа де Леви. Следуйте за ними. Незаметно наблюдайте за ними, оберегайте, по мере возможностей.

Монахи кивнули.

– Рыцари исполнят работу, о которой я вам уже говорил. После этого дайте им спокойно выбраться из Англии и убейте того, кто покажется вам ненадежным, способным проговориться и раскрыть нашу общую тайну. Вы меня поняли?

Монахи кивнули.

– Один из рыцарей будет рыжеволосым. Присмотритесь хорошенько к нему, он, скорее всего, мне может позднее пригодиться…

Монахи кивнули снова, они не проронили ни единого звука. У них были отрезаны языки…

– Деньги получите тотчас у меня. Повторяю еще раз, присмотритесь к рыжеволосому…

Сугерий нарушил приказ короля, он попытался спасти хотя бы одного из двух рыцарей.

XVI глава. Английский хищник, или первая операция тайной службы Филиппа

Как вам уже известно, король Англии Гильом Завоеватель оставил Англию своему среднему сыну Гильому II Рыжему, который не отправился в крестовый поход, он вообще ничего не хотел в этом мире, кроме войн, захватов, денег, вина и женщин. Приняв в залог Нормандию у своего старшего брата Роберта, он дал ему денег на содержание армии во время крестового похода.

«Как был идиотом, так и остался. Не надоело ему играть в рыцарей». – Зло думал король Англии о своем старшем брате Робере Нормандском. Гильом сдавил всю Англию непосильными налогами, повысил размеры уплаты щитовой и ленной податей, платежей за вступление в брак и за опеку над малолетними родственниками пользу себя, сюзерена и короля Англии. Знать роптала, но ничего не могла поделать с законным помазанником на царство.

Деньги Гильому были нужны не столько для пьянок, сколько для осуществления одной давнишней мечты его отца – Гильома Завоевателя. Он хотел сделать невозможное, – совершить обратную экспедицию на Францию и осуществить захват Французского королевства.

Отношения между королем Франции и его могущественным вассалом не всегда были такими плохими. Когда, в 1044 году молодой Гильом Незаконнорожденный чуть было не пал жертвой заговора, среди участников которого было много знатных сеньоров Нормандии и его друг детства Ги Брионский, ему помог король Франции Генрих I, который на равнине Дюн возле Кана разбил врагов герцога. В 1048 году уже герцог Гильом помогал королю Франции в войне с графом Годфруа де Анжу. Война длилась долгих шесть лет…

Но, первым равновесие нарушил король Франции, боявшийся усиления своего вассала.

Гильом разбил часть войск короля, которыми командовал брат короля Эд, возле Мортсмера.

Воодушевленный успехами герцог возобновил прерванную было войну с графом Анжуйским, которому помогали графы де Мэн и де Пуату. Король Франции присоединился к своим бывшим противникам для войны с герцогом и вторгся с войсками в Нормандию. Герцог разбил войска короля во время переправы последнего через реку Дива, напав на арьергард. Лучники и арбалетчики герцога не дали переправившейся части войск придти на выручку застрявшим на другом берегу французам и король вышел из участия в коалиции. Пользуясь этим, герцог Гильом разбил врагов и захватил графство Мэн в свою собственность.

Вот такие предпосылки истории и толкали сына Гильома Завоевателя к покорению Франции.

Гильом не отпустил, под страхом смерти и конфискации земель, ни одного из своих вассалов из Англии, ужасно был недоволен отъездом большой массы рыцарей Нормандии вместе с Робером.

Попытка быстрой и победоносной войны, провалившаяся в 1097 году, страшным призраком вставала перед королем Англии, не давая ему спокойствия. Но Гильом II Рыжий был не таким человеком и властителем, чтобы забыть позор и унижение разгрома в битве.

Он выжидал только удобного случая. И случай этот представился сам. Трения между королем Филиппом и папой Урбаном II не утихали, тем более что папа не мог забыть, как ловко Филипп ускользнул от суда в Клермоне и направил крестоносцев брать Иерусалим, а не Париж. До него доходили слухи о подвигах французов в Святой Земле, о героизме его брата, почти в одиночку, спасшего крестоносцев в кровавой битве при Дорилее, осаде и взятии Антиохии, наконец – о взятии священного Иерусалима. Король Гильом понимал, что с возвращением Робера из похода, всем его коварным и честолюбивым планам придет конец. Робер, рыцарь чести, никогда не поднимет свой меч против своего короля и сюзерена Филиппа.

Король Англии раздавал приказы и, вскоре, по всей Англии кузницы заработали в полную нагрузку. В городах Нормандии, Брабанта, Фландрии и Эно вовсю орудовали королевские рекрутеры, вербуя наемников и прочий сброд, прикрываясь лозунгом похода против мусульман Испании через земли Франции, чем немало растревожили исламских правителей Кордобы и создали трудности королям Наварры, Кастилии и Арагона.

Все это не ускользнуло от разведки короля и его советников. Король делал вид, что переживает и сочувствует проблемам испанцев, предлагая помощь королю Англии и совместное участие в походе, но натыкался на дипломатические проволочки и разговоры ни о чем. Филипп укрепил гарнизоны в Пикардии и выжидал.

Но, не зря его считали мудрым монархом. У Гильома Завоевателя был еще один сын, Генрих Боклерк, отец обидел его при разделе имущества, дав всего-ничего, а именно: пять тысяч серебром и несколько замков в глуши Нортумбрии. По амбициям, гордыне и властолюбию Генрих Боклерк превосходил всех своих братьев не на сто, а на триста процентов. Он редко бывал у своего брата в Лондоне, но был в курсе всех событий в королевстве. У него частенько собирались недовольные и обиженные королем и братом владетели, делая его, как бы центром оппозиции, чему он всячески противился. Только для вида, конечно…

К нему и обратил свой взор король Филипп. Именно, прикрываясь такой ложной версией, он направил к Гильому II Рыжему послом командира королевских арбалетчиков, нашего доброго знакомого, Жана де Фиенна, виконта де Коссэ. С виконтом де Коссэ прибыл малоизвестный рыцарь Годфруа де Леви, по словам Жана, его боевой товарищ.

Согласно инструкциям, полученным этими рыцарями от мессира Рено, Жан должен был изображать простачка – придворного. Годфруа де Леви должен был развлекаться, пить, гулять с местными рыцарями и, восхищаясь англичанами, начать осваивать… стрельбу из длинного английского лука.

Знатные нормандцы увлеклись возможностью похвастаться перед франком своим умением и талантами стрелков, взявшись обучать арбалетчика премудростям и тонкостям стрельбы из лука. Годфруа изображал новичка в этом деле, хотя, в жизни он был очень искусным арбалетчиком.

Прекрасная и недосягаемая Луиза де Лузиньян приходила во сне к Годфруа каждую ночь, скрашивая его одиночество и наполняя его бессмысленную жизнь полнотой красок любви…

Операция началась…

Замок Тамворс. Англия. 27 апреля 1100 года.

Жан изображал дурачка, закрывая глаза на очевидные приготовления к войне. Танцевал, охотился, снова танцевал, короче, играл роль недалекого придворного. Но, когда в коридоре замка Тамворс он столкнулся с Генрихом, Жан преобразился. Он поздоровался, передал приветствие от короля Франции и принца крови и попросил о тайной встрече.

Генрих в душе торжествовал. Гордость так и лезла наружу.

«Вот он, мой час пробил! Сам король Франции заинтересован в моих услугах. Но, в каких услугах?» – Анри терзался в сомнениях.

Все прояснилось вечером…

Жан де Фиенн спокойно выложил Генриху план короля Франции по устранению короля Гильома II Рыжего.

– Ваш брат, король Гильом Рыжий будет все равно убит. Но рядом с телом убитого могут, вдруг оказаться некие предметы, по которым легко будет найти убийцу. Кинжал какой-нибудь, а во время обыска могут всплыть некие документы и что тогда?.. – Глядя в широко раскрытые глаза Генриха, сказал Жан де Фиенн.

– О чем вы говорите, мессир де Фиенн? Я не понимаю… – попытался уйти от разговора Генрих.

Генрих понимал, что его, как осла, просто за уши притягивают к плану убийства его брата, законно избранного короля Англии. Он противился, но жажда власти была сильнее, она обвивала змеей его горло и не давала произнести отказа.

– Все об этом, мессир Анри. Хотя, если быть честными, мне куда приятнее назвать вас «сиром»…

– И, тем не менее, мессир Жан. Ваше предложение я считаю неприемлемым! Как вы отважились предложить родному брату такое мерзкое дело?.. – с напускным видом произнес Анри.

– Боже мой, сир! Как вам самому-то не стыдно говорить такое! Это вы просто не должны были произносить! Ваш брат, а не король Филипп, обобрал вас до нитки. А король Франции соизволил вам жить в его землях, спать в его замках в Вексене, когда вы скрывались от гнева брата! И, после всего этого, вы изволите вставать в позу и заявлять протест? Помилуйте, мессир Анри! Это, право, несерьезно…

Генрих замолчал. Было видно, что он растерян и колебался в принятии решения…

– Поймите, мессир Анри, вам, в сущности, ничего не придется делать. Только согласитесь принять корону вашего отца и пообещайте на словах, что не станете нападать на Францию в течение семи лет после коронации… – развел руками Жан де Фиенн.

– Я согласен на все Ваши условия. – Произнес тихим голосом Генрих. – Только прошу Вас придержать на некоторое время моего брата Робера, ведь корона, по договору, должна достаться ему…

– Договорились, – ответил Жан де Фиенн, – только и у нас одна маленькая просьба к Вашей милости. Дайте слово о не нападении на Францию в течение семи лет после воцарения…

– Клянусь и даю слово…

Они пожали протянутые друг другу руки.

– Теперь, сир…. Вы позволите мне вас так называть?.. – спросил Жан.

– перестаньте, мессир Жан. Еще не время и не место…

– Кстати, о месте, сир. Надо будет присмотреть местечко для предстоящей, мягко говоря, акции…

Генрих задумался. Он подошел к окну, стал всматриваться в темные дубовые рощи, расстилавшиеся перед замком.

– Мне кажется, мессир Жан, я знаю одно подходящее место. Оно называется «Новая Роща». Очень удобное местечко. Тихое, лес густой, множество тропинок…

– Прекрасно, сир Анри. Мы известим вас о дате…

– И, как долго мне ждать? – С нетерпением в голосе спросил Генрих.

– Ждать чего? Короны? Ха-ха! Многие ждут ее годами… – засмеялся Жан.

– Нет. Когда вы решитесь…

– А-а-а. Думаю, что к августу мы управимся…

Замок Дуллэн. Пять лье севернее замка Корф. 3 мая 1100 года.

После беседы с Генрихом Жан де Фиенн со смешанными чувствами направился к Годфруа де Леви, гостившему у одного нормандца, с которым он познакомился в Лондоне. Мессир Готье де Линь, так звали этого сеньора, был приятным в общении вежливым норманном лет тридцати от роду. Худощавый, с длинными руками и ногами, вытянутым, словно у лошади, лицом, мессир Готье был несколько простодушен, доверчив и наивен. Это было на руку рыцарям, тем более что Годфруа должен был исправно отрабатывать легенду о франке, желающем обучиться трудному ремеслу английского лучника…

Жан ехал на спокойном мохноногом фламандском жеребце рыжей масти. Щит свой он забросил за спину, легкая кольчуга не сковывала его движений, но меч, на всякий случай, он извлек из ножен и положил себе на колени…

Настроение, не в пример ясному весеннему дню, было паршивое. Благородное сердце Жана де Фиенна всеми своими ударами протестовало, но, слово было дано, и рыцарь де Фиенн был обязан его исполнить любой ценой…

Что-то противное и липкое засело в его груди, мешая нормально и спокойно дышать, сжимало его грудь, наводя на невеселые мысли. Эти ощущения были сродни смутным предчувствиям чего-то неизбежного и обязательно плохого. Как ни старался Жан отгонять подобные мрачные мысли, они неотступно преследовали рыцаря…

Так, за раздумьями о своей несчастной доли убийцы, Жан добрался до замка Дуллэн, где и гостил Годфруа…

Рыцарь Готье де Линь радушно встретил молодого и знатного франка, был весел, корректен и гостеприимен. Он буквально замучил своих гостей всевозможными охотами, развлечениями и попойками, стараясь угодить им, чтобы не прослыть прижимистым и невоспитанным сеньором.

Только на третий день, улучив момент, Жан сумел поговорить с Годфруа. Они выбрались в небольшой садик, якобы погулять, который располагался в дальнем углу замка Дуллэн. Забравшись в кусты вишни, Жан убедился, что их никто не слышит, заговорил:

– Я уломал брата Гильома нам помочь…

Годфруа с отрешенным лицом, было видно, что и он страдает от этого задания, ответил:

– А я. Признаться, думал, что это только мы такие уроды…

Жан махнул рукой:

– Брось, Годфруа. Лично я начинаю уже немного понимать короля Филиппа. Хотя…

Тут раздался треск лопнувшей сухой ветки. Рыцари замолчали. Годфруа выглянул из кустов вишни, осмотрелся по сторонам и возвратился назад, весь засыпанный лепестками цветущей вишни.

– Никого нет…

– Это хорошо. – Кивнул Жан де Фиенн. – Анри, брат Гильома, согласился нам помочь. Знал бы ты, как у него загорелись глаза при мысли о возможности примерить корону Завоевателя на свою голову! Диву даюсь, какие бывают гадкие и подлые люди!

– Далеко ходить не надо, Жан. Мы, пожалуй, не лучше…

– Так. Перестань, Годфруа! Мы – совсем другое дело! Мы лишь рука, но не голова! А рука, ты сам знаешь, за голову не отвечает! Как у тебя успехи?..

– Так себе, Жан. – скривился Годфруа. – Лук, все-таки, не арбалет. Никак не могу к нему привыкнуть! Уж больно он, как это сказать, чуткий в руке! Надо учитывать столько разных вещей, голова кругом! Ветер, дождь и прочую дребедень! Стрела длинная, тонкая, ветер ее может отклонить в сторону…

Жан похлопал по плечу товарища:

– Ничего, ничего. Ты должен обучиться. Сам понимаешь…

– Делать нечего, Жан. Правда, у меня уже пальцы болят от частых упражнений!..

– Значит так, ты просто обязан освоить лук для стрельбы в сто шагов! Понял? Используй опыт арбалетчика, Годфруа…

– Легко тебе говорить, Жан! А, вот ты бы и попробовал сам? А?.. – не унимался де Леви.

– Спасибо. С меня хватит этой мерзости… – Жан рукой провел по горлу. – Вот она где у меня!!

– Добро. Я обучусь стрелять из этой похабщины…

– Спасибо, друг, – грустно улыбнулся Жан, – знал бы ты, как мне противны все эти…

Он не договорил, махнул рукой и пошел к конюшням, где стоял его конь. Слуги владельца замка уже почистили и накормили жеребца. Гостеприимный Готье де Линь страшно переживал, когда узнал, что его знатный франкский гость уехал, толком не погостив у него.

Годфруа, как мог, попытался успокоить Готье, выдумав различные отговорки и причины внезапного отъезда Жана…

Дувр. Англия. 14 мая 1100 года.

Только спустя десять дней поисков, Жану удалось встретиться с мессиром Гуго де Биго – опальным сеньором, бывшим ранее великим коннетаблем королевства.

Гуго де Биго жил скромно в большом каменном и хорошо укрепленном доме в городе и крепости Дувр – одном из главных портов Англии. Дом его походил больше на маленький замок, нежели на городской дом вельможи. Крепкие стены, узкие зарешеченные окна и мощная дубовая дверь, окованная железом, небольшие башенки по углам его фасада, – все это делало дом крепким орешком даже для отряда рыцарей. Гуго де Биго, которого король Гильом лишил титулов и поместий, жил в Дувре согласно предписанию короля, запретившего ему возвращаться в Нормандию. Гильом опасался грозного и хитрого сеньора, он помнил его заслуги, которые привели Гильома к престолу Англии. Но, король помнил и то, что Гуго старался, при этом, и на вторую сторону, тайно вводя в заблуждение его брата Робера Куртгёза, рассчитывая половить рыбки в мутной воде междоусобиц и анархии, на которые Гуго рассчитывал…

Недавно, буквально пару месяцев назад, Гуго де Биго исполнилось шестьдесят пять лет. По меркам того времени, он был уже дряхлым стариком. Но, те кто видел старого рыцаря, не могли скрыть восхищения его бодрым видом, крепким здоровьем и верным глазом.

Каждое утро мессир Гуго старался заниматься на мечах со своим оруженосцем, обливался водой, любил верховую езду и не упускал случая поохотиться, когда его приглашал какой-нибудь из местных сеньоров.

Именно к нему и приехал Жан де Фиенн. Только Гуго де Биго, а никто другой, мог реально помочь франкам устранить короля Гильома…

Жан подъехал, спрыгнул с коня и постучал в кольцо, закрепленное на двери дома мессира Гуго де Биго. Ждать пришлось недолго, скоро пожилой привратник открыл слуховое окошко и спросил Жана:

– Чего угодно мессиру рыцарю?..

– Передайте вашему сеньору, что мессир Жан де Фиенн, сын его старинного приятеля еще с битвы при Гастингсе просит свидания с ним… – Ответил Жан де Фиенн, поправляя дорожные одежды.

Привратник ушел, но быстро возвратился назад. Он открыл крепкую дверь и проводил гостя наверх, в большую залу дома, где его уже встречал мессир Гуго.

Жан был приятно удивлен, увидев крепкого духом и телом старика. Он ожидал увидеть раздавленного опалой и лишениями дряхлого человека, а встретил бодрого седого мужчину с крепкими плечами, руками и волевым взглядом стальных глаз из-под густых и седых бровей.

– Добрый день и доброго вам здоровья, мессир Гуго де Биго! – Громко, на всякий случай, произнес Жан, поклонившись хозяину дома.

Гуго улыбнулся, развел широким жестом гостеприимства руки и ответил:

– Рад и счастлив видеть и принимать у себя в скромном доме сына моего старинного приятеля! Здравствуйте, мессир Жан де Фиенн. Как поживает ваш батюшка, мессир Антуан?..

Жан поклонился:

– Мой отец скончался несколько лет назад…

– О, простите меня, старика! Здесь, в Англии, я практически ничего не знаю о делах своих товарищей на континенте…

Жан деликатно пожал плечами. Гуго, тем временем, продолжил:

– Прошу не церемониться, будьте моим гостем. И, пожалуйста, больше так громко не кричите, мессир Жан. У меня прекрасный слух…. Что привело вас на туманные берега Англии, мессир Жан? Решили развеяться и повоевать с кельтами на севере, или дела?.. – хитро прищурив глаза, спросил Гуго.

– Дела. Дела, мессир Гуго. Я, как-никак, теперь командир королевских конных арбалетчиков…

– Хм. А и, признаться, и не знал, что у короля Гильома появилась армия конных стрелков… – недоуменно ответил Гуго, изобразив крайнее удивление и заинтересованность. На самом деле он прекрасно знал состояние армии короля Англии, в которой не было конных стрелков.

– Нет, что вы, мессир Гуго! Я состою на службе у Его величества Филиппа, короля Франков и его сына Людовика! Собственно, конные арбалетчики принадлежат безраздельно Его высочеству Людовику де Франс, а не его отцу…

Гуго провел по своим седым усам, отпущенным на норманнский манер. Он прищурил правый глаз и хитро посмотрел на Жана:

– Тогда я, право, не пойму, чего надобно столь высокому сеньору, как вы, от старика и опального сеньора, как я, мессир Жан?..

Гуго пригласил жестом присесть к столу, который уже закончили сервировать слуги. Жан присел за стол, слуга быстро налил ему кубок вином и удалился, оставив их наедине…

– Приятно сознавать, что дети моих славных боевых друзей не забывают меня…. Так, знаете ли, одиноко бывает…

Жан отпил вина, вытер рукой губы и произнес:

– Мессир Гуго, я приехал к вам за советом и помощью…

Глаза Гуго блеснули, но он ни единым мускулом лица не подал вида, что заинтересован и удивлен.

– Чем я могу помочь? Я стар, болен, в опале…. Мой сын Гуго еще молод, неопытен и наивен, подчас…

– Нет, вы скромничаете, мессир Гуго. Мне известна ваша роль при возведении Гильома Рыжего на престол его отца. Жаль, конечно, что современные государи не часто жалуют людей, которые надели короны им на головы…

Слова Жана попали точно в цель. Глаза Гуго снова вспыхнули адским огнем, щеки немного порозовели:

– Спасибо за добрые слова, мессир Жан. Кстати, как там поживает мессир Анри, брат короля?..

Жан решил, что дольше молчать нельзя:

– Мессир Гуго, мне известно, что ваш сын служит пажом и оруженосцем у его величества Гильома…

Гуго скривился, словно от зубной боли:

– Да, его величество сунул подачку моему сыну! И это, после всего того, что я и мой род сделали для его отца и для него?!..

– Мессир, брат короля и я решили обратиться к вам за советом и помощью…

– Я слушаю вас. Простите, меня, старика. О котором из братьев вы изволите говорить? О Робере? Он уже возвратился из крестового похода?..

– Нет, вы немного ошиблись. Я говорю о младшем брате Гильома, об Анри…

– А-а-а. Что вы хотите?..

Жан, как на духу, выложил Гуго де Биго все, о чем говорил с Анри, и что решил король Филипп…

Гуго задумался, уставившись в витражное стекло окна. Желваки ходили под его скулами, лоб покрылся морщинами раздумий. Пальцы его руки барабанили по дубовому столу…

– Прекрасная идея!.. Что требуется от меня?

– Ваш сын…

– Конкретно, мессир Жан! Ему же не потребуется стрелять?..

– Нет, что вы! Он должен быть подле короля, но, умоляю, пусть он без излишнего рвения кидается на поиски врага и убийц…

– Ладно…

– Он должен подъехать к мессиру Анри и сопроводить тех лиц до порта, которых тот ему укажет…

– И, это все?..

– Нет. Король, прошу прощения за оговорку, будущий король Англии возвратит вам и вашему роду все поместья, замки и титулы, которых вы были незаконно и несправедливо лишены…

Гуго де Биго кивнул в знак согласия.

– Хватит о делах. Давайте лучше отобедаем, чем Бог послал…

После отъезда Жана, мессир Гуго начал действовать. Он частенько стал покидать свой дом в Дувре, где до сего дня жил в уединении. Его визиты к норманнским сеньорам казались простым убиванием времени, которого у опального старика было много. Но, на самом деле, Гуго де Биго начал плести тонкую сеть сторонников переворота, уговаривая, завлекая и, пророй, шантажируя рыцарей, делая из них тайных приверженцев нового короля. Будущего короля Генриха. Короля, который должен будет возвратить роду Биго былую славу, блеск, значимость и могущество…

Замок Корф. Англия. 1 августа 1100 года.

Долгие месяцы ожидал Генрих известий от Жана де Фиенна. Иногда ему начинало мерещиться, что вовсе и не было никакого разговора и соглашения с французом. Он просто извелся, ожидая долгожданного визита…

Генрих прогуливался по аллее замка Корф, куда приехал король Гильом со свитой, когда его внезапно окликнули:

– Мессир Анри! Здравствуйте, мессир Анри…

Генрих обернулся и увидел улыбающееся лицо Жана де Фиенна.

– Добрый день, мессир Жан. Как ваши дела?..

– Наши дела, вы так хотели сказать, мессир Анри, сир?..

Генрих замялся, смутился и растерялся.

– Ну, перестаньте, сир. – Жан положил руку на плечо Генриха. – Мы готовы…

– Слава Богу… – вырвалось изо рта Генриха. Он перекрестился. – Прости меня, Господи! Король, словно его ведет сама Судьба, решил поохотиться завтра в Новой Роще…

Наступило долгое молчание. Его прервал Жан:

– Вот и прекрасно. Завтра король будет охотиться в Новой Роще, будьте рядом с ним, пока не прокричит сыч три раза подряд, после чего отстаньте на десять шагов, а лучше – упадите на траву и лежите. Встанете, когда, а в прочем там уже будет вам все ясно самому…

– Простите, мессир Жан. Мне интересно узнать одну вещь, – вы сами будете… или?..

– Или. Мессир Анри. Или. Стрелять будет совершенно другой человек. Я же, прошу прощения, буду вместе со свитой короля Гильома, как и подобает знатному гостю и послу…

Генрих беспокоился, на его лбу выступили крупные капли пота, руки дрожали и по всему теле бил озноб:

– Мессир Жан, еще одна мелочь. А он, случаем, не промахнется?.. Меня, случаем, не зацепит вместо брата?..

Жан громко рассмеялся:

– Нет, вроде, не должен промазать или перепутать…

– Вы мне его покажете?..

– Всему свое время, мессир Анри. Всему свое время…

– И, все же, мессир Жан…

– Хорошо. Завтра вы его увидите…

Новая Роща. Англия. 2 августа 1100 года.

Гильом проснулся рано утром. Он вытер пот со лба и тяжело вздохнул. Опять, как и много лет назад, его преследовал один и тот сон. Битва при Гастингсе, он и брат Робер еще маленькие мальчики, стоящие в тылу армии…. Опять он услышал, что убили его отца…. Опять Робер прижимал его к своей груди, успокаивал…. Нет! Сегодня сон изменился.

Он увидел своего отца. Гильом увидел великого Завоевателя, спускавшегося к нему с облака…

Отец был молод и красив собой. Его блестящая кольчуга, шлем, и щит ярко слепили глаза сыну…

Отец, весь в удивительном сиянии, как-то грустно посмотрел на него, улыбнулся и, не говоря ни слова, протянул ему руку, зовя с собой…

Гильом взял руку отца и… полетел. Облако закрыло его, закрасив молочной белизной землю…

– Кошмар! – Гильом выплеснул на голову ведерко с водой. Встряхнул волосами, разбрызгивая воду по сторонам. – Надо же такому присниться!!!

Он стал с силой растирать свое лицо и волосы полотенцем, пытаясь отвлечься от мыслей, навеянных сном.

«Это же надо… – вновь подумал король. – Если отец пришел за мной, взял за руку, а я, словно баран, поплелся за ним… это что выходит? Мне пора умирать!.. Бред! Полный бред! Пора ограничить себя в излишествах с вином, пьянство добра не доведет…»

Вошли придворные, которые отвлекли Гильома от невеселых раздумий. После утренней мессы, Гильом уже позабыл о сне и своем обещании умерить пыл в вине. Он снова, как и подобает королю и радушному хозяину, много выпил, развеселился и приказал трубить охоту на оленей, которых в заповедной Новой Роще было, по рассказам егерей, видимо- невидимо…

Среди придворных и гостей Гильом снова заметил французского гостя. Он поздоровался с Жаном де Фиенн, мельком перебросившись с ним парой малозначительных фраз. Гильом уже был в седле, когда ему снова вспомнился сон и, что особенно удивительно, грустные, словно тусклые и пустые глаза француза…

– Вперед, мессиры! Охота началась!.. – Крикнул Гильом придворным и протрубил в рог, дав сигнал к началу охоты.

Генрих Боклерк незаметно приблизился к Жану. Он был страшно взволнован, его волнение стало передаваться и Жану:

– Мессир Жан, так вы познакомите меня со стрелком?..

– Конечно. Сейчас король отъедет, после чего я покажу вам место, куда вы должны привести короля, желательно одного, максимум с двумя спутниками…

Генрих кивнул и сел в седло. Жан вскочил в седло стоящей неподалеку кобылы и, поддав шпорами, поскакал за королем.

Охота началась. Егеря и загонщики громкими криками подняли группу оленей и спустили по их следу собак. Воины оцепления, гремя трещотками, выгоняли стадо на охотников. Но, словно по мановению судьбы, главный вожак, большерогий красавиц олень оторвался от группы и стал уходить в сторону от основного стада.

Гильом поскакал за ним наперерез, с ним следовал только молодой и неизвестный рыцарь в цветах дома Гуго де Биго, бывшего графа Норфолка. Юный паж, его звали Гуго де Биго младший, пытался не отставать от короля, неся его копья и тесаки.

Жан, улучив момент, подъехал к Генриху и сказал, запыхавшись от волнения:

– Знакомить вас, уже нет времени! Король, на наше счастье, скачет прямо на стрелка! Он спрятался вон за теми деревьями… – Жан указал рукой на группу лиственных деревьев, плотной стеной подходивших к дальнему концу поляны.

– А, мне что делать? – Спохватился Генрих.

– Ехать за королем и помнить об условленном сигнале…. Я, на всякий случай, поеду вместе с вами…

Они пришпорили коней и стали догонять короля Гильома, оторвавшегося от основной группы охотников, увлеченных погоней за самками и оленятами.

Годфруа де Леви, надев зеленоватый, на английский манер, замшевый охотничий костюм и шапку с пером селезня, спрятался за деревьями. Вдруг, он увидел, на поляну выскочил олень и помчался в его сторону. Он не удивился, началась облава, и вожак решил спасаться бегством. Но, в следующее мгновение, его руки сжались, вспотели от переживания. Он увидел короля Гильома, который мчался вместе со своим слугой наперерез оленю.

У него пересохло в горле. Он с трудом сглотнул и вынул лук из чехла. Рука аккуратно, но быстро, вынула стрелу. Годфруа начал прицеливаться…

Проклятые английские комары жужжали возле Годфруа, норовя сесть, и укусить.

«Мерзкие твари! – Мотнул головой Годфруа, отгоняя назойливых кровососов. – Защищаете своего короля?.. Бесполезно…»

Всадники скакали рывками, бросая коней в стороны. Они пытались сбить с толку вожака, не позволив ему уйти в чистое поле, где у него появлялись шансы на спасение. Олень, махнув рогатой головой, понесся прямо на Годфруа, который спрятался и приготовился к стрельбе.

«Только один выстрел. Только один. Больше у меня не будет шанса…» – подумал де Леви, натягивая тетиву лука.

Гильом оказался в ста шагах впереди стрелка. В эту секунду он представлял наиболее удобную мишень…

Рука Годфруа отпустила тетиву, стрела выскользнула и, неприятно завывая, понеслась к королю…

Король обернулся к своему слуге, Гуго де Биго младшему, и крикнул, протягивая руку:

– Гуго! Быстрее! Копье!!..

Гуго протянул королю копье, но Гильом, вместо того чтобы взять копье из рук слуги, как-то неуклюже взмахнул руками, словно пытался обхватить небо, и выпал из седла. Конь короля, раззадорившись от быстрой скачки, понесся вперед, бросив упавшего всадника. Конь Гуго по инерции проскочил короля. Гуго де Биго резко осадил жеребца, развернулся и поскакал к Гильому, который лежал в высокой траве лицом вниз, широко раскинув руки…

– Сир! Вы не ушиблись? Сир! Вставайте! Олень уходит!!!

Гуго соскочил с коня, подбежал к королю и наклонился, больно уткнувшись глазом во что-то, торчащее из травы.

– Ой! – крикнул Гуго, схватившись за глаз. Второй рукой он ухватил… оперение большой английской стрелы, прочно сидевшей в шее короля…

Гуго закричал что есть силы, призывая егерей и охрану. Стрела торчала чуть ниже затылка короля Англии, как раз в месте, где череп соединяется с позвоночником. Король Гильом Рыжий был мертв…

2 августа 1100 года, неизвестный и неустановленный стрелок из длинного английского лука сразил стрелой наповал короля, Божьей милостью, Гильома II Рыжего, сына Гильома I Завоевателя.

– Тревога! К оружию! Убит король!.. – прокричал молодой сын опального великого коннетабля королевства Гуго де Биго – младший. Он выхватил из ножен меч, едва услышал вопли и крики приближавшихся к месту убийства егерей. Велика была его обида на несправедливости короля по отношению к его семье, верой и правдой служившей семье Гильома, но присяга обязывала его броситься на поиски подлого убийцы или убийц.

Он пришпорил своего коня и поскакал напрямик через заросли колючего кустарника. Отъехав от места убийства короля, он, будучи прекрасным охотником, понял, откуда был произведен выстрел, также он понял, по входной ране, что нападавший не был местным, так как угол, под которым стрела вошла в тело короля, был несколько своеобразен. Стрелок был умелым, но… арбалетчиком!!!

«Господи! Это – не случайный выстрел! Короля, действительно убили!..» – понял Гуго, осматривая тело Гильома.

Он поднял голову и стал присматриваться. Он отыскивал место предполагаемого нахождения убийцы монарха. Вскоре, он понял, что стреляли из-за группы деревьев, растущих невдалеке от тела…

Гуго бросился к предполагаемому месту нахождения убийцы короля и… наткнулся на принца Генриха Боклерка, который пугливо озирался по сторонам, тогда как его неизвестный партнер суетливо пытался завалить листвой большой английский лук. Третий рыцарь спокойно стоял, прислонившись к дереву. Его холодный взгляд пронзил Гуго. Этот рыцарь был… Жан де Фиенн, командир французских королевских арбалетчиков. Когда первый незнакомец, который прятал лук, обернулся, Гуго де Биго узнал в нем мессира Годфруа де Леви, рыцаря, приехавшего вместе с командиром французских королевских арбалетчиков погостить в Англии.

– Будь ты проклят, мерзкий убийца! – Прокричал Гуго и бросился с мечом на Годфруа.

– Мессир Гуго! Потрудитесь вложить меч в ножны и объяснить свое подобное поведение в присутствии принца крови и законного наследника престола Англии, – спокойным и ледяным голосом сказал Генрих.

Гуго де Биго младший растерялся. Он застыл с мечом в руках, не решаясь шагнуть…

Тут, он внезапно вспомнил слова его отца: «Сынок. Скоро придет трудный для тебя день. Случится страшное несчастье. Только от тебя будет зависеть жизнь нас и нашего рода! Ты будешь иметь возможность подержать в своих руках корону…»

Гуго младший понял смысл туманной фразы его отца…

– Мессир! Вернее, простите меня, сир, – начал, было, Гуго, но Генрих оборвал его, не дав больше проронить ни слова:

– Мессир Гуго. Мессир граф Годфруа де Леви, сегодня, 2 августа 1100 года, по моему приказу избавил Англию, ее благородное, верное и, несправедливо притесняемое (прямой намек на отца Гуго де Биго) родовитое дворянство, несчастное население от тирании самодура и душевнобольного короля, моего брата. Для меня, данный шаг был очень тяжел, но… я решился на него исключительно из благородных побуждений.

Гуго встал на колени перед Генрихом:

– Простите меня, сир и повелитель! Рыцари рода Биго всегда служили и будут служить королям…

Генрих принял торжественную позу, приложил меч к плечам Гуго и сказал:

– Произвожу тебя в рыцари, мессир Гуго де Биго. Мы покарали нашего брата Гильома Рыжего Английского не убийством, но казнью справедливой, ибо, смотреть более на все бесчинства, творимые моим братом, мне не позволяла христианская совесть и душа моего благородного отца, соратников коего… – Генрих замолчал и пристально посмотрел на молодого Гуго. Его стальной взгляд, буквально пронизывал де Биго насквозь. Гуго понял, что стал хранителем подобной тайны, большой опасности, но, вместе с тем, и, возможно, большой выгода для него и его семьи. Он встал на колени и протянул свой меч Генриху, смиренно сказав:

– Примите сей меч, как залог верности нашей семьи де Биго. Сир…

Он понимал, что может быть убит королем, но в душе не верил в это…

Генриху нужны могучие союзники для беспрепятственного восхождения на престол в нарушение прав старшего брата Роберта, ведущего священную войну против неверных.

– Встаньте, граф де Биго. Мы будем помнить верность и преданность наших слуг. – Сказал Генрих так, словно он уже был королем Англии. Потом обернулся к онемевшему Годфруа де Леви и добавил:

– Мессир Гуго, будущий коннетабль королевства! Потрудитесь сопроводить мессира рыцаря де Леви и командира королевских арбалетчиков, мессира Жана де Фиенн, виконта де Коссэ, в Дувр без промедлений! Вы меня поняли, граф Норфолк?..

– Слушаюсь, сир. – Ответил Гуго де Биго, восхождение к вершинам власти началось…

Лес был небольшой, оцепление сработало четко и быстро, но злодей не был схвачен. Генрих Боклерк, будущий король Англии, горевал над телом убитого брата. В горечи утраты он заявил, что его желанием будет утвердить законы Эдуарда Исповедника, издать хартию английских вольностей и принять клятву, как это делал Этельберт.

Еще не став королем, он пленил норманнских баронов и саксов этими обещаниями свобод и, ровно через три дня, 5 августа 1100 года, был коронован в Вестминстере. Коронован, несмотря на протесты нескольких знатных баронов, держащих сторону законного наследника, герцога Нормандии Робера Куртгёза, который зажился у своей жены Сибиллы в Апулии и не спешил домой.

Пролив Ла-Манш. 3 августа 1100 года.

Жан тяжело переносил морские путешествия. Точнее сказать, он их на дух терпеть не мог. Его выворачивало наизнанку, стоило только ступить на борт корабля или лодки. Вот и сейчас, он перегнулся через борт нефа. Его тошнило…. Тошнило от качки, которая не прекращалась ни на минуту, тошнило от мерзости участия в грязном преступлении, очернявшем его душу, выворачивало от ненависти к жизни, еще недавно казавшейся ему безоблачной, радостной и полной счастья и любви…

– Жан, дружище! Как ты?.. – Годфруа, как мог, пытался поддержать друга.

Жан повернул свое позеленевшее лицо, и кисло улыбнулся:

– Сам видишь, Годфруа…. Море – не моя стихия…

Годфруа засмеялся и похлопал его по спине:

– Крепись! Все уже, слава Богу, позади…

Жан вытер губы рукавом и посмотрел в глаза де Леви:

– Я не уверен…. Боюсь, что неприятности у нас еще впереди…

– Да брось ты! – Годфруа отмахнулся от него. – Бог с тобой, Жан! Вечно тебе мерещится всякие гадости…

– Дай Бог, чтобы я ошибся, дорогой друг… – грустно добавил Жан де Фиенн.

Он взял кубок с вином, который ему протянул Годфруа, отпил немного, но тошнота снова охватила его, заставив перегнуться через борт нефа…

Годфруа пожал плечами и пошел по открытой кормовой галерее нефа к корме судна. Он сел на тюки с английской шерстью и стал насвистывать какую-то мелодию, пытаясь забыться и отвлечься от плохих мыслей…

Он и сам жутко переживал, что стал убийцей. Но, не простым убийцей, а «привилегированным», знатным и благородным убийцей. Убийцей королей!..

Он плюнул на палубу, закрыл глаза и задремал…

Луиза де Лузиньян, красивая и влекущая, в белом платье невесты смотрела на него большими черными глазами, держа в руках огромный букет белых роз…

Годфруа во сне улыбнулся и прошептал:

– Луиза…

Два монаха неприметного и незапоминающегося вида и внешности молча наблюдали за рыцарями. Эти двое неотступно следили за ними с момента их отплытия в Англию. У них был очень странный приказ Сугерия – охранять до акции, и убить после свершения «правосудия» … Но, убить только одного или обоих, если они покажутся им ненадежными и сомневающимися…

Они переглянулись, и молча пошли по палубе открытой галереи…

Место было тихое и безлюдное. Открытая боковая галерея нефа как нельзя лучше подходила для исполнения страшного приказа короля. Монахи подошли к Жану и перекрестили его, решительные в своем выборе места и времени…

– Святые отцы… – прошептал Жан, – благословите меня, ибо грешен я. Грех очень страшный и жуткий. Грех подлый. Можно мне покаяться в убийстве.

Монахи с удивлением посмотрели на рыцаря. Они молча кивнули ему, перекрестили и дали прикоснуться губами к распятию.

– На мне грех убийства короля Гильома Английского… – произнес Жан де Фиенн.

Он не успел больше проронить ни единого слова. Ловким движением тренированных убийц, монахи всадили кинжалы в сердце и глаз Жана де Фиенн и перебросили его бездыханное тело через борт.

Волны Ла-Манша с глухим плеском поглотили тело несчастного рыцаря, навсегда спрятав его от мира, спрятав его от гадости, мерзости, подлости и предательств…

Монахи повернулись, осмотрелись по сторонам. Никто не обратил на них внимания. Они медленно и спокойно пошли к спящему рыцарю, который мирно дремал на тюках с английской шерстью…

Они остановились возле спящего рыцаря Годфруа, переглянулись между собой, осмотрелись по сторонам. Никто не обращал на них внимания. На верхней палубе был только рулевой, который увлекся управление судна и несколько матросов, управлявших парусами. Присутствие монахов на боковой галерее никто не заметил. Никто не обращал внимания на бродивших по судну монахов, которые причащали пассажиров и моряков. Так частенько делалось на кораблях…

Монахи склонились и услышали:

– Луиза…. Луиза…. Я люблю тебя…

Они подняли головы, улыбнулись и… отошли от Годфруа, перекрестив его напоследок…

«Второй неопасен… – решили убийцы, посланные Сугерием по приказу и разрешению короля Филиппа. – Второй может еще пожить…»

Годфруа открыл сонные глаза, но Жана не увидел.

«Пошел спать, наверное,» – подумал он и снова заснул…

Он снова проснулся, увидев жуткий сон. Жан тянул к нему руки, словно прося его о помощи, Годфруа хватал их, но они выскальзывали из его рук. Годфруа снова и снова старался спасти, как ему казалось, своего друга…

Годфруа де Леви резко вскочил на ноги и быстро обошел корабль. Жана де Фиенна нигде не было. Он вспомнил, что когда он засыпал, его друг был на носу нефа. Годфруа побежал туда, но и там не обнаружил Жана.

Когда он уже отчаялся обнаружить следы пропавшего товарища, его глаза остановились на каком-то темном пятне, похожем на капли застывшего вина…

Его пальцы скользнули по этому пятну…

Это была кровь. И, судя по всему, кровь его пропавшего товарища Жана.

Годфруа бросился к капитану нефа, пожилому фламандскому наемнику, уговаривая его переложить паруса и вернуться назад для поисков упавшего за борт Жана.

– Мессир рыцарь… – кусая губы, ответил капитан, – вы не можете вспомнить, сколько времени проспали! Как же мы станем искать в большом проливе одного человека? Кстати, мессир, он умеет плавать? Если да, тогда у него есть шанс на спасение…

Годфруа задумался:

– Нет, не знаю…

Капитан с сожалением покачал головой:

– То-то и оно, мессир рыцарь! Не знаете…

– Но, сеньор капитан, вы должны понимать, что пропавший рыцарь – очень знатный и важный человек в королевстве! Надо срочно возвращаться!..

Капитан на мгновение испугался, после чего взял себя в руки и ответил:

– Поймите меня, мессир рыцарь! Видимо, так Богу было угодно…

Он поклонился Годфруа, показывая всем видом, что требовать разворота судна нет смысла. Вдруг, капитан ударил себя по лбу и сказал:

– Вспомнил! Я вспомнил этого сеньора! Он все время плавания свешивался головой вниз из-за морской болезни! Должно быть, у него закружилась голова, или он потерял сознание от тошноты и свалился за борт…. Я еще припоминаю случаи, когда люди захлебывались своей рвотой и умирали…

Годфруа сел на палубу, обхватил голову руками и застонал…

После того, как неф прибыл в Кале, Годфруа пытался организовать поиски своего друга, потеряв море времени и замучив местных рыбаков. Тело друга он так и не нашел…

Один из невзрачных монахов куда-то уехал, он сильно спешил. Второй, невзрачного вида немой монах остался на берегу и наблюдал за Годфруа де Леви, не привлекая ничьего внимания…

Замок Монкруа под Парижем. 7 августа 1100 года.

Филипп дослушал скупой на подробности доклад Сугерия о выполнении «английской миссии» рыцарями де Леви и де Фиенн. Наступило молчание. Король барабанил пальцами по дубовой резной столешнице, опустив голову. Мишель де Немур, Рено де Вилльбеон и Сугерий напряженно ожидали, когда Филипп заговорит.

Король встал, подошел к окну, высунул из него свою голову и вдохнул свежий летний воздух. Пахло яблоками и грушами в саду замка…

«Должен быть прекрасный урожай в этом году…» – отметил про себя король.

Он повернулся к сеньорам, сидевшим за столом совета, и спросил:

– Вернулись оба монаха, я надеюсь?..

Мишель посмотрел на Сугерия. Тот встал, поправил складки своей сутаны, большой крест, висевший у него на шее, и ответил, опустив глаза:

– Да, сир. Оба монаха возвратились домой. Теперь, о сеньорах де Леви и де Фиенн. Вернулся только один, сир…

Филипп вздохнул, подошел к нему и, глядя в упор, спросил:

– Кто и почему?..

– Сир. Мессир Жан де Фиенн упал за борт во время возвращения домой. Видимо… – грустно ответил Сугерий, но король оборвал его на полуслове.

– Видимо?! А, что со вторым? Он, я надеюсь, «не собирается» долго жить?

– Да, сир. Со вторым, слава Богу, все нормально. Все время акции, он обучался стрельбе, не ворчал, не стонал, не жаловался на судьбу-злодейку. Он четко отстрелялся и спокойно вернулся домой, сейчас он пытается организовать морские поиски пропавшего друга…

– Гм. Это хорошо. Но, Сугерий, разве Рено де Вилльбеон не передал тебе моего четкого и ясного приказа убрать обоих? – Спросил Филипп. – Если монахи убрали мессира Жана, который, как мне сказали, начал болтать лишнего, почему они не убрали и второго?..

– Трудно сказать, сир. Мои люди, переодетые монахами, все время следили за ними. И, если мессир Жан, порой, позволял себе лишку, то мессир Годфруа был сдержан и корректен…

– И что, он ни разу не выразил сожаленье?.. Да?.. Очень интересно…

– Сразу же после «падения» мессира Жана за борт, они подошли к спящему де Леви, но решили оставить его в живых.

– Это, еще, почему?.. – гневно спросил Филипп.

– Они поняли, сир, что он надежен и не представляет угрозы для вас. Он во сне называл только одно имя и улыбался, сир…

– Да? И, что это за имя такое?..

– Обычное имя, сир. Они рассказали, что он все время, в том числе и в Англии, по ночам называл его. Луиза, сир…

– А-а-а! Луиза!.. – засмеялся король, хлопнув себя по ногам. – Слава Богу, малыша спасла любовь! Да, мессиры! Именно любовь спасла нашего Годфруа де Леви!..

Король сел в кресло и сказал Мишель де Немуру:

– Подготовь мне два замка, нет! Лучше три замка, где-нибудь рядом с Нормандией…

– Сир! Вас устроит графство Дрё?.. – робко спросил Мишель у короля.

– Дрё? Отлично! Пусть будет Дрё! Да, надо написать письмо моему кузену и вассалу Гильому Аквитанскому. Я решил попробовать себя в роли свата! Ха-ха-ха-ха! В такой роли я еще не выступал!..

Король засмеялся, засмеялся выразительно, громко, весело и вскоре, его смех подхватили все собравшиеся в комнате советники…

Окончание первой книги

Король Филипп снова мог спать спокойно, грозный английский хищник присмирел, но, если опять захочет покусаться, всегда есть повод потребовать соблюдения прав на трон законного наследника. Его сын и наследник короны, слава богу, жив, здоров и увлеченно занимается подготовкой своих рыцарей – новобранцев. Их набралось уже более семисот человек…

– Ох, влетят мне в денье эти «забавы» Людовика, – вздыхал и ворчал Филипп, продолжая выделять, правда, понемногу, ливры из казны королевства. – Дай бог, чтобы не впустую, лишь бы не впустую…

Но, серьёзность занятий принца стала уже давать первые результаты. Присмирели многие феодалы, понастроившие замков вокруг Парижа, присмирел, вернее сказать – притаился мессир Монморанси. Купцы, торговый люд и караваны священников проезжали по королевскому домену спокойнее, чем прежде, хотя и с опаской…

Филипп ворчал для вида. Армия принца мужала, становясь крепче и сильнее. Людовик получил в свои руки мощный инструмент власти. Король Франции получал в свои руки не менее мощный и грозный инструмент – тайную службу…

Вторая часть страшного пророчества Гильома Завоевателя сбылась, осуществленная не судьбой, а руками тайной службы короля Филиппа…

Многие английские и нормандские бароны вспомнили эти слова пророчества…

«Море, стрела и конь дали Завоевателю все. Конь, стрела и море отнимут у него и его потомства все, что получил великий герцог…»

«Конь» убил Гильома Завоевателя…

«Стрела» убила его сына, короля Гильома Рыжего…

Осталось море… Море?..

Но, об этом в другой книге…

Интересно узнать, что дальше произойдет с нашими героями: принцем Людовиком, Годфруа де Леви и королем Филиппом Грешником…

Но, о них, как и о многих других приключениях, не менее интересных и увлекательных, в другой книге…

Примечания

«битвы на равнине Дюн» – сражение за нормандский престол, произошедшее в 1… г. между Гильомом Незаконнорожденным, которого поддерживал король Франции, и инсургентами-сторонниками анархии, поддерживавших Ги де Брион – соперника молодого герцога.

Гамбезон – стеганный войлоком кожаный костюм, состоявший из камзола и штанов, который надевался под кольчугу для смягчения ударов.

потомок великого Роллона – герцог Нормандии приходился правнуком датскому викингу Роллону, получившему в 911 г. из рук короля Шарля Простоватого земли и графства Ко, Руан, Эврё и Лизьё, ставшие основой для образования герцогства.

Шарль (Карл) Простоватый – король Франции с 898 г., низложен в 922 г., умер в 929 г. из династии Каролингов. Лишился большинства земель королевства, уступив их магнатам из числа высшего дворянства.

Робером «Дьяволом» – назывался отец Гильома, герцог Нормандии Робер Первый (1028–1035 гг.).

из-за слабостей Эдуарда Исповедника – Эдуард исповедник, последний английский король (1042–1066 гг.) из саксонской, или Кердикской, династии. Его матерью была Эмма Нормандская, бабка Гильома Нормандского. Эдуард вел кроткий, почти монашеский образ жизни, не оставил прямого потомства, что послужило одним из поводов к войне за престол Англии.

Гарольда Английского – Гарольд Английский, король Англии после смерти Эдуарда Исповедника, происходил из знатного саксонского рода эрлов Эсскекса. Убит стрелой, попавшей в глаз, в битве при Гастингсе в 1066 г.

великого коннетабля Англии – одна из высших феодальных должностей. Коннетабль (дословно – граф конюшен) отвечал за конницу и считался одним из командующих армией, подчинялся только сюзерену: королю, герцогу и т. д.

открытый и благородный Робер Куртгёз – Робер Коротконогий (1056–1135 гг.) – старший сын Гильома завоевателя. Умер в заточении.

среднего сына герцога Гильома – Гильома Рыжего – Гильом II Рыжий (1056–1100 гг.) – средний сын, король Англии. Проводил жестокую, зачастую тираническую политику по отношению к местному населению и нормандским сеньорам. Убит 2.08.1100 г. стрелой в Новой Роще.

Генриху, нашему младшему сыну – Генрих, будущий король Англии и герцог Нормандии Генрих I (1100–1135), после таинственной и трагической смерти законных наследников мужского пола потребовал передать престол дочери Матильде, но бароны нарушили его предсмертную волю и передали престол графу Этьену (Стефану) де Блуа, что послужило началом долгой анархии в Англии.

мечом-бастардом – назывался удлиненный меч, предназначенный для противодействия пехотинцам. Другие названия: седельный меч, меч с рукоятью в полторы руки, длинный меч.

Хускарлы – телохранители английских королей из саксонской династии. С древнесаксонского языка переводится как «домашние карлы». Карлы – наемники.

из третьей династии франкских королей – третьей династией назвались Капетинги, сменившие Каролингов, называвшихся второй династией. Меровинги – первая династия.

король-герцог – двойной титул, говоривший о том, что его владелец король и герцог, намекал на независимость от Франции, чему всячески противились короли франков, считавших Нормандию своим законным владением.

«Витенагемот» – древняя форма общественного управления, прообраз парламента, широко применялся в королевствах Англии, Ирландии и Шотландии. Переводится дословно – Собрание Мудрых.

Кердикской династии – последняя саксонская династия английских королей. После смерти Эдуарда Исповедника имела только боковые ветви, что давало повод к гражданской войне за престол.

Гильом Песенник (Трубадур) – Гильом IX (1086–1126 гг.), граф Пуату, Марш, Ангулем, Лимузэн и герцог Аквитании.

Шамбриэ – иногда произносилось – шамбеллан. Придворный чин, отвечал за покои короля и королевы, ведал снабжением, расквартированием, казной и хранилищем.

прибыли для принесения оммажа – оммаж. Церемония подчинения вассала сеньору. Коленопреклоненный вассал вкладывал свои руки в руки сеньора и признавал себя его человеком. Затем сеньор, подняв вассала, даровал ему поцелуй мира и передавал какое-нибудь владение, имущество или доход в лен (фьеф, феод, владение, держание).

прокислые Лже-Исидоровы Декреталии и Дарения Императора Константина – фиктивные пергаменты, якобы даровавшие папам Римским верховенство над Италией и всем Миром, а королей и императоров – служить и принимать волю первосвященников.

наложения интердикта Его Святейшеством папой— интердикт. Официальный документ, отлучающий от церкви владельца или все владения. В период действия интердикта было запрещено проведение любых церковный служб и ритуалов.

Сорок дней обязательной военной службы его вассалов – Согласно старинным феодальным кутюмам, вассал был обязан бесплатно служить в войске (осте) своего сюзерена в течении сорока дней и ночей, после чего сюзерен был обязан оплачивать каждые сутки службы вассала и его людей, или отпустить их домой.

воинов – катафрактов – катафракт (катафрактарий) – тяжеловооруженный византийский всадник, защищенный броней (кольчугой). Лошади катафрактов были закрыты стегаными бронями.

Гуго Капетом – Гуго Капет, герцог Франции, король Франции в 987–996 гг. Основатель династии Капетингов.

круглого замка Святого Ангела – замок Святого Ангела, древнеримский форт круглой формы. Военная резиденция папы Римского.

папский нунций – посланник папы Римского для проведения общего и административного надзора в конкретной стране.

Иерусалим в руках неверных! – После поражения византийской армии при Манцикерте (1071 г.) Антиохия и Иерусалим со многими другими городами Передней Азии попали в руки мусульман.

Окситании – Окситания, дословно переводится как «земля Восьмого легиона». Названа так из-за расквартирования легионеров и ветеранов Восьмого легиона. В состав Окситании входили земли Юга и Юго-востока современной Франции.

исламского завоевания Тулузы при Пипине Коротком – Пипин Короткий, майордом, родоначальник династии Каролингов, отец Карла Великого. До 752 г. был палатным мэром при последних Меровингах, с 752 по 768 гг. был фактическим королем франков. Признан папой Римским. Отбил мусульманское вторжение на Юг Франции, освободив Тулузу и другие города.

корону Хлодвига – Хлодвиг (Кловис), король франков с 481 по 511 гг. Принял крещение вместе с дружиной в Орлеане. Основатель династии Меровингов, ведших свою родословную от легендарного Меровея, якобы рожденного из моря.

звание папского легата – папский легат, верховный предводитель со стороны духовенства во время проведения военных экспедиций религиозного характера.

Кровь Карла Великого не пропала в ваших жилах! – Годфруа (Готфрид) де Бульон (Бульонский) вел свою родословную от дочери Карла.

щитовую подать – денежный взнос за вступление во владение феодом после смерти старого владельца. В данном случае, щитовая подать взималась с феодалов за отказ от участия в заграничном походе (шевоше) короля.

достославный Вегеций – римлянин, автор трактата «О военном искусстве». Особенно.

сенешаля графства – сенешаль – изначально высший придворный чин во Франции. Своего рода наместник и военно-административный представитель правителя-сюзерена.

лье – средневековая и французская мера длины. 1 лье равнялся 4444,44 м.

Орифламма – священное знамя (хоругвь) франкских королей. Полотнище красного цвета с золотыми пламенами, что и составляет перевод слова.

турских ливра – турский ливр, или ливр Труасского веса. Денежная единица во Франции. В счетном турском ливре было 20 су, а в одном су – 12 денье. Наиболее широко применялся серебряный ливр.

однощитовых рыцарей – низшая ступень дворянской иерархии, не имел вассалов и входил, как правило в отряд богатого владетеля.

сюркоте – сюркот. Тканевая (позже – шелковая) одежда с разрезами в районе ворота и рукавов. Надевался поверх кольчуги. Длина варьировалась от длинного сюркота до пят (XI–XII вв.), до короткого – до середины бедер.

«конвенансы» – устная или письменная форма договора о взаимопомощи и защите.

Дормез – крытая повозка, имела боковые дверцы и крышу. Часто укреплялась кожей или металлом для повышения защитных функций.

Content

Виктор Бушмин
Время проклятых королей   1
Пророчество Гийома Завоевателя.

Предисловие

Первая часть. «Конь»

I глава. В которой начинает сбываться страшное пророчество Гильома Завоевателя

II глава. Пророчество

III глава. Воля Гильома Завоевателя

IV глава. Филипп Французский «Грешник»

V глава. Англия, Нормандия и Франция

Вторая часть. «Стрела»

I глава. Ожидание битвы

II глава. Договор в Кане

III глава. Филипп Грешник Французский и его любовь

IV глава. Людовик Французский. Его молодость и посвящение в рыцари

V глава. Большая политическая игра

VI глава. Дар Анны Киевской внуку

VII глава. Призрачный блеск короны Хлодвига

VIII глава. Собор в Клермоне, или величайшая афера средневековья

IX глава. Defensor Regni

X глава. Сражение у ворот Манта

XI глава. Армия принца Людовика и секретная служба короля Филиппа

XII глава. Выбор кандидатов

XIII глава. Посвящение в рыцари

XIV глава. Неожиданный вызов к королю

XV глава. У счастья слишком высокая цена

XVI глава. Английский хищник, или первая операция тайной службы Филиппа

Окончание первой книги

Примечания