Яна Лехчина

Лихо. Двенадцать железных цепей

Глядит – а там висит Кощей Бессмертный, на двенадцати цепях прикован.

«Марья Моревна», русская сказка

© Лехчина Я., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

1. Слуга ордена

Зной наконец-то уступил вечерней прохладе.

Под ногами хрустели мелкие розовые камни. Лазар шёл по садовым тропинкам, а вокруг не было ни души: храм казался вымершим, хотя тут ещё оставались башильеры, но монахи разбредались, становились тише и незаметнее, словно это могло защитить их от беды. Лазар глянул через плечо: на дне мраморного фонтана – позеленевшая вода; ухаживать за ним было некому.

Кусты разрослись и пожухли. Оббилась мозаичная кладка на стенах, окольцовывавших внутренний двор. В Хургитане властвовала колдовская болезнь, насланная кем-то из хал-азарских чародеев, – добралась и досюда.

Мор. Смертельное оружие против чужаков, отправленных своими королями уничтожать еретиков и освобождать гробницу Перста Иезиля, что у города Кел-Гразиф. Иофатских войск было больше прочих, поэтому мор и прозвали «иофатской чумой»: колдовская болезнь выкашивала оставленных в Хургитане захватчиков и тех, кто пособничал им, но миловала местных.

Рыцари ордена башильеров были одними из тех, кто откликнулся на зов иофатского короля, а за ними потянулась вереница других братьев: дознавателей, лекарей и проповедников. Прежние дознаватели, обосновавшиеся в храме в Хургитане, взялись за расследование. Вычисляя, кто сотворил болезнь, они обвинили в колдовстве десятки хал-азарцев, но костры пылали, виселицы качались, подземелья набивались людьми – а мор продолжался. Дознаватели вскоре сгорели от иофатской чумы – их кожа покрылась бурыми струпьями и пожелтела вместе с белками глаз, точно песком присыпало.

Поэтому храм в Хургитане опустел. Его построили во славу хал-азарских богов, но, когда иофатские войска взяли Хургитан, храм был превращён в обитель башильеров. Кощунство, на взгляд Лазара, однако его не спрашивали, а он и не откровенничал. Сейчас до него доносились шепотки – некоторые сочли мор местью кровожадных восточных божеств. Болезнь выкашивала безжалостно, за пару недель, а то и быстрее: сколько таких братьев-башильеров, здоровых мужчин, через несколько дней оказывались траурно прикрытыми тканью? Пустели и занятые иофатцами крепости. Вопрос времени, когда мор долетит до военных шатров на юге и когда иофатские командоры, поняв, что один город является источником большой беды, прикажут сровнять его с землёй. Хургитан и так был оцеплен – не сбежишь; Лазар понимал – ещё немного, и их всех поглотит беда.

Лазар шёл и думал: если бы он правда был тем, за кого себя выдавал, то никогда бы здесь не оказался. Хромой и однорукий, Лазар не годился к бою, да и в лекарских шатрах ему бы нашли замену поискуснее. Он не верил, что у этой войны были благие цели, и никакой сеньор или прецептор ордена не заставлял его ехать угрозами или силой – Лазар вызвался сам. Хал-Азар лежал далеко от Вольных господарств, и надзор за башильерами здесь был слабее, чем где-либо, – хорошее место, чтобы затаиться. Когда все заняты своим выживанием, никому не придёт в голову искать чародея среди собственных меченых братьев.

Так что он сунулся в кипящий котёл по своей воле.

Размышлял: ладно он – с ним всё ясно, всё равно деться некуда. В двадцать с лишним – изувеченный монах, выучившийся на лекаря, чародей, прячущийся от гнева Драга Ложи среди охотников на ведьм. А каково людям, которые собирались жить долгую счастливую жизнь?.. Все вокруг были несчастны. Хал-азарцы, на чью землю пришли чужаки. Иофатцы и савайарцы, отправленные сюда своими королями, вынужденные оставить свои семьи и выбирать между смертью на чужбине и существованием дезертира или беглеца. Были, конечно, и те, кого война пьянила, – Лазар удивлялся им, но молчал. Искусством молчания он овладел совершенно, ведь чем тише сидишь, тем меньше к тебе внимания.

С подстрекателями и миротворцами иофатская сторона не нежничала. Да и насланный хал-азарцами мор никого не делил на хороших и плохих, сочувствующих и бессердечных – Лазару казалось, что он внутри безжалостного вихря и вокруг нет ничего, кроме ненависти и ломающихся судеб, и чем дольше продолжалась война, тем становилось хуже. Разъярённые хал-азарцы теснили иофатцев, и те отступали – вот-вот вернутся к Хургитану, если от города к этому времени хоть что-то останется. Ходили слухи – одни других страшнее – о кровавых расправах, издевательствах над пленными и казнях неугодных.

Иными словами – мрак.

Лазар прошёл под резной кружевной аркой, втиснулся в узкую дверь. Зажёг оставленный у входа фонарь – мог бы колдовством, быстрым мановением руки, но у стен бывали глаза и уши, поэтому помучился с огнивом. Перехватил тяжёлую кованую ручку и начал спускаться.

В подземельях пахло сыростью и мышиным помётом. Лазар не слишком хорошо видел, особенно в полутьме, так что и мышей он услышал: пищащую возню по углам. Он отсчитал несколько каменных карманов – подземных комнат-углублений – и завернул внутрь. Неизвестно, кого или что, кроме запасов, хал-азарцы раньше держали в этих карманах, но теперь здесь сколотили клетки из чёрного железа. Там, куда зашёл Лазар, стояла всего одна клетка – Лазар приподнял фонарь и разглядел в ней женщину.

– Добрый вечер, – сказал он по хал-азарски.

Напротив клетки кособочился дознавательский стол. На нём не лежало ни бумаг, ни перьев – только куль с ножами и щипцами из чёрного железа.

Лазар опустил фонарь на столешницу. Повернул его так, чтобы свет падал на женщину, но не ослеплял её. Хотелось, чтобы она тоже его видела.

– Айше-ханым? – уточнил он. Хоть она была узницей и, по-видимому, простолюдинкой, Лазар счёл невежливым называть её без обращения «ханым» – «госпожа».

Женщина медленно, со змеиной гибкостью подсела к прутьям клетки, но ничего не ответила.

Лазар зажёг от фонаря несколько лампадок на стенах: те, в которых ещё было масло. Потушил лучину и подковылял обратно к столу. Женщина наблюдала за ним и молчала – и только когда Лазар выдвинул стул и сел, спросила:

– Ты новый дознаватель?

– Не совсем. – Лазар потеснил куль со щипцами, выложил из своей сумки кипу бумаг. – Сейчас я вместо дознавателя, но я лекарь. Ты ведь тоже лекарка, Айшеханым?

Она смотрела на него почти не моргая. Поднялась на колени и оплела пальцами прутья клетки. Прижалась к ним лбом. Но снова не отвечала, и Лазар подумал, что это из-за его хал-азарского – может, его просто не понимали. Его речь полностью восстановилась за те шесть лет, которые прошли с расправы Йовара, так что Лазар винил не увечья, а господарский говор.

– Ты понимаешь меня, ханым?

– Ханы-ым, – она свистяще засмеялась, наклоняя голову вбок. – Ты учишься вежливости у моего народа, меченый жрец?

Лазар коротко пожал плечами:

– А разве у твоего народа нечему поучиться?

– Не надо мне льстить, – она осклабилась. – Да, я Айше Хасамин. Я живу в доме за площадью Бейгеш и лечу людей так, как до меня лечили моя мать, бабка и все женщины моей семьи. Меченые жрецы схватили меня, когда я готовила целебные мази. Они сказали, что я ведьма, выволокли меня на площадь и сорвали с меня платок.

«Хасамин» на хал-азарском означало «черноглазая».

В свете лампад и фонаря Лазар мог достаточно рассмотреть Айше. Ей было лет тридцать. Смугло-оливковая, с тёмно-каштановыми волосами до середины спины – местами они завивались колечками; её глубоко посаженные глаза и вправду были такими чёрными, что радужка сливалась со зрачком. Лазар не назвал бы её писаной красавицей – маленький лоб, крупный нос, короткие мелкие зубы, усаженные, как у хищного зверька, – но движения были плавными и гибкими, словно у танцовщицы.

– Меня зовут брат Лазар. – Он разложил записи. – Порой твои земляки называют меня Ла ле. Можно и так.

Айше хмыкнула.

– Лале – это женское имя.

– Ла ле, – исправил он и поднял глаза. – Тебя ведь уже допрашивали, верно?

Она приподняла волосы и показала ему рубец на шее сбоку. Спустила рукав рубахи-камизы, обнажая засечки над ключицами и на маленькой круглой груди с тёмным соском.

– Другие жрецы ничего не добились. – Не поправляя одежду, бросила раздражённо: – Я не боюсь вашего железа, ты видишь. Чего ты от меня хочешь?

Его она тоже наверняка не боялась, но любопытно, вызывал ли у неё страх кто-то из прежних дознавателей. Или снова – нет?

Лазар перевёл на бумаги тяжёлый взгляд.

– Оденься, ханым, – сказал он. – Я не буду тебя трогать. Я хочу с тобой говорить.

Он возненавидел себя за смущение, которое испытал при виде её тела, и за мгновенное плотское ёканье внутри. Даже несмотря на свежие шрамы, оставленные его братьями, – Лазара никогда не привлекала человеческая жестокость; но ему было двадцать три года, и сейчас в нём мало что осталось от обаятельного юноши, который без труда находил общий язык с господарскими девушками. Кто-то бы наверняка лучше справился с увечьями, монашеством и побегом из родной страны – но не Лазар.

– О чём говорить? – Айше тряхнула головой. – Меня схватили, потому что я живу без мужа и лечу людей. А ещё я грамотна. Этого достаточно для вас, чтобы обвинить меня в колдовстве. Но раз ты лекарь, то должен понимать: нельзя считать ересью всё, чего не знаешь. В моих мазях и снадобьях нет ни капли колдовства.

Красиво, оценил Лазар. Красиво и точно – башильеры часто обвиняли в колдовстве безмужних врачевательниц, имеющих дурную славу.

Он развернул записи прежних дознавателей, хотя выучил их почти наизусть, и сделал вид, что увлечён ими. На Айше поглядывал только краем глаза – та поправила камизу, укрылась.

Протоколы рассказывали о лекарке Айше из Хургитана, и по ним для любого мыслящего человека, не ослеплённого ненавистью ко всему инородному, вырисовывалась простая картина: Айше исцеляла людей примочками и отварами, а не волшбой. Её не трогало чёрное железо (с пометкой: ни поверхностные слои кожи, ни глубокие), не жёг чистый огонь. Даже под давлением Айше продолжала называть себя простой потомственной врачевательницей. В её рабочих записях нельзя было разобраться, потому что, как убеждала сама Айше, она зашифровала их старым семейным способом – чтобы сохранить тайны мастерства, – но охотно сама зачитала выдержки башильерам, и достопочтенные братья не сумели поймать её на неуверенности или лжи.

Но всё же из всех хал-азарцев, брошенных в подземелья прежними дознавателями, Лазар пришёл только к ней. Он изучил все протоколы и все записи Айше, которые только смог достать.

– Кто-то учил тебя лекарскому искусству, кроме женщин твоей семьи?

– Нет, – ответила Айше. – А тебе нравится дознавательская служба, жрец? Многих ты опросил?

По-прежнему не вчитываясь, Лазар перевернул страницу.

– Ты первая.

– О. – Айше выдохнула с усмешкой. – Надо же… – Она вальяжно высунула руки в зазор между прутьями. – Это скучное дело. Не лучше бы пойти и порадоваться солнцу, пока и тебя не пожрала хворь? Нет-нет, я не настаиваю… Мне нравится, что сейчас пришёл ты, а не тот жестокий ублюдок, что был раньше.

Она погладила одну руку о другую, приподнимая рукав и небрежно подставляя глазам Лазара запястье, предплечье и локоть.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала?

Лазар представил, как всё должно было выглядеть со стороны: – молодой башильер, играющий в дознавателя, потому что иных дознавателей не осталось, и убедительная лекарка, сама управляющая допросом. Недаром она то посмеивалась, то скалилась и смущала – что ж. Пускай. Лазар пришёл к ней не потому, что ему требовались ответы. Нет, ему было достаточно на неё посмотреть – и если он мог увидеть больше, всего лишь раздув своё мимолётное смятение до образа неловкого простака, тем лучше.

Айше сплела пальцы, скучающе прислонилась лбом к прутьям.

– Что вообще мне нужно сделать, чтобы меня перестали обвинять в колдовстве?

– Тебя не просто обвиняют в колдовстве, ханым, – проговорил Лазар вкрадчиво. – Тебя обвиняют в том, что ты наслала мор.

Свет лампад зарябил на её лице.

– Как я могу наслать мор, если я не чародейка? – Айше слегка скривилась. – Так сказало ваше железо.

Лазар скупо улыбнулся.

– Если про чародеев-дахмарзу знает чужак вроде меня, то и ты знаешь.

Айше даже не дрогнула.

– Эта каста чародеев, – сказала она равнодушно, – обитает в пустынях. Их изгнали из общин и лишили права колдовать – за преступления против своего народа.

«Дахмарзу» значило «искупление».

– Да. – Лазар кивнул. – А ещё есть те, кто сам отрезает от своей души лоскут с колдовским умением, чтобы не попасться чужакам с чёрным железом.

Он постучал пальцами по столешнице.

– Я знаю это, ханым. – Чуть подался вперёд. – И я знаю, что ты – дахмарзу.

Сказал – и впился в неё взглядом.

Повисла тишина. Только пламя трещало в лампадках.

– Ты говоришь глупости. – Айше осторожно вернула руки в клетку и вновь поднялась на колени. Она оттолкнулась от прутьев и прильнула к ним опять – с медовой улыбкой и змеиным изяществом. – Так можно обвинить любого. Посмотри: я обычная женщина.

Она прижалась к прутьям ещё теснее, грудью и животом. Склонила голову набок: волосы соскользнули, обнажая шею.

– Я просто глупая хал-азарка, которая хочет выйти на волю. – Снова игриво отдалилась, цепляясь за прутья выпрямленными руками. – А чего хочешь ты?

Надо же, подумал Лазар. Он предполагал, что Айше Хасамин – выдающаяся чародейка, и если это она наслала мор, то она яростно ненавидела любых чужаков, пришедших на её землю, – Лазар не мог её за это осуждать. Но сейчас она так притворялась насмешливой и благосклонной, надеясь соблазнить его и получить свободу (хотя наверняка один его башильерский вид вызывал у неё тошноту), что Лазар позавидовал её мастерству. Ему бы так преуспеть в притворстве! Не переживал бы, что разоблачат.

– Перестань. – Лазар посмотрел ей в глаза. – Я понимаю, что такой чародейки, как ты, не сыскать не то что в Хургитане – во всей округе. Нужно быть исключительной, чтобы превратить себя в дахмарзу и сотворить мор. Мне жаль, что сейчас ты вынуждена вести себя… так. – Он пододвинул к себе записи Айше. – Но не стоит. Хотя бы из уважения к своему искусству.

Айше замерла.

Её лицо словно окаменело.

– Как ты сказал? – Она сощурилась. – Искусству?

Лазар сделал вид, что пропустил это мимо ушей. Прочистил горло. За три года в Хал-Азаре он научился сносно обращаться с языком – читал хал-азарские тексты, говорил с местными, – но всё же до свободного владения ему было далеко. Поэтому свою обвинительную речь он заготовил заранее – чтобы она лилась потоком, а не прерывалась на каждом сложном обороте.

– Прежние дознаватели забрали твои рабочие записи. Удивлён, что они не нашли книги, но похоже, ты постаралась. – Лазар разворачивал прошитые между собой листы пергамента. – Я не успел расшифровать их все, только часть. Кажется, твой семейный шифр основан на тайнописи Алифа из Гайяссы – Алифа Чернокнижника, родоначальника одного из подходов хал-азарского чародейства. А здесь…

Лазар постучал ногтем по листу. Хотел бы показать Айше, но понял, что не удержит единственной рукой её объёмную тетрадь. Да и не увидела бы она в полумраке такую крошечную фигурку.

– Здесь даже знак Алифа: птичья голова, вписанная в многоугольник. Хотя, по-видимому, знак пытались стереть, но лишь чернила размазали.

Он оторвался от страницы и посмотрел на Айше.

– Да и сама задумка карательного мора… Прости моё произношение, ханым, но это ведь фар-а-аулат: на современный лад – усмиряющая болезнь. Замысел, о котором полсотни лет назад Алиф Чернокнижник написал в «Каноне о чарах» во время нашествия на Хал-Азар племён джадуков. Я бы решил, что ты его последовательница, как и все женщины твоей семьи.

Закончив, он мягко откашлялся.

Айше молчала.

Одна из лампадок догорела, и теперь Айше была освещена лишь на часть: одна половина лица и тела – зачернённая косой тенью, другая – медово-смуглая, с оливковым отливом. С колен Айше снова опустилась на бёдра и теперь сидела, как божок в хал-азарских молельнях – недвижимая, с царственной осанкой.

Чем больше Лазар смотрел на неё, тем больше убеждался в том, что не ошибся. Любопытно, в кого она превращалась? Он бы сказал, что в змею – гадюку или песчаную эфу.

– Послушай, жрец. – Звучный бархатный шёпот. Айше повела подбородком, и тень скользнула по её лицу. – Я-то железа не боюсь. А ты?

Сердце Лазара пропустило удар.

– Прошу прощения?

– Да что ты. – Полуулыбка, полуоскал. – Оскорблённая невинность. Перстень у тебя на пальце… Слишком мутноватый и тусклый, чтобы быть настоящим.

Лазар неосознанно дёрнул рукой. Значит, пока он выкладывал Айше свои подозрения, она разглядывала его – а присмотревшись, догадалась, что перстень, который он носил, был не из чёрного железа. Приложила к этому его слова – и вот, пожалуйста.

А если догадалась она, могли догадаться и другие.

Лазар стиснул зубы. Сколько способов он перепробовал, чтобы обмануть чёрное железо! Зелья, заклятия, плёнки из воска и жира – ничего не работало наверняка. Монашество он принял хитростью, а после раздобыл себе ложное железо – и каждый день надеялся, что случайно не коснётся лишнего и что никому не придёт в голову внезапно его проверить.

– Ляз-зг.

Пальцы Айше в который раз сжали прутья, дёрнули за них, но уже не игриво и не насмешливо.

Злобно.

Отчаянно.

Глаза полыхнули, как два тлеющих угля. Лицо, перечерченное тенью, исказилось от ненависти.

Нет, понял Лазар. Она не поможет ему одолеть мор взамен на жизнь и свободу, даже предлагать бессмысленно. Это опасная, хитрая женщина. И спросил сам себя: «Ну что? Хотел посмотреть, не ошибся ли в догадках – насмотрелся ли?..»

– Если ты признаешь свою вину, – сказал он тихо, – и раскаешься, тебе предложат удавку. Как помилование. Это лучше, чем сгореть на костре.

Вместо ответа Айше расхохоталась.

– Пошёл ты, – выплюнула она. Потом сипло рассмеялась. – А на каком костре будешь гореть ты, жрец? На соседнем со мной?

Снова – плевок. Ругательства. Хохот.

– Скоро вы все сдохнете, – шипела Айше. – Не от болезни, так под саблями наших воинов. Думаешь, фар-а-аулат завершится с моей смертью? Нет, ублюдок. Нет!

Начитавшись восточных мудрецов-чародеев, Лазар предполагал, что мор неизбежно ослабнет – но усмирять окончательно его придётся самому, вооружившись записями Айше.

Он молча сложил в сумку протоколы и тетради, перебросил ремень через плечо. Поднявшись, забрал фонарь – лампады решил не гасить – и поковылял к выходу. Он не чувствовал удовлетворения – хорошо, что угадал, но оставалось ещё много работы. Разобраться с тайнописью Айше, расшифровать все тетради и выбрать из них знания не только о море, но и превращении в дахмарзу – наверняка в них было и это.

Внутри царапало: нерадостно отправлять человека на костёр. Айше имела право ненавидеть, но ведь и Лазар имел право не хотеть, чтобы умирали его знакомые, а вместо Айше сгорел весь Хургитан. Только переубеждать ни в чём не стал – а толку? В этой войне они по разные стороны.

Он понимал: Айше сожгут в ближайшие дни – без суда и новых расследований. Хотелось бы знать, примется ли она убеждать башильеров, что Лазар тоже колдун; в любом случае, если всё получится так, как он задумал, скоро ему не будут страшны никакие проверки.

Лазар остановился у выхода, обернулся через плечо. Айше затихла в клетке, сгорбилась и больше не обращала на него внимания.

– У меня к тебе последний вопрос, ханым. – Лазар хмуро смотрел на её фигуру в полумраке. – Можешь не отвечать. Но…

Он замялся.

– Каково это – превращать себя в дахмарзу?

Айше приподняла голову.

Усмехнулась.

– Будто отрубаешь себе руку, жрец. – Звучало одновременно устало и ядовито, с пожеланием новой боли. – Так говорят, но руку я не теряла.

Хмыкнула, отворачиваясь:

– Вот и сравнишь.

Глава I. Монастырская тишь

Разгоралось лето. Зеленели склоны кубретских гор, и от озёр на предгорьях тянуло прохладой. Дороги петляли то вверх, то вниз – кибитка катилась мимо деревень, ущелий и фруктовых садов.

Раны Ольжаны зажили, и на их месте остались тонкие шрамы. Чудовище больше не появлялось. Ольжане продолжали сниться дурные сны, но она пила успокаивающие отвары из пустырника и дикой мяты, которые готовил для неё Лале, и убеждала себя, что однажды это закончится, как заканчивалось всё на свете.

Она варила чечевицу, запекала овощи, покупала сыр и мясо у кубретцев из каменных домов, укрытых соломенными крышами, а ещё сливы, груши и персики, сахарные, с янтарной мякотью, и эти незамысловатые хлопоты позволяли ей чувствовать себя живой. Она выметала пыль из кибитки Лале, заботилась, чтобы у них всегда была не только еда, но и вода, мыло, хорошая ткань для заплаток на одежде и хворост для костра, а Лале, как и прежде, занимался остальным – дорогой и лошадью. Он поддерживал кибитку в должном состоянии, чтобы та могла преодолевать извилистые тропы и не разваливаться по пути. Ольжана смеялась: «Мы с вами почти как семейная пара». Лале, конечно, был далёк от семейности, но ей нравилось рассуждать, каким бы он был степенным господарцем, если бы не пошёл в монахи. А когда Ольжана так его поддразнивала, Лале включался в игру и переставал хранить выражение скорбной вины.

Ольжана говорила: он бы, несомненно, женился, завел бы овец и кур, и урожай заботил бы его гораздо больше, чем неточность в научных текстах. Она живо его описывала, важного, живущего в тереме с большим хозяйством и слугами, а Лале отвечал ей с улыбкой: ну что вы, мол, госпожа Ольжана. «Если бы я был женат, кто бы позволил мне возить ведьму в кибитке? Нет уж, не нужно мне хозяйства». Шутил, конечно, и льстил ей, но Ольжане всё равно было приятно.

Порой Ольжана чувствовала на себе его долгий взгляд. Особенно когда на привалах читала его книги. Некоторые переводы были настолько криво написаны – на пергаментных листах, вложенных между страниц, – а тексты были настолько скучными, что взгляд Лале становился единственным, почему Ольжана продолжала изучать кастовую систему хал-азарских чародеев. Боковым зрением она видела, как Лале смотрел на неё, якобы увлечённую чтением, и когда она приподнимала голову, то её глаза встречались с его внимательными чёрными глазами.

Так вышло и сейчас.

Они остановились на отдых. Ольжана, разувшись, сидела на покрывале – книга на коленях, корзина с фруктами на расстоянии вытянутой руки. По бархатному персиковому бочку ползла пчела.

– Вы не читаете, – заметил Лале с укором.

Ольжана тут же перевела взгляд с персика обратно на страницы. И только потом осознала, что сделала.

– Вы что, – сощурилась, – пытаетесь меня пристыдить?

Она глянула на него исподлобья. Лале полулежал на другом конце покрывала: его нога снова разболелась, и рядом с собой он держал трость.

– Да, – признался он. В глазах – искорки. – Немного.

Ольжана вздохнула, шумно и притворно-горестно.

– Обернитесь. – Она сделала жест рукой. – Лето. Горы. Красота такая. Всё это не располагает к чтению ваших бумаг.

Он её и не заставлял. Если бы Ольжана захотела, то решительно бы отказалась от трактатов и книг, но она знала, что ей это на пользу. Да и игра эта нравилась – перешучивания, полувзгляды, она в образе забавной ученицы, Лале как занудный учитель.

– Ужас как я над вами издеваюсь, да? – Лале усмехнулся.

– Не то слово. – Ольжана опять вздохнула и пошевелила пальцами ног.

Ступни и лодыжки у неё были широкими, пальцы – короткими и розовыми, как у обыкновенный приземистой крестьянки. Она бы не стала показывать Лале свои ноги, если бы не лето и усталость, но вышло так, как вышло, – в конце концов, от стыда не умрёт.

Лале опустил глаза. Посмотрел на её ступни и голени, виднеющиеся из-под цветастой юбки, задержался на них взглядом – ненадолго, всего на мгновение. И отвернулся.

«Ладно», – хмыкнула Ольжана мысленно. Вряд ли бы Лале отворачивался от неё, если бы она была скроена иначе, но ничего, переживёт.

Лале приподнялся на локте, устраиваясь поудобнее.

– Раз вы не хотите читать, – сказал он, – давайте поговорим. На востоке, в дне пути отсюда, есть один монастырь. Нет, не кубретская прецептория – просто монастырь, принадлежащий моему ордену. Там тихо и спокойно. Его настоятель – глубокий старик, и в его подчинении не больше десятка башильеров.

Ольжане не понравился его тон.

– Рада за них, – сказала она осторожно.

– Там живёт мой приятель, брат Клод. Он – правая рука настоятеля. И он поймёт меня и не выдаст, если я привезу в монастырь женщину.

Ну начинается.

Ольжана закрыла книгу и бережно отложила её в сторону.

– Давайте начистоту. – Лале нахмурился. – У меня снова болит нога, и нам нужно место, где мы сможем остановиться дольше чем на ночь. Сомневаюсь, что ваше лесное чудовище ловко прыгает по горам. А монастырь высоко…

– Если до монастыря доедет ваша кибитка, – произнесла Ольжана сухо, – то и волк добежит.

Лале поймал её взгляд.

– Для этого чудовищу потребуется больше времени. – Он рассеянно провёл по губам костяшкой пальца. – В горах вас тяжелее выследить.

– В горах мне и оторваться тяжелее.

– Ольжана…

– Лале. – Она строго на него посмотрела. – Я не хочу оставаться на одном месте дольше ночи. Тем более если это место – башильерский монастырь. Это опасно. Но безусловно, там можете остаться вы – вы заслужили отдых.

Лале согнул ногу, сел ровно.

– Снова захотите лететь в птичьем теле?

– Именно так я делала до того, как встретила вас. – Чтобы занять руки, Ольжана расправила складку на юбке. – Смогу прожить ещё несколько дней.

– Мы уже обсуждали это, госпожа Ольжана. – Лале покачал головой. – Что, если потом разминёмся? Тогда и мне лучше нигде не задерживаться. Когда-то вы улетали от чудовища в одиночку, но возвращаться к этому – плохая затея, потому что… – Дёрнул подбородком. – Сами понимаете.

Будь оно неладно!

Ольжана стиснула руки. Вот так на пустом месте – новая задача и выбор, как и всегда, между одним злом и другим. Ей не хотелось, чтобы Лале мучился, как не хотелось и путешествовать в птичьем теле – это всегда давалось ей непросто. Ну и догадывалась она, к чему относилось многозначительное «сами понимаете»: в Тачерате Ольжана не смогла упорхнуть от Сущности, поэтому сейчас почувствовала себя такой огромной, толстой и неуклюжей, что захотелось сжаться в комок. Беспомощная и медлительная, даже спастись не может!

Ольжана приподняла голову. Подтянула к себе колени и обняла их, чтобы казаться меньше.

– В Тачерате, – процедила она, – вы говорили, что нужно послушать вас и сделать наоборот. Недавно я уже задерживалась на одном месте, и это дорого мне обошлось. А сунуться в башильерский монастырь – ну не бред ли?

– Не в этот раз, – произнёс Лале хрипло. – Клянусь, там с вами ничего не случится…

– Как вы можете в этом клясться? – спросила Ольжана разочарованно. – Вы влияете на чудовище не больше, чем я.

Ей стало неудобно сидеть с подтянутыми коленями. Расстроенная, Ольжана вскочила на ноги, злясь на себя, на мир и на Сущность из Стоегоста. Она ведь обещала себе, что будет умнее, а что тут придумаешь?

Лале ухватил её за руку. Он сжал её запястье, точно боялся, что она убежит, и Ольжана мысленно хмыкнула: она-то? Тем более босая?.. А потом поняла, что именно он сделал, и от этого сердце пропустило удар.

– Госпожа Ольжана, – сказал Лале серьёзно, смотря на неё снизу вверх. – Вы ведь меня знаете. Я никогда бы о таком не заговорил, если бы не был уверен. Ни один из башильеров в том монастыре не причинит вам зла.

– Да откуда вы… – Она неловко потопталась на месте.

– Оттуда. Просто знаю. – Лале по-прежнему не выпускал её руку. Его голос смягчился: – Правда, это удивительный монастырь, госпожа Ольжана. Для нас с вами он – исключительная возможность перевести дух. Такого больше не представится, а я…

Болезненно улыбнулся.

– Я был бы благодарен, если бы мы воспользовались этой возможностью.

И разжал пальцы.

В голове у Ольжаны будто щёлкали огромные счёты.

Вот так всегда, думала она. Она не может принять решение самостоятельно. Да, это разумно – слушать других и вычленять здравое зерно, но в какой момент разумный человек становится идущим на поводу? И Лале, конечно, нарочно так говорил – он знал, что она не сможет отказать ему в отдыхе и не настоит на путешествии в одиночку, потому что страшно не уверена в себе и своей выносливости в птичьем теле.

– Расскажите, что в вашем монастыре такого исключительного. – Ольжана поняла, что это прозвучало слишком грубо и требовательно, но слово не воробей.

– Расскажу, – ответил Лале послушно. Он по-прежнему смотрел на неё снизу вверх, и глаза его казались собачьими – влажно-тёмными, преданными. – Я объясню всё, что надумал, и поверьте, в этот раз всё не так, как в Тачерате. Там-то – вотчина пана Авро… а монастыри знаю я.

– Чудовищу от этого ни тепло ни холодно, – заметила Ольжана грустно.

Если бы она стояла к Лале ближе хотя бы на полшага, то это уже бы выглядело неприличным. Ольжана и так некстати представляла, как могла бы положить ладони ему на плечи, и краем сознания жадно запоминала всё, что её окружало: горы, солнце, пчёлы над корзиной с фруктами, – чтобы потом соединить это с воспоминанием о тёплой руке Лале. И чтобы потом, как сорока, унести это ощущение к себе в сокровищницу умилительно-слащавых воспоминаний – тех, над которыми она посмеивалась, но которые грели её в чёрные дни.

Только вот слащавость слащавостью, а шевелить мозгами надо.

– С вами ничего не случится, – повторил Лале упрямо. – Теперь – ничего. Мы быстро едем в последние дни. Наверняка отдалились от чудовища – это раз. Два – вас никто не будет испытывать, как ведьму. Три – мы заночуем в высокой башне, и когда вы увидите её, то поймёте: может, было бы мудро остаться в монастыре на подольше, настолько он напоминает крепость.

Ольжана поджала губы, но ничего не сказала.

– Подумайте, – предложил Лале. – Необязательно отвечать сразу. У меня есть зарисовки этого монастыря; хотите, потом покажу?.. – Он нашарил трость, рывком поднялся. – Ну а если мне не удастся вас убедить, пускай. Нет так нет. Не будем останавливаться, потому что одну я вас в птичьем теле не отпущу.

– Трогательно. – Ольжана скривилась. – Но глупо. Неужели вы откажетесь от отдыха, если откажусь я? – «Или ты знаешь, – добавила мысленно, – что я этого не сделаю, чтобы не почувствовать себя недоверчивой сукой?»

– А. – Лале припал на трость и разогнулся с застенчивой улыбкой: ну прямо и не скажешь, что пытался её в чём-то убедить! – Я переживу, госпожа Ольжана, не беспокойтесь.

Небрежно махнул рукой:

– Поверьте, я умею делать себе больно.

* * *

Чёт. Нечет.

Раз-два-три.

Ольжана всегда считала увереннее, чем читала. Она думала, что умеет рассуждать здраво, но чем дольше она жила на свете, тем сложнее становились задачи, которые ей требовалось решить. Теперь казалось, что перед ней всегда – невидимые весы, и ей нужно не дать перевесить той чаше, в которой больше страданий. Но что это за чаша?

У каждого выбора – свои последствия. Ольжана могла бы настоять, чтобы они с Лале проехали мимо монастыря. Но вскоре нога Лале разболелась бы ещё сильнее, и Лале стал бы проводить в дороге меньше времени. Значит, их снова бы настигло чудовище.

Так что Ольжана выбрала монастырь.

Они прибыли туда, когда уже стемнело. Лил дождь, и монастырь на горном уступе выглядел сказочно и зловеще – каменный, посеребрённый лунным светом. Ольжана смотрела на него, пока кибитка ползла по петлистой дороге. Ашеге́р, назвал его Лале. Затерянная башильерская обитель.

«Ашегер, – объяснял он, – «звезда» со старокубретского». Только кубретцы уже много десятилетий говорили на господарском языке, и их старое наречие осталось разве что в названиях да легендах.

Горный уступ возвышался над ущельем – глубоким, со слоистыми отвесными склонами, – и на его дне переливалась река. Ольжана с ужасом см отрела на размокшую дорогу, по которой они поднимались. Плохо, что они не успели до захода солнца, но у Лале были свои мысли на этот счёт.

– Спрячьтесь, – посоветовал он ей. – А то промокнете.

Однако Ольжана всё равно высовывалась к Лале через полог и посматривала на приближающийся монастырь: в жизни тот оказался внушительнее, чем на зарисовках. Он не был похож ни на остроконечные соборы, ни на увенчанные куполами церкви – расположенный на невероятной высоте, мощный и недосягаемый, словно замок. В узких окнах-бойницах пылал свет.

Когда тучи поддевало молнией, они вспыхивали за монастырём – лохматые, сизо-лиловые. Дождь бил косыми струями: ткань полога отяжелела от воды, и Ольжане стало трудно придерживать его одной рукой. Хоть бы не сорваться, думала она. Хоть бы не рухнуть вместе с кибиткой на дно ущелья – в ревущую реку, распластанную под Ашегером, как змея перед великаном. Ольжана-то, может, ещё успеет оборотиться и спастись, а вот Лале и лошадь?

Поэтому Ольжана и не пряталась внутри кибитки. Она следила за дорогой так внимательно, будто при случае могла бы что-то наворожить и исправить, и только когда кибитка вползла на монастырский двор, позволила себе юркнуть в сырую тьму. Ольжана задёрнула полог и сорвала с головы платок – такой же мокрый, как и её одежда. Накидка, юбка, рубаха, узорная безрукавка – всё хоть выжимай.

Ольжана пригладила к вискам волосы, утёрла лицо. Её широкие, сужавшиеся к запястьям рукава тоже набрякли, как губка, – да уж, стоило высовываться осторожнее или хотя бы укутаться в плащ. В Тачерате Ольжана оскорбилась, когда Лале засомневался, всегда ли она перекидывается с первого раза, и, конечно, это было от неуверенности. Ольжана не считала себя искусной оборотницей, способной перебрасываться в любых условиях с одинаковой ловкостью. И если она приучила себя превращаться с туго набитым саком, не помешает ли ей тяжёлая мокрая одежда?

Стук-стук-стук.

На стене кибитки мелко подрагивал башильерский знак – железный меч, оплетённый веткой оливы. Ольжана бросила на него угрюмый взгляд.

Поздно бояться, сказала она себе, сворачивая платок в жгут. Решила так решила. Знала ведь, на что соглашалась.

Она растянула жгут перед собой, подалась вперёд полунырком – (успела подумать, как будет глупо врезаться в дно кибитки теменем) – и её кости мгновенно утончились, а рукава размохрились на перья. Мир стал нечётким, он точно расширился и налился цветами, которые не улавливал человеческий глаз. Но Ольжана – по уговору с Лале, – не задерживаясь, забилась в сброшенный на пол мешок и зарылась в вещах.

Ольжана смутно понимала, что происходит: птичье ухо воспринимало звуки совсем не так, как человеческое. Кибитка проехала ещё немного и остановилась, а потом качнулась снова – видимо, распрягали. Ольжана слышала голоса, но не разбирала слов. А когда колыхнулся полог, внутрь залез всего один человек – Ольжана понадеялась, что это Лале.

Человек притянул к себе мешок, раскрыл его… Ольжана плохо видела в полутьме, но даже не успела она испугаться. Лале поражённо замер и сказал звучным полушёпотом:

– Длани…

Что не так, могла бы спросить Ольжана, но вместо этого только пискнула. Её разоблачили? Или монахи увидели чудовище?

– Надо же, – продолжил Лале, ставя мешок себе на колени. Кажется, он наклонился к ней. – Я и не знал, что вы выглядите так.

Как?

Ольжана насторожённо махнула крыльями. Ну не пантера, да. Не тигрица.

– Длани, вы такая… – Он осторожно вытащил её. Подавил смешок. – Маленькая.

Ольжана недовольно трепыхнулась. Вот что, значит. Мысли зашуршали в крохотной голове – казалось, птичий череп сдавливал ей мозг, и соображала она медленнее, чем обычно. Но всё же – соображала. И удивлялась: кого Лале ожидал увидеть? Малиновку размером с дородную деревенскую девку? Если бы Ольжана могла многозначительно вздохнуть, она бы вздохнула, но так лишь покорно сидела у Лале в ладонях.

Ольжана знала, что в оборотничьем теле она не просто «маленькая», она – клубок перьев, шарик на ножках с парой чёрных глаз-бусин; как только её оборотничью форму ни называли однокашники-чародеи из Дикого двора. Но даже если это настолько развеселило и умилило Лале, стоило держать себя в руках.

– Простите, – сказал он тихо, будто прочитал её мысли. – Я не со зла. Просто вы… трогательны в этом обличье.

Надо же, подумала Ольжана. А как насчёт того, чтобы похвалить её, когда она в другом теле?..

Больше не сказав ни слова, Лале бережно посадил её за полу плаща, подхватил мешок и выбрался из кибитки.

Теперь мир для Ольжаны сузился до размеров закоулка чёрной ткани, пахнущей сыростью, лошадью и травяными порошками, но и эти запахи она узнала не сразу. Вокруг то грохотала гроза, то звучали редкие шаги и неразборчивые разговоры, а потом потянуло ладаном – похоже, в монастыре до сих пор шли ночные бдения. Ольжана различала неровный стук, с которым трость Лале опускалась на каменные плиты, и боялась, что выскользнет при шаге, – как тогда Лале выкрутится? Утром они рассуждали о том, чтобы Ольжана осталась в мешке – на её взгляд, так было бы безопаснее, но Лале решил, что она может задохнуться.

Да уж, он взял на себя слишком много. Так, будто на самом деле мог её уберечь – Ольжана в это не верила; зря она допустила такое.

Пальцы Лале скользнули за полу плаща, вытянули Ольжану из широкого прошитого кармана. Мир вокруг зарябил – вокруг было по-прежнему темно, и Ольжана различала лишь очертания стен, подсвеченных особым лиловым оттенком, который улавливал птичий глаз.

– Превращайтесь, – сказал Лале негромко. – Здесь безопасно.

Ольжана ударилась об пол и чуть покачнулась, чтобы устоять на ногах, – Лале придержал её за локоть.

Она осмотрелась. Оказалось, что они с Лале стояли в тёмном алькове – арочной нише в стене. Впереди тянулась длинная галерея, совершенно пустая. Ольжана разглядела, что одна из стен была замещена чёрными решётками: галерея, как мост, нависала над нижним ярусом, и сквозь решётки можно было увидеть, что происходило внизу.

А внизу действительно шли ночные бдения. Пахло благовонным дымом и ладаном, раздавалось бархатное многоголосие, читающее стихиры. Мелькали пятна света – юркие, золотые, от церковных свечей.

Ольжана попятилась глубже в альков, точно её могли заметить, хотя и понимала, что мрак играл им на руку.

– Почему здесь? – Она судорожно вздохнула. – Я думала, это какая-то комната. Где нас не увидят.

– Потому что, – ответил Лале тихо, – у нас здесь встреча. – Он закрыл собой выход из алькова. – Ждите. И не беспокойтесь.

– Я всегда беспокоюсь.

Лале пододвинулся ближе, наклонился к ней.

– Вы не можете появиться из ниоткуда при человеке, который будет нам помогать. Понимаете?

– Понимаю. – Ольжана ковырнула пол носком башмака. – Не совсем дура.

Она выглянула из-за плеча Лале на пляску медовых огней. Не появится ли кто-то в их свете?

«Манес кату патеро-ори», – выводили внизу мягкие низкие голоса, будто бусины катались по шёлку. Похоже, это был иофатский: что-то в прославление Дланям.

– Вы сегодня не моя родственница, госпожа Ольжана. – Из-за тесноты алькова Лале сказал ей это почти в висок.

– А кто?

Ту о са-акрес. Это «сакрес-с» звучало шипяще, как волна, набегающая на берег в тачератском порту. Огни на стене замельтешили быстрее.

– Просто девушка, которой я помогаю убежать от… скажем… её нежеланного жениха.

Ольжана нахмурилась.

– То есть привозить в монастырь незамужнюю девушку лучше, чем свою родственницу?

– Брат Клод знает, что у меня здесь нет родственников. – Лале поправил сползшую с плеча лямку сумки. Прислонился к стене. – К тому же лишь что-то исключительное могло заставить меня привести вас сюда. Я ведь не остановился с вами на постоялом дворе, правильно? И этим «что-то» будет ваш жених. Он богат и влиятелен, вы боитесь его, я боюсь за вас, поэтому и решил хоть на время спрятать вас в монастыре.

А-аб, – затянули голоса внизу, – аб игне-ерто. Голоса отдавались гулом, охватывали пространство от пола до полукруглого потолка, вторили друг другу и шептали многоязыковым церковным пламенем. Всё вокруг звенело, пело и переливалось, и если бы стихиры могли изгнать из человека скверну, то от такой мрачной красоты чары бы уже давно улетучились из тела.

– А почему вы мне помогаете? – спросила Ольжана. – Ну, на всякий… если придётся рассказывать… потому что преисполнены доброты?

– Вроде того. – Казалось, Лале изучал трещины в каменной кладке алькова.

– И брат Клод поверит, что меня ищет богатый влиятельный мужчина? Меня? – Ольжана выделила это голосом так, как могла: едва слышно. – Почему бы ему просто не найти себе другую?

Лале повернулся к ней.

– Он – горячая голова, а вы его оскорбили.

– Чем же?

– Связью с монахом. – Лале дёрнул плечом. – Да, простите. В этот раз придётся так.

Ир-рата, – пели голоса, раскатистые, как гроза, – ир-рата омаль тр-ратар-рум, – и Ольжане казалось, что они завершат ночные бдения на загадочно-зловещей ноте.

– Ого, – выдавила Ольжана. – Ясно.

Хотя ей ничего не было ясно. Она вгляделась в лицо Лале – тёмное, даже выражения не разобрать.

– Дурной славы не боитесь?

– Я-то? Нет. – Он повёл подбородком. – Об этом не узнает никто, кроме брата Клода.

Спорно, подумала Ольжана. Видно, Лале был чудесного мнения о своём приятеле.

– Простите, – повторил он хрипло. – Я знаю, вам бы этого не хотелось. Я помню, как вас расстраивали подозрения о… нас.

Ольжана мысленно хмыкнула. Нет уж: тут либо помнишь, либо делаешь наоборот.

– …Однако брат Клод вас не расстроит, обещаю.

– Слишком много обещаний за последнее время, – заметила Ольжана без яда. – Но так и быть. – Пожала плечами. – Говорите что хотите. Только сделайте так, чтобы я выбралась отсюда невредимой.

И умилилась про себя: Длани, ну с какой запинкой Лале сказал это «нас»! Воплощённая добродетель – никто не поверит, что он увёз невесту из-под венца. Даже в тесном алькове он собран и строг, хотя, наверное, тут вина Ольжаны. Была бы она обаятельнее – кто знает? – возможно, рука Лале лежала бы не на стене, а на её животе: так удобно, когда загораживаешь выход в галерею.

Подумала и осеклась: ну поёрничала сама с собой, и хватит.

– Там затишье. – Ольжана вновь выглянула из-за Лале. – Если бдения закончились, значит, сейчас сюда придут? И меня могут увидеть?

– Никто лишний не придёт, – произнёс Лале одними губами. – И вас не увидят. Прошу, успокойтесь.

По своему обыкновению, Ольжана судорожно сплела пальцы. Она была бы рада успокоиться, положиться на Лале и просто посмеиваться с их шептания в благовонном дыму, но…

В конце галереи раздались шаги.

– Стойте здесь, – проговорил Лале.

Он обхватил её за плечи и заставил отступить назад – Ольжана прижалась спиной к камню. Для человека, уверенного в своих словах, Лале был чересчур насторожён. Он выглянул из алькова, вышел в полумрак: когда закончились бдения, часть свечей потухла.

Ольжана прикусила губу. Вдруг он предусмотрел и нежеланные встречи с другими монахами?.. Хотелось верить, потому что одной выкрутиться будет почти невозможно.

Камень холодил спину. Ладони взмокли, и Ольжана вытерла их о юбку.

Она понимала, где находится Лале, лишь по стуку трости, а потом – по шёпоту; слов было не разобрать. Мгновение – и полыхнул свет: это Лале отступил, и Ольжана увидела, что его спутник держал в руках масляную лампу. На глиняном носике дрожал огонь.

– Ольжана, – сказал Лале. – Это брат Клод.

Она поздоровалась с осторожным поклоном.

Лале называл его правой рукой настоятеля, и Ольжана представляла человека лет сорока, не меньше. Но брат Клод оказался значительно моложе – лет двадцати пяти или, может, двадцати семи; и ему совсем не шло башильерское «Клод». За последнее время Ольжана увидела много кубретских лиц – брат Клод был однозначно кубретцем. Чернокудрый, с крупным горбатым носом и тёмными глазами, в которых отражался огонь, – невероятно красивый мужчина на вкус Ольжаны, и она рассмотрела это даже в полутёмной галерее.

– Здравствуй, джана, – сказал брат Клод тихо и вежливо. Глянул на Лале. – Видимо, это долгая история, Лазар?

«О да, – ответила Ольжана мысленно. – И ты даже не представляешь, насколько».

* * *

– …«Ашегер», – сказала Ольжана, – ведь значит «звезда». Монастырь назвали так, потому что он почти царапает крышей небо? – И махнула рукой.

Она сидела в келье на вершине единственной монастырской башни. Из окна открывался вид, от которого дух захватывало, – на обрыв и горы, нежно-голубые в утренней дымке. Рядом на подоконнике, – широченном, высеченном из камня, – сидел брат Клод. Так же как и Ольжана – полубоком. И, в отличие от неё, он совсем не боялся вывалиться наружу: Ольжана понимала, что не втиснулась бы в узкий проём, но благоговела перед высотой.

– Может быть, – ответил брат Клод мягко. – А может, это от языческого капища богов-близнецов Ашгеру , которое было здесь до прихода манитов. Но моя любимая легенда: Ашегер – это женское имя.

Брат Клод сам выглядел как герой кубретской легенды. На рассвете, когда Лале только познакомил их надлежащим образом – без полночной суеты, – Ольжана ещё смущалась и отводила глаза. Но потом Лале ушёл спать дальше, а брат Клод, отстояв утренние бдения, вернулся и решил развлечь Ольжану беседой. Говорить с ним оказалось так легко и приятно, что теперь Ольжана рассматривала его чуть ли не в упор – ну Длани, каков красавец! Это была красота кроткая, неземная, словно с монастырской росписи, но Ольжана также могла представить юркого брата Клода в седле боевого коня.

Светлая кожа с оттенком розовизны. Тяжёлые кудри, едва не падающие на лоб, – он обстригал их, но не слишком рьяно. Похоже, из всех башильеров брили волосы только иофатцы – как весельчак брат Бриан.

– Назвать мужской монастырь в честь женщины? – засомневалась Ольжана. – Или это кто-то из Перстов?

– О-о, джана, совсем нет. – Брат Клод мечтательно улыбнулся. Словом «джана» он называл и её, и Лале: Ольжана решила, что это какое-то душевное обращение и к мужчине, и к женщине. – Наш монастырь древний, и ходят слухи, что поначалу он носил другое имя. Но потом случилось вот что.

Ольжана радостно закивала, желая послушать историю, и потянулась к столу – за чаркой; глотнула вина, щедро разбавленного водой (настолько щедро, что от вина остался лишь оттенок вкуса). Рядом на столе поблёскивало узорное блюдо с остатками изобильного завтрака: лепёшками, овощами и сыром. Не считая стола и застеленной кровати, келья была пуста.

– Говорят, – начал брат Клод плавным голосом, сам лучась от того, что рассказывает, – жил в этом монастыре юноша. Он был строптив и горд, и даже служение Дланям не усмирило его пыл. Юноша стал башильером, чтобы разить иноверцев, но один прецептор ордена, рыцарь, понял, что в его сердце злоба, а не вера, – и повелел ему нести службу тут, в этой уединённой обители. Как-то юноша отправился по делам настоятеля – может быть, в Кубрет, а может быть, в Дарджвели, а может быть, в горную деревушку, чьё название не пощадило время, – и встретил там девушку с глазами, как у серны, и тяжёлыми косами цвета базилика.

Ольжана нахмурилась.

– То есть с зелёными?

Брат Клод глянул в замешательстве. Вот уж у кого глаза были, как у серны!

– Нет же… – Он задумчиво потёр шею. – Имеется в виду тёмно-лиловый цвет. У нас растёт такой базилик. Косы Ашегер были чёрными, но с лиловым отливом…

– Ладно-ладно. – Ольжана отставила чарку. – Я просто уточнила. Прости.

И попросила его продолжить.

Брат Клод откинулся назад, прижался спиной к стене. Посмотрел в окно на цветущие склоны. Ольжана же смотрела на него, как на картину: он вписывался во всё окружение так, что хоть на холст переноси.

– Юноша полюбил её, – поделился брат Клод, – но как ты помнишь, он был монах. Не желая расставаться с ней, он похитил Ашегер и привёз её сюда, в твердыню над ущельем. Он спрятал девушку на вершине башни, в келью, куда никогда не поднимались другие башильеры. – Скупо улыбнулся. – В эту келью.

Ольжана обвела убранство взглядом.

– Ашегер втайне прожила здесь несколько месяцев. Говорят, юноша добивался её любви, но для неё ничего не стоило сердце того, кто удерживал её силой. Юноша предлагал ей бежать с ним из монастыря, но Ашегер отказалась, заявив, что он предаст её так же легко, как предал свои клятвы. Она требовала вернуть её домой, но юноша упорствовал, а потом…

Брат Клод развёл руками:

– Нельзя скрывать человека вечно – даже в таком большом монастыре, как наш. О существовании Ашегер узнал другой монах. Он пожаловался настоятелю, и тот пришёл в ярость. Настоятель повелел предать суду девушку, осквернившую монастырь своим присутствием, невзирая на то что несчастная находилась здесь против своей воли.

Ольжана хмыкнула.

– Ничего удивительного.

– Увы, – кивнул брат Клод. – Но Ашегер была горда. Не желая, чтобы её судили за грех, которого она не совершала, она выбросилась из вот этого окна.

И указал наружу.

Ольжана проследила за его рукой. Над ущельем кружили птицы.

– Ужасно. – Она покачала головой. Отметила про себя: если Ашегер выпрыгнула из этого проёма, она была тоньше её, Ольжаны, раза в полтора. – Конечно, насмерть? Или легенда приберегла для неё счастливый конец?

Брат Клод довольно сощурился.

– Одни говорят, что она обратилась в птицу. Другие – в реку. Третьи – в плющ, оплетающий монастырскую стену, и в цветы, растущие на дне ущелья. В этом сила легенд: никто не хочет признать, что девушка разбилась. Раз эта история про горе и роковую любовь, в ней будут цветы, и реки, и птицы, и туманы, и призраки, пугающие послушников в коридорах.

– А что с юношей-монахом? Он бросился за ней или заколол себя кинжалом?

– Вай! – Брат Клод засмеялся и сделал резкий жест рукой: взмахнул, точно крылом. – А ты уже знакома с кубретскими историями, да? Но ни то ни другое. Он стал отшельником – поселился в пещере под монастырём и всю жизнь нёс бремя своего греха.

Брат Клод потянулся к своей чарке, задумчиво обвёл края пальцем.

– Юноша был чудовищем, – признал он, – но мне с детства нравится эта история. Есть в ней нечто завораживающее, мудрое и насмешливое. Башильер выкрал девушку и со звериной прытью охранял её в крепости-монастыре, но она всё равно ему не досталась – улетучилась сквозь пальцы, как туман. И её не удержали ни стены, ни горы, ни страх смерти. Яростная любовь, и та не удержала, потому что есть вещи сильнее ярости и страха.

«Если бы он не стал монахом, – подумала Ольжана, – то стал бы поэтом». Она осторожно спросила:

– А почему ты оказался тут, в монастыре? – И добавила: – Но если личное, не отвечай.

Она предполагала, что за душой брата Клода обязательно должна быть беда – несчастная любовь, или кровная вражда, или что-то ещё, из-за чего он решил стать черноризцем, чтобы успокоить бурю в душе.

Брат Клод отпил из чарки.

– Я всегда видел себя служителем Дланей, – сказал он просто. – Я люблю эти горы, люблю покой и люблю давать помощь тем, кто её просит.

– Тебе здесь нравится?

– Да. – Он тронул башильерский знак на груди. Его одеяние выглядело точь-в-точь как у Лале, только более опрятным. – В монастыре много дел, не заскучаешь. Не думай, что я провожу все дни, рассказывая истории и пребывая в хандре, – это уж я так, поддался соблазну… – Посмеялся. – Ты ведь наша гостья.

– Брат Лазар говорил, что братия здесь совсем крошечная.

– Это правда, – согласился брат Клод, отставив чарку. – Монастырь пустеет. Немногим молодым башильерам так же, как мне, охота жить в живописной глуши. Но мне нравятся мои братья. С ними легко сладить. Одна беда – совсем не говорят по-иофатски, только читают на нём во время бдений. – Он вздохнул. – Книги книгами, но я боюсь забыть живую речь. Поэтому с братом Лазаром мы ведём переписку на иофатском.

Переписку на иофатском.

Звучало знакомо. Ольжана призадумалась: в Мазарьском господарстве, когда они встретили трёх подонков на дороге, Лале показал «письмо от приятеля» на иофатском. Не от брата Клода ли?

Размышляя о своём, Ольжана поводила рукой по подоконнику – заскользила подушечками пальцев по шершавой поверхности. Заметила краем глаза: теперь и брат Клод её изучал.

– Ты очень нравишься брату Лазару, – сказал он тепло. – Иначе бы он не привёз тебя сюда. – Кивком указал на дверь. – Лазар дорожит этим местом. Он ведь жил здесь недолго, знаешь? Сразу после того, как вернулся в Вольные господарства.

– Он привёз меня сюда совсем не из-за истории о монахе и девушке в башне. – Ольжана усмехнулась. – Ты же слышал о моём женихе. Лазар его боится.

Из окна подул ветерок, пахнущий летом и горной свежестью. Как маняще было поверить, что она убегает не от чудовища, а от жениха – к тому же, с мужчиной, который рискнул своими клятвами, чтобы хотя бы на пару ночей затаиться с ней от всего мира на вершине неприступного монастыря.

Брата Клода передёрнуло.

– Боится? – опешил он. – Да ты что?

Он положил локоть на колено, подался вперёд со взмахом кисти – резкий и очень кубретский жест.

– Послушай, джана, – сказал он тоном, не терпящим возражений. – Я давно знаю Лазара. Я был совсем юным, когда решил вступить в орден, и послушником отправился в Хал-Азар. Да, я пробыл там недолго: повидал мир и убедился, что моё место здесь. Но сколько успел пережить! Мятежи, осады, песчаные бури, колдовскую чуму.

Он отрицательно закачал головой:

– Правда в том, что Лазар ничего не боится. Ни земных бед, ни небесного гнева. Он не боится ни колдунов, ни прецепторов – никого в целом свете.

Ольжана не знала, чему ей удивляться больше: то ли пламенной речи, а то ли тому, что брат Клод только сейчас упомянул свою жизнь в Хал-Азаре. Зачем была вся беседа до этого?.. Если бы Ольжана жила в таких дальних землях, то при знакомстве рассказывала бы об этом первом делом.

Брат Клод посмотрел на неё разочарованно.

– Неужели ты этого не чувствуешь?

Ольжана лишь развела руками. Ей казалось, что брат Клод говорил про другого человека. Про какого-нибудь воина, или интригана, или могущественного чародея вроде Йовара, но точно не про учтивого хромого лекаря, который местами был так трогателен, что хотелось потрепать за щёки.

– Я видела его напуганным, – призналась она. – Пару раз. Когда мы встретили на дороге лихих людей. – Она помнила: Лале держался чудесно, но говорил с ублюдками, сжимая свою ладанку чуть ли не до побелевших пальцев. – И когда нас чуть не нагнал… мой брошенный жених.

Тогда, в бане, после нападения чудовища, Лале выглядел так, будто ещё немного и упадёт в обморок.

Брат Клод недоверчиво засопел.

– Сомневаюсь… Может, тебе не то показалось?

– Может, – легко согласилась Ольжана, не желая ссориться. – Ты жил в Хургитане?..

Но разговор о его хал-азарском прошлом продлился недолго. Брат Клод не рассказал Ольжане ничего, чего не рассказал бы Лале, и беседа плавно вернулась к Кубретскому господарству; видно, брат Клод действительно любил свою родину.

Они обсуждали места, которые проезжали Ольжана и Лале, говорили о гостях и хозяевах, тостах и шутках, об огромных кувшинах вина, которые кубретцы запечатывали и зарывали в землю на рождение детей (а открывали – на их свадьбы). Говорили о перевалах и рудниках, одежде и мифах, о сказках про местных чародеев – тут Ольжана изобразила удивительную неосведомлённость. Брат Клод описывал, как однажды сбился с пути, когда с другим башильером возвращался в монастырь из Кубрета, – ездили на ярмарку. Они плутали до самой ночи, и наконец тропа вывела их на уступ, с которого открывался вид на замок, высеченный прямо в горе.

– Это обитель главного чародея наших краёв, – пояснял брат Клод. – Его зовут господин Грацек.

– Ба-атюшки, – тянула Ольжана. – Опасный, наверное, тип!

Брат Клод закивал. Мол, поэтому они со спутником тихо повернули назад.

Ну и когда они окончательно нашли общий язык, Ольжана поняла: брат Клод, как и Лале, любил рассказывать истории – но не в пример ему не любил, когда с ним не соглашались и пытались ввернуть своё. Так, описывая житьё господина Грацека, брат Клод заявил: в одной из башен тот держал в цепях своего безумного сына.

– А не дочь? – предположила Ольжана с самым наивным видом.

Она прикинулась бестолковой на случай, если это была тонкая проверка, – много ли знает зазноба Лазара о колдунах? Но брат Клод только поджал губы.

– Конечно, нет, – горячо опроверг он. – Однозначно – сын.

И больше Ольжана с ним не спорила.

Сын так сын. В остальном брат Клод был мил и совсем не страшен: только если жестикулировал – Ольжана боялась, как бы он случайно не задел её рукой с железным перстнем.

– Ладно, чародеи. – Взмах кистью. – Уживёмся как-нибудь. Главное, чтобы никто никому не вредил. Рассказывают, будто во времена наших прадедов под горой Ушпа обитал великан Даханвар – он был грозен и могуч и, если набирал полную грудь воздуха, мог сдуть с места целый каменный дом. Но наши предки были умны и договорились с Даханваром о мире – они не нападали на его жилище, а он не трогал их деревни. Наоборот, Даханвар угощал их добытой дичью, а люди его – молоком, лепёшками и вином.

– Мудро, – одобрила Ольжана. – А скажи…

Раздался стук в дверь.

Удар, вспомнила Ольжана. Удар, удар. Древесный треск, банный дым, рык и рёв.

Она стиснула юбку пальцами. Не глупи, велела она себе, сейчас полдень – рановато для Сущности. Но для монахов?..

Брат Клод ловко спрыгнул с подоконника и прокрался к двери пружинящим кошачьим шагом.

– Может, не открывать? – предположила Ольжана сипло. Невесело ухмыльнулась: – Или мне полагается через окно?

Брат Клод обернулся, показал ладонью – всё в порядке, мол. Сделал ещё несколько шагов и прижался к двери ухом.

Щёлкнул ключом в скважине. Бережно открыл дверь.

– Дж-жана! – Просиял он, впуская Лале. – Выспался?

Ольжана выдохнула. Слава Тайным Людям.

Лале выглядел помятым со сна. Пряди волос надо лбом были влажными – видимо, только умылся. Одетый в один из своих дорожных подрясников, с тростью в руках, он зашёл с лёгким полупоклоном и перевёл быстрый взгляд с брата Клода на Ольжану и обратно.

– Как… нога? – спросила Ольжана с подоконника. «Ваша» она проглотила в последний момент: едва ли она обращалась к любовнику на «вы».

– Да, выспался. – Лале кивнул брату Клоду. – Лучше, спасибо. – Это уже Ольжане. – Чем заняты? Развлекаетесь?

Голос – сухой и усталый. Глаза – чуть сощуренные, внимательные.

Рядом с братом Клодом он казался ещё более взъерошенным, чем обычно, – осунувшийся, сутуловатый, с разросшейся тёмной щетиной, но на Ольжану всё равно накатила нежность. Как если бы она увидела любимую поношенную вещь – не идёт ни в какое сравнение с новой, красивой, однако ж всё равно своя. И тут же себя укорила: глупое и жестокое сравнение. Лале не вещь, и уж тем более не её.

– Беседуем. – Брат Клод запер дверь и жестом предложил Лале сесть на кровать. – Ты был на кухне? Нет? Не завтракал?

– Идти далеко. – Лале опустился на край, вытянул ногу. Снова посмотрел на Ольжану. На брата Клода. Опять на Ольжану. – Какая ты довольная, аж лучишься. Уже не страшно?

Ольжана улыбнулась: нет.

– У нас есть еда. – Она указала на блюдо. – Поешь.

Брат Клод вернулся на подоконник, забрался на него с рысьей ловкостью. В солнечном свете плясали пылинки – келья точно светилась, и брат Клод тоже светился, как и рука Ольжаны, попавшая в солнечную полосу. По сравнению с ними Лале сидел в тени – молча потянулся к блюду, взял лепёшку.

Ольжана с наслаждением пошевелила пальцами.

– Кажется, я вас перебил, – заметил Лале прохладно.

– Совсем нет. – Брат Клод тряхнул кудрями. – Так, болтали о всяком.

– Про легенды, – встряла Ольжана. – И кубретцев.

– Чем собираешься заниматься сегодня, Лазар?

– Хотелось бы ничем. – Теперь Лале жевал, не поднимая головы. – Но придётся показаться на дневных бдениях, чтобы не вызвать подозрение.

– Придётся, – согласился брат Клод, – но это будет позже.

Они немного поговорили про местных башильеров – несколько человек видели Лале ночью; брат Клод отметил, что здоровье настоятеля, брата Айкена, испортилось ещё сильнее. Последние дни он проводит в постели, и брат Клод пойдёт его навестить после этого разговора, а потом займётся монастырскими хлопотами.

– Брат Айкен живёт в монастыре больше шестидесяти лет, – сказал он Ольжане. – И с ним тоже связана особая история. В юности он искал здесь убежища, чтобы не продолжать кровную месть, начатую его родичами. Обычаи сильны здесь, особенно в северных деревнях, и в глазах односельчан только монашество позволяло брату Айкену не требовать возмездия.

Ольжана попросила его рассказать больше. Лале же вежливо замолчал и продолжил отрывать куски от лепёшки – что-то он невесел сегодня, заметила Ольжана; может, из-за ноги.

– Я и так ужасно заболтался, – посетовал брат Клод, – но хотел бы заболтаться ещё больше. Сколько мы вообще не виделись, Лазар?.. Обязательно поговорим, только позже: мне нужно бежать.

Мне тоже, мысленно посочувствовала Ольжана.

– Однако… Ах, пускай! – Он махнул рукой. – Слушай, джана: последняя история. Короткая.

Брат Клод рассказал ей про две семьи из горного поселения. Про оскорблённую честь девушки, гнев её братьев, убийство в ночи, кровь на кинжалах и распрю, которая разожглась стремительно и опалила множество ветвей двух родов. Потом с обещанной одной истории он перескочил на вторую: про мужчину, чья семья была уничтожена при набеге, и в отместку он не пощадил никого из родичей их убийц – ни детей, ни внуков.

– Это чудовищно, – произнесла Ольжана желчно. – Не мне, конечно, обвинять, но чудовищно. Для того, чтобы не допустить такое, должны быть суды.

– Суды? – переспросил брат Клод с лёгкой улыбкой.

– Дети и внуки не должны отвечать за грехи, которые они не совершали. – Ольжана закачала головой. – Какой кошмар. Была бы моя воля, я бы подобное запретила: всё должно решаться по справедливости.

– Много видела справедливости? – подал голос Лале.

Прозвучало хмуро, и Ольжану эту задело.

– Жизнь – сложная штука, – ответила она удивлённо. – Я это понимаю. В ней много зла, но это не значит, что можно убивать людей.

– Кровная месть – печальная страница нашей истории, – согласился брат Клод, вставая. – Я много говорил об этом с братом Айкеном.

– Печальная. – Лале отряхнул ладони от крошек. – Но у человека должно оставаться право на месть.

– Ладно, дорогие джаны. – Брат Клод склонил голову. – Рад был провести с вами это утро. А теперь – дела. – Развёл руками. – Лазар, брат Айкен знает, что ты здесь, так может…

– Идём. – Лале поднялся, опираясь на трость. – Покажусь сейчас.

Он обернулся на Ольжану, и та глянула насуплено.

– Клод, я на пару слов…

– Конечно. – Брат Клод распахнул дверь. – Подожду внизу. Или… – Посмотрел на трость Лале. – Просто на ступенях.

Это хороший поступок, оценила Ольжана. Лале будет тяжело спускаться по кручёной лестнице – если что, поможет брат Клод.

Лале неопределённо мотнул головой и дождался, когда они останутся одни. Сказал торопливо:

– Сидите здесь, ладно? Я уйду – закроетесь на ключ. Никому больше не открывайте, и…

Ольжана скривилась, соскальзывая с подоконника.

– Я произвожу впечатление такой тупицы?

Лале нахмурился.

– Перестаньте.

Она шагнула к нему, заглянула в лицо.

– Вы чего такой злой? – Сплела пальцы. – Взревновали, что я заслушиваюсь не только вашими историями?

Лале аж передёрнуло.

Он открыл было рот, чтобы ответить, но в последний момент будто передумал. Удивлённо приподнял брови.

– Дразнитесь, – догадался он.

Ольжана не знала, как решилась подначивать его так откровенно, – но всё лучше, чем молчать. Так, может, хоть смешок вызовет.

Она пожала плечами:

– Вы убеждали меня приехать сюда, и мы приехали. Что не так?

Лале смутился.

– Да не берите в голову. – Он провёл ладонью по лбу. – Усталость. Нога. Крутые лестницы. А вы хотели услышать, что я настолько вжился в роль вашего любовника, что разочаровался, когда увидел вас щебечущей с братом Клодом?

Ольжана улыбнулась.

– Может быть.

– Нет, ну если очень хотите…

– Ну хватит. – Она шутливо коснулась его предплечья. – Не ворчите, я ничего вам плохого не сделала.

– Нет конечно. – Лале отвёл глаза. – Простите. – Оттянул пальцем высокий ворот подрясника. – Отдыхайте здесь, хорошо? Я зайду к вам позже.

Ольжана кивнула: да как скажешь.

И, когда он вышел, закрыла дверь на два оборота ключа. Потянула на себя, чтобы проверить, точно ли заперто.

Вздохнула.

Снова потянула дверь. И напоследок – третий раз, чтобы успокоиться; затем вытащила ключ из замочной скважины и сжала его в кулаке.

Глава II. Нежданно-негаданно

– Скажи своей госпоже, – повторял Збыслав, стоегостский чародей, – скажи своей госпоже, что я ни при чём.

Холёный, важный, хитро-услужливый, обычно он с ухмылкой поглаживал козлиную бородку и глядел с прищуром, а сейчас… Сейчас на него было жалко смотреть. Збыслав перегибался через прилавок и заглядывал Уршуле в лицо.

Вот что делает с человеком одна-единственная фраза, сильная, как заклинание: «Госпожа Кажимера хочет видеть тебя в Тержвице».

На его шее дрожал кадык.

– Если бы я что-то знал, – убеждал Збыслав, – то сам бы не медля рассказал твоей госпоже. Слышишь? Не медля!

Збыслав всегда знал больше, чем говорил. Он не принадлежал к чародейским дворам и потому слыл колдуном далеко не высшей марки. Довольствовался знаниями, которые передал ему его отец, или дед, или учитель, чья сила не шла ни в какое сравнение с силами чародеев Драга Ложи, и держал в Стоегосте лавку диковинок. Обереги, мази, зелья, украшения и книги – всё с крупицами колдовства. В Стоегосте про чародейство говорили полунамёками, но все знали, что в лавках, как у Збыслава, можно купить вещицы с необычными свойствами: духи, чей аромат ненадолго делал людей вокруг чуть сговорчивее и милее, или особую цепь, надев которую путешественник виделся разбойникам последним нищим, даже если все его пальцы были унизаны перстнями. Дело Збыслава шло так хорошо, что соперничало с лавками, которые держали взрослые ученицы госпожи Кажимеры, решившие покинуть её хоромы и завести собственные семьи.

– Зачем мне в Тержвице? – упорствовал Збыслав. Он оттягивал шитый ворот кафтана, беспокойно дёргал золотые пуговицы. – Может, я приду в господарский терем и объяснюсь с твоей госпожой там? Что скажешь?

За спиной сдержанно посмеялась панна Ляйда:

– Неужели темницы господаря Нельги привлекают тебя больше, чем залы Тержвице?

Уршула вздохнула и обвела лавку тяжёлым взглядом. Днём здесь толпился народ, а сейчас, поздним вечером, – ни души. Когда они пришли, Збыслав велел работникам закрыть двери и убраться с глаз долой. Он предложил гостьям присесть, но Уршула отказалась; разговор предстоял короткий, и теперь Ляйда скучающе прогуливалась вдоль стен, рассматривая украшения и флаконы из разноцветного стекла.

Збыслав побледнел.

– Темницы? – Он нахмурился. – С чего твоей госпоже допрашивать меня в темницах? Я никому не делал зла. – Замотал головой. – Я не имею никакого отношения к чудовищу. Я не знаю, кто его создал.

Ляйда выскользнула из-за спины Уршулы, облокотилась о прилавок.

– Госпожа Кажимера разберётся. – Улыбнулась тонкой лисьей улыбкой. – Поэтому просто делай что велено.

Збыслав беспокойно огладил рыжевато-русую бородку.

– Я законопослушный чародей. – Он перевёл взгляд с Ляйды на Уршулу. – И законопослушный купец. Я исправно плачу налоги – за то, что мой товар чародейский, и за каждую лодку, на которой я его вожу. Я от госпожи Кажимеры ни медяка не утаил, не то что важные вести…

– Ну хватит, – перебила Уршула. – Госпожа Кажимера ни в чём тебя не обвиняет.

– И поэтому велит прибыть в Тержвице?! – Его голос сорвался почти до визга. – В Тержвице? Куда последний раз звали саму Нимхе?

– Ты далеко не единственный, Збыслав. – Уршула не знала, почему ей вдруг захотелось его успокоить. – Госпожа Кажимера желает выяснить, кто создал чудовище, но ей не с руки носиться между тех, кто, по её мнению, может ей помочь. В Тержвице будет суд Драга Ложи, и госпоже Кажимере удобно собрать всех именно там.

Збыслав согнулся, спрятал лицо в ладонях.

– Когда я должен прибыть?

– Чем раньше, тем лучше. – Уршула достала из-за пазухи перо. – Но не позже следующей луны.

Сотканное из чар перо невесомо легло на прилавок, брызнуло золотыми искрами.

– Доказательство, что всё это – воля госпожи Кажимеры. – Слова привычно соскальзывали с языка: Уршула говорила так не в первый раз и уж точно не в последний. – Перо приведёт тебя в Тержвице.

– У меня торговля, – проговорил Збыслав глухо и несчастно. – Кто возместит мне убытки, когда я вернусь?

Ляйда прыснула себе под нос. Она не произнесла этого вслух, но в воздухе повисло: «Если вернёшься».

– Не прибедняйся. – Уршула сощурилась. – Твои помощники ведь смотрят за делом, когда ты в отъезде?

– Да, но тогда я возвращаюсь с това…

– Слушай, – Уршула качнула головой, – я ничего в этом не смыслю, но, если вся эта кутерьма нанесёт тебе урон, ты всегда сможешь обратиться к госпоже. Она щедра и великодушна к своим союзникам.

Збыслав глянул исподлобья. Называться союзником госпожи Кажимеры было всяко приятнее, чем обвиняемым, однако Збыслав наверняка знал цену лести и в искусстве красноречия преуспел гораздо больше Уршулы.

– Ладно, – сказал он сухо. – Я вас услышал.

Уршула кивнула.

– До встречи.

Ляйда с детским любопытством вертела мутный розовый флакон, и Уршуле пришлось окликнуть её в дверях.

– Славного вечера. – Ляйда вернула флакон на место и поклонилась с лучезарной улыбкой.

Сгорбившись, Збыслав опирался на прилавок и хмуро смотрел на них. Едва мотнул подбородком – до свидания, мол.

Уршула толкнула дверь.

Лавка Збыслава стояла на пристани, и воздух здесь пах сыростью и тиной. Рынок затихал – никто не хотел заключать сделки после захода солнца. Воды качали причаленные ладьи: по рекам в Стоегост везли товары изо всех уголков Вольных господарств и не только. Збыслав был одним из множества купцов-чародеев, благодаря которым город процветал.

Нет, думала Уршула, шагая по скрипящим доскам, госпожа Кажимера не тронет его без нужды. Она покровительствовала торговцам, и ремесленникам, и всевозможным мастерам – их не смели обидеть даже лихие дружинники господаря Нельги.

– Эй, Урыська. – Её догнала Ляйда. Глаза тёмнокарие, вечно насмешливые. – Как думаешь, он что-то знает?

Уршула неопределённо фыркнула. Кто разберёт? Збыслав всегда вертелся в сердце стоегостской жизни – много слышал, много видел, со многими общался. Ходил за товаром чуть ли не до самого Льёттланда, превращался в окуня, и, уж наверное, поймать его на слове было не легче, чем удержать рыбу голыми руками.

Только с госпожой Кажимерой иной разговор.

Беседовать с Ляйдой не хотелось, и до первого тёмного поворота они добирались в молчании. Там перекинулись в птиц: Уршула – в орлицу, Ляйда – в ласточку. Неудивительно, что жители Стоегоста с подозрением относились к любым птицам: никогда не угадаешь, какая – ученица колдуньи-советницы, и поэтому охотникам в лесах приходилось быть особенно осторожными.

Смеркалось, и в теремах господаря зажигали огни. Но среди всех окон – светящихся, украшенных резными ставнями, – чародейки нашли одно-единственное тёмное и неприметное, прорубленное прямо в крыше. Влетели через него, ударились об пол.

Госпожа Кажимера дожидалась их в своих покоях. Прежде чем войти, Уршула и Ляйда услышали голоса: первый, вкрадчивый, тихо посмеивающийся, принадлежал самой госпоже. А второй…

– Амельфа. – Ляйда криво усмехнулась. – Ты знала, что она будет здесь?

Уршула отрицательно мотнула головой. Она не решалась шептаться прямо под дверями госпожи, но Ляйда продолжила:

– Какого беса она тут делает?

Раздался третий голос, мужской, весёлый.

Уршула тяжело вздохнула. Поправила ворот рубахи.

– Кажется, мы не вовремя. – Ляйда ядовито улыбнулась, и Уршула нетерпеливо махнула рукой:

– Перестань. Ты готова?

И, дождавшись ответа, постучала.

Двери распахнулись сами. Потянуло нежным запахом – пергамент, цветы, съестное, древесно-фруктовые духи. Полыхнуло золотом свечей.

– Девочки. – Госпожа встретила их улыбкой. – Ну наконец-то. Как успехи?

Уршула шагнула внутрь, Ляйда скользнула следом глумливой ловкой тенью. Обе поклонились наставнице и господарю, а Амельфа удостоилась простого кивка.

Промелькнула мысль: надо же, до чего домашняя картина. Все сидели за столом, уставленном угощениями и напитками. Госпожа Кажимера – статная и расслабленная, в медно-коричневом; тяжёлые косы отброшены за спину, глаза довольно сощурены. Амельфа – вежливоспокойная, в сизом сарафане с серебристым шитьём. Рукава рубахи были пышными, цвета топлёного молока и лежали как крылья. Напротив – молодой господарь Нельга, задорный и красивый, будто выпрыгнувший из старых легенд. Ладный, широкоплечий. На щеке – глубокая ямочка. Тёмные волосы чуть взъерошены, ворот расслаблен. Кафтан – под глаза – цвета зелёного бутылочного стекла, в котором купцы привозили драгоценное вино из Савайара.

– Ну добрый вечер, – сказал он им и засмеялся. – Госпожа моя тётушка, мне снова кажется, что твои ученицы меня боятся.

Уршула усмехнулась про себя. Его? О нет. Они боялись только госпожу Кажимеру: люди в Стоегосте двигались, как фигурки в подвластном ей механизме, и не приведи боги спутать ей карты. Госпожа хотела, чтобы Нельга не чувствовал себя уязвлённым, – а значит, нужно было показывать, что он вызывает трепет даже у лучших чародеек Звенящего двора.

– Не вини их за это. – Госпожа Кажимера отставила чашу. – Мои девочки воспитанны и умны. – Жест в сторону умывальника, сосуда-ракушки из савайарского стекла. – Давайте за стол.

И они послушались. Плеснули водой из ракушки – та стекла в вазу. Капли казались тягучими, словно зачарованными – хотя почему «словно»? Уршула предполагала, что госпожа могла заклясть воду в комнате, где принимала гостей, – чтобы брызги с чужих рук не летели на стены или мягкий хал-азарский ковёр. Госпожа любила чистоту и порядок. Полотенце над сосудом-ракушкой пахло свежестью и лавандовым мылом – чувствуя этот запах, Уршула каждый раз представляла туманные лиловые поля, раскинувшиеся под утренним иофатским солнцем.

Ляйда порхнула на место рядом с Амельфой. Госпожа похлопала по стулу слева от себя.

– Урыся, золото моё. Идём.

Она махнула рукавом, и закуски с блюд перелетели на две тарелки – одна для Ляйды, вторая для Уршулы.

Сейчас особенно легко было поверить, что в жилах госпожи Кажимеры текла кровь иофатских королей. Прямой нос, острые скулы, сдержанная улыбка, царственная осанка – Уршуле казалось, что это всё не берётся из ниоткуда. Сил госпожи Кажимеры хватило бы, чтобы захватить власть в Стоегосте, но она предпочла дёргать за ниточки с ловкостью кукловода, усмирять бояр, называться «тётушкой» – Нельга был родичем её покойного мужа, юного стоегостского господаря, убитого заговорщиками много лет назад. Госпожа Кажимера решила стоять за плечом Нельги, а не сидеть на престоле – сути это не меняло, в этих землях всё равно властвовала она, но народ не поднимал восстаний против узурпаторши и не разжигал костры для колдунов. Жизнь госпожи Кажимеры была удовольствием, а не вечной борьбой за господарский венец.

Уршула в который раз восхитилась: какая же она великая женщина! Как она обустроила жизнь вокруг себя, как подчинила себе двор и самого Нельгу. Она не превратила господаря в сломанную безвольную игрушку, нет – хотя могла бы, но снова выбрала более изящный путь. Нельга был здоров, полон сил, горел государственными делами, его любил народ, а госпожа Кажимера только ограняла его разум мудрым словом и невесомым колдовством. Причём мудрое слово использовалось куда чаще – чарами госпожа лишь время от времени приглушала гнев Нельги или усиливала недоверие к неугодным ей боярам. Так она наставляла своих учениц: колдовство её двора сокрушительно и настоящее искусство в том, чтобы, если необходимо, сделать его незаметным.

Пожалуй, из всех них таким мастерством овладела только Амельфа.

– Видимо, у вас сейчас начнётся тайный чародейский разговор. – Нельга погладил щёку костяшкой пальца. – Оставить вас?

Госпожа Кажимера отмахнулась.

– Побудь с нами. Девочки просто звали гостей в Тержвице. К слову, девочки… Там, – указала на книжный шкаф, – есть ещё список. Чтобы доставить эти приглашения, придётся покинуть город. Справитесь?

На такие вопросы не полагалось отвечать «нет».

Ляйда с Уршулой переглянулись.

– Мы отправимся вдвоём? – уточнила Ляйда. – Далеко?

– В Борожское господарство. – Госпожа Кажимера поманила пальцем, и к ней по воздуху подплыл свиток пергамента, подсвеченный золотым. – Навестите нескольких колдунов, но подробности позже. Сегодня – отдых.

Свиток упал Уршуле на колени.

По тону было понятно: лишнее не спрашивать. Конечно, госпожа не собиралась прогонять господаря ради бесед с ученицами – как и говорить при нём о делах.

Уршула покрутила в руках свиток. Запечатан. Некстати вспомнила: госпожа любила всевозможные списки, схемы, отчёты, много писала обыкновенным пером, заставляла своих юных учениц переписывать трактаты о колдовстве – не только для запоминания, но и для того, чтобы выработать усидчивость и выдержку. Госпожа не терпела кривых строк, клякс и дурного почерка – и тем, и другим, и третьим отличались бумаги маленькой Уршулы. Губы свела усмешка: как хорошо, что всё это в прошлом! Уршула переживала, что ей никогда не дастся чистописание, что это навык для маленьких южных панночек вроде Ляйды, обожаемых дочек знатных богачей. Не для сорванца вроде неё, дочери стоегостского моряка.

– Амельфа, – заметила госпожа, – у Уршулы и Ляйды пустые чаши.

Амельфа застенчиво улыбнулась. Поднялась со своего места, потянулась к кувшину. Налила им вина.

– Спасибо. – Уршула приняла чашу и хотела было передать Ляйде, но Амельфа обошла стол и подала той сама. Ляйда же, не смея выказывать недовольство, только сладко поблагодарила.

– Ляйда, солнце, – сказала госпожа Кажимера, – вино мазарьское. Подарок господарю от пана Матея.

– Чувствую, госпожа, – отозвалась Ляйда нежно, но мысль не продолжила. Она сидела, опустив глаза в тарелку.

Уршула сделала глоток, задумалась: на самом деле они – три ближайших ученицы госпожи Кажимеры – не враждовали. Просто были не похожи так, будто бы нарочно подбирали. Хотя кто знает? Вдруг действительно нарочно. Госпожа никогда не пыталась их подружить, и иногда Уршуле казалось, что она смотрела на них с ласковым расчётом. Может, это и хорошо, что они были разными: Уршула исполняла приказы госпожи, сторожила её покой с рвением цепного пса и не вмешивалась в придворные игры. А вот Ляйда желала богатства и власти, и её уязвляло, что, пока она разбивала сердца панычам и воеводским сынкам, одно-единственное, самое важное в Стоегосте сердце держала при себе Амельфа.

Поэтому сейчас Ляйда была покорна и тиха. Не заводила бесед, не улыбалась так чарующе и маняще, как умела, – однажды она уже пыталась привлечь к себе внимание господаря, но госпожа Кажимера поставила её на место: всё, что касалось Нельги, было точно вымерено, и рядом с ним полагалось быть не Ляйде.

Амельфа поставила кувшин и отступила на пару шагов. Она слегка косолапила, и этим ещё больше напоминала лебедя, в которого превращалась, – точно её родной средой была вода, а на суше она чувствовала себя неуютно.

Нельга перехватил её руку, привлёк к себе.

– Ты тоже уедешь вместе с остальными? – Мягко усадил на колени. – В это ваше Тержвице?

Уршула едва удержалась, чтобы не отвернуться. Неловко наблюдать за влюблёнными, будто подглядываешь, хотя и не делаешь ничего дурного.

Амельфа улыбнулась.

– У госпожи Кажимеры и без меня большая свита. – Она погладила Нельгу по плечу, но уверенно пересела с его колен на своё место. – Не думаю, что понадоблюсь ей там. Верно, госпожа?

Ну ещё бы. Это Уршула с Ляйдой носились по лесам и болотам, а Амельфе полагалось оставаться в господарском тереме. Она была глазами и ушами госпожи Кажимеры там, куда та не могла проникнуть: в кругу ближайших друзей Нельги, в шатрах на охоте и в личных покоях, когда там велись разговоры, которые не решились бы начать при госпоже.

Да и кто-то ведь должен докладывать о делах, когда все уедут в Тержвице.

Уршула снова отпила из чаши, оглядела Амельфу с головы до пят. Иногда ей казалось странным, что именно она удостоилась такой любви, а иногда – что просто не могло быть иначе. Вопреки сплетням Амельфа не привораживала Нельгу, только изредка мягко и музыкально усиливала потребность в своём присутствии или приглушала жар, если господарь слишком заигрывался с другими девушками. Она не жалила, не калечила и не перекраивала заново. Больше слушала, чем говорила. Поддерживала Нельгу, но не боялась сказать слово против.

Амельфе было двадцать шесть – ровесница Нельги. Вот уже семь или восемь лет тот считал её своей верной подругой и любимой женщиной, и этого не изменили ни его связи с другими, ни женитьба на дочери мазарьского господаря, которую устроила госпожа Кажимера. Амельфу многие находили очаровательной, но на взгляд Уршулы, дело было совсем не во внешности. Молодой господарь был хорош настолько, что в качестве его любовницы представлялась кто-то вроде Ляйды, не меньше, – чтобы глаза жгло от неоспоримой красоты. А Амельфа была коренаста, с чересчур широким ртом и щербинкой между передних зубов. Белокурая, сероглазая, с лицом такой формы, какую образуют шеи двух подплывающих друг к другу лебедей – мила, бесспорно, но не настолько, чтобы потерять голову. Так что она покоряла другим.

Уршула знала: лебеди выглядели нежными птицами, но на деле были сильны и опасны. Годы, прожитые в господарском тереме, научили Амельфу заводить соратников и казаться врагам безобиднее, чем она была на самом деле. Амельфа со всеми держалась доброжелательно и никому не строила козней, но Уршула догадывалась, что сокрушительным колдовством Звенящего двора та владела так же чудесно, как и невесомым.

– Госпожа моя, – сказал Нельга, закидывая в рот сахарный шарик. – Если нужно, я дам твоим ученицам своих людей. Чтобы защитить их в борожских землях.

Не удержавшись, Уршула стрельнула взглядом в Ляйду. Та держалась куда невозмутимее – пушистые ресницы по-прежнему опущены, пальцы оплетали чашу. Если она и думала о том же, о чём и Уршула – что им даром не сдались господаревы дружинники, – то понять этого было никак нельзя. Только мешаться будут – у них ни крыльев, ни волшебных коней. А что до защиты, так Уршула и Ляйда прекрасно справятся сами.

Госпожа Кажимера мягко улыбнулась.

– Не думаю, что твои люди в борожских землях обрадуют господаря Добромысла.

Нельга прищёлкнул языком.

– Тоже верно. Я могу сделать ещё что-то? Сопроводить тебя в Тержвице?

Госпожа легонько повела подбородком.

– Если только ты сам хочешь на него посмотреть.

Уршула ни разу не слышала, чтобы она говорила Нельге «нет». Любой отказ звучал как рассуждение или совет.

Нельга криво усмехнулся.

– Я хочу, чтобы нашли того, кто превратил Беривоя в чудовище. И готов посодействовать.

Госпожа Кажимера вытянула руку и накрыла его ладонь своей.

– Я ценю это, Нельга, – сказала она любезно, – но не вижу необходимости тебе покидать Стоегост. Оставь этот чародейских суд мне и моим ученицам.

Уршула на её месте сказала бы короче: да не лезь ты куда не просят. Но вряд ли так дозволялось говорить с господарями.

Нельга посмотрел на свиток на коленях у Уршулы.

– Это всё-таки колдун из Чернолесья?

– Посмотрим. – Госпожа Кажимера приподняла кувшин, собираясь разбавить вино водой. Кувшин перехватила Амельфа: ей было сподручнее.

– Колдун связан с Добромыслом?

– Никак не связан, – успокоила госпожа. – Он живёт в глухом лесу и дел с венценосными не имеет. Спасибо, Амельфа. – Скользнула взглядом по Уршуле и Ляйде. – Почему вы не угощаетесь?

– Господарь как всегда всех смущает, – заметила Амельфа. – Спасу нет.

Зубы Нельги блеснули.

– Ах уж этот господарь, – засмеялся он. – Только бы и посмущать девиц, да?

Уршула смотрела на блюдо с узорной каймой и думала, что меньшее, чего она хотела бы сейчас, – оставаться здесь и слушать чужую беседу, понимая, что ей не положено ни слова вставить. Вдруг скажет не то?

– Госпожа. – Она встретилась со светлыми, желтовато-зелёными глазами госпожи Кажимеры и вспомнила, что просить дозволения нужно не только у неё, перевела взгляд. – Господарь Нельга. Я дурно себя чувствую и хотела бы отойти ко сну. Простите.

– О, дитя. – Губы госпожи сложились в ласковую улыбку. – Конечно ступай. Уверена, Нельга не против. Ляйде проводить тебя?

Ну не бросать же её тут.

– Да, – хрипнула Уршула, пряча свиток за пазуху и поднимаясь. – Было бы славно.

Они распрощались, Нельга пожелал ей здоровья, а Амельфа выразила надежду, что когда-нибудь они поужинают все вместе. Уршула подумала: нет, спасибо. Ляйда подхватила её под локоть, и вместе они выпорхнули из душистого, ненавязчиво-приятного запаха покоев госпожи Кажимеры. Двери за ними закрылись.

Только на улице Ляйда спросила:

– Что в свитке?

И, поразмышляв, добавила:

– Спасибо, что не оставила меня там.

Солнце село, и чародейки шагали по господарскому двору в мягком полумраке. Хоромы, в которых они жили, располагались за домами для челяди в паре шагов – даже превращаться лень. В окнах по-прежнему горели огни, раздавались перекликающиеся голоса – двор и не думал засыпать.

Уршула вздохнула.

– У меня хорошее зрение…

– Орлиное.

– Орлиное, – согласилась, – но не настолько. Сейчас даже я не разгляжу.

Ляйда нетерпеливо фыркнула.

– Ладно. Тогда идём быстрее. – И потянула Уршулу за руку.

Как только они вошли в хоромы, Ляйда звякнула браслетом и высекла потрескивающий огонёк – колдовать в открытую, прилюдно им не советовала госпожа. Ляйда убедила Уршулу открыть свиток прямо здесь, не поднимаясь в комнаты, и та, хоть и не разделяла любопытства, сломала печать.

Оперевшись о бревенчатую стену, стала читать. Имена в свитке были выведены тонким почерком госпожи Кажимеры, безупречно ровно, с легчайшим одинаковым наклоном. Завитушки походили на те, что были у рукописных иофатских букв – госпожа учила своих лучших воспитанниц и иофатскому, и савайарскому, но Уршуле языки давались плохо. Амельфа и Ляйда преуспели в этом куда больше её.

Рядом с именами – краткое описание человека. Кто, откуда, где живёт и чем знаменит, если верить тому, кто раздобыл для госпожи Кажимеры эти вести.

– Надо же. – Ляйда перебросила огонёк с указательного пальца на средний и обратно. – Все – бывшие ученики Йовара.

Валда. Пятро. Ратмила. Стась – рядом с этим именем подпись: «Предположительно убит в Топожих Топях сыном деревенского головы, проверить».

– Это что ещё… – пробормотала Уршула и ткнула в конец списка.

«Чеслав?»

Изящный знак вопроса, заметно выделенный нажимом пера.

«Сын кузнеца Хведара из деревни Засижье, убит Йоваром в 932 от В-ния к-ля Б-да».

В письмах госпожа Кажимера до сих пор отмеряла время по иофатскому летоисчислению – от воцарения легендарного короля Брюгвальда.

– Откуда она всё знает? – Ляйда оторвала взгляд от свитка. – Кто приносит ей новости, если не мы? Найти столько про каких-то борожских крестьян, которые, может, и колдовали-то последний раз лет десять назад, ещё при Йоваре… Пятро – мельник. Ратмила – жена бортника.

Даже у Уршулы по спине прошёл холодок. Было странно осознавать, что сейчас она читала подробные заметки про людей, которые давно жили своей жизнью и, наверное, хотели бы забыть про Дикий двор, но их всё равно нашли. Записали красивым иофатским почерком их имена, и имена их родных, и названия местечек, в которых их видели в последний раз.

– Неправильно, что мы обсуждаем это на ходу.

– Брось, здесь никого нет. – Ляйда тряхнула головой. – Я бы учуяла. Да и ты тоже.

Не лишено истины: в этом крыле они жили как царицы. Им было куда свободнее и просторнее, чем другим ученицам. И уж явно веселее, чем тем бедняжкам-подросткам, в чьё восточное крыло по весне ворвалось чудище, которое позже назвали Сущностью из Стоегоста.

Уршула свернула свиток.

– Обсудим с госпожой позже.

– Обсудим, – эхом повторила Ляйда. Она задумчиво свила огонёк в кольцо. – Как думаешь, Урыська, тот, кто создал тварь, бесстрашный или просто глупый?

Уршула пожала плечами.

Ляйда усмехнулась.

– Хотела бы я знать, что госпожа сделает с ним, когда найдёт. С ним или с ней, кто бы там ни был.

– Если это Йовар, – проговорила Уршула, убирая свиток, – то прикажет заковать в цепи.

– А если не Йовар? Если кто-то из этих борожских колдунов или стоегостских интриганов? – Ляйда покачала головой. Её карие глаза полыхнули в отблесках янтарно-красного огня. – Помнишь, как она расправилась с парнем, который пытался изнасиловать Вельмиру?

Забудешь такое. Кричал так, что весь Стоегост слышал, – а мужчины лишний раз убедились, что не нужно приставать к ученицам колдуньи-советницы. Та, кто умела ворожить над разумом, умела причинять самую изощрённую боль.

– Так вот… – Ляйда перекатилась с пятки на носок, заговорила восторженно и хищно: – Того, кто создал Сущность, она явно не пожалеет.

Уршула решила, что Ляйда оказалась к ней слишком близко, поэтому отступила к лестнице. Криво улыбнулась.

– Господарь Нельга захочет наказать виновника сам.

– Господарь Нельга сможет засунуть свои хотелки в любое срамное место, до которого дотянется. – Тёмные косы оттеняли лицо Ляйды, делая его одновременно очаровательным и жутким, как у смуглых красавиц с лубочных картинок. – Госпожа никого ему не отдаст.

– Не отдаст, – согласилась Уршула, похлопывая по перилам. – Ни ему, ни Драга Ложе.

Повисло молчание.

Не туша огонь, Ляйда сладко потянулась – пламя перекинулось на тыльную сторону ладони и вернулось на пальцы.

– Ладно, Урыська, – подмигнула она. – Доброй ночи. Я не очень хочу мотаться с тобой по северным далям, но, видно, выбора у нас нет.

– Нет, – кивнула Уршула. И добавила, поднимаясь по лестнице: – Доброй ночи.

* * *

Удивительно, как с их везением им до сих пор удавалось спасаться от чудовища. По мнению Ольжаны, нужно было хорошенько постараться, чтобы найти негостеприимного кубретца, но они с Лале успешно с этим справились.

Хозяин жил одиноко, на холме, и до ближайших соседей ехать и ехать. Он отказался дать путникам ночлег, и Ольжана стала его уговаривать: меньше всего ей хотелось остаться на дороге после недавнего отдыха в монастыре. Слишком опасно, Сущность могла настигнуть. Ольжана пообещала заплатить хозяину столько, сколько заплатила бы за просторную комнату в хорошей корчме. Она сказала, что её дядя, пользующийся почтением в ордене башильеров, не забудет такой отзывчивости и обязательно попросит Перстов послеживать за этим домом с вниманием и добротой. Самим же путникам не нужно ни воды, ни хлеба – только простой угол под крышей, и всё. Хозяин скривился, но глядя на посверкивающие монеты, уступил.

И выделил им сарай.

Четыре хлипких стены и груда старого хлама внутри. Ольжане казалось: чудовищу, если оно всё же доберётся до них сегодня, даже не придётся выламывать в дверь, как было тогда, у бани мельника. Нет, Сущность рыкнет – и сарай развалится. Внутри было пыльно, сквозь трещины задувал ветерок прохладной летней ночи, но Ольжана поблагодарила со всей горячностью, на какую была способна, – всяко лучше, чем видеть злое лицо хозяина целый вечер.

– А это, – сказала она, показывая лишнюю монету, – за то, чтобы ты дал нам пару тюфяков попышнее. Я-то здорова, но не хочу, чтобы мой дядя спал на голых досках. Но если ты дашь нам только один, дядя никогда не позволит мне уступить ему место. Понимаешь?

Ладно, буркнул хозяин, сцапывая монету лапищей. Будут тебе тюфяки, мол.

Когда Ольжана вернулась к сараю, Лале уже распряг Сэдемею и привязал к ближайшему дереву. Сказал, что хозяйка – неласковая, но всё же радушнее мужа – разрешила лошадке напиться из бочки с дождевой водой. Ольжана мельком проверила, крепок ли сглаз от незнакомцев, который она наложила на кибитку спустя недели пути. Простое, но рабочее заклятие – привет от её борожской юности. Сглаз был нужен, чтобы отвадить воров, – если в кибитку залезет незнакомец, он закашляется так, что точно их с Лале разбудит.

– Думаете, нас попытаются ограбить? – полюбопытствовал Лале, когда Ольжана зашла в сарай и прикрыла за собой дверь.

– Кто знает? – Пожала плечами. – Хозяева выглядят недобро. Видели их дочку? Бедная девочка. Мне кажется, они её замучили.

Тюфяки им тоже принесла хозяйская дочка – бледная кубретка лет шестнадцати, с косынкой, завязанной под чёрной косой. Лале помог ей доволочь тюфяки, и она тихо поблагодарила, хотя благодарить следовало гостям.

– Погоди. – Ольжана присела и открыла сумку. – У нас есть фрукты. Сливы и абрикосы, мы купили их к югу отсюда, и они чудо какие сладкие. Пожалуйста, угощайся.

Но девушка испуганно замахала и выскользнула из сарая.

– Ладно, – сказала Ольжана кисло и протянула абрикосы Лале. – Тогда вы держите.

– Ого, – просиял Лале, отряхивая руки. – Я тоже сгожусь?

Ольжана выпрямилась с кряхтеньем.

– Не пропадать же добру.

Потом они укутали тюфяки своими плащами, устроили в самом чистом углу и уселись сверху. Хотя как «уселись» – Лале осторожно опустился, а Ольжана плюхнулась с блаженным вздохом. Подумала: как же много поменялось за время их путешествия. Сейчас ей не было неловко полусидеть на тюфяке, брошенном так близко к Лале, – наоборот, ощущалось уютно и по-домашнему, точно у костра. Она сказала Лале об этом.

– Вряд ли хозяин одобрит, если мы разведём костёр, – заметил Лале. В глазах плясали бесята. На удивление Ольжана хорошо его видела: на небо выплыла огромная яркая луна, и весь сарай поблескивал в серебряном свете, просачивающемся через бреши в потолке (Ольжана успела понадеяться, что даже такой латаный-перелатаный домишко лучше, чем кибитка, для тех, кто спасается от чудищ: тут есть крыша и порог).

На дворе что-то зазвенело. Залаяли цепные псы.

– Ах ты косорукая су-у… – заорал хозяин. – Чтоб ещё хоть раз ты…

Извинения тонким девичьим голоском.

– Какой кошмар. – Ольжана стиснула зубы. – Может, она ему падчерица, а не родная дочь? Хотя и это не объясняет такого поведения. – И выругалась шёпотом.

Хозяин же ругался зычно, в полный голос.

– Если бы я не жила при Йоваре, то узнала бы много новых слов. – Повернулась к Лале: – Но он тот ещё ценитель витиеватых выражений.

– Охотно верю.

– Вы бывали когда-нибудь в Борожском господарстве? – спросила Ольжана, устраиваясь поудобнее. Тюфяк кололся даже через плащ. – У нас мужики любят хвастать богатством словарного запаса.

– Я ходил в море и сидел в хал-азарской тюрьме. – Лале задумчиво погладил затылок. – От моряков и тюремщиков можно узнать не меньше, чем от мудрых мёртвых башильеров.

Хозяин наконец замолчал. Собаки успокоились.

Ольжана поплотнее укутала ноги второй накидкой. Потуже затянула платок, чтобы случайно не коснуться волосами тюфяка, – мало ли что там водится и что может прогрызть себе путь сквозь волокна плаща.

– Вы спите?

– Нет. – Судя по голосу, Лале улыбнулся. – Не сплю.

– Ну так спите.

– Как скажете.

– Вы не голодный?

Лале подавился смехом.

– Слушайте, – сказал он почти нежно, – какая вы всё-таки потешная.

– Сами вы потешный, – заворчала Ольжана шутливо и снова поёрзала на тюфяке. – Это самая глупая трата денег за всю мою жизнь. За столько господариков хотелось бы лежать на перине.

– Зато не на лавке в кибитке.

– Тоже верно.

Ольжана повернулась к Лале:

– Правда, что ночью в море небо так низко, что созвездие Ладьи скользит по волнам? А созвездие Ящера едва ли не набирает воду в пасть?

– Я не видел в Хал-Азаре этих созвездий, госпожа Ольжана.

Она разочарованно вздохнула.

– Очень жаль. – Перекатилась на другой бок. – Ну ладно, подурачились и хватит. Простите. Доброй ночи.

Однако на дворе снова закричал хозяин, и собаки, будто повторяя за ним, залились лаем.

Ольжана застонала.

– Да что такое!.. Кажется, там целая свора.

Хозяин бранился, а собаки лаяли так оглушительно и без остановки, что их голоса отдавались у Ольжаны в голове. Она попыталась отвлечься от них, представляя шипение волн и звёздного Ящера, зачерпывающего пастью морскую воду, и её плавно закачало в полусне, но…

Ящер оскалил зубы и зарычал – так знакомо, что Ольжана вздрогнула и резко села.

Рядом шевельнулся Лале.

– Это не чудовище, – сказал он успокаивающе. – Госпожа Ольжана, это просто собаки.

Сердце забилось взволнованно и горячо. По телу растеклась тёплая дрожь. Ольжана вскочила и наскоро обулась, чуть было не запуталась в собственных юбках, однако устояла.

– Да, – сказала она, поправляя рубаху и распахнутые половины безрукавки. – Да, я знаю.

– Что вы делаете? – Лале приподнялся. – Длани, подождите…

Но Ольжана в пару шагов оказалась у дверей сарая, выбежала во двор.

Первым, что она увидела, была грузная фигура хозяина, выбеленная лунным светом. Злющий, вооружённый палкой хозяин замахивался на рычащего чёрного пса. Рядом стояла девушка – дочка или падчерица, кем бы она ему ни была, – и держалась за плечо, точно её волокли силой и только сейчас выпустили. С крыльца выглядывала хозяйка.

– Не смей, – крикнула Ольжана на бегу, – не смей его бить! Это моя собака.

Она заглотила слишком много воздуха и закашлялась, но упрямо продолжила:

– Опусти палку… Не трогай…

Хозяин свирепо на неё уставился. Дёрнулись дряблые щёки, наморщился орлиный нос.

– Твоя? – выплюнул.

– Да. – Ольжана остановилась, пытаясь отдышаться. – Да, моя. Он убежал сегодня, и я не могла его найти. Но это хорошая умная собака.

Мысли смешались, и Ольжана возненавидела себя за то, что защитила собаку, но ничего не сказала про девушку. Она не знала, что могла сделать – Ольжана не умела приглушать человеческий гнев, как способные ученицы госпожи Кажимеры. Идти без чар на здорового мужика было бы самоубийством, а использовать в открытую колдовство Дикого двора – чем это обернётся? Для неё, для Лале, для…

К тому же нельзя терять ночлег даже в сарае. И кто знает, как любое заступничество отразится на девушке, когда они уедут?

Снова невидимые весы, две чаши, череда выборов.

– Твоя псина на меня рычала! – рявкнул хозяин. За его спиной девушка засеменила к матери.

– Он защищает тех, кто слабее. – Ольжана заставила себя выдержать взгляд. – Но я его сейчас отзову. Эй, – зачмокала губами. – Эй, дружочек. Пойдём.

За спиной вырос Лале, взъерошенный и ничего не понимающий. Но собрался он быстро, как по щелчку.

– Хозяин, – произнёс строгим тоном сановитого черноризца. – Ты дал нам приют, и мы благодарны тебе за это, но человеку не положено присваивать себе право Карающей Длани.

Ужас, подумала Ольжана. Сейчас и ему достанется.

Лале приподнял руки в успокаивающем жесте.

– Человек в своём доме – сам себе и господарь, и король, но есть закон выше королей и господарей.

Прозвучало так, как сказал бы кто-то вроде дознавателя брата Амори – скучно, но пугающе. Только Ольжана не верила, что словами можно вразумить людей, которые мучат домочадцев, – тем более если говорил нежеланный гость.

– Идём сюда, – повторила она, смотря на пса. Добавила с нажимом: – Так надо.

Пёс глянул на хозяина.

Развернулся. Потрусил к Ольжане.

– Но в любом случае сейчас нужно спать, а не плодить распри. – Лале положил ладонь себе на грудь. – Доброй ночи.

И в завершение – чтобы на него точно не набросились с кулаками – пообещал:

– Мы уедем на рассвете.

Хозяин плюнул и выругался, но драться не полез. Хозяйка с девушкой уже скрылись в доме.

Ольжана зашагала к сараю.

– Госпожа Ольжана! – Снова щелчок, и перед ней уже прежний Лале. Он не успевал ни за ней, ни за псом и бросил вслед: – Какого беса?..

В сарае Ольжана дождалась, когда зайдут и пёс, и Лале, осмотрела дверь: та открывалась кнаружи – как закроешь? Изнутри ни замка, ни крючка, а Ольжана не была так искусна, чтобы запечатать колдовством.

Она оглянулась.

– Это Лале, – сказала она псу. – Мой спутник и хороший друг. При нём можно. Превращайся, и закроешь дверь сам.

Пёс глянул на неё тёмными умными глазами. Резко завалился на бок, точно захотел поелозить на спине, и…

У Ольжаны чуть слёзы от чувств не брызнули.

– Почему ты такой? – возмутилась она, хотя совсем не сердилась, просто от волнения сердце так и бухало в груди. – Юрген, почему тебе вечно нужно всех спасать?

Его лицо, красивое, насупленное, вдруг стало обескураженным.

– Ты что, – поразился он, – меня отчитываешь?

Наверное, это ей полагалось оправдываться за побег из Дикого двора, но Ольжана ничего не ответила. Только шагнула к нему и крепко обняла.

Придя в себя, Юрген тоже обхватил её руками. От него пахло землёй, полевыми цветами, дымом костра, собачьей шерстью – надеясь не разрыдаться, Ольжана привстала на цыпочки и расцеловала его в щёки. В носу всё равно защипало.

– Эй. – Юрген взял её за плечи. – Не реви.

– Не реву. – Ольжана звучно шмыгнула и вспомнила, что они не одни. Повернулась к Лале: – Простите. Это Юрген. Я рассказывала вам про него, помните? Он мой хороший друг, и я очень по нему соскучилась.

Юрген глянул через плечо.

– Здрасте. – (Лале вежливо ответил: «Добрый вечер»). – Ольжана, я закрою дверь, но сначала мы впустим Чарну.

– Чарну? – Брови полезли на лоб. – Что она тут делает?

«Да и ты что тут делаешь?»

– Долгая история. – Юрген снова метнул взгляд в Лале и сделал жест пальцами, будто защипывал воздух у своей груди: – А башильерский значок у вас – это…

– Тоже долгая история, – перебила Ольжана. – Но он не охотник на ведьм, а доверенное лицо госпожи Кажимеры и пана Авро. Зови Чарну.

Юрген приоткрыл дверь.

Голова шла кругом. Ольжана села на тюфяк, утёрла лоб. Лале стоял рядом, прямой и невозмутимый, с руками, сцепленными за спиной. Юрген сосредоточенно смотрел на улицу через щель в двери.

Ольжана мысленно прикинула цену любому вопросу, вертевшемуся у неё в голове, и наконец спросила:

– Как ты меня нашёл?

Юрген молча вытащил из кармана сердоликовую подвеску. Ольжана узнала свой подарок Бойе и хмыкнула:

– Ясно.

– Вынюхал-таки, псина, – сказал Юрген сочувственно. Зашипел: – Эй!..

Он махнул рукой. В щель шмыгнула чёрная кошка, и Юрген запечатал проход чарами: доски едва уловимо замерцали голубоватым сиянием и тут же погасли.

– Нам нужно быть тише, – предупредила Ольжана шёпотом. – Не хочу внимания от хозяев. А то выгонят ещё.

Чарна оборотиласьи впилась в Ольжану настороженным взглядом. Пришлось снова здороваться и всех друг другу представлять – лицо Чарны вытянулось, и Ольжана не понимала, что удивило её сильнее: присутствие Лале или то, что Юрген сел на край её, Ольжаны, тюфяка. Юрген держался с Ольжаной дружелюбно и просто, словно она не сбегала из Дикого двора, а на него только что не замахивался палкой злой кубретец.

– Я оставлю вас, – сказал Лале. – Вам нужно поговорить, а я не хочу мешать. – Ольжане показалось, что между строк тут было: «Ваши друзья не доверяют мне, и я не хочу их раздражать». – Посплю в кибитке.

– Ни в коем случае. – Ольжана замотала головой. – Во-первых, никто вас не гонит. Во-вторых, Юрген уже запечатал дверь. В-третьих, если начнём трещать сейчас, нас обязательно услышат, поэтому… – Она потёрла виски. – Встреча нежданная, но обсудим всё завтра. Если не случилось чего-то опасного. Или кому-то нужна помощь?

Встретилась глазами с Юргеном.

– Нет, – успокоил он. – Не случилось.

Ольжана скользнула взглядом по Лале и Чарне, потолку и сумкам, которые Юрген сбросил с себя после превращения. Снова вернулась к Лале. Лицо у того было вежливо-непроницаемым, но Ольжане захотелось извиниться перед ним за внезапную суету.

– Ладно. – Она сплела пальцы. – Тогда все живо спать.

– Хорошо, мам, – отозвался Юрген, но Ольжану не обманывала его мальчишеская улыбка. Юрген рассмотрел башильерский знак на шее у Лале, и теперь в его движениях сквозила насторожённость. – Чур я сплю в том углу.

То, что Юрген будет спать в собачьем теле, – дело решённое, но Чарне Ольжана захотела обустроить лежанку получше. Однако Чарна заявила, что тоже проведёт ночь в оборотничьей форме. Ей совсем не тяжело, мол. Не раз уже так делала.

Ольжана спорить не стала и напоследок потрепала Юргена по щеке.

– Ну что за хороший мальчик нашёлся!

Юрген со смехом перехватил её руку, бросил быстрый взгляд.

Насупился.

– У тебя не было этих шрамов, да?

– Эй. – Ольжана отдёрнула руку. – Меня хорошо зашили, скоро вообще будет ничего не различить. Я понимаю, что ты хорошо видишь в темноте, а с этой луной для тебя и тьма – не тьма, но не хвастайся так открыто.

Юрген шутку не оценил.

– Зашили?

– Ш-ш. – Ольжана прижала палец к губам. – Потом. Главное, что этой ночью нам ничего не грозит. – (Наверное). – По нашим подсчётам.

Она потёрла ладонью о ладонь.

– Утра вечера мудренее, Юрген. – Ольжана чуть толкнула его плечом. – Давай отдыхать.

Юрген всё ещё смотрел на её руки. Хорошо, что даже он сейчас вряд ли бы увидел обломанные ногти и расковырянную кожу вокруг них. Юрген обернулся к Лале и кивнул ему:

– Она вас тоже так строит, да? – Усмехнулся.

Поймав взгляд Ольжаны, сам прижал палец к губам:

– Всё-всё, молчу.

2. Чернокнижник

Лазар проснулся от требовательного стука.

Голова гудела: он заснул прямо над колдовскими книгами и записями Айше Хасамин – разбирался, как остановить мор. Но колдовские книги – совсем не то, что нужно видеть башильерам: Лазар сгрёб листы и захлопнул увесистый том, этой ночью заменявший ему подушку.

Стук в дверь продолжался.

Лазар мысленно выругался: твою же мать. Кому понадобилось биться к нему в такую рань? Что это – обыск? Его разоблачили и решили взять с поличным – чёрными книгами и схемами заклятий? Пальцы были в чернилах. Если пораскинут мозгами, поймут, что всё это – кривоватое, будто одноруким выведено, – начертил он.

Под половицами – тайник. Торопясь, Лазар запихнул туда свои расчёты, всунул книги – те лезть не хотели, но разбирать половицы ещё больше времени не было. Кое-как очистил стол, оставив только записи Айше и судебные протоколы.

– Лазар! Открывай.

Чей голос? Спросонья не понять.

Лазар заложил тайник, задвинул его сундуком. Отряхнул подрясник от пыли. Будь у него обе руки, справился бы быстрее, но сейчас он не впускал нежданных гостей подозрительно долго, да и чернильницу чуть не перевернул.

Он окинул комнату последним взглядом. Отдышался, потёр саднящую щёку – наверное, остался след; не стоило засыпать на столе.

И отпер дверь.

– Лазар! – Снаружи стоял Саак, молодой послушник. Он нетерпеливо вклинился в проход. – Ты чего, джана? До сих пор спишь?.. Там собираются жечь твою ведьму! Идём скорее.

У Лазара аж от сердца отлегло: не обыск.

Он рассеянно поскрёб шею.

– Который час?

– Почти полдень! – Саак покачал головой. – Ты опять читал до рассвета?..

Почти: он до рассвета колдовал. Как бы ужасно ни звучало, ему нравился опустевший храм – вокруг поубавилось любопытных глаз. Лазар мог запереться в своей комнате в уединённом крыле и видеть других братьев только в мертвецких или лечебницах.

– Подожди тут, – хрипнул Лазар. – Я сейчас.

Наскоро оправился и умылся, подхватил поясную сумку и трость – вдруг придётся долго стоять. Саак смиренно его дождался.

Он был славным, этот семнадцатилетний юноша. Его наставника унесла болезнь, и с тех пор он считал Лазара старшим товарищем – может, потому что других господарцев в округе не было, а кубретец Саак ещё не слишком бегло говорил по-иофатски. Зато уже знал, что свяжет с орденом свою жизнь и, приняв монашество, назовётся братом Клодом – в честь рыцаря-Перста, одолевшего могучее чудище.

Порой Саак казался Лазару совсем ребёнком, неразумным и одухотворённым. Если бы у Лазара было то, что у Саака, он никогда бы не позволил выжечь на своей груди башильерскую метку. Если бы он был таким же – юношей со здоровым телом и смоляными кудрями, с ребяческим румянцем, проступавшим даже на загорелых щеках, – он бы не остался в этом проклятом месте. Он бы не просыпался посреди ночи в душной комнате, холодный от пота, его бы не преследовал один и тот же кошмар, – он снова у реки, в крови и грязи, и его позвоночник хрустит под лапами Йовара, как сухая ветвь, – и он не думал бы, что это – всё, для чего он был создан: покрыться струпьями и сгореть на чумном костре или остаток жизни волочь на себе свои клятвы, как вериги, и бояться разоблачения.

Если бы Лазар был как Саак, он бы уехал отсюда, и не в уединённый монастырь в кубретских горах, как мечтал поэтичный юноша, проникшийся верой в Длани, – нет, у Лазара был бы весь мир, и вся мощь его колдовства, и все непознанные науки, и непройденные дороги. Халазарские обсерватории, подземные библиотеки, пёстрые базары и юркие галеры, зелёные берега Яшмовых островов и савайарские палаццо, иофатские холмы и фьорды Льёттланда…

– Тебе нужно убираться отсюда, Саак. – Лазар захлопнул дверь. – Куда хочешь, но подальше из Хургитана.

Тот глянул на него с удивлением.

– Зачем? Ведьму казнят, и мор затихнет.

– Мор-то, может, и затихнет, – Лазар перехватил трость, – а вот война – нет. Иофатцы не удержат город. Он скоро падёт.

Пророчество Сааку не понравилось.

– Может, и не падёт, – протянул он в ответ. – А даже если падёт, что сделаешь? Дороги перекрыты. – Прямо герой кубретских сказаний, решивший: чему быть, тому не миновать.

Теперь он подстраивался под шаг Лазара и больше его не торопил.

– Ночи темны, а ты хорошо ездишь верхом, – напомнил Лазар. – Ещё у тебя до сих пор нет башильерской метки. Это хорошо, если попадёшься хал-азарцам. Напросишься охранять любой пищевой обоз. Ты крепкий и ловкий, не откажут.

Саак нахмурился.

– Обозы даже к городскому командору не пускают.

– Пока что, – уточнил Лазар. – Мор ведь скоро затихнет. Не упусти время.

Они шли по пустынному каменному коридору, но Саак всё равно беспокойно огляделся – проверил, не подслушивают ли.

– А куда поедешь ты?

– Никуда. Я останусь тут.

Не хотелось объяснять, почему ему не удастся затесаться в ряды командорских охранников – и так очевидно.

– Нет, Лазар. – Саак схватил его за локоть, потянулся к уху и тревожно зашипел: – Тебе нельзя тут оставаться! Ведьма говорила про тебя дурные вещи брату Гвидо. Будто ты вычислил её, потому что сам не гнушаешься колдовства. Мне рассказал об этом брат Дауф – он-то, конечно, в такие глупости не верит, но Гвидо?.. Он совсем помешался из-за этой чумы.

Когда случается такое, главное – держать лицо. Лазар изобразил снисходительную улыбку, хотя мысли зароились, как пчёлы в улье: не пропустить ли казнь? Но если скажется больным и не умрёт от мора, вызовет ещё больше сомнений.

Нет, он не был удивлён. Он знал, что Айше захочет утянуть его за собой: «На каком костре будешь гореть ты, меченый жрец? На соседнем со мной?»

– Как здоровье брата Гвидо? – полюбопытствовал он сухо. – Придёт на казнь или до сих пор страдает от почечной колики?

Брат Гвидо занял место покойного настоятеля и так боялся повторить судьбу своего предшественника, что почти всё время проводил на вершине храмовой башни, избегая заразы. Но казнь ведьмы – значимое событие.

– Страдает, – закивал Саак, и кудри упали ему на лоб. – Так сказал брат Дауф. Гвидо не придёт сегодня, но в ближайшие дни позовёт тебя к себе. Знаешь, он ведь предлагал сжечь ведьму на площади Бейгеш, чтобы миазмы от её костра не отравили храмовый воздух, но Дауф обозвал его дураком. Хургитанцы разорвут нас на кусочки, сказал он, если мы сожжём при них ведьму, и никакие командорские слуги их не удержат – видят Персты, иофатцев и так осталось не очень много. Поэтому костёр сложили на внутреннем дворе.

Лазар представил улочки Хургитана, дома из песчаника и узорные торговые навесы на площади Бейгеш; хмурых иофатцев из тех, что ещё удерживали город, – они закрывали нижнюю часть лиц платками, окуренными дымом целебных трав. Хургитанцы бы заполонили всю площадь и смотрели на костёр Айше свирепыми глазами. А потом начались бы беспорядки.

– Кто-то ещё подозревает меня, Саак?

Из коридора они вывернули на лестницу, и Саак взмахнул рукой, как крылом, так что едва не впечатал Лазара в стену.

– Б-бесы! – выругался он с пылом. – Да пошли бы они, Лазар!.. Ты нашёл ведьму, что больше никто не смог, и брат Гвидо, вместо того чтобы рассыпаться в благодарностях, несёт совершенную чушь.

Лазар слегка улыбнулся.

– На вопрос ответишь?

– Брат Эйлуд что-то подтявкивал, но не знаю, говорил ли с ним Гвидо или он просто брызжет ядом. Ещё несколько братьев…

Они оказались в запустевшем саду, прошли под мозаичной аркой. Саак рассказывал, как ведьма посеяла сомнения среди башильеров: мол, Гвидо теперь Лазара не оставит. Лазар представлял, каким они должны были его видеть – вежливый лекарь-калека, книжный червь и тихоня, знаток священных текстов. Вызывал ли он подозрения раньше, до Айше? Наверное, вызывал – только в чуму было не до него.

– Тебе нужно уехать, – убеждал Саак. – У Гвидо ещё достаточно сил, чтобы запытать тебя в темнице.

О, как он ошибался. Лазара даже не нужно было пытать – достаточно коснуться его любой вещью из чёрного железа.

На бортике фонтана сидела ворона и пила тинистую воду. Саак досадливо шуганул её рукой.

– Почему ты молчишь?

– Думаю. – Лазар устало посмотрел в ответ. – Но я всё равно никуда не поеду.

Он знал: у него было ещё несколько дней. Пока Гвидо оклемается, пока позовёт к себе… Ему хватит времени, чтобы усмирить фар-а-аулат настолько, насколько возможно, и подготовиться к обряду дахмарзу: про чародеев-изгнаников он башильерам много не рассказывал. Незачем.

Саак обогнал его на несколько шагов, развернулся. На ходу заглянул ему в лицо.

– Ты что же, – спросил с сомнением, – не боишься?

Брата Гвидо, хал-азарских воинов, пыток, плена? Саак не уточнял, а Лазар только отрывисто пожал плечами:

– Я на своей ноге далеко не убегу. А вот ты – убежишь.

Саак гордо вскинул нос.

– Я не трус, чтобы бросать храм.

– Но и не дурак, чтобы тут оставаться. – Лазар понизил голос. – Слушай… Надо использовать то, что у тебя есть, и не хоронить себя зазря.

Они зашли в другое крыло. Торопясь, Лазар сильнее припадал на ногу, и Саак предложил ему плечо. Лазар отказался: в конце концов, у него была трость. Мраморные стены сменились полукуполом крытой галереи – здесь уже слышались голоса и железный звон. Это был старый обычай: лязгать цепями из чёрного железа, когда казнят ведьму, чтобы ни в кого не вселился её скверный дух.

В галерее царил полумрак, и, выйдя наружу, Лазар прикрыл глаза от солнца. Рассмотрел высокий шест, к которому была прикована Айше Хасамин. У её ног сложили дрова и солому. Говорили, иногда в костёр подкладывали порох, чтобы всё закончилось быстрее, но пороха в их обители не водилось. Здесь это было драгоценностью для пушек, а не милосердием для ведьм.

Столб обступали башильеры. Треть от братии, что собралась бы здесь ещё несколько месяцев назад, но Лазару показалось: толпа – ближе он не пошёл, остановился у дверей. Руку и трость завёл за спину – на всякий случай. Чтобы его, случайно или нарочно, не коснулись пальцем в железном перстне.

– Брат Лаза-ар. – Насмешливый, чуть гнусавый голос. – Пришёл всё-таки?

Держать лицо. В таких случаях это важно.

Он не колдун, которого можно вывести на чистую воду одним-единственным движением. Он просто книжный червь, тихий травник и проницательный человек, которому благодаря дотошности удалось вычислить ведьму, неуловимую для прежних дознавателей.

Спросил скучающе:

– А почему бы мне и не быть здесь, брат Эйлуд? – И поднял взгляд.

После беседы с Сааком иофатская речь звучало тяжело, словно правил гружёной повозкой, которая всё норовила уехать не туда. Как же всё-таки приятно было говорить на родном языке – легко, не задумываясь.

Тонкий и белобрысый, с дымчато-синими глазами, брат Эйлуд смотрел на Лазара и едва улыбался.

– Говорят, ты очень занят, брат Лазар, – произнёс он мягко. – С тех пор как подался в дознаватели. Брат Гвидо обеспокоен тем, что ты не ходишь на утренние бдения. Не ведьма ли смутила твою душу?

Лазар быстро глянул на Айше. Тело безвольно обмякло, голова лежала на плече. Опоили?

– Брат Гвидо, да пошлют Длани ему здоровья, сам нечастый гость на любых бдениях. – Лазар хотел, чтобы это прозвучало безукоризненно вежливо, без вызова. – Не беспокойся о моей душе. Я привёл ведьму к огню, а не пособничал ей, и я не заслужил твоего недоверия.

Эйлуд сощурился.

Из всех башильеров у столба выделялся брат Дауф – высоченный широкоплечий мужчина за пятьдесят. На обветренном лице – крупный, не единожды сломанный нос. Когда-то Дауф носил рыцарский доспех, а сейчас лечил свои раны, вспоминал старые битвы и бдил за порядком в обители – за заслуги ему дали сан прецептора ордена, наставника и нравоучителя.

Он закончил читать стихиры и первым швырнул факел в костёр.

– Будто тебя и ждали, брат Лазар, – заметил Эйлуд елейно.

– Судьба благоволит правым, брат Эйлуд. – Лёгкий учтивый кивок.

Эйлуд осклабился.

– Не надо цитировать мне тексты.

Лазар равнодушно дёрнул плечом.

– Как угодно.

Костёр занимался медленно. Когда потянуло дымом, Айше начала приходить в себя: дёрнулась и запрокинула голову. Тогда Лазар различил, что над губой у неё запеклась кровяная корка – разбили нос.

Из-за спины высунулся Саак. Спросил на господарском:

– Ты видел до этого, как жгут ведьму?

– Колдуна. Пару лет назад.

– А что там…

– Можно, – шикнул Эйлуд, – не бормотать на своём варварском языке?

Это же надо было – оказаться прямо рядом с ним. Но если сейчас начнут пятиться и прятаться среди других, будет хуже. Точно убегают.

– Гнев, – проговорил Лазар вкрадчиво, – это порок, за который не щадит Карающая Длань.

Он не был настолько благочестив, чтобы цитировать священные тексты. Но что гораздо важнее: этого не делал Эйлуд – полумраку молелен он предпочитал хмельную тьму кабаков.

Брат Дауф сделал широкий жест.

– Это тебе, – подсказал Саак. Нарочно на господарском. – Зовёт швырнуть факел.

Лазар понадеялся, что зрение Дауфа лучше, чем его, и покачал головой. Нет, мол. Давай сам, – а он лучше просто постоит.

– Чего так? – полюбопытствовал брат Эйлуд.

Он подошёл к ним ещё ближе – длинный, как жердь, и обгоревший, на носу – плёнки слезающей кожицы. Его лицо было бы красивым, как у мраморной иофатской статуи, если бы Эйлуд не ходил вечно недовольным. Светлые глаза пугали. Лазар решил, что если бы Эйлуд умел колдовать, то, как и Айше из его предположений, превращался бы в змею.

Саак шагнул вбок. Подался вперёд и прошептал с ощутимым господарским говором:

– Знаешь, какой мой любимый отрывок из священных текстов, брат Эйлуд? – Выпрямился. – Не приставай к братьям своим, а то получишь по роже.

Лазар увидел, как передёрнуло Эйлуда, и сказал:

– Довольно. Мы не для этого тут собрались. – Чуть толкнул Саака. – Давай всё же отойдём, не станем мешать достопочтенному брату.

Саак заворчал по-господарски:

– Достопочтенный брат совсем оборзел.

Ноздри Эйлуда расширились.

– Что он сказал?

– П-пшёл ты, вот что сказал. – Саак закатил глаза и продолжил тихо ругаться на господарском.

– Нашли, когда браниться. – Лазар качнул головой и отвёл Саака в сторону.

И снова принялся смотреть на костёр.

У ног Айше замелькали острые язычки огня. Дыма было немного – дерево выбрали на славу, сухое и тщательно очищенное от коры. Айше очнулась – то ли от запаха, то ли от треска искр, а то ли от того чувства, что будит людей на пороге смерти.

Лазар стиснул зубы. Нужно было не колдовать до рассвета, а принести дурманный отвар и попросить Дауфа влить его в ведьму хоть через силу. Так пришлось бы легче и ей – не оглушали бы ударами по голове, – и самому Лазару: не крикнет лишнего.

Прищурившись, Лазар рассматривал Айше. Он видел её неплохо: и то, как она раскрыла глаза, и как посмотрела на пламя, подбирающееся к её босым ногам и полам рубахи-камизы, и как выгнулась так, насколько ей позволяли цепи. Она захохотала, но смех вышел не весёлым и не бесовским – по-человечески отчаянным.

А на каком костре будешь гореть ты, меченый жрец?

Лазар сжал трость до побелевших костяшек.

Ему ли не знать, что колдуны мало чем отличались от тех, кто их ненавидел, – так же чувствовали боль и боялись смерти.

Дауф приказал башильерам возле столба сильнее громыхать цепями.

– Стоило задушить её, а не сжечь, – сказал Саак Лазару на ухо. Прозвучало горестно. – Она наш враг, и из-за неё погибло много добрых людей… Но… Не знаю. – Он отвернулся. – Жутко.

Огонь добрался до ступней Айше.

Она закричала, и Лазар опустил взгляд. Без того знал, что будет дальше: как пламя охватит одежду Айше и её спутанные кудри, как оплавится её кожа – смугло-оливковая, со шрамами от пыток, – и как её чёрные глаза лопнут от жара, и в конце концов от неё не останется ничего, кроме костей.

Он изучал утоптанный песок под башмаком, когда Саак шикнул:

– Она смотрит на тебя. – И его следующие слова утонули в крике, хохоте и треске.

Лазар вскинул голову.

Айше извивалась, её ноги горели, и Саак рядом зашептал стихиры – это Лазар слышал урывками. Айше теперь и смеялась, и плакала, и вопила, и от этого закладывало уши. Огонь взлетел по рубахе, перекинулся на волосы. Он лизал столб размашисто, крупными жаркими языками, и братья, стоявшие в первых рядах, отступили.

Железный лязг прекратился – устали. Да и толку? Вместо ведьмы теперь – столп огня. Если дурной дух и был, уже выпарился.

– Ты как? – спросил Саак, пряча нос в рукаве: от запаха жжённой плоти.

Как, как… Как чародей, который привёл на костёр другую чародейку. Лазару казалось, будто он кого-то предал: в груди тянуло, перед глазами стояли то темницы, то чёрные книги, то свет от лампад, косо падающий на лицо Айше. А теперь-то и лица не было – лишь пламя да визг.

Она была великой колдуньей, подумал Лазар. Куда сильнее его.

– Ты молодец, – заявил Саак звучным шёпотом. Отнял от лица рукав, но тут же прижал снова. – Без этого не остановить мор.

Может быть. Только Лазар чувствовал себя падальщиком, который впился в ослабленную львицу, и волок её, волок, пока не убил.

Крики затихли.

– Пойду я. – Лазар взметнул песок носком башмака. – Дурно себя чувствую. – И поспешно добавил: – Но не как при чуме. Просто.

Однако уйти он не успел. Развернулся – и встретился лицом к лицу с Эйлудом.

– Ва-ай, шакал! – Саак взметнул рукой. – Опять подобрался!..

Лазар усмехнулся: тяжко же придётся, когда Саак научится браниться по-иофатски.

– Как ощущения, брат Лазар? – Эйлуд прижимал к носу платок. Судя по голосу, усмехнулся: – Ты человек привычный, да? К вони мертвецов?

– В лекари неженок не берут. – Лазар шагнул в сторону, намереваясь уйти.

– Правду говоришь. – Глаза Эйлуда блеснули. – Так и быть, отдыхай.

И правой рукой хлопнул Лазара по плечу.

Сжал пальцы.

Башильерский перстень впечатался в кожу даже сквозь ткань сутаны, как если бы к Лазару прислонили раскалённый прут. Сердце пропустило удар, но Лазар напомнил себе: держать лицо.

Нужно уметь держать лицо. Как Айше, когда её пытали другие башильеры и когда он впервые сказал ей про дахмарзу. Надо играть свою роль до конца, несмотря ни на что – а раз Лазара уже подозревали, значит, со своей ролью он справлялся не так уж и мастерски.

– Что творишь? – возмутился Саак наконец-то по-иофатски, а Лазар скользнул по Эйлуду нарочито ленивым взглядом. (Брызнут слёзы – нестрашно, у Саака тоже глаза слезились; костёр ведь рядом. Хоть и немного, а всё же дым).

– Про тебя ходят разные слухи, брат Эйлуд, – уронил Лазар, кривясь (и убеждая себя мысленно: разве ж это боль?.. Тогда, у реки, была боль, и сейчас у Айше в открытом пламени – боль, а у него так, баловство). – Что ты в кабаках к кому только не пристаёшь.

Дёрнулся. Вывернулся из хватки. Фыркнул:

– Не пристало башильеру так себя вести.

Не уточнял, как именно, – ходить по кабакам, зубоскалить в разговорах с другими братьями? – и, чтобы не вдаваться в подробности, решительно пошёл прочь.

Глава III. Перед грозой

Чего только не случилось в жизни Ольжаны за последнее время. Побег из Дикого двора, учёба в Стоегосте, нападение чудовища, путешествие с монахом… Юрген бы не удивился, если бы Ольжана изменилась до неузнаваемости, но в итоге поражался, насколько она осталась прежней.

Такая же смешная и опекающая. Дотошная. На первый взгляд, она ничем не отличалась от Ольжаны из Чернолесья – только прибавились шрамы и расковырянные ногти. Юрген говорил с ней взахлёб. Он рассказал ей про встречу с Кажимерой и Малом, про замок Грацека, загадочную Кетеву и дарёный кинжал, режущий чёрное железо, – хотя последним не делился даже с Чарной. Ольжана описывала их с монахом путешествие, Двор Лиц, Сущность из Стоегоста… И только однажды, когда они вдвоём собирали хворост для костра, Юрген понял: нет. Всё-таки в ней что-то надломилось.

Они остались наедине, и Юрген принялся расспрашивать Ольжану о монахе – кто он на самом деле? Как ей вообще пришло в голову путешествовать с настоящим башильером, пусть и знакомым пана Авро? Может, это ещё хуже: пан Авро – хитрый лис… Ольжана тогда обернулась и посмотрела на него таким глубоким взглядом, что Юрген осёкся.

– Давай, – сказала она устало, – ты не будешь думать, что умнее меня?

Конечно, потом она рассказала ему всё, что выяснила. Но Юрген успел увидеть в ней не просто заботливую старшую сестрицу, а чародейку, чья жизнь вот уже два месяца висела на волоске – и Ольжана не доверяла её ни монаху, ни пану Авро, ни кому-нибудь ещё.

Они путешествовали вместе меньше недели, но казалось – гораздо дольше, потому что наговорились на целую жизнь вперёд. Юрген догадывался, что такое не нравилось ни Чарне, ни монаху Лале. Последний, правда, старался это скрыть. Его смутила нежданная встреча, однако он, поняв, к чему идёт дело, сам предложил колдунам место в своей кибитке. Только, мол, лошадка вынослива, но не безгранично… Да и скорость важна – как иначе убегать от чудовища?.. Юрген догадывался, что их звали из вежливости – с надеждой, что они также вежливо откажутся.

Не отказались.

– Спасибо за приглашение, – просиял Юрген. – Я превращусь и побегу за кибиткой. Нет-нет, не устану, мы и так в дороге всё время… Чарна может свернуться кошкой – много места не займёт. К тому же я знаю чудесные заклятия на здоровье животных. С ними лошадка станет ещё крепче, чем была.

Лале тонко улыбнулся.

– Благодарю.

Ольжана тоже всё понимала, но ходила с простодушным видом. Им с Юргеном нужно было всё обсудить, и если ради этого пришлось немного потеснить их спутников… Что ж, а как иначе? Говорили они только на привалах, и не только потому, что Юрген путешествовал в теле пса. Мог бы напроситься отдохнуть в кибитке, но не хотел, чтобы башильер слушал их беседы. Не то чтобы он не доверял Ольжане или считал себя более подозрительным, чем она, но решил, что так будет лучше.

Одним вечером они не нашли другого ночлега, кроме заброшенной хижины. Ольжана запереживала, что это – логово разбойников, однако Юрген не учуял никаких человеческих запахов. Сейчас здесь никто не жил, но в прошлом, должно быть, хижину ценили, иначе бы не построили в таком чудном месте: пушистые деревья обступали её так, словно защищали от остального мира. Вокруг простирались горные склоны, а по небу низко плыли курчавые облака. Юрген предполагал, что раньше здесь жил какой-нибудь охотник, но теперь крыша просела, стены скособочились и сквозь одну из них пророст куст.

Смеркалось. Юрген с Ольжаной разожгли костёр и занялись ужином. Лале хлопотал над лошадью, Чарна сновала поблизости.

– …Если честно, – говорила Ольжана, помешивая котелок над огнём, – я не думаю, что тебе надо ехать на север. Те ученики Йовара никуда от тебя не денутся.

Юрген дочистил морковь и задумчиво поскрёб щёку свободным мизинцем.

– Почему?

Ольжана глянула на него, как на ребёнка.

– Кажимера наверняка захочет, чтобы они приехали в Тержвице. – Качнула головой. – Вот и увидитесь.

Юрген скривился.

– Судя по всему, она захочет, чтобы в Тержвице оказалось полстраны. – Он принялся нарезать морковь прямо над котелком. – Места-то хватит? Это ведь собор.

В котелке довольно забулькало. Мясо добыл Юрген – и тогда посмеялся с Ольжаной: в конце концов, лесной он детёныш или нет?

– Собор, – согласилась Ольжана, – но вокруг него – остатки поселения. Наполовину затопленного. Правильно?

– Да.

– Ну значит, разместятся, если там село посреди огромного озера. – Чтобы показать, насколько озеро огромное, Ольжана очертила круг ложкой. – Я слышала, там между домами можно передвигаться только на лодках. Как в савайарских городах у моря.

– Как в савайарских городах, – умилился Юрген и приглушил чарами огонь: чтобы горел ровнее. – Боюсь, ты расстроишься. Не такая там картинка. Йовар говорил, дома там совсем непригодны к жизни.

– Ну что теперь. – Ольжана развела руками. – Они же все чародеи. Справятся.

Ужинали там же, у костра. Ольжана сидела рядом с Юргеном, и на её щёку падал мягкий закатный свет, когда она отворачивалась, чтобы сказать что-то своему монаху – в мыслях Юргену было проще называть его «монахом», а не по имени, может, потому, что его монашество вызывало так много вопросов.

У него и Лале уже случилось несколько натужных бесед. Юрген понимал, что выглядел чересчур настырным и недоверчивым, а Лале не горел желанием рассказывать о себе очередному колдуну. Ольжана говорила, что Лале умный и добрый, но Юрген не заметил в нём ни того ни другого – просто странный человек с неясным прошлым. Юрген задавал ему множество вопросов – откуда он родом? Что привело его в орден? Ловил ли он чародеев до знакомства с паном Авро? – и в конце концов Ольжана пихнула его в плечо и потребовала закругляться.

На всё Лале отвечал исчерпывающе и крайне вежливо, но Юрген чуял, что тот едва его выносил. Что ж, понять можно – хотя насторожённость Юргена от этого не уменьшалась.

Юрген хмыкнул воспоминаниям и прочистил горло.

– Обсудим дорогу, Лале? – предложил он миролюбиво. – Куда собираетесь? А, к морю… Значит, нам пока по пути. Я… – Осёкся. – Если Чарна не против, конечно, я хотел бы ехать на север.

Последние несколько дней Чарна смотрела на него одним и тем же недовольным взглядом. Им же встретила и эти слова.

– Всё-таки на север? – Ольжана приподнялась, чтобы зачерпнуть жаркое из котелка. – Длани, Чарна, и как ты с ним путешествуешь? Его же ни в чём не переубедить.

Юрген думал, что Чарна ответит: «С трудом». Но она только мрачно жевала и молчала, и тяжёлые чёрные пряди окаймляли её лицо, делая его особенно зловещим.

– Твердолобая псина, – улыбнулся Юрген. – Ну что с меня взять.

Ольжана вздохнула и легонько погладила его по предплечью.

– Раз тебе хочется скакать по лесам, разыскивая учеников Йовара, так пожалуйста…

То ли Юргену показалось, а то ли взгляд Лале задержался на пальцах Ольжаны, скользнувших по его рукаву. Лицо не изменилось – по-прежнему мягко-любезное: Лале не прерывал их разговора и спокойно ел.

Из какой-то мальчишеской вредности Юрген перехватил кисть Ольжаны и шутливо потряс. Разве башильерам можно рассматривать, кого там трогают чародейки?

– А знаешь, – произнесла Чарна холодно, – зачем ему на север?

Ольжана чуть нахмурилась, но ответить не успела.

Чарна утёрла губы и выпрямилась.

– Он не говорил тебе, кого подозревает в создании чудовища?

– Ох, Чарна, – простонал Юрген. – Не начинай. Ольжана и так знает, что я с придурью.

Ольжана развела руками. Закатные лучи по-прежнему падали точно на неё – подсвечивали и делали золотисто-розовой. Юргена тоже розовило: он подвигал локтем так, чтобы полоса света заскользила по коже.

– Бывших учеников Йовара?

– Догадываешься, – полюбопытствовала Чарна ядовито, – кого именно из них?

Юрген сощурился. Это месть за нынешнее путешествие?

– Чеслава, – выдохнула Чарна со злорадством, будто выдала его страшную тайну. – Мы даже наведывались в его родную деревню, к его отцу. Юрген носом рыл, чтобы отыскать хоть какой-то след.

Ольжана задумалась.

– Чеслав же умер.

– Да, – осклабилась Чарна, – но попробуй объяснить это Юргену. Он высмотрел огни, которые на тамошнем погосте зажёг какой-то колдун, и решил, что это Чеслав. Он и Хранко успел рассказать о своих подозрениях, представляешь? Тот поднял его на смех.

Юрген скривился и обвёл округу рассеянным взглядом. Солнце таяло, полосы закатного света суживались. Чарна сидела с видом победительницы: сделал гадость – сердцу радость. Лале осторожно согнул больную ногу.

– Из здесь присутствующих, – заметила Ольжана, – Хранко не поднимал на смех только вас, Лале. – Посмотрела на него и смущённо улыбнулась. – Да и то лишь потому, что вы незнакомы. Простите. – И быстро пояснила: – Это ученик Йовара, чародей-ворон. Рассказывала о нём, помните? Вот такой он человек.

Лале бесцветно улыбнулся.

– Что-то припоминаю.

Ольжана снова повернулась к Чарне:

– Так что нечему удивляться.

– Да ну? – Чарна бросила ложку в котелок. – Тебе не кажется удивительным обвинять мёртвого чародея в создании твари, которая за тобой бегает? Заявляться к его отцу? Рыскать по могиле его матери? Отправиться к дочке Грацека, чтобы мучить её одним-единственным вопросом: жив ли Чеслав?

– Говорю же, – произнёс Юрген сухо, – ушибленный. – И выразительно постучал пальцем себе по виску, глядя Чарне в глаза.

Чарна отвернулась.

– О, перестань. – Ольжана покрутила в руках свою ложку. – Я уверена, у всего есть объяснение. Даже у слов Кетевы, хотя, видят Персты, я ничего не поняла. Но и не знала, о ком ты спрашивал.

– Понятнее не становится. – Юрген досадливо сжал губы. – Это может быть кто угодно.

– Даже мёртв…

– Чарна, – перебила Ольжана тоном строгой наставницы. – Я понимаю, что ты не согласна с Юргеном, но давай мы с тобой не будем изображать, будто он придурок? Порой его затеи бывают… хм, замысловаты, однако…

– Молодые люди, – проговорил Лале вкрадчиво. – Мне кажется, сейчас вы говорите о делах, в которые мне не нужно быть посвящённым. Я вас оставлю.

– Глупости, – возмутилась Ольжана. – Поешьте спокойно.

– Нет-нет, я всё. – Лале перехватил трость, поднялся рывком. – Пойду почитаю стихиры после трапезы.

Юрген вообще удивлялся, как Лале выносил такое путешествие. Ольжана рассказывала, что недавно они останавливались на отдых, и если раньше это помогало Лале, то сейчас у него продолжали болеть и нога, и спина. Пожалуй, только увечья не давали Юргену окончательно убедиться, что этот башильер был матёрым охотником на ведьм, внедрившимся в круг чародеев. Ну куда ему? При случае даже не убежит. Разумнее было послать кого-то покрепче и миловиднее, хотя, может, на то и расчёт?

– Стихиры после трапезы? – удивилась Ольжана. – Давно вы…

– Оставь человека. – Юрген сам обрадовался, что Лале собрался уходить. – Благочестие нужно поддерживать.

Лале усмехнулся.

– И то верно, мессир.

Девушек он называл «госпожа Чарна» и «госпожа Ольжана», а вот Юргена – «мессиром», и никогда – по имени. Почему так, Юрген не знал, но разбираться не хотелось. Он окинул снизу вверх фигуру Лале, сутуловатую, калечную, в чёрном подряснике. На щеке – даже в сумерках – можно было разглядеть шрамы.

К огромному неудовольствию Ольжаны, однажды Юрген прямо спросил, откуда они. Кажется, мол, от звериных когтей? Да, мессир, ответил Лале с видом терпеливого Перста, которого изводили злые дети. «Тигр подрал в Хал-Азаре. Мессир захочет узнать, откуда у меня остальные увечья, или всё-таки постыдится?» Юрген постыдился. Уже было понятно, что Лале действительно жил в Хал-Азаре и пришлось ему там несладко.

Тогда Юрген полюбопытствовал, не был ли этот тигр колдуном. Лале ответил: «Не спрашивал». Юрген совсем смутился и больше Лале не донимал.

– Помнишь, как выглядел Чеслав? – Ольжана скрестила руки на груди.

– Нет. – Юрген раздосадованно взбил вихор на макушке. Он поглядывал, как Лале оправлял поясную сумку, собираясь идти к хижине, и думал: «Ну быстрее». – Я ведь был ребёнком. Отца его зато видел – здоровенный мужик, размером с Йовара. Да, Лале, доброй ночи.

– Доброй. – Тот слегка поклонился.

– Доброй ночи, – повторили девушки.

– Второй сын у него такой же, – продолжал Юрген, – широкоплечий, выше меня. Наверное, Чеслав бы таким стал. Волосы… Не знаю. Тёмные. Глаза? Вообще не помню. У отца голубые.

Ольжана тоскливо глянула Лале вслед. Вновь посмотрела на Юргена.

– Почему ты вообще подумал о Чеславе? Он мог выжить?

Юрген зло махнул пальцем, и над тлеющими огоньками стрельнул язычок огня.

Стремительно темнело, и искры от него осветили котелок, юбку Ольжаны и колени Чарны – юркие, как светляки; а потом погасли.

– Не знаю, – ответил Юрген глухо. – Но уже не думаю, что Йовар мог бы его пощадить.

* * *

Если бы Юрген не спал в пёсьем теле, Чарна давно бы расцарапала ему лицо.

Она помнила, что никто не заставлял её продолжать это путешествие, но всё равно была в бешенстве. Слишком внезапно нарисовались новые спутники – и слишком рьяно Юрген ухватился за возможность быть с ними. Ольжана раздражала Чарну и в Чернолесье, а сейчас – и подавно: наверное, за эту неделю эти двое обсудили больше, чем Юрген с Чарной за всё время пути. И, казалось бы, всё, хватит. Но нет – Юрген отправился с ними на север, к морю.

Чарна фыркнула. Ну море и море. К северу от Чернолесья лежало не хуже, чем это, кубретское. Волны с шипением накатывали на скалистый берег, солнце заволокло тучами. Чарна купалась недолго – замёрзла и нахлебалась воды, а теперь куталась в плащ. Попробовала высушить себя тёплым воздухом от костра, но со злости чары вышли неправильными: Чарна обожглась и бросила эту затею.

– Может, – предложил Лале, – просто пододвинетесь к огню?

Чарна убрала со лба мокрую прядь.

– Нет. – Зябко повела плечами. – Хотя, наверное, стоит. Мешать не буду?

Лале отступил и сделал жест рукой:

– Ничуть.

Чарна подползла ближе, притянула колени к груди. Глянула на Лале: сегодня он готовил ужин, что-то на восточный манер. Его тоже звали купаться, но он сказал, что для его ноги здешний берег чересчур крут.

Они сидели под деревьями, а внизу, в морских водах, радостно плескались Юрген с Ольжаной. Чарна скользнула языком по губам – солёно.

– Может, помочь?

– Нет, что вы. – Лале улыбнулся, бросая мясо на плоскую сковороду. – Отдыхайте.

Тучи опустились низко. Наверное, к дождю. Серый горизонт был едва подсвечен.

Чарна спросила:

– На противоположном берегу – Иофат? – Хотя и так это знала. Просто оставаться наедине со своими мыслями было невыносимо.

– Да, госпожа. – Лале сыпанул на сковороду горсть специй. – Если хотите знать моё мнение, берег там такой же унылый. Скалы. Вереск. Холодная вода. Но это для меня холодная – может, тогда не повезло с погодой… Хотя господам внизу, как видите, чудесно.

Чарна хмыкнула.

– Дурные они, эти господа. – И ещё плотнее закуталась в плащ.

Лале усмехнулся.

– Ну что вы, госпожа Чарна. – Сел на покрывало напротив, стал мешать кусочки мяса на сковороде. – Все разные.

Ветер донёс смех и визг. Чарна отвернулась: фу, прямо как дети.

Лале смотрел за ужином на сковороде, а Чарна наблюдала за ним. Как и все люди, поначалу он ей ужасно не понравился – спутник Ольжаны, да ещё меченый брат. Но Лале оказался приятен и вежлив. Он называл её «госпожа Чарна» и предлагал, если она устала, ехать в кибитке в человеческом теле, а не в оборотничьем. Ольжана, отдать ей должное, внутри кибитки в такие дни не сидела, устраивалась снаружи, рядом с Лале, и Чарна была предоставлена самой себе. Лале давал ей книги: хал-азарские сказки и записки знаменитых путешественников, переведённые на господарский язык. Он отвечал на её вопросы про дальние страны и его орден – Чарна спрашивала со смущением, боясь, что её вопросы глупые, но Лале ни разу её не упрекнул.

Поспрашивала бы и сегодня, если бы не отвлекали весёлые голоса. Когда Юрген в последний раз был таким радостным? Был ли он хоть однажды так счастлив наедине с ней?

Лале поднял глаза, наткнулся на её взгляд.

Чарна поняла, что вот-вот разрыдается, и зло вытерла набежавшие слёзы.

– Ничего не говорите, – попросила она. Выдохнула и сама же продолжила: – Вы тоже всё поняли, да? Как и остальные?

Мясо на сковороде шкворчало. Лале рассеянно толкнул ложкой пару кусков, но лицо его стало мягким и внимательным, как у добрых жрецов-рукопоклонников из кумирен.

– Я могу поговорить с Ольжаной, – предложил он тихо. – Чтобы она бережнее обходилась с вашими чувствами и меньше…

– Мне плевать на Ольжану. – Чарна стиснула зубы, размазывая слёзы по щекам. – Дело совсем не в ней, понимаете?

Не в ней. И даже не в красавицах из борожских деревень, к которым Юрген бегал на свидания. Если те хотя бы недолго, но владели сердцем Юргена, Ольжана другого поля ягода. Она говорливая, неуклюжая, и она Юргену как сестра.

– Дело в нём. – Чарна рвано выдохнула. Это же надо – выбалтывать такое человеку, которого знала всего ничего! – Он говорил мне вернуться домой. Ему не нужна спутница для путешествия, я знаю. Но… – Сжала копну мокрых волос за шеей. Давно могла бы высушить их чарами, если бы взяла себя в руки. – Но мне всё равно обидно, что он такой.

Дёрнула плечами. Села ровнее.

– Он и к вам дурно относится и задаёт вопросы не к месту.

– О, – Лале криво улыбнулся. – Я на него не сержусь. Не могу осуждать за подозрительность: я башильер, вы чародеи. Госпожа Ольжана тоже…

Лале слегка качнул головой и замолчал. Сгрёб мясо в блюдо, выложил на сковороду овощи. Чарна смотрела на это, посверкивая влажными глазами.

– Жизнь, – произнёс Лале негромко, – не самая справедливая штука.

– Я знаю.

– Особенно в том, что касается дорогих нам людей. – Лале задумчиво почесал бровь. – Но я монах. Я не слишком сведущ в подобных делах.

Это прозвучало ласково и немного горько. Чарна втянула запахи еды, специй и моря, перекинула волосы вперёд и начала медленно подсушивать их колдовством. На этот раз – без резких движений. Закляла горячий воздух, потянула к себе… Осторожно вплела его в пряди, как ленту.

Она ведь тоже не дура. Она неделю провела в кибитке Лале и хоть кошкой, хоть девушкой слушала их с Ольжаной разговоры. Не в пример Юргену Ольжана обходилась с Лале намного нежнее – шутила с ним, не позволяла расспрашивать его слишком строго, время от времени обращалась к нему, чтобы он не чувствовал себя потерянным в чародейских беседах. Любопытно, каково Лале было слушать сейчас их смех там, в волнах?

– Они вас не раздражают? – Чарна махнула в сторону моря. За кустами виднелся обрыв, каменистый берег и сизые воды, но Юргена и Ольжану Чарна не разглядела.

– Меня-то? – удивился Лале. – С чего бы?

– Ну… – Чарна медленно перебирала пряди и удерживала пальцами лоскут воздуха. – С того, что они счастливы, а вы тут готовите ужин и слушаете меня.

– А вас раздражают люди, если они счастливы? – Лале поправил свою причудливую плоскую сковороду. И усмехнулся. – Осуждать не буду, со мной тоже такое бывало.

Чарна склонила голову вбок.

– И на Ольжану не злитесь? Вас не задевает, что она…

Снова – далёкий смех, словно по заказу.

Лале снова встретился с ней глазами, и сейчас они показались Чарне такими чёрными и серьёзными, что впору вздрогнуть. Глупая! Если человек добродушен, это не значит, что можно лезть ему в сердце.

– За госпожой Ольжаной, – проговорил Лале медленно, – гонится чудовище. Оно несколько раз чуть её не задрало. Нет, меня не злит её радость. Я и привёз её сюда, чтобы порадовать.

Чарна смутилась.

– Простите… – Собрала горячий воздух на подушечках пальцев, сжала кулак. – Я совсем не…

– Я понимаю, чего вы хотели. – Лале снова помешал еду на сковороде, соединил овощи с мясом, присыпал другой пряностью. – Узнать, чувствую ли я то же, что и вы. Нет, не чувствую. Однако…

Он погладил щетину на шее.

– Порой меня тяготят мои увечья, это правда. И я могу злиться без причины, потому что я не добродетельный Перст. – Пожал плечами. – Все мы люди.

Чарна взбила волосы пальцами, выпустила лоскутья воздуха. Разглядела головы Юргена и Ольжаны в воде. Представила, что испытывала бы сама, если бы не смогла спуститься к морю из-за хромой ноги, а человек, к которому она была бы неравнодушна, резвился бы в волнах с другой. Уж явно бы бесилась даже сильнее, чем сейчас!

– Вы мудры.

– Что вы, – засмеялся Лале, накрывая сковороду крышкой. – Совсем нет. Просто я уже не так молод и полон сил, как вы. Приходится быть сдержаннее.

Чарна слегка улыбнулась.

Они немного поговорили про сдержанность, принялись обсуждать увечья знаменитых путешественников и события, при которых те их получили и о которых поэты сложили песни. Погода портилась: небо потемнело, ветер задул сильнее.

Наконец прогремел гром.

– Ну вот. – Лале досадливо глянул на костёр. – Не успели. Придётся есть там. – Указал подбородком в сторону укрытия.

Предыдущие несколько ночей они провели на постоялых дворах, а сегодня Лале привёз их не только к морю, но и тайному логову из тех, которые меченые братья оставляли для своих же по всей стране. Это была уединённая пещера с сухой одеждой и не портящимися запасами. Одежды и запасов у них хватало, нужна была лишь крыша над головой. Решили, что в пещере переночуют девушки. Лале поспит в кибитке, Юрген вызвался, как и прежде, ночевать прямо на улице – но в грозу?..

Чарна прикусила губу. Чего она переживает? Не маленький ведь. Сам разберётся.

– Я могу приглушить дождь, если хотите.

– Э, нет. – Лале снял сковороду с огня. – Зачем так напрягаться? Удерживать грозу тяжелее, чем вызывать. – Уточнил: – Я знаю это от госпожи Ольжаны.

Чарна хотела съязвить – сколько, мол, гроз вызвала Ольжана в своей жизни? – но передумала. Очевидно, Лале ей дорожил. Не хотелось его обижать.

Когда полил дождь, Лале с Чарной уже собрали пожитки и затоптали тлеющий костерок. Приблизились радостные голоса: Юрген помог Ольжане забраться на крутой берег. Оба были в насквозь мокрой одежде – уже не понять, купались так или успели промокнуть под ливнем. Ольжана приподнимала юбку, и на голени виднелся грязный след: испачкалась, пока карабкалась наверх.

– Фу-ух, – выдохнула она у костра. – Лале, как я вас понимаю! Думала, придётся обратиться в птицу, чтобы забраться. – И опустила юбку.

Мокрые кудри распрямились под тяжестью воды. Рубашка облепляла грудь – из любопытства Чарна стрельнула взглядом в Лале. Всё лучше, чем смотреть на Юргена: он весело тряс головой, но даже со всклокоченными волосами выглядел чудо как хорошо.

– Давайте помогу. – Подхватил вещи и двинулся в сторону укрытия.

А потом был ужин. Перед ним купавшиеся привели себя в порядок – под дождём смыли с тела соль, переоделись в сухую одежду – и кое-как устроились в башильерской пещере. За столом Ольжана сияла, как масляный блин, – даже ярче колдовских огней. И не скажешь даже, что за ней гналось чудовище: так была рада впервые поплавать в море. Она накладывала всем еду, и вовлекала остальных в разговор, и благодарила Лале за ужин, и в конце концов от её трескотни у Чарны разболелась голова. Зато сам Лале нет-нет да останавливал на Ольжане взгляд, и он казался Чарне внимательным и даже нежным. Юрген тоже это заметил и в кое-то веки ничего не спрашивал.

К ночи дождь затих. Чарна поблагодарила всех и выскользнула наружу – перевести дух. Над скалами висела полная луна, большая, яркая, перечерченная прожилками облаков. Чарна быстро пересекла прилесок до обрыва и, присев на скалистый выступ, посмотрела на море.

Тёмные воды с шипением накатывали на берег. От горизонта дорожкой тянулась лунная рябь. Чарна согнула ноги, обхватила колени руками. Сырой ветер раздувал прядки у её лица и приносил Чарне шепчущее «ш-ш» и запах ила.

Любопытно, а если всё же Сущность из Стоегоста настигнет Ольжану этой ночью? Откуда оно придёт – будет прыгать по скалам? Или сможет проплыть морем?..

Чарна хмыкнула, прижалась к коленям щекой. Если чудище заявится, она, Чарна, обернётся кошкой и убежит. Обязательно убежит – не хватало ещё, чтобы её задрали. А вот Юрген наверняка бросится в бой.

Дурак.

Чарна пошарила по выступу, ища какой-нибудь мелкий камешек, и, отыскав, швырнула вниз. До моря он, конечно, не долетел – стукнулся о берег. Ударился о другие камни, покатился… Чарна нащупала следующий, швырнула следом.

Стук. Стук. Если бы Чарна была чародейкой Горного двора, то сделала бы так, чтобы камни лопались в кулаке, как орехи, но сейчас лишь бросала их с уступа, и в голове не было ни единой мысли. Хотелось просто выплеснуть накопившуюся злость, и всё.

Сзади раздались шаги.

Чарна резко развернулась. У дерева темнела человеческая фигура – Чарна не успела её рассмотреть, но рявкнула на опережение:

– Чего тебе?

Она надеялась скрыть испуг и преуспела: звучало воинственно.

Юрген приподнял ладони и медленно, со звериной ловкостью, приблизиться к уступу.

– Извини, пожалуйста. – Он склонил голову. – Не хотел тревожить.

От неожиданности сердце понеслось галопом. Чарна разжала ладонь и потёрла ею о штаны. Буркнула:

– А чего ты хотел?

В лунном свете лицо Юргена выглядело кротким и извиняющимся.

– Присяду?

Чарна слегка пододвинулась.

– Ну присядь.

Юрген устроился рядом, легонько закачал ногой. Набрал полную грудь ночного морского воздуха.

– Мы скоро уедем. – Он едва коснулся её плечом. – Прости. Я знаю, тебе не нравится путешествовать с кем-то ещё.

Чарна фыркнула.

– Мало ли что мне не нравится.

И сама себе удивилась. Она думала, что, если зайдёт разговор о её недовольстве, она выскажет Юргену всё, что накопилось, – и потом обязательно пожалеет о своей искренности. В конце концов, она сама задирала Юргена последние дни.

– Мне было важно увидеть Ольжану, – продолжал Юрген, всё так же покачивая ногой. – И рассказать ей, что произошло с нами. Но я поступил невежливо, когда не объяснил тебе это и просто заставил мириться с новыми спутниками.

Он на самом деле так думал или просто в очередной раз попрал свою гордость, чтобы сгладить разлад? Чарна не удивилась бы, если бы узнала, что Юрген считал её просто вздорной девчонкой, требующей лишнего внимания. Пожалуй, так оно и было… Кто заставил его прийти сюда извиняться? Ольжана? Лале? Сам решил, когда понял, что Чарна чересчур озлобилась и нужно что-то с этим делать?

Она отвернулась.

– Ладно. – Дёрнула себя за прядку. – Ты тоже извини. Хожу тут постоянно с кислым лицом. Будто других дел нет.

За что она винила его на самом деле? Не за грубость и невнимание. Не за желание немного попутешествовать с Ольжаной. О, совсем не за это – поэтому Юрген сейчас извинялся за вещи, причины которых наверняка не понимал. Просто был дружелюбным и отходчивым, как настоящая собака.

Чарна стиснула в кулаке последний крохотный камешек. Вдавила его в мякоть ладони.

Она злилась на Юргена за то, что он её не любил. Вот и всё. И это было для неё важнее, чем грядущий суд в Тержвице, чудовище и угроза, нависшая над Диким двором. Но что с этим сделаешь?

– Славно. – Луна осветила белозубую улыбку Юргена. – Не обижайся на меня, ладно? Мы же с тобой соратники. Путешествовать так путешествовать.

– Что, – Чарна скривилась, – всё-таки на север, к бывшим ученикам Йовара?

Ворчала уже для виду. Оказывается, она тоже устала постоянно злиться: сейчас хотелось просто обнять Юргена и уткнуться носом в его плечо. Волны накатывали на берег с умиротворяющим шорохом, ласково шелестела листва – точно всё соблазняло Чарну расплакаться в чужих объятиях.

– Скорее всего. – Юрген рассеянно почесал затылок. – Мы обдумаем это позже, ладно? – Огляделся. Зашептал заговорщицки: – Сейчас зато можем обсудить Лале. Как думаешь, башильерам можно заглядываться на чародеек?..

Чарна несильно толкнула Юргена в плечо. Какой хитрец! Чтобы сломать лёд между ними, прибегнул к самому гнусному, но действенному способу – сплетням.

– Может, это он для тебя так явно старается. – Фыркнула. – Чтобы отвалил уже со своими расспросами.

– Может, – кивнул Юрген. – Я тоже об этом думал. Тогда он тот ещё прохвост, раз сумел бы скрыть свою приязнь к Ольжане, но решил сработать напоказ.

Чарна расслабила кулак и подбросила камешек на ладони.

– Думаю, он правда ей дорожит.

– Я тоже, – согласился Юрген. Ужас: Чарна не помнила, когда они в последний раз друг с другом соглашались! – Но предполагаю, что он мог бы… э-э… дорожить не так заметно. – Юрген потянулся. – Пускай. Жавора бы с ним. Ольжана хорошая девушка, и я надеюсь, ей не будет никакой беды от того, что за ней волочится башильер.

«Башильер, который волочится за Ольжаной», очевидно, казался Юргену куда безопаснее обыкновенного башильера.

– Спать пойдём?

– Иди уже. – Чарна высунула язык, вновь глянула на море. – Я ещё тут посижу.

– Как знаешь. – Юрген резво поднялся на ноги. – Доброй ночи.

Чарна глубоко вздохнула. Казалось, ветер дул, подражая волнам: то накатит запахами ила, сырого дерева и соли, то отхлынет обратно.

– Доброй, – пожелала не оборачиваясь.

* * *

Небо подёрнулось серо-розовой рассветной дымкой. Волны вихрились, выбрасывали брызги белой пены. Берег был каменист, но Ольжана шла по нему босиком – чтобы вода, нахлынув, едва щекотала ступни. Ближе Ольжана не подходила – боялась, что унесёт.

Это море совсем не напоминало то, которое Ольжана видела на юге, в тачератском порту. Не скованное пристанями, оно выглядело необузданным и своевольным – в такую погоду и в таком месте застала его Ольжана. Она вспоминала, с какой силой море качало её тело, и завидовала всем жителям соседних местечек: надо же, такое чудо под боком.

– Доброе утро, госпожа Ольжана! – крикнули ей сверху. – Осторожно. И так слежу, чтобы никто не украл вас в Кубретском господарстве. Что прикажете делать, если вас утащит море?

Ольжана развернулась. Волосы хлестнули по спине – после вчерашнего купания особенно пушистые.

– Ла-але! – Она удобнее перехватила обувь.

Лале стоял на уступе над берегом. Дожидаясь её, осторожно сел полубоком и свесил больную ногу. Протянул ей руку, чтобы помочь забраться, но Ольжана застеснялась карабкаться при нём. Обулась, сорвала с плеч платок и быстро через него перекинулась. Вспорхнула наверх – и ударилась о каменистую землю.

– Обидно, – заметил Лале с лёгкой улыбкой. – Мессиру Юргену вы позволили себе помочь.

«У мессира Юргена спина цела и рука не пришита», – подумала Ольжана, но вслух сказала:

– Так вам ещё целый день кибиткой править. Успеете устать.

Улыбка Лале стала ехидной.

– А вас на слове не поймаешь. Нет чтобы признаться: хлипкий вы, братец Лазар.

– Ну нет. – Ольжана оправила юбку, устроилась поудобнее на уступе: чуть наискось от Лале. – Вы чудо какой хорошенький и очень мне нравитесь. – Склонила голову. – Когда поедем?

– Скоро. Если мессир Юрген не против, разумеется.

На этот раз «мессир Юрген» прозвучало с издёвкой.

Ольжана вздохнула.

– Он вам не нравится, понимаю. – Проследила взглядом за чайкой, кружащей над водой. – Он недоверчивый, как и я, но на самом деле славный. Вам не стоит… – Посмотрела на трость, лежавшую рядом с Лале. Когда он звал Ольжану с уступа, то не опирался на неё. – Беспокоиться.

Ольжана давно предполагала: сейчас, после отдыха в монастыре, Лале не очень нуждался в трости. Слишком уж хорошо Ольжана знала и Лале, и его боли, и меняющееся выражение лица со сдавленными вздохами. Она думала – сейчас Лале чувствовал себя не так плохо, как обычно, когда брал трость. Но тем не менее держал её при себе: может, чтобы казаться Юргену более уязвимым и менее подозрительным?.. Юрген расспрашивал чересчур много, так что Ольжана не могла винить Лале за эту маленькую хитрость.

Лале усмехнулся. Медленно погладил лоб.

– А почему вы думаете, что если мне не нравится мессир Юрген, то это его вина, а не моя?

Ольжана удивилась.

– То есть?

Лале накрыл трость ладонью, задумчиво покатал по уступу.

– Я не виню людей в том, что они не доверяют мне с первого дня знакомства, – пояснил он. – Мессир Юрген не так учтив, как были вы, когда расспрашивали меня о прошлом…

Ольжана мысленно хмыкнула. Нельзя их сравнивать. Юрген никогда не был в теле женщины, путешествующей по неизвестным дорогам с малознакомым попутчиком, – хочешь не хочешь, будешь шёлковой, надеясь этим отвести беду.

– …Но кто станет его за это осуждать? – Лале издал смешок. – Может, он мне не нравится, потому что я ему завидую.

– Вы? – переспросила Ольжана. – Завидуете?

И протянула с сомнением:

– Очень вряд ли.

– Ну почему же. – Лале улыбнулся. – Могу себе позволить позавидовать его молодости и здоровью. Так что не оправдывайте передо мной мессира, он ни в чём не виноват.

Ольжана уставилась на него. Уточнила:

– Вы шутите?

– А что не так?

Ольжана наклонилась и мельком почесала лодыжку, влажную после прогулок по побережью.

– Я рада, – сказала она, – что вы не обвиняете Юргена, но не думаю, что вы в самом деле можете ему завидовать. – Выпрямилась. – Вы кажетесь мне не таким человеком. Вы так много всего знаете, так много где бывали… И пережили многое. – Ольжана закачала головой. – Жаль, что вы не видите себя моими глазами. Поняли бы тогда, почему я сейчас удивляюсь.

Повисло молчание. Только море накатывало на камни и уползало с берега, как рассерженная змея.

Ольжана сдула с лица пушистую прядь, заправила её за ухо. Лале смотрел на неё с лёгким прищуром, внимательно и ласково.

– Вы очень хорошего мнения обо мне, – сказал он хрипловато, – правда, госпожа Ольжана?

Это прозвучало с оттенком грусти, нежности и странной благодарности. А от хрипотцы в его голосе у Ольжаны защекотало в животе. Почувствовав, что краснеет, Ольжана втянула в себя воздух, пахнущий солью и водорослями, но от этого у неё, наоборот, голова пошла кругом, и все мысли вытеснил мерный шорох волн.

Как близко они сидели друг напротив друга на уступе… Так близко, что Лале, наверное, мог бы услышать, как грохало сердце у неё в груди.

Ольжана потянулась к нему за поцелуем.

Лале отстранился.

– Не стоит, – произнёс он тихо. Нащупал трость, неловко поднялся.

Ольжана прикрыла глаза, надеясь, что прямо сейчас разлетится на брызги морской пены.

– Извините.

– Просто… – Голос Лале сверху, как сквозь подушку. – Госпожа Ольжана…

Но сказать ему было нечего.

– Не объясняйтесь. – Ольжана отвернулась, посмотрела на горизонт и чаек, скользящих над водной гладью. – Имеете право.

Она всегда понимала: раз башильерские клятвы не удержали Лале от дружбы с чародеями, не удержали бы и от поцелуя с ведьмой. Вопрос не в поцелуе, а в ведьме.

Не всех, видимо, хочется целовать.

Ольжана встала на ноги и скрутила платок в жгут, желая перекинуться через него. Глянула через плечо и сказала:

– Я побуду здесь, пока вы готовите кибитку в дорогу. – Вздохнула. – Ладно?

И превратилась в малиновку.

Глава IV. Приглашение на суд

Золотые кони, тревожные вести.

Первый из бывших учеников Йовара отыскался на северо-западе Борожского господарства, в дешёвой приморской корчме. Валда – чародей, превращающийся в ужа, – почуял неладное и попытался ускользнуть совершенно по-змеиному: когда его нашли Ляйда с Уршулой, он собирался бежать в Льёттланд. Его бы упустили, не дай госпожа Кажимера своим ученицам колдовских коней и путеводные чары. Хотя, подумала Уршула, так уж и упустили бы? И в Льёттланд отправились бы как миленькие – выполнять поручение госпожи. Только времени потратили бы больше.

Сейчас Валда сидел перед ними. Мужчина лет тридцати пяти, сухопарый и жилистый, с выправкой юркого вора. Каштаново-медные волосы завились и падали на лоб. На щеках и шее – многодневная щетина.

Комната была почти пустой: узкая кровать, единственный стул. Пахло сыростью.

Валда ухмыльнулся, и Уршула почувствовала в этом нечто затравленное, болезненное.

– Ну и как ваша госпожа меня нашла?

Уршула мысленно хмыкнула. Откуда им знать? Госпожа хранила свои тайны.

Не получив ответа, Валда подался вперёд, и стул под ним скрипнул.

– Я оставил Дикий двор тринадцать лет назад. – Зеленоватые глаза скользнули по их лицам. – Тринадцать, понимаете? – Будто неразумным детям разжёвывал. – Я устал жить там и отправился путешествовать. Меня давно ничего не связывает ни с Йоваром, ни с его учениками. Я сам по себе.

– Я понимаю. – Уршула скрестила руки на груди. – Госпожа ни в чём тебя не обвиня…

– Я не живу тут, в Борожском. – Валда крутил в пальцах вручённое колдовское перо. – Я был женат на мазарьской пани, а потом просто заскучал. Жизнь носит меня по всей стране. То, что вы застали меня на севере, – случайность.

Ляйда расхохоталась.

– Случайность! – Обернулась к Уршуле: – Слышишь? Ах как нам повезло.

Она шагнула вперёд и сказала зловеще-ласково:

– Дядя, не держи нас за дур. Внизу сказали, что ты назавтра отплываешь в Льёттланд. – Подмигнула. – Запахло жареным, да?

Валда мягко улыбнулся, но смотреть стал ещё насторожённее.

– По тебе видно, что ты человек бывалый. – Ляйда чуть повела подбородком. – Значит, решил унести ноги?

Уршула предупреждающе цокнула:

– Ляйда.

– Брось, Урыся. – Ляйда подошла ещё ближе. – Как только мы уйдём, он вышвырнет перо и даст дёру. Правда? – Ляйда наклонилась к самому уху Валды: – Но этим только госпожу разозлит. Она ведь его и на краю света достанет. И допрашивать уже будет… строже.

Валда вскинул лицо и посмотрел на Ляйду так, будто любовался.

– Ляйда, – повторила Уршула требовательно. Одно дело – приносить вести чародеям вроде купца Збыслава, которые никогда ни к каким дворам не принадлежали. Но совсем другое – тому, кого некогда обучал Йовар.

Чувствовалось: Валда хоть и перекати-поле, но колдун матёрый. Уршула бы не стала ему дерзить.

Уголки губ Валды поползли вверх.

– Ничего-то ты не боишься, да? – спросил он Ляйду.

Ляйда тоже улыбнулась.

– А кого мне бояться? Тебя? – Добавила звучным полушёпотом: – Хоть пальцем нас тронешь, и госпожа прикажет тебе украсить своими кишками деревья в ближайшем лесу.

Уршула прекрасно знала, как силён был трепет перед именем госпожи Кажимеры, но не стала бы полагаться на него так, как Ляйда. В мире много людей, которые сначала делают, а потом думают – так зачем лезть на рожон? Правда, и сама Уршула этому научилась не сразу – подростком она была оторви да выбрось, но оказалось, что держать язык за зубами приятнее, чем потом объясняться с разочарованной госпожой.

В те годы разочарование госпожи ничем не напоминало разочарование родительницы. Нет, в такие мгновения она чуть щурила желтоватые совиные глаза и вздыхала, и Уршуле слышалась в этом сдержанная досада покупательницы, которая обнаружила, что новенькая вещь ни к чему не годится.

А Уршуле всегда хотелось доказать, что она годится на многое.

Она подошла к Ляйде и сжала её плечо.

– Довольно, – сказала холодно. Глянула на Валду сверху вниз. – Полагаю, ты нас понял. Госпожа зовёт тебя в Тержвице, и отказываться не стоит. Ляйда, идём. Мы спешим.

Перо в пальцах Валды слегка трепетало.

– До встречи, – уронил он.

Ему не ответили.

Когда Уршула спускалась по лестнице в главную залу, Ляйда её окрикнула.

– Слушай, Урысенька, – зашипела, перехватывая её руку, – а давай ты не будешь всюду высовываться вперёд, ладно? Тебе кто позволил вмешиваться, когда разговариваю я?

Уршула пожала плечами. Высвободила руку.

– Госпожа Кажимера.

Мазарьская панночка Ляйда опять выглядела как красавица с лубочной стоегостской картинки – змеи тяжёлых кос, сердито сведённые чёрные брови. Кожа в тусклом освещении корчмы золотистая. Карие глаза такие тёмные, что не видно зрачков.

Но Уршулу никогда не трогал её необычайный вид.

– Я старше, – объяснила она, – и опытнее. Поэтому и слежу за тобой. Нам нужно передать волю госпожи, а не злить учеников Йовара.

Ляйда поджала губы, но ничего не сказала.

Уршула продолжила спускаться по лестнице. Было бы в комнате Валды окно, вылетели бы через него, а так пришлось снова пересекать затхлый зал.

Утром в корчме сидели несколько мужчин – помятые, нехорошего вида. Уршула их не боялась, но понимала, насколько они с Ляйдой приметны: молодые женщины, путешествующие в одиночку. Одеты не бедно, хоть и приехали без повозки – коней они оплели защитными чарами и оставили за пределами городка, в лесу. Но это ведь было Борожское господарство, к колдунам тут относились с опаской и немым почтением – а Уршула думала, что, глядя на неё и Ляйду, можно было заподозрить, что они колдуньи. Стоило только немного подумать.

Но как оказалось, думать хотели не все.

Когда Ляйда проходила мимо одного из столов, мужчина – с осоловевшими глазами, только проснувшийся после попойки, – ухватил её за рукав.

– Гля, какая цы-ыпа! – Расплылся в улыбке.

Грязные пальцы смяли расшитую ткань, и глаза Ляйды полыхнули – и так разозлилась из-за Уршулы, а теперь…

Уршула даже не стала одёргивать её в этот раз. Знала – бесполезно. Ляйда дёрнула сжатой рукой, и жалобно звякнул браслет на запястье.

– С-смерд, – процедила она с ненавистью.

Мужчина даже не успел ей ответить. Уршула почуяла чародейским нутром, как так же жалобно задребезжали струны его воспалённого разума, рыхлые, тонкие. Хватка на рукаве Ляйды ослабла. Ладонь сжалась в кулак, и мужчина с силой ударил самого себя в лицо. Его откинуло настолько, что стул, на котором он сидел, перекатился на задние ножки и, скрипуче качнувшись, рухнул.

Мужчина завыл. Задёргался на упавшем стуле, как перевёрнутый жук – на спинке. Впечатал в себя кулак ещё два раза, в нос и скулу.

В зале повисла растерянная тишина. Мужчины за соседними столами приподнялись, из кухни выглянула подавальщица… Поняли, что произошло, или списали на странный пьяный угар? Уршула не знала.

Ляйда обернулась и выразительно на неё посмотрела. Что теперь, мол? Вмешаешься? Захотелось вцепиться ей в волосы на затылке и без всяких чар приложить о столешницу. Но нельзя: госпожа Кажимера узнает и за потасовку перед зеваками не помилует. Уршула давно не та простая задира, дочка моряка, которая не гнушалась отстаивать своё тумаками.

Мужчина на полу заёрзал и сдавленно закряхтел.

– Если наигралась, – бросила Уршула сухо, – идём.

И направилась к дверям. Хотела обернуться, чтобы проверить, чем занята Ляйда – (наверняка стояла посреди пропитавшегося пивом зала, прямая и гордая, как настоящая панна, и злобно кривила губы), – но удержалась. Пусть не думает, что Уршула станет разгребать последствия её гнева.

Ляйда наконец пошла за ней.

И больше они этот случай не обсуждали.

Второго из бывших учеников Йовара они нашли в глухой борожской деревне. Если верить записям госпожи Кажимеры, Пятро превращался в быка и жил на мельнице со своей семьёй – с мельницей так и вышло: та стояла у реки, одинокая, добротная, и вокруг неё раскинулась поразительная природа. С одной стороны – дремучий сосновый бор, с другой – холмы. Мельница нависала над рекой, как сказочный многоярусный терем, и умиротворённо поскрипывало её водяное колесо.

Пятро оказался мужчиной лет сорока, темноволосым, с длинными усами и совершенно бычьей шеей. Чародеек он даже на порог не пустил. Хмуро выслушал во дворе, взял перо. Задал пару вопросов, а потом попросил покинуть его дом.

Уршула принялась объяснять, что неповиновение навлечёт беду на семью Пятро и тому обязательно нужно явиться в Тержвице, но лицо мельника осталось таким же сосредоточенно-угрюмым.

– Моя семья, – сказал он степенным низким голосом, – не виновата в том, что кто-то там создал чудовище.

– Но тебе…

– Я понял, – перебил он Уршулу. – Приеду. Что ещё надо?

Ляйда издала смешок.

– Разве что не оказаться этим «кем-то».

Дальше разговор не пошёл. Пятро снова попросил их уйти, и чародейки послушались – вернулись к коням, оставленным в лесу.

– Вылитый Йовар, – усмехнулась Ляйда, устраиваясь под высокой сосной. Шершавый древесный бочок золотило солнце. Шелестели ветви. Ляйда небрежно поправила складки дорожной юбки, точно совсем не боялась замараться. – Ну чего там замерла… Злишься, Урыся?

Уршула стояла поодаль и, чтобы успокоиться, расчёсывала пальцами шёлковую гриву своего коня.

– Гадко, – обронила она наконец. – Договорить не успела, как уже прогнали, будто плешивую кошку.

Ляйда захохотала, доставая из-за пазухи бурдючок с водой.

– А ты на гостеприимство рассчитывала, Урысенька? – осведомилась она, делая глоток. – Конечно, мельник нам не рад. А ты бы обрадовалась?

Уршула ответила не сразу: заплетала гриву в косичку и лишь искоса поглядывала на Ляйду. Шеи коней лоснились. Колдовские копыта блестели начищенной медью. Прежде чем отправиться к мельнику, Уршула с Ляйдой накормили коней и сводили к речке, и теперь те стояли меж сосен довольные, покорные.

– Я, – отозвалась она наконец, – постаралась бы быть не такой грубой.

Казалось, Ляйду это развеселило.

– Ты-то? – Лукаво сощурилась. Откинулась спиной на ствол сосны, словно и расшитой безрукавки ей было не жалко. – Ну появится у тебя возможность оказаться на их месте. Посмотрим, как запоёшь.

Уршула выпустила гриву коня. Развернулась на пятках.

– Что? – переспросила. – Как это – на их месте?

Ляйда подавила смешок.

– Садись, – предложила она, указывая на место рядом. – В ногах правды нет.

Уршула достала плащ из подвязанной к седлу сумки, бросила его наземь около Ляйды. Может, богатая панночка и не берегла одежду, но грязь могла въесться так, что никакими чарами не выведешь – да и не обучала их госпожа колдовству для того, чтобы решать с его помощью бытовые дела.

– Ну. – Уршула опустилась на плащ, скрестила ноги в штанах: мягкий стоегостский лён, не для лесной почвы шились. – Слушаю тебя.

Ляйда склонила голову набок. В тёмных глазах – насмешка.

– Ах, Урыся-Урысенька, – произнесла она нараспев. – Вот недавно сказала, что ты старше меня и опытнее. Значит, и умнее, что ли?.. Сколько тебе там, двадцать пять?

Да. Самой Ляйде было двадцать один, но Уршула не понимала, к чему разговор.

Ляйда досадливо развела руками. Голос её стал тихим и ласковым:

– Но ты ведь ничего не понимаешь. – Она мелко повела подбородком. – Урыся, ты ведь по-прежнему та узколобая девочка, моряцкая дочка, и даже жизнь при её дворе ничему тебя не научила.

Это прозвучало так неожиданно и вкрадчиво, что Уршула не успела обидеться.

Ляйда подобрала под себя ноги и села ровнее. Осанка – величавая; не такого кроя, как, мол, ты, Урыся. Ляйда с детства жила при двух дворах: один – в Стоегосте, двор госпожи Кажимеры. Второй – в Мазарьском господарстве, где воеводствовал её отец, богатый пан. В одном Ляйда училась, в другой приезжала, чтобы познакомиться с очередной мачехой, занявшей место хозяйки её дома.

Но сейчас Уршула не собиралась её жалеть.

– Что ты… – нашлась она наконец.

Ляйда вздохнула.

– Что я. – Она взмахнула маленькой кистью. – Ты правда не понимаешь, что в Тержвице подозреваемыми будут не только ученики Йовара или прохвосты вроде Збыслава? – Подалась вперёд. – В Тержвице подозреваемыми будут все. Чародеи Драга Ложи. Их свита. Мы с тобой. Она собирается землю рыть, чтобы найти того, кто создал чудовище, и нам всем от этого придётся несладко.

Уршула поражённо отстранилась.

В глубине бора щебетали птицы. Пронеслась мысль: вдруг какая-то из них – соглядатай госпожи?.. Уршула тут же одёрнула себя – глупости. Но неспроста же Ляйда говорила полушёпотом и попросила её сесть так близко? Тоже, наверное, всякое думала.

– Ты сдурела, – процедила Уршула сквозь зубы.

Ляйда вежливо посмеялась.

– Ставлю полсотни золотых на то, что на этой неделе она перевернула наши с тобой комнаты, а потом вернула всё на место так, что комар носу не подточит. Пользуясь нашим отсутствием, искала, не натворили ли чего. – Лицо резко стало серьёзным. – Работай головой. Что, у тебя не хватило бы сил запудрить мозги хотя бы этому Пятро? Заставить его использовать чары, которых он, быть может, давным-давно не касался? Сотворить чудовище его руками, как она любит говорить, «в теории»?

Уршула еле заставила себя сделать два глубоких вдоха.

– То-то же, – осклабилась Ляйда. – И у меня бы хватило. И она это понимает. А раз понимает, значит, со счетов не сбрасывает, и мы в Тержвице окажемся на таких же правах, как тот плут Валда или этот мельник, – хотя, конечно, никто нам прямо этого не скажет. – Снова откинулась назад, к дереву. – А тебе, видимо, надо всё разжёвывать, да?

Отойдя от изумления, Уршула взяла себя в руки – и насупилась.

– Я бы так не сделала. – Проскрежетала высокомерно. – Госпожа это знает.

Ляйда прыснула.

– Послушай себя, Урыся. – Смерила её взглядом. – Ты говоришь в точности, как они. Все, к кому мы приходили с начала лета. «Я бы так не сделал». «Я бы не посмел». «Мне незачем». «Госпожа мне доверяет».

Шутливо постучала пальцем по лбу.

– Подумай об этом на досуге, когда мы поедем к Йоваровой ученице.

И отвернулась.

«Йоварова ученица» из всех оказалась самой любопытной. Её единственную они нашли в людном месте – деревушке недалеко от Тореня, крупного борожского города.

Остановились, как и всегда, в ближайшем перелеске. Уршула ослабила нити колдовства, которые держала, как вожжи: волшебных коней госпожи Кажимеры требовалось постоянно заколдовывать, чтобы они могли проходить несколько вёрст за один шаг. Нити выскользнули из рук и растворились в воздухе. Конь утробно зафырчал, и Уршула спешилась.

Госпожа Кажимера дала ученицам несколько перьев, сотканных из тончайших путеводных чар: три – для бывших учеников Йовара и одно – чтобы их отыскать. Четвёртое перо и привело Уршулу и Ляйду к дому, где жил бортник, женатый на Ратмиле, последней из прежних Йоваровых учеников. Уршула мысленно поправила себя: последней из живых. Госпожа ещё велела проверить, правда ли в простой драке погиб бывший ученик Йовара Стась, превращавшийся в короеда, и всё ли так однозначно с Чеславом, чародеем-волком, убитым Йоваром пятнадцать лет назад.

Смеркалось. Над домом бортника пролегли закатные полосы – смородиновые прожилки на тёмно-синем небе. Вдалеке задорно кричали дети, матери звали их домой. Воздух пах летними травами, мшистым лесом и землёй после дождя.

Кончик пера указывал ровно на забор, и Уршула подошла к калитке. Увидела, как по двору бегал босоногий мальчик лет шести в одной рубашке – размахивал веткой, пружинисто прыгал. Ему что-то говорила женщина в узорном голубом платке – видимо, мать, – подпирающая бедром большую корзину.

– Ну что за красота. Тишь да гладь, – Ляйда усмехнулась. – Давай, иди и нарушь их покой. Ты ведь сейчас у нас за главную.

Уршула убрала перо и толкнула калитку: не заперто. Похоже, дурных гостей тут не ждали.

– Добрый вечер! – крикнула Уршула, чтобы привлечь внимание. – Мы ищем госпожу Ратмилу.

Женщина повернулась к ним, поставила корзину на землю. Велела мальчику осторожнее махать палкой – «а то глаза поранишь, Гаврик, ты чего?» – и зашагала к калитке.

– Добрый вечер. – Женщина выглядела удивлённой, но приветливой. – Скажете тоже – госпожа! – Убрала прядку каштановых волос, выбившихся из-под завязанного за шеей платка. – Это я.

Ей было около сорока пяти. Стройная, высокая, с морщинками у серых глаз, – но казалось, что они у неё не от возраста, а просто потому, что Ратмила постоянно улыбалась. Хотя по слухам, которые собрала госпожа Кажимера, молодость Ратмилы никак нельзя было назвать счастливой: она сбежала в Чернолесье от первого мужа-мучителя.

Госпожа Кажимера предполагала, что в те времена Ратмила была любовницей Йовара. Но – как знать? Свечку никто не держал, хотя госпожа Кажимера так хорошо разбиралась в человеческой природе, что могла по обрывкам знаний сложить целый витраж из людских помыслов, желаний и надежд. Поэтому иногда казалось, что разум для неё – раскрытая книга.

– Меня зовут Уршула, – сказала неизменно вежливо, как всегда. – А это – панна Аделяйда.

Ляйда слегка поклонилась.

Сама Уршула сделала глубокий вдох, будто перед нырком.

– Мы чародейки Звенящего двора, ученицы госпожи Кажимеры. – Боги, неужели это прозвучало виновато? – И мы пришли говорить с тобой, потому что много лет назад ты училась у Йовара из Чернолесья.

Брови Ратмилы взметнулись. Она поражённо отступила на шаг, но быстро взяла себя в руки и спросила:

– Что-то случилось?

– О да, – протянула Ляйда. – Случилось, хозяйка, так что разговор будет долгий.

Ратмила огляделась. Впустила чародеек во двор и махнула рукой:

– Идёмте в дом. – Крикнула кому-то на заднем дворе: – Ярома! У нас гостьи.

Показался крепкий коренастый мужчина – Ратмиле по плечо, Уршуле и того ниже. Рукава рубахи закатаны, лицо и шея влажны, словно его оторвали от умывания. Нос картошкой, светлые усы. Ярома поспешил к ним.

– Мой муж, – объяснила Ратмила негромко.

Уршула с Ляйдой переглянулись.

– Хозяйка, – уточнила Ляйда нежно, – ты уверена, что хочешь обсуждать своё колдовское прошлое при муже?

– Он всё знает. – Ратмила жестом велела сыну пойти на задний двор. – Да, ступай, ступай к братьям… – Вновь повернулась к чародейкам и сказала спокойно: – Мне скрывать нечего.

В доме Уршулу и Ляйду усадили за стол в маленькой уютной горнице, налили им воды и медовухи, поставили перед ними блюдо с пирогами. Чародейки учтиво поблагодарили, но к еде не притронулись.

– Ты ведь помнишь, кто наша госпожа? – спросила Уршула. Как-никак, много лет прошло, а Ратмила жила далеко от Стоегоста и от колдовских дел. Но как и Пятро до неё, Ратмила кивнула: «Помню». И тогда Уршула стала рассказывать всё, что уже множество раз рассказывала тем, кого госпожа Кажимера приглашала в Тержвице.

– Около трёх месяцев назад, – говорила она, – у города нашей госпожи появилось чудовище. Получеловек-полуволк. Порождение тёмной северной волшбы. Чудовище прозвали Сущностью из Стоегоста, и хоть сейчас оно погубило множество людей, его главная цель – колдунья по имени Ольжана. Неизвестный чародей создал чудовище и натравил его на неё. – Уршула опустила то, что сама Ольжана умом не блистала и невольно этому поспособствовала, когда решила заколдовать Беривоя. – Эта Ольжана считается чародейкой Звенящего двора меньше года, а до этого восемь лет обучалась у Йовара.

Ратмила не перебивала. Ярома сидел с ней рядом и сосредоточенно слушал.

Уршула криво улыбнулась.

– Ольжана решила покинуть Дикий двор, но не захотела жить мирной неколдовской жизнью, как ты, Ратмила, или Пятро, у которого мы уже были. Она также не захотела жить как вольная колдунья – побоялась, может, – и попросила заступничества у госпожи Кажимеры. Полагаю, Йовар был в бешенстве.

– Полагаю, – отозвалась Ратмила эхом. Она перебросила на грудь длинный бахромчатый конец платка и теперь беспокойно его теребила.

– Наша госпожа тоже в ярости, – поделилась Ляйда и обвела пальцем выпуклый бочок чарки. – Хотя, пожалуй, это слово не подходит колдунье её выдержки и воспитания.

Уршула покосилась, но Ляйда пить не собиралась. Просто занимала руки и игралась, глядя, как в чарке перекатывалась медовуха.

– Скажем так, – продолжила Уршула. – Госпожа Кажимера недовольна, что неизвестный колдун создал чудовище, которое поставило под угрозу жизнь стоегостцев, а теперь преследует её ученицу. Поэтому собирает суд в Тержвице и приглашает всех, кто, по её мнению, поможет ей отыскать этого колдуна. – Прочистила горло. – Или колдунью.

– Но чем могу помочь я? – удивилась Ратмила. – Я давно живу жизнью простой крестьянки.

Уршула неопределённо качнула подбородком.

– Наша госпожа считает, что в создании чудовища может быть замешан Йовар, но не делает поспешных выводов. Тем не менее…

Ляйда не стала ждать, когда Уршула закончит осторожную речь.

– Хозяйка, – проговорила Ляйда сладко. – Для могущественных колдунов вроде нашей госпожи чары всё равно что звериный след для охотника. – Отодвинула чарку. – Госпожа определила, что Сущность из Стоегоста скроена из такой волшбы, какой владеет сам Йовар, так что чудовище создал либо он, либо кто-то из его учеников.

– Предположительно, – добавила Уршула.

– Предположительно, – согласилась Ляйда. – Для этого госпоже и нужен суд: разобрать все предположения.

Ратмила неуверенно глянула на мужа.

– Вы, наверное, не знаете, – проговорила она, – но я пришла к Йовару, когда мне было двадцать четыре. Это слишком поздно для того, чтобы овладеть чарами. У меня даже нет оборотничьей формы.

– Нет, – отозвалась Уршула. – Мы знаем.

– Так в чём вопрос? – удивился Ярома. – Моя жена не может даже, гм, оборотиться. – Он прочертил пальцем в воздухе несколько кругов. – Не то что создать чудовище.

Уршула отметила: у него забавно прозвучали простые слова об оборотничестве. Видно, он ничегошеньки не смыслил в чародействе, но в своё время пытался разобраться. Так и выяснил, что раз его жена не умела превращаться в животное, то и колдовать, по сути, не могла.

– Госпожа Кажимера хочет видеть в Тержвице всех учеников Йовара. – Уршула вытянула из сумки перо для Ратмилы, выложила его на стол. – Всех. Без исключения.

– Что такое Тержвице? – спросил Ярома, и Ляйда ему объяснила: так и так, знаковое место для Драга Ложи, совета чародеев, куда входят…

Пока Ляйда говорила, Уршула пододвинула к Ратмиле перо.

– Колдовское. От госпожи Кажимеры. – Она легонько тронула перо пальцем, и то затрепетало, переливаясь оттенками золота. – Если положить его на ладонь, вот так… Его кончик всегда смотрит в сторону Тержвице. Чтобы ты смогла найти дорогу.

Ратмила облокотилась на стол и сжала виски руками.

– О Тайные Люди. Значит, ваша госпожа думает, что Йовар создал чудовище? В отместку? Или… – Со вздохом подперла лоб. – Или кто-то из его учеников, чтобы… А если это никто из них?

– Драга Ложа разберётся, – ответила Уршула, но прозвучало сухо, заученно.

Тем временем Ярома дослушал Ляйду и сказал укоризненно:

– Если Тержвице находится на Утопленичьем озере, то это в Стоегостском господарстве. – Тревожно пригладил соломенно-русые усы. – Очень далеко от нас. Это опасный путь. Неужели вашей госпоже так важно присутствие Ратмилы?

– Увы, – вздохнула Ляйда. – Важно.

Ярома задумался.

– Я могу поехать вместо неё?

– Ох, глупости, – простонала Ратмила. – Ты ещё меньший колдун, чем я.

– Я живу с тобой много лет и знаю, что ты не создаёшь чудовищ. – Он окинул чародеек решительным, но беззлобным взглядом. Уточнил: – Эта ведь ваша госпожа – советница господаря, которая умеет читать мысли? В таком случае, пусть прочитает мои о Ратмиле.

Ляйда издала вежливый смешок.

– Это работает не так, хозяин, – сказала она. – Но уверена, госпожу бы тронула твоя самоотверженность.

Да уж, подумала Уршула. Если Ратмила и вправду была близка с Йоваром, удивительно ли, что потом она вышла замуж за человека, который ничем его не напоминал? Внимательные добрые глаза, ни капли чародейских сил. Даже нежеланных гостий с дурными вестями, и тех в его доме встречали пирогами. Напряжён, конечно, но посланницам не сказал ни единого дурного слова.

– Нет. – Урушула покачала головой. – Ты не можешь поехать вместо своей жены.

– А вместе с ней?

– А детей с хозяйством на кого? – Ратмила вздохнула и расправила плечи. – Нет уж. Ехать так ехать. Одной.

– Да что же это… – Ярома оттолкнулся от столешницы, сжал губы. – Она ведь ни при чём. Может, я поговорю с вашей госпожой…

Беседа затянулась ещё сильнее, чем ожидалось. Ярома и Ратмила задавали множество вопросов, и на каждый Уршула отвечала, а в конце концов разговор повела Ляйда. Она стала успокаивать супругов бархатным нежным голосом. Госпожа Кажимера мудра, говорила Ляйда, и чтобы суд в Тержвице был справедлив, на него должно приехать как можно больше людей. Ратмиле не будет ничего дурного, потому что она ничего не утаивает. Нет, Яроме нельзя ехать к госпоже. Да, Ратмила будет в безопасности. Уршула и Ляйда могут взять её с собой и довезти в Тержвице на своих чародейских конях – тут Уршула мысленно хмыкнула, мол, ты предложила, ты и повезёшь. Ей-то ещё нужно отыскать следы тех учеников Йовара, которые не дожили до сегодняшнего дня.

И хоть Ратмила держалась любезно и в ходе разговора то и дело убеждала чародеек поесть, выглядела она страшно расстроенной.

Окончательно стемнело, и Ратмила зажгла на столе свечу – вручную, без чар, хотя, может, какое-то простецкое колдовство ей всё-таки было доступно даже без оборотничьей формы. Ярома отошёл проветрить голову и позвать сыновей домой.

Ратмила смотрела на свечу, сгорбившись. Один длинный бахромчатый конец платка всё ещё лежал у неё на груди, второй стекал по спине, как коса.

– Такое ведь уже было, да? – спросила она тихо, переплетая пальцы в замок. – Когда в Тержвице собирали суд, на котором обвиняли чародейку Драга Ложи? Помню, об этом говорил Йовар.

– Да, – ответила Уршула. – Тридцать лет назад в Тержвице судили Нимхе, главу Двора Теней.

– А потом, – Ратмила подняла лицо, и её светлые глаза блеснули над свечой, – всех её учеников убили, да?

– Слушай. – Уршула тоскливо глянула в окно. Когда уже закончат?.. – Даже у Нимхе пощадили подмастерье, который ещё не обрёл оборотничью форму, так что…

– Я не про себя. – Ратмила расслабила замок из пальцев. И со вздохом повторила: – Не про себя.

Встрепенулась, как ото сна.

– Вы слышали о Юргене? Он был ребёнком, когда я ушла. Не знаете, он ещё при Диком дворе?

Конечно, они знали. Ляйда не преминула сообщить, какой он теперь красавец, и лицо Ратмилы осветила робкая улыбка.

– Последний раз я видела его почти пятнадцать лет назад, – поделилась она. – Девочки, ну возьмите хоть кусочек…

Уршула сомневалась, что Ратмила захочет их отравить, – всё же госпожа учила их видеть людей насквозь, чтобы искуснее управлять человеческим разумом, – но знала, что из подозрительности ни она сама, ни Ляйда ни к чему не притронутся. Хотя Ратмила наверняка посчитала, что это из скромности.

– Почти пятнадцать, – мурлыкнула Ляйда, цепляясь за число. Пододвинулась ближе к Ратмиле, нависла над столом. – Если это не тайна, милостивая хозяйка: почему ты ушла?

Надо же, поразилась Уршула. Она бы сама никогда не спросила так в лоб – ей бы даже не ответили. Может, ей не хватало то ли напускной лёгкости Ляйды, то ли её обаяния? Сейчас – словно подружку спрашивала.

– Да какая же тайна. – Взгляд Ратмилы потеплел. – Встретила Ярому.

– И только? – полюбопытствовала Ляйда. Тут же развела руками: – Просто… мы слышали, Йовар убил своего ученика пятнадцать лет назад. Вот я и подумала… – звучало так непосредственно! – Совпадение ли это.

Улыбка Ратмилы погасла.

– И это знаете.

Она отвернулась к окну. Помолчала.

Уршула на её месте велела бы Ляйде не совать нос не в своё дело, но Ратмила наконец проговорила:

– Ярома появился в моей жизни в нужное время. – Задумчиво оправила концы платка и вновь посмотрела на чародеек. – Я больше не хотела оставаться в Диком дворе после того, что произошло. Даже ради людей, которые были мне дороги. Хотя – Тайные люди свидетели – не случись того, что случилось, я бы, может, и не покинула бы Чернолесье. – Голос стал нежным и горьким. – Юрген рос у меня на руках.

Промелькнула мысль: если бы Йовар был её любовником, после убийства ученика она бы разочаровалась в нём сильнее, чем просто в наставнике. Но опять – кто же знает?..

«Работай головой, Урыся», – потребовал в мозгу голос Ляйды. Бедный бортник Ярома! Конечно, госпожа Кажимера заставила бы привести в Тержвице его жену, даже если бы в той не осталось ни крупицы колдовского умения. Если Ратмила и правда была близка Йовару, как упустить такой инструмент? Никогда не знаешь, где он может пригодиться.

– Ты добрая женщина, милостивая хозяйка. – Холёная ладонь Ляйды накрыла руку Ратмилы. – Спасибо тебе и мужу за этот разговор. Мы с Уршулой отвезём тебя в Тержвице. Тебе нечего бояться.

Нечего, повторилось эхом в мыслях Уршулы. Нечего, нечего.

Любопытно, что о Ратмиле скажет госпожа.

* * *

Юрген и так собирался уходить от них со дня на день, но ворон от Хранко заставил его подорваться как на пожар.

Ворон прилетел в обед, когда все отдыхали у озера в горной низине. Юрген рассказывал, что в последний раз, когда Хранко передал ему послание, он ругался и называл его дураком. Дело было давно, и с тех пор – ни вороньего пёрышка; неудивительно, что Юрген переполошился. Он первый разглядел ворона, кружащего над озером, и первым признал, кому тот принадлежит. Стоило птице опуститься на землю, Юрген тут же оказался рядом и потянулся к блестящему оперению.

Что случилось с Юргеном потом, Ольжана даже не могла описать.

Он побледнел, стиснул челюсти и заиграл желваками. Вскочил на ноги. Сжал кулаки. Вновь сел наземь и вновь коснулся вороньих перьев, чтобы ещё раз считать послание от Хранко.

– Эй? – Ольжана отставила корзину с фруктами и подошла к Юргену со спины. – Что стряслось?

Юрген повернулся, и его глаза пылали так, что Ольжана едва не отшатнулась.

– Послушай! – Юрген указал на ворона. Отыскал Чарну стремительным взглядом: та сидела рядом с Лале и листала книгу. – И ты!.. Тайные Люди, да что же это такое. – Опять сжал кулаки.

Ольжана неуверенно потопталась рядом и в конце концов наклонилась к ворону. Птица глядела на неё недружелюбно – того поди и отщипнёт полпальца мощным клювом. Нравом явно пошла в чародея, который её приучил.

В своё время Хранко обучал всех учеников Йовара считывать и передавать послания через его воронов. Ольжана и этими чарами владела не так искусно, как Юрген – видения иногда расплывались у неё перед глазами или обрывались в неожиданных местах, – но общий смысл улавливала всегда.

Вороньи перья на ощупь показались холодными, как родниковая вода. В мозг стрельнула картинка.

Чернолесье. Терем Йовара в четыре яруса, с пиками на треугольных крышах. На дворе – туман, сквозь который на воротах поблёскивали пылающие глазницы черепов.

Появился звук: сначала – голос Хранко, а потом – дикий грохот.

«…приехали затемно, – говорил Хранко тревожно и тихо, совсем на себя непохоже. – Мы ждали кого-то от Кажимеры, но, видно, она решила, что после прошлого приёма её ученицы сюда ни ногой. А может, хотела показать, что остальные из Драга Ложи на её стороне. Дескать, даже Грацек, несмотря на все обиды, наконец заплясал под дудку, которая созывает всех на суд».

Видение для Ольжаны померкло, а когда картинка появилась снова, во двор Йоварового дома влетела самая причудливая и страшная повозка из всех, что ей доводилось видеть.

Огромная и железная – казалось, в ней может уместиться хоть полтора десятка человек; на бортах – звериные головы, сквозь рты которых, как из кузни, валил пар. Глаза пылали алым. Повозка была запряжена четырьмя конями, чья кожа напоминала переливающийся жидкий металл, и правили ими четыре крепких юноши в кафтанах кубретского кроя.

«Хорошо хоть ворота успели открыть, – невесело усмехнулся Хранко где-то за пределами картинки. – Иначе Йовара бы удар хватил. Он и так сам не свой стал, когда ученики Грацека показали ему свиток, закреплённый чарами всех колдунов Драга Ложи. Так и так, мол, пора собираться в Тержвице. Драга Ложа позволяет тебе покинуть этот лес на время суда».

Металлические кони фырчали, и из их ноздрей тоже валил пар. Бока то и дело подсвечивались красным, словно внутри у этих существ трепетал огонь, взятый из глубинных подземелий Горестного замка. Их ржание напоминало железный лязг.

«…Йовар как оправился, конечно, попытался отбрехаться. Разозлился так, как он умеет, возмутился, что кони Грацека ему всю землю на дворе взрыхлили, да и вообще, с чего он будет бежать по зову других чародеев Драга Ложи, как шавка? И тогда один из учеников Грацек… а подожди, Юрген, сейчас покажу…»

Видение затрепетало и изменилось. Теперь жар металлических коней смутно ощущался где-то сбоку, а к глазам приблизилось теремное крыльцо. В дверях – Хранко, из-за его плеча выглядывала Бойя, к косяку угрюмо привалился Якоб; Йовар впереди, огромный и злющий, как разбуженный медведь. На ступенях – четыре кубретца.

Юноша в тёмно-багровом кафтане держал развёрнутый свиток. Горбатый нос, блестящие карие глаза. У переносицы кусочек правой соболиной брови – белый, будто природа причудливо выдумала, чтобы сделать лицо приметнее. Часть ресниц на этом же глазу тоже светлые, ровнёхонько под кусочком белой брови. Остальные – тёмно-каштановые.

На губах – тень издевательской улыбочки. Тайные Люди, мог ли кто-то смотреть на Йовара подобным образом?

«Клянусь, Юрген, – произнёс Хранко устало, – если бы ты там был, ты бы начистил ему рожу. Тебя вообще там не хватало, если честно. Ну так вот, подошёл этот Баргат – он у них, видимо, был за главного – и с мерзенькой усмешкой уточнил: «Правильно ли я понимаю, мастер, что ты отказываешься явиться в Тержвице? Так ли мне передать господину Грацеку и другим чародеям Драга Ложи?»

А мы ведь все понимаем, какие последствия у того, чтобы не явиться в Тержвице, Юрген. И Йовар тоже. Ты не представляешь, каким он стал потерянным».

То видение вспыхнуло и вновь погасло. Вместо него появилась комната Хранко в башне, замелькали стопки книг, запахло деревом и сухоцветом – Хранко был единственным из них, кто, записывая послания своим воронам, мог передать не только вид и звук, но и ощущения с запахами.

«Сейчас нам всем дали время на сборы. – На картине мелькнул сам смазанный Хранко, как сквозь мутное стекло. – Младших разрешили не везти. Баргат сказал, Драга Ложа велела им остаться в тереме – их будут допрашивать, только если суд в Тержвице встанет в тупик».

Хранко рассерженно вздохнул.

«Я попросил, чтобы тут осталась хотя бы Бойя – приглядывать за младшими, – но меня высмеяли. Хорошо, что у нас есть Букарица, ну а если бы не было? Мы что, оставили бы в Чернолесье полный терем безнадзорной детворы? — Последнее проговорил сквозь зубы. – Ладно Авро с Кажимерой. Может, они не понимают, что у нас тут не Тачерата и не Стоегост. Но Грацек? Его дом тоже может покалечить неосторожных учеников».

Ольжана никогда не замечала за Хранко особой заботы к младшим, но, похоже, если в дом приходит беда, все привязанности начинают играть другими красками. Картинка зарябила, мутноватый Хранко замелькал перед глазами – казалось, он собирал вещи и одновременно разговаривал с Юргеном, но нарочно не сделал своё изображение таким чётким, какой была зачарованная повозка.

«…А Йовар, – Хранко покачал головой. – Я никогда его таким не видел. Мало того что он двадцать лет не покидал Чернолесье и наверняка забыл, каков мир за его пределами. Сейчас он вынужден делать то, что ему велела сопля Грацека, – у Йовара будто землю из-под ног выбили. Не думал, что скажу это, но я за него боюсь».

Вспышка. Лицо Хранко – прямо напротив. Нечёткость исчезла, и теперь Ольжана видела Хранко точно вживую.

«Если что, я знаю, что ты там цел. Послеживаю за тобой немного. – Фыркнул, напомнив прежнего ворчливого Хранко. – Не знаю, насколько ты там сейчас занят, но… – Запнулся. – Думаю, Йовару было бы легче, если бы ты оказался рядом».

Чары послания задребезжали, и Ольжана увидела кусочек, который, пожалуй, должна была увидеть самым первым – к терему Йовара сквозь лес неслась повозка Грацека. Кони везли её стремительно, с громогласным ржанием, и повозка не ехала, а летела по воздуху от силы, с которой её тянули металлические существа. Пар – во все стороны. Пылающие глаза железных голов на бортах – как упавшие звёзды. Деревья гнулись, кустарники стелились по земле. Да уж, подумала Ольжана, в былые времена Йовар за такое разорвал бы на месте.

В руках юношей щёлкали колдовские кнуты, напоминавшие жидкое серебро, – ещё чуть-чуть, и сорвутся на листву ослепительные горячие капли. Юноши правили конями с отрывистым залихватским гиканьем, и всё вместе – грохот, дребезжание земли, пар, горделивый вид учеников Грацека и вести, которые они везли, – вызвало у Ольжаны трепет.

Она убрала от ворона руку. Выпрямила затёкшую спину.

Тут же, на земле, сидела Чарна и слушала Хранко, прикрыв глаза. Юрген нашёлся рядом с Лале – на поваленном дереве у озёрного берега; он мрачно смотрел на голубоватые воды, по которым ветерок разносил рябь.

– Пойду сразу в Тержвице, – сказал Юрген Ольжане. – На север бессмысленно: наверняка поедут быстро, да и разминуться можно.

Он спрыгнул с дерева. У его ног лежали наплечные мешки – оказалось, пока Ольжана слушала послание, Юрген уже достал их с Чарной вещи из кибитки.

– Ты уверен, что тебе стоит ехать прямо сейчас? – спросила Ольжана осторожно.

– А что не так? – Юрген наклонился за мешком.

– Взбудораженный ты. – Ольжана глянула на Лале, точно призывая его в свидетели. – Как бы чего не случилось.

– Да ладно тебе. – Юрген хмуро закинул мешок за спину. – Чарна, ты дослушала? Я собираюсь в Тержвице. Ты со мной?

Чарна поднялась с земли, деловито отряхнула ладони. Сказала: «Да».

– Ну-ка подожди, – велела Ольжана, отыскав глазами отставленную корзину с фруктами. – Я положу вам еды.

– Нет, – ответил Юрген быстро, – не стоит. Я…

Светлые брови угрюмо сведены над переносицей. Взгляд беспокойный, скользящий; плечами вёл в нетерпении, словно ещё мгновение, и уже перебросится через нож.

– Юрген, – сказала Ольжана строго. – Опусти мешки. Иди умойся, чтобы остыть. Я соберу вам с собой ужин, это недолго.

Он посмотрел на неё с очевидным желанием поспорить.

– Госпожа Ольжана права, – вмешался Лале мягко. Видимо, Юрген поделился с ним, что произошло, пока девушки слушали Хранко. – Выдохните, мессир.

И его вкрадчивый голос подействовал лучше, чем хлопотливые предложения Ольжаны. Вскоре пожитки были уложены окончательно, а Юрген не находил себе места, как пастуший пёс, упустивший своё стадо.

– Грацек, – скрежетал он, – то весь из себя такой недолюбливает Кажимеру, а то по её указке отправляет учеников разносить пол-Чернолесья.

– Ну значит, дела приняли такой оборот. – Ольжана затянула тесёмки на мешке и поднялась. – Прошу тебя, давай осторожнее.

Не имело значения, что Юрген узнал про Йовара за эти месяцы и что Хранко наговорил ему в прошлом письме, – стоило чужакам заявиться в Чернолесье, как Юрген сразу будто бы обо всём позабыл. Нет, думала Ольжана, это великая удача, что его не оказалось дома, когда приехали кубретцы – иначе бы Юргена пришлось бы посадить на цепь, как взбесившуюся сторожевую собаку, ошалевшую от количества дерзких гостей.

Она обняла его за плечи, и Юрген рассеянно чмокнул её в щёку.

– Увидимся, – сказал он. – Наверное, уже в Тержвице. Не знаю, когда там тебе скажут приехать.

Ольжана предполагала: её-то госпожа Кажимера позовёт самой последней, иначе чудовище разнесёт весь собор.

Лале поднялся с поваленного дерева, и Юрген протянул ему руку.

– До свидания, – проговорил он, другой рукой закидывая на себя наплечный мешок. – Простите за настырность, берегите Ольжану.

Прежде чем Лале успел бы предупредить, Юрген сжал и потряс его правую кисть – с башильерским перстнем.

– Ах, Жавора. – Юрген дёрнул обожжённой рукой, прижал её к груди. На внутренней стороне пальцев расплылось чёрное пятно. – Я дурачина.

– Себя береги, – посоветовала Ольжана с жалостью.

Чарна простилась с Ольжаной менее душевно, чем с Лале, и, не говоря лишних слов, оборотилась через свой ремешок. Увешанный сумками, Юрген умудрился ловко достать нож и перекинуться. Оба потрусили на запад, к большаку, и Ольжана с Лале остались одни – если не считать Сэдемеи, щипавшей травку у озерца.

Низину горы окаймляли, как венцом, но Ольжану впервые не обрадовали ни эта красота, ни чистое небо, ни нежная озёрная прохлада.

Всё произошло так быстро, что Ольжане почудилось, будто у неё в груди расползлась дыра. Захотелось зарыдать от этой пустоты. Конечно, она переживала за Бойю, младших и даже за Хранко с Якобом, но пустота появилась от того, что уехал Юрген. К тому же теперь придётся снова путешествовать наедине с Лале, а после разговора у моря это не слишком радовало.

Слёзы так и не выступили, но, очевидно, вид у Ольжаны всё равно стал потерянный.

– Вы расстроились, – заметил Лале за её спиной. Тёплая ладонь легла ей на локоть. – Присядьте.

Эти касания – чтобы она не чувствовала себя чересчур отвратительной после того, как Лале отказался её целовать?

Ольжана села на поваленный ствол, со вздохом посмотрела на озеро. Лале устроился рядом с ней, и Ольжана ощутила на себе его взгляд.

Повисло молчание. Наконец она спросила:

– Что вам рассказал Юрген?

– Ничего существенного. – Лале отозвался так быстро, словно только и ждал, что она заговорит. – В Чернолесье приехали ученики господина Грацека, чтобы отвезти в Тержвице чародеев Дикого двора.

– Ага. – Ольжана повернулась к нему. – Хотите, расскажу поподробнее?

Тёмные глаза Лале снова внимательные и ласковые. И, может, слегка довольные. Так рад, что уехал Юрген?

– Хочу, – кивнул Лале. – Я люблю вас слушать.

– Фу, перестаньте. – Ольжана клацнула зубами. – Лале, раз и навсегда: даже если вы… э-э, по какой-то причине чувствуете себя виноватым передо мной, то не нужно мне льстить, ладно? – Она тряхнула кудрями. – Вы ни в чём не провинились. Я не нуждаюсь в вашей похвале.

Не успел он и слова вставить, как Ольжана продолжила:

– Так вот…

Она рассказала ему про удивительную повозку господина Грацека, свиток от чародеев Драга Ложи и заносчивого колдуна Баргата. Лале слушал её, медленно вертя башильерский перстень на пальце.

– Похоже, Йовара это здорово смутило. – Ольжана равнодушно поболтала ногами. – Не думала, что его вообще способно что-то смутить. Забавно, да? Напоминает о том, что на каждого хищника найдётся хищник покрупнее.

Лале снял с пальца перстень и задумчиво подкинул его на ладони.

– Да, – сказал он. – Это действительно забавно.

– Будто что-то из ваших трактатов о философии.

Лале усмехнулся и слегка качнул головой.

– Знаете, – он вернул перстень на палец, – когда я ещё жил в Хургитане, я встречал одного торговца. Его любимой присказкой было «Каждый поёт, когда приходит его очередь». Хочет не хочет, а поёт.

Рука Ольжаны лежала на бедре, и Лале плавно потянулся к её запястью. Ольжане почудилось в этом странное мальчишеское озорство – точно Лале пробрало от удовольствия, и он решил коснуться её, чтобы передать частицу этих чувств. Неужели, удивилась она, его настолько тяготило общество Юргена?

Лале перехватил её запястье, осторожно привлёк к себе и – сердце Ольжаны пропустило удар, – коснулся губами кончиков её пальцев.

– Видимо, сейчас пришла очередь вашего мастера. – Он выпустил её руку, и Ольжана поражённо прижала её к себе.

Лале внимательно на неё посмотрел.

– Закроем тему, которая смущает нас обоих? – предложил он. – Нам ещё вместе путешествовать. Пусть всё будет как раньше.

Должно быть, этот лёгкий поцелуй – ей на откуп. Для того чтобы она не считала, что досаждает ему, или что она ему противна, или чтобы между ними не было напряжения, как в начале разговора. Ольжана предположила это, но с трудом сделала вдох.

– Хорошо, – сказала она хрипло. – Пусть будет так.

Пальцы ещё горели от его дыхания.

3. Чародей из касты отверженных

Лазар трижды повернул ключ, понимая, что, если не переживёт эту ночь, в следующий раз дверь выбьет Саак или брат Дауф. Вряд ли его хватятся сразу – скорее, через пару-тройку дней: Лазар часто не появлялся на бдениях и общих трапезах, так что первое время его отсутствие никого не удивит.

Что произойдёт с его телом за два-три дня? Лазар хмыкнул, выуживая из тайника чёрные книги. Должно быть, его окоченевшие мышцы начнут размягчаться, кожа станет напоминать пергамент, и местами уже проступит гнилостная зелень – сначала внизу живота, как на трупах, которых он сполна насмотрелся в мертвецкой и в заражённых кварталах Хургитана. Сейчас мор ослабел, и все, как и полагалось, связали это с казнью Айше Хасамин. А значит, Лазар мог превратить себя в дахмарзу, чтобы через день или два предстать перед подозрительным взглядом настоятеля, брата Гвидо.

Или не предстать, заметил он про себя, складывая книги на пол. Страха не было – лишь холодный расчёт и мрачная усмешка, с которой он представлял, каким ещё более искалеченным станет его тело, если он не совладает с этой тёмной восточной волшбой. Вдруг случится то, чего он даже не предполагает. Может, дыра в груди – чёрная котловина из прожжённой плоти; Лазар стиснул зубы.

Нет, признал он, прислушиваясь к себе. Где-то внутри всё же трепыхался холодный язычок страха. В конце концов, Лазар всего лишь человек. Причём молодой, двадцатитрёхлетний, и хотя он давно запретил себе сомневаться – в пещере, когда приказал теням разорвать Нимхе, и годами позже, когда принял монашество, – сейчас вдруг ощутил себя страшно уставшим и уязвимым. Будто он подошёл к невидимой черте, за которой – мрак.

Сбежать из родной страны и получить башильерское клеймо – это одно, но отпороть от себя кусок души – совсем другое. Лазар медленно выдохнул и стянул через голову сутану, оставшись в одних штанах из грубого сукна.

Что, размышлял он, если обряд пойдёт не так, как нужно, и он выживет, но навсегда потеряет возможность колдовать? А если даже всё получится, вынесет ли он сам себя, потерявшего чародейское умение, – неделю, месяц, год, пять лет, сколько бы ему ни пришлось таиться?..

Кем он станет, когда лишится колдовства?

Монахом. Калекой. Просто слабым одноруким человеком с плохим зрением и больной ногой, которого не подсвечивала изнутри сила, способная поднимать мертвецов и заклинать недругов.

Хватит, велел он себе, опускаясь на пол и раскрывая чёрные книги и записи Айше. Не будет колдовства – будет орден и то спокойствие, которое Лазар обретёт, став дахмарзу. По крайней мере не придётся остерегаться железа. Это сейчас самое важное. Волк, попавший в капкан, отгрызает себе лапу и не думает, счастлив он или нет и кем станет потом, когда минует опасность. И уж точно не жалеет себя за мгновение до того, как впиться в собственную плоть.

Лазар разложил книги с угрюмой решимостью. Затем поднялся, занавесил узенькое оконце своей кельи и взял со стола простой нож. С его помощью отпорол тканевые лоскуты от старой сутаны, которую обычно держал в сундуке, – прохудившаяся одежда с чужого плеча, годная лишь на то, чтобы превратиться в тряпки. Затем Лазар наточил нож, обдал его водой из кувшина для умывания и насухо вытер. Снял с себя поддельное чёрное железо, чтобы не мешалось. Вновь сел на пол, на этот раз – на колени.

В келье царил полумрак. Солнце остывало, на храм наползал вечер, и сквозь занавесь на окне едва пробивались слабые лучи. Чтобы осветить себе книги, Лазар зажёг колдовской огонь из этого призрака закатного света, поместил его перед собой. Повёл рукой, и огоньки размножились, замерцали вокруг него так, как если бы он окружил себя кругом из пылающих свечей. По его подсчётам, такой огонь – яркий, медово-жёлтый, но безопасный для бумаг – должен был потухнуть через несколько часов вне зависимости от того, что к этому времени произойдёт с самим Лазаром.

Он вытащил из ладанки иглу. Ладанку отложил, иглу осторожно поместил на пол перед собой и подсветил закатным лучом – чтобы не потерять. Стараниями Нимхе Лазару не нужно было искать и зачаровывать новый предмет, как обыкновенно поступали дахмарзу. Нимхе сделала за него эту работу, и раз в игле уже теплилась тонкая нить, свитая из его израненной души, Лазару не приходилось искать что-то другое – игла так игла. Новый душевный лоскут он поместит в неё же.

Подумал мельком: любопытно, где прятала своё колдовское умение Айше Хасамин? Человек, отслоивший от себя кусок души, становится уязвим, и Лазару ли не знать об этом. Он никогда не забывал: сломает иглу – выскользнет тонкая душевная нить, которой Нимхе подвязала его искалеченное существо, и Лазар умрёт. Так что ему не привыкать носить в ладанке свою смерть, но для новых дахмарзу это наверняка была та ещё задачка: выбрать вещицу, от прочности которой зависела их жизнь.

Ну да ладно, отмахнулся он. Ближе к делу.

Он скрутил тканевые лоскутья и набил ими рот. Не хватало ещё, чтобы кто-то прибежал на крики и выбил дверь раньше, чем всё закончится. Теперь Лазар не мог произносить чародейские слова, но давно уяснил, что сами по себе слова редко имели силу и лишь помогали колдуну настроиться на нужный лад. Он стал читать их про себя, пробегал скользящим взглядом по записям Айше и своим расшифровкам, хотя давно разобрал обряд по косточкам и выучил каждую иносказательную фразу, которую употребляли Айше или авторы чёрных книг о дахмарзу.

Пол был жёстким, и колени начали болеть. Из-за кляпа тянуло челюсть. Огни дрожали, как на ветру, и внезапно стемнело ещё сильнее – резко, будто свет вытянули. Тогда Лазар увидел свою тень на противоположной стене – чёрную, коленопреклонённую, в круглом медвяно-жёлтом ореоле.

Лазар перехватил нож, и по лезвию поползла чёрная волшба. Мгновение, и весь нож был охвачен чарами. Тёмным остриём Лазар прочертил на себе линию от выемки между ключицами до середины груди. Он ощутимо нажимал на рукоять, но вместо крови и расползшейся плоти увидел бугристую дорожку из капель, выступивших, как смола на древесном стволе.

Тень напротив задрожала. На её груди разверзся ослепительно-огненный порез, повторяющий этот, настоящий.

И тогда хлынула боль.

Она накатила на Лазара, как волна. Мощная, многоликая, досадливая боль, когда он ещё мальчишкой разбил коленку, стараясь догнать соседских ребят. Сладкая боль, когда ногти одной из девушек, которых он любил в юности, впивались ему в спину. Изнуряющая боль, когда он шёл с караваном по Исур-пескам, и его горло разрывало от жажды, а грудь пекло так, что на ней можно было поджарить кусок мяса. Неожиданная дребезжащая боль, когда у него внезапно сводило ногу, и он падал на пол точно подкошенный, и выл.

А на вершине этой волны – царица боли, самая мучительная и страшная за всю его жизнь. Когда Йовар ломал ему спину, откусывал руку, крошил бедро, а он ещё оставался в сознании, и это отпечаталось в его памяти хотя бы для того, чтобы сейчас всколыхнуться, забурлить и поглотить его с головой.

Звук из своего же горла Лазар услышал будто бы издалека, как сквозь подушку, – животный, жалобный. Тень на стене сжалась, сгорбилась. Зрение сузилось, по бокам наползала тьма, и келья расплылась.

Не смей, велел себе Лазар. Потеряет сознание сейчас – потом всё равно начнёт заново. Он часто задышал, пытаясь отогнать от себя обморок, и почувствовал, как по щекам заскользили горячие слёзы.

Никто и не обещал ему, что будет легко.

Прета адерер эт.

Лазар представил, что всё его чародейское умение стекается к груди, как кровь по жилам, – от кончиков пальцев, стоп и ладоней, от кожи, печени и желудка, от мозга и клапанов сердца. Всё – в крошечный кусок души на уровне острия ножа. И Лазар вбил в себя чародейское лезвие, чтобы вылущить этот кусок.

Он услышал свой задушенный кляпом всхлип.

Тень на стене закачалась. Пробитая брешь у неё в груди раздалась вширь, налилась светом. Лазар согнулся, прижимая к животу обрубок левой руки.

Боль, боль, боль.

Раздражающая – когда порезал палец листом бумаги. Удушающая – когда отец на дворе стискивал его горло руками, и мир вокруг темнел. Душевная, обдающая его, как ушатом ледяной воды, – когда он очнулся в подземельях Нимхе и впервые обнаружил, что он теперь калека, и даже кашица из кореньев вытекала у него из несомкнутого рта.

А сейчас из его рта, даже несмотря на тугие тканевые лоскуты, вышло отрывистое «А!» с нитями слюны. Словно давился, хотел выкашлять и кляп, и боль – прокричать её, провыть, проплакать, – но вместо этого только хрипел.

Видел, не глазами, но воображением, шатры в Исурпесках, раскалённые жаровни. Фигура старейшины-чародея, одетого в пёструю хламиду. Бронзовая кожа человека, которого превращали в дахмарзу, – она блестела от пота. Тёмные глаза затуманились, закатились. От жаровен поднимался сладковатый дым, как от костра, на котором сожгли Айше. На груди будущего дахмарзу поблёскивал разрез, истекающий багряно-чёрной смолой, в шатре мельтешили смазанные цвета – должно быть, другие люди.

Было бы ли Лазару легче, если бы за его обрядом следили опытные чародеи?..

Видение померкло.

Лазар так и не вылущил нужный лоскут души. Не хватило сноровки – пальцы, липкие от выступивших капель, скользили по рукояти. Лазар представил, что его чародейская сила собиралась ниже, в области желудка, и мазнул ножом от груди до живота. Сила становилась плотной, как алмаз. Пульсировала, как сосуд, а остальное тело, которое она покинула, ощущалось рассыпчатым и холодным, точно обескровленным.

Тень на стене выгнуло, изломало. Острые углы лопаток взметнулись, словно подрубленные крылья, а круг из огней вспыхнул так ярко, что на границе зрения слился для Лазара в одну обжигающую ленту.

Грудь и верх живота тоже были скользкими от этого вязкого колдовского выпота – то ли смола, то ли кровь, кто её разберёт, – и Лазару в предобморочной мути показалось, что он пытался вырезать самому себе опухоль, а она всё не давалась, втягивалась внутрь тела, утекала из пальцев. Он задышал быстро и часто. Виски горели. Грудь и живот разрывало так, точно он на самом деле распорол себя наживую, как вскрывал трупы в мертвецкой, и тень на стене, распаханная по прямой линии, источала ровный свет.

Соберись, сказал себе Лазар, толчком вгоняя в себя зачарованный нож. И если его колдовская сила была алмазом, он подковырнул её – справа и слева, сверху и снизу, не дыша, пытаясь отсрочить осознание этой боли, – и наконец выкорчевал, как драгоценный камень из браслета.

Челюсть хрустнула. В горле закипел крик.

На чёрном острие теперь мерцала искра. Лазар видел её так, словно она находилась в противоположном конце коридора, – далеко, за мутной пеленой, с надвигающейся тьмой по краям. Он перехватил липкую рукоять и дрожащей рукой поместил искру в иглу.

А после – рухнул без чувств.

Глава V. Как заклинать чудовищ

Вскоре Ольжана узнала, что такое настоящее кубретское лето.

Они с Лале проезжали места, где давно не было дождей и трава на склонах казалась увядшей, обезвоженной. Дорога петляла через жёлто-зелёный перевал, и от пыли не было никакого спасения – волосы, главное достояние Ольжаны, быстро грязнились даже под платком, и в конце концов Ольжана отчаялась привести их в порядок. Однако хуже всего была духота – Ольжана думала, что ей, любившей жаркое, хоть и недолгое северное лето, нипочём любой зной, но как же она ошибалась.

Сейчас она снова пряталась в полумраке кибитки – солнце палило так, что и полог не поднять. Но Ольжане всё равно было душно до невозможности, и она посчитала: это достойное оправдание, чтобы не читать никаких книг. Земля нагрелась, Сэдемея лениво цокала по дороге. От жары разболелась голова, и до самой дневной стоянки Ольжана не делала ничего, только, разувшись, лежала на скамье и мрачно смотрела в пустоту. «Пожалуй, – думала она, – сегодня самый знойный день за последнее время». Она даже ослабила ворот, стащила с себя безрукавку и закатала рубаху до локтей, но легче не стало. Приоткрыв полог, Ольжана глянула в карманное зеркальце и ужаснулась: ну и лицо! Краснющее и масляное, как блин. Кудряшка выбилась из-под платка и прилипла к виску.

Хуже всего, что в такие дни, как этот, не помогало и колдовство. Вызывать даже коротенький дождик в такую погоду – совсем не то, что в пасмурном Чернолесье: Ольжана попыталась несколько раз, но ничего не вышло. А толку заклинать ветер?.. Да, ненадолго повеет свежестью, но пыль… Поэтому, когда они остановились на отдых, Ольжана показалась себе чудовищно уставшей и капризной. Она не хотела ни есть, ни разговаривать с Лале. Дорога, с которой они съехали, петляла дальше вдоль двух горных склонов, и от вида Ольжана чуть не разрыдалась. Это что же, целый день терпеть такую духоту?..

Распахнув полог, Ольжана подползла к краю скамьи, но даже не выпрыгнула из кибитки, чтобы размять ноги. Так и осталась сидеть – вроде внутри, а вроде и сна ружи.

– Ба, госпожа Ольжана, – заметил Лале, потягиваясь. – Это что же, скоро пойдёт ливень? – И пояснил: – Вы хмурая как тучка.

Ольжана почти улыбнулась от его тона, но решила сдержаться.

– Сами вы тучка.

Она передала Лале покрывало, и тот расстелил его прямо перед кибиткой.

– Попейте воды, – предложил он. – А лучше нагрейте её, я сделаю вам чай.

В предыдущие жаркие дни он отпаивал её чаем, который – горячим! – пили кочевники хал-азарских Исурпесков, и в первый раз это показалось Ольжане таким странным, что она решила: Лале над ней издевается.

Самого Лале кубретский зной совсем не трогал – наоборот, он будто бы стал веселее, точно попал в родную стихию. Его лицо, в отличие от Ольжаниного, не пошло красными пятнами от солнца, а красиво подзагорело за последнее время. И он в которой раз отказался менять подрясник на простую господарскую рубаху, хотя Ольжана и заявила, что на него ужасно жарко смотреть. Хотя, честное слово, Ольжана совсем бы на него не смотрела. Она всё ещё винила себя из-за неслучившегося поцелуя – ну кто её просил?.. – а попытка Лале всё уладить только сбивала с толку.

С того дня Лале больше не позволял себе лишнего, а Ольжана делала вид, что ничего не произошло.

– Ладно, – сказала она, спрыгивая на землю. Удостоверившись, что на вёрсты вокруг ни души, достала котелок, нагрела воду для чая и разогнала вокруг себя душный воздух свежим ветерком.

Через четверть часа она подобрела настолько, что даже перестала хмуриться, но под открытым небом не осталась – опять забралась в кибитку.

– Снова скажете, – полюбопытствовал Лале, – что вам слишком нехорошо, чтобы учиться?

Он опустился на покрывало перед кибиткой, скрестил ноги и теперь пил чай так, будто на самом деле сидел в шатре посреди пустыни. Даже чарку держал как нарисованный человечек из книги про нашествие племён-джадуков.

Ольжана пожала плечами:

– Скажу. – Хотя ей уже не было настолько нехорошо.

Лале вздохнул.

– Превеликие Длани. – Он нарочито грустно покачал головой. – Чем же вас развеселить? Ведь сегодня такой чудесный день.

Ольжана чуть не расплескала чай.

– Ну разве что для башильеров, которые скучают по хал-азарскому пеклу.

– Нет-нет, – улыбнулся Лале, делая глоток. – Для тех, кто постигает хал-азарское колдовство. Разве есть погода лучше для того, чтобы творить восточные чары?

Ольжана по-прежнему разбиралась с философией хал-азарской волшбы. За простыми словами – касты придворных, воинов, целителей… – скрывались пласты восточной мудрости. Принципы менялись от одного столетия к другому, разнились от одной области к другой. На развитие колдовской науки влияли изобретатели, завоеватели-джадуки и даже визири, с которыми не были согласны колдуны, – в результате раздора они переезжали в другие земли, где основывали новую школу… То ли Ольжана худо-бедно поняла основы, а то ли Лале сжалился – и предложил ей почитать о настоящих заклинаниях.

– Ну, – протянула Ольжана с сомнением, болтая чай в чарке. – У меня голова ещё побаливает. – Глянула на Лале. – Может не получиться.

В прошлый раз не получилось, и Ольжана сильно расстроилась.

– Не страшно. – Лале отставил пустую чарку. – Хотя бы попробуете. Идёт?

Ольжана задумчиво пожевала губу.

– Да ладно вам, – успокоил её Лале и поднялся. – Вы же не на уроке в Чернолесье. Кто вас осудит?

Ольжане до сих пор казалось странным, что башильер переводил ей колдовские книги, но она не могла справиться с хал-азарскими текстами без Лале. Она окинула кибитку страдальческим взглядом.

– Можно попробовать, – согласилась наконец. И тут же добавила: – Но немного.

– Немного, – кивнул Лале.

Допив чай, Ольжана отыскала книгу в красной обложке и передала её Лале. Этот труд написал чародей из касты воителей – Лале рассказывал, что некогда тот был главным телохранителем эмира Альсабры. (а Альсабра – не преминул просветить – считалась городом-садом, жемчужиной хал-азарского побережья). В общем, как поняла Ольжана, тот телохранитель был мужчина влиятельный: он заработал состояние на службе эмиру и на старости лет решил пообучать юных колдунов.

Лале уложил книгу на колени, стал читать.

Отрывок объяснял, как наворожить кобру. Для этого нужно было взять солнечный свет – но не просто заклясть его, как сделала бы Ольжана, если бы решила зажечь огонь. Нет, свет нужно было задержать в себе и будто бы преломить через себя, как сквозь линзу. Свет должен был созреть внутри чародея, настояться и стать силой, из которой можно было бы слепить что угодно.

Лале вычитал, что настоящие чародеи-воители творили подобные чары вне зависимости от времени суток. А лучшие из них могли наворожить целое войско из золотого света, даже если охраняли караван, остановившийся на ночь в пустыне. Там, говорил Лале, ночами холодно – но что таким чародеям и холод, и темнота?

Однако Ольжане хоть змейку бы выстрадать. В прошлый раз получился только сноп бестолковых искр.

Настраиваясь, как велела книга, Ольжана закрыла глаза и задышала мерно и глубоко. Руку она положила себе на живот, словно могла почувствовать чародейскую силу. Мельком глянула на Лале сквозь ресницы: он по-прежнему сидел напротив, на покрывале, но вместо того чтобы смотреть в книгу, смотрел на неё.

– Не отвлекайтесь, – велел он строго.

Ольжана скуксилась, но послушно сжала веки.

– Вы должны, – переводил Лале, – отпустить лишние мысли и почувствовать, как вас наполняют тепло и свет. Они просачиваются сквозь кожу, попадают в жилы и разносятся по органам с кровью.

«Отпустить лишние мысли» – самый бесполезный чародейский совет, какой только можно было дать ученику, но Ольжана встречала его во множестве наставлений. Она сидела на жёсткой скамье кибитки, вспотевшая, переживающая то из-за чудовища, то из-за грядущего суда в Тержвице, то из-за того, что её не считал привлекательной монах – ну как она могла ни о чём не думать?.. Прогонишь одну мысль – влетит следующая, назойливая и шумная, как жужелица.

Она вздохнула.

Зачесался нос.

– Свет, – напомнил Лале. – Сквозь кожу. Наливается силой в костях и мышцах. Пускай вы не видели кобр, но ужей-то уж точно видели. Представьте, что они вьются, как сосуды внутри вас…

Ольжана снова приподняла веки. Лале всё так же смотрел на неё: глаза внимательные и чёрные, прямо как у восточных разбойников из сказок. Левая нога согнута на покрывале, правая – приподнята так, чтобы можно было опереться о колено.

– Это так в книге написано? – спросила Ольжана недоверчиво. – Про ужей, которыми можно заменить кобр? И всё остальное?

Лале приподнял брови.

– А что не так?

Ольжана поелозила на месте.

– Вы уж не обижайтесь, – попросила она, – но иногда мне кажется, что вы не всё берёте из книги. Что-то добавляете от себя, потому что это кажется вам правильным, но… – Развела руками. – Вы всё-таки не колдун, чтобы так додумывать.

Лале скупо улыбнулся.

– При всём уважении, госпожа Ольжана. Если бы я переводил каждое слово хотя бы только в этой части про кобру, вы бы умерли от скуки. – И пояснил мягко: – Труд написан языком образованного хал-азарца.

– Не для моих мозгов. – Ольжана расправила юбку. – Поняла.

– …Тут сказано, что кобру в воображении можно заменить на любую другую змею, но едва ли вы знаете тех, что здесь приведены…

– Ладно. – Ольжана вскинула руки. – Простите. Вы поступаете верно. Просто мне не то показалось.

Если бы она сама переводила книгу, то не отрывала бы взгляда – это казалось ей разумным. Но сколько бы Лале не читал ей про эту кобру, он чаще смотрел на неё, чем на текст, да и в целом держался так уверенно… Ах Длани, одёрнула себя Ольжана. Конечно, он просто знает этот труд и понимает, как упростить его для неё, – разумеется, он ничего не добавляет от себя.

Ольжана снова закрыла глаза. Распереживалась из-за глупости, которую сейчас сказала, сплела пальцы в замок и ощупала грани обломанных ногтей. Потом вспомнила, что они с Лале ещё не в дороге, и забеспокоилась сильнее.

– Госпожа Ольжана, – произнёс Лале умиротворяюще, – расслабьтесь. Вам же посоветовали ни о чём не думать.

Не могу, отозвалась Ольжана мысленно. Прикусила губу.

Лале повторил отрывок про змей, свет и ход сосудов, а Ольжана расправила плечи и велела себе: соберись. Попереживает чуть позже. В конце концов, эта учёба нужна ей, а не Лале – он-то просто развлекается. Она представила, что свет заполняет её, как дождевая вода – бочку, и змеи-сосуды несут мерцание по её телу, стекаются к сердцу, разветвляются в органах… В пальцах они истончались, превращаясь в солнечных змеек толщиной в волос.

– Потом, – наставлял Лале, – вы должны уплотнить в себе этот свет и ощутить его, как ещё одну мышцу, которой сможете управлять.

Солнечные змейки сплелись друг с другом в воображаемый сверкающий тяж. Натянулись в её руках, как вожжи.

– А следом, – говорил Лале бархатно и тихо, точно боялся её спугнуть, – эту мышцу нужно сократить.

Тяж укоротился и раздался вширь, как натянутая пружина.

Щ-щёлк!

Перед закрытыми веками полыхнуло. Пальцы прострелило жаром, но боль тут же стекла с них, вязкая, будто масло. Ольжана распахнула глаза и испугано выпрыгнула из кибитки.

На траве перед Лале корчилось золотистое существо длиной в локоть – конечно, не кобра с картинок, и даже не уж, а какой-то червяк: голова толще, чем хвост. Глаз нет, вместо рта – прорезь. Ни чешуи, ни шерсти – только кожа, бликующая, как солнечный зайчик.

Пальцы Ольжаны задрожали, и, чтобы успокоиться, она обвила себя руками. Выдохнула с омерзением:

– Что это?

– Ваши чары, – просиял Лале. Он отложил книгу и тяжело поднялся. – Ну смотрите, какая вы умница. Гораздо лучше, чем в прошлый раз.

Ольжана покачала головой. Окинув червя взглядом, грустно заключила:

– Буэ!

Но Лале, хоть и знал трактаты о колдовстве, явно не был искушён в том, чтобы самому наблюдать чары. Вид несчастного уродца привёл его в восторг. Он склонился над червём и, желая его коснуться, легонько поддел носком – Лале не ходил с тростью с тех самых пор, как уехал Юрген.

– Как думаете, – Ольжана запустила дрожащие руки в прорези юбки, в карманы, – ему больно?

– Этому созданию? Нет, что вы. – Лале качнул головой. – В книге ведь написано, что это просто свет. – Пожурил ласково: – Вы меня не слушали?

Червь извивался у их ног. Ольжана попривыкла к нему и села на корточки рядом, ткнула пальцем в солнечную кожицу: ощущение – обыкновенное дневное тепло.

– А что с ним теперь делать?

– Если верить достопочтенному Афару из Альсабры, то ничего. – Лале протянул ей руку, и Ольжана неуклюже поднялась с корточек. – Создание само растает на солнечных лучах. Вы всё-таки пока ещё не мастерица в этом, так что… думаю, нам недолго ждать.

Червь ползал на одном месте, перекатывался со спинки на брюшко – хотя Ольжана не различила у него ни спинки, ни брюшка; создание выглядело недоделанным – словно мазок солнечной краски.

– «Не мастерица», – фыркнула она. – Мягко сказано.

Но Лале всё равно выглядел таким довольным, будто стал свидетелем невиданного волшебства. Он посмотрел на Ольжану с теплом и гордостью, как учитель – на способную ученицу, и Ольжана едва сдержала смех.

– Это потому что вы не колдун. – Она вытерла вспотевший лоб и осмотрела округу, но вновь вернулась взглядом к червю. – Меня бы не похвалили, если бы я создала такого уродца при Йоваре или госпоже Кажимере.

– Но ваших наставников здесь нет. – Лале наклонился, поднимая книгу. – Не всё ли равно, что бы они подумали?

Ольжана растёрла виски.

– Наверное, всё равно. – Вмиг она почувствовала себя такой уставшей, что впору рухнуть и тут же заснуть. Надо же, страшненький червь, а сил забрал как настоящий. – Но ваша радость забавна.

– Нет-нет. Вы правда молодец. – Лале принялся скатывать покрывало. – Вы же раньше никогда такого не делали, а вот пожалуйста. – Усмехнулся. – Маленькие шажки к большому будущему.

На вкус Ольжаны, Лале действительно впечатлился куда сильнее, чем она того заслуживала, но винить его не могла – что с него взять? Даже прочитав уйму трактатов, не-колдун останется не-колдуном, и чары будут казаться ему чем-то сказочным. Однако вечером того же дня Лале, желая её порадовать, раздобыл у кубретской торговки пышную лепёшку с орехами и мёдом, и, пока они ели, глядя на заходящее солнце, Лале рассказывал Ольжане очередные истории про хал-азарских колдунов и смотрел на неё с такой нежностью, что Ольжана обречённо поняла: следующие дни она будет учиться ещё усерднее.

* * *

Чарне казалось: если бы Юрген мог прорыть ход под землёй, минуя горные тропы, он бы это сделал. Всё что угодно, лишь бы быстрее добраться до Тержвице. Но как назло, природа им не благоволила. Дорога, по которой они шли – между склоном и ущельем, – оказалась погребена под обвалом, и Юрген чуть не взвыл от досады. Даже захотел пробираться через осыпь – пробежит, мол, сверху и окажется на той стороне.

Видят Тайные Люди, Чарна была невероятно спокойна последние дни. Она была мила, учтива, тиха, во всём Юргена поддерживала, не лезла к нему с разговорами – но тогда не выдержала и выразительно постучала пальцем по лбу.

– Ты совсем, что ли? – И красноречиво указала на ущелье. – Камни покатятся, и всё. Точно окажешься на той стороне.

Юрген беспокойно шагал назад и вперёд, бранился сквозь зубы. Чарна испугалась, что он сорвётся в ущелье и без переправы через осыпь – не такой уж широкой была дорога, чтобы свободно расхаживать по ней человеческими ногами. К тому же дорога опасно нависала над обрывом: внизу – слоистые склоны с шапками кудрявых крон и бурлящая река. Чарна даже обрадовалась, что не придётся идти здесь дальше: мирно вернутся к большаку – целее будут.

– А что ты предлагаешь? – ощетинился Юрген. – Возвращаться? Делать огромный крюк?

– Нет, что ты, – ответила Чарна медово. Отлепила от щеки прядь волос. – Лучше переломать все кости. Да и кто накормит бедных падальщиков, если не мы?

Юрген стиснул зубы, прижал ко рту кулак.

– Ладно, – сказал он наконец. – Идём назад.

И они пошли.

С каждой верстой Юрген даже в теле пса становился всё нетерпеливее и мрачнее. Наверное, если бы с ним не было Чарны, он бы совсем не ел и не спал. «Кому ты сделаешь лучше, если загонишь себя до смерти?» – возмутилась Чарна на одном из привалов. И добавила мысленно: «И меня». О, Юрген всегда торопился, но сейчас… Сейчас даже он уставал от этой бешеной гонки от рассвета до заката.

– Хватит! – взмолилась Чарна на другой день, обернувшись девушкой прямо у большака: кошачьи лапы больше не держали. Тут же рухнула наземь, пытаясь отдышаться. – Юрген, это невыносимо.

Ей было всё равно, скажет ли Юрген, что не звал её с собой, и увидит ли кто-нибудь её превращение. Горы вокруг казались мутными, солнце палило. Даже человеческое тело Чарны оказалось потным, разбитым, неповоротливым; она так и лежала в пыли, пытаясь нащупать бурдюк с водой.

Она услышала, как превратился Юрген. Сел рядом. Помолчал.

– Идём в тень, – предложил он наконец, и его голос звучал хрипло, надломлено. – Передохнём.

Так Чарна поняла, что победила. И дальше – больше: следующим вечером они рано остановились на ночлег. Ещё не стемнело, когда они отыскали в горах заброшенную языческую кумирню, и Юрген согласился, что это неплохое место и нет смысла рвать из себя жилы, желая пройти ещё немного.

Каменная кумирня посвящалась старым кубретским богам и по форме напоминала шатёр с отверстием в крыше. На стенах – местами отколотые каменные же узоры из выпуклых гранатов и виноградных лоз. Внутри было пусто, всего одна комната, но Юрген обследовал кумирню с мальчишеским любопытством. Ощупал углубление в полу, видно, заменявшее жрецам алтарь, оглядел шероховатые стены и даже обнаружил вход в подпол, куда быстренько слазил – только светлая макушка мелькнула.

– Наверное, тут хранили еду, – предположил Юрген, выбираясь. – Лесенка отличная, каменная. Посмотришь?

Чарна вскинула бровь.

– Оно мне надо?

После очередного дня дороги ей хотелось только умыться, поесть и завалиться спать.

Вниз по предгорью, недалеко от кумирни, текла речка, и Чарна направилась к ней, оставив Юргена исследовать заброшенное святилище. Ещё не загорелся закат, и предгорье золотило ласковое вечернее солнце. Берега речки были неровными, сильно возвышающимися над водой, и Чарна, желая найти спуск поудобнее, дошла до какой-то пещеры: в мшистом холме зиял её чёрный вход. Чарна мысленно хмыкнула: хорошо, что они с Юргеном отыскали кумирню раньше, чем эту пещеру. Иначе пришлось бы ночевать здесь, а даже на камнях святилища лучше, чем в пещерной сырости.

Спуска поудобнее не нашлось, но Чарна решила не возвращаться обратно. Достала из сумки кусок мыла, скинула с себя одежду и вместе с вещами скатилась к реке. Выполоскав одежду, Чарна вытащила её на берег и оставила сушиться, закляв закатные лучи, а сама выплыла на середину речки и легла на спину.

Вода была теплее, чем во всех горных речках, которые встречались ей на пути, – даже не хотелось согреваться чарами. Чарна лежала, не думая ни о чём, слабые волны качали её тело, а солнечные блики перед глазами превращались в багряные. Волосы колыхались в воде, как речные змеи, и Чарна играючи пропустила их сквозь пальцы.

Хорошо.

Её мышцы наконец-то расслаблялись. Горы окаймлялись закатным светом, но ветер оставался по-летнему жарким. Вода уносила усталость, грязь, пот, нежеланные мысли, и, если бы Чарна не знала, что ей завтра снова в дорогу, так и осталась бы лежать здесь до скончания времён. Она закрыла глаза и позволила воде накрыть себя с головой.

Вынырнув, вытерла лицо, размяла шею и плечи – и только тогда увидела, как из пещеры выбралось животное. Может, их сегодняшний ужин?

Чарна подплыла ближе к берегу. Закат остался по левую руку, а пещеру уже скрывал вечерний полумрак. Желая рассмотреть животное, Чарна приподнялась, уперлась ногами в илистое дно, и, когда вода щекотнула её под грудью, запоздало подумала: вдруг это животное – чародей? И тут же отогнала от себя эту мысль: зачем чародею прятаться в пещере? А уж с любым животным Чарна справится. Только бы одежду не разорвало.

Но не одна Чарна была любопытна. Животное учуяло её и подошло к обрыву – Чарна различила, что это был крупный волк. Он повёл мордой, потянулся… И только тогда Чарна поняла, насколько же он был крупный.

Под ложечкой засосало.

Чарна попятилась к середине реки.

Волк приподнялся на задние лапы: теперь он выглядел не как животное, а как усталый человек с согбенный спиной. Чарна различила, что его морда казалась подпалённой – костяной маски не было, ведь, как рассказывала Ольжана, её в Тачерате содрал пан Авро. Вынюхивая, чудовище подошло ещё ближе к обрыву, и под его лапой покатились мелкие камешки.

Один его глаз пылал жёлтым огнём. Второй выглядел то ли заплывшим, то ли прищуренным: точно, вспомнила Чарна, оно ведь теперь одноглазое.

«Я не Ольжана, – подумала она отстранённо. – Я ему не нужна». Но чудовище ловко, с изяществом матёрого хищника спрыгнуло к реке.

Выходило, это она – его ужин.

Чарна закричала:

– Юрген!!!

Но мог ли он услышать её на таком расстоянии?..

– Юрген!

Чудовище крадучись подошло к воде, а Чарна, хлестнув по речной глади, окатила его шквалом острых брызг. Чудовище отряхнулось и зарычало, а Чарна похолодела ещё сильнее.

– Ю-юрген! – завопила она снова, и голос сорвался. Чарна бросилась на середину реки, усиленно гребя руками, но поняла, что до противоположного берега добраться не успеет.

Она постаралась вновь заклясть воду, но от ужаса ничего не вышло. Потом стиснула кулак, выбросила его в воздух, и резкий поток ветра обдал Сущность из Стоегоста. Чудовище клацнуло зубами, шерсть его встала дыбом, и Чарна призвала ветер помощнее, тот полоснул по волчьей морде. Разъярившись, чудовище зарычало снова – плотоядно и утробно.

Рык его продолжился, размножился многоголосием, и Чарна не сразу сообразила: рычало не одно животное, а два. С обрыва к реке рухнула лохматая пёсья тень. Пёс с разбегу впился зубами в лапу чудовища, и Сущность, будто бы даже ошалевшая от такой наглости, отшвырнула его с такой силой, что пёс перекувыркнулся, ударился о берег и превратился в Юргена.

Юрген поднялся, стоя в воде по щиколотку, и выставил вперёд руку. Между ним и чудовищем – расстояние всего в несколько шагов.

Чудовище шумно раздувало ноздри. Юрген глядел в его единственный глаз и выжидающе молчал.

Чарна по-прежнему барахталась в реке и мысленно кляла себя на чём свет стоит. И это она-то – способная ученица Йовара, прожившая семь лет в Чернолесье!.. Только и смогла, что сотворить парочку заклятий и позвать на помощь.

– Тихо, – сказал Юрген спокойным низким голосом – так, как обычно разговаривал с чернолесскими чудовищами. Он смотрел на него, почти не моргая. – Тихо, дружище.

«Дружище» сгорбилось, повернулось к реке отсутствующим глазом и вмиг показалось Чарне каким-то… потрёпанным и жалким, словно побитая собака.

– Всё хорошо. – Юрген едва качнул рукой. – Хорошо. Не злись.

Чудовище припало к земле. Дёрнуло мордой, опасно сверкнуло жёлтым огнём – и тут-то оказалось, что оно не пряталось и не горбилось, а готовилось к прыжку. Лапы его выпрямились, зубы обнажились в оскале, и вокруг клыков скользнул длинный язык.

Чарна завизжала опять:

– Юрген!

Она уже видела как наяву: тело Юргена, смятое под когтями, розовая плоть и обнажённые кости, вывернувшиеся с тошнотворным хрустом, – но Юрген успел прижаться к склону, и чудовище приземлилось на мелководье. Юрген тут же взмахнул руками, и вода вокруг Чарны забурлила, хлынула к берегу и обратно, утягивая чудовище за собой.

Юрген рявкнул:

– Бежим!

Чарна закляла воздух и подтолкнула себя к Юргену колдовством. Не успела рассмотреть, как в реке боролась Сущность – различила лишь чёрную шерсть да белые пузыри, – и, пока Юрген ещё удерживал эти чары, перебросилась через первую попавшуюся ветку. Кошкой взлетела по берегу-склону, бросилась назад к кумирне. Услышала за собой бег четырёх Юргеновых лап и взбешённый рык чудовища.

Как ни был силён Юрген, утопить чудовище он не мог – и когда они уносили ноги, Сущность кинулась за ними. Чарна неслась, едва разбирая дорогу, и у кумирни Юрген её обогнал. Он перекинулся в юношу и, схватив её кошачье тело, отворил дверцу каменного подпола и спрыгнул с ней в темноту.

Над Чарной полыхнуло колдовство: Юрген запечатал подпол.

Сверху громыхнуло, лязгнуло зубами от досады.

Юрген устало сполз на каменный пол и выпустил Чарну. Её кошачьи глаза хорошо видели в совершенной темноте: то, как Юрген откинулся на стену и хмуро глянул на дверцу. Сущность скреблась, высекая мерзкий звук.

– Ну и как тебя угораздило?

Голос такой спокойный, что Чарна обомлела. Но под оборотничьей кожей она была голой и мокрой – конечно, не стала перекидываться для того, чтобы ответить.

Чудовище зарычало.

– Да пошло-о ты, – выплюнул Юрген. – Порычи ещё тут.

Иногда казалось, что воспитание Йовара всё-таки оставило на нём след. Но Чарна отмахнулась от этих мыслей – не время. Она насторожённо осматривалась: куда можно забиться, если чудовище всё-таки доберётся до них? Но подпол был крохотный, не спрячешься.

– Расслабься, – сказал Юрген, уловив её напряжение. – Ничего оно нам не сделает. Камень крепкий, а мы с тобой даже не Ольжана. Порычит ещё немного и пойдёт за ней.

Расслабься?!

Он правда в это верил или просто успокаивал? Чарну не трогало, что там с Ольжаной, а вот за них самих она переживала так, что маленькое кошачье сердце колотилось о рёбра. Вспомнила некстати: когда они с Юргеном уходили из Чернолесья, Йовар дал им мешочек соли и серебряный кол – мол, против чудовищ. Но что такой твари какая-то соль? Не чернолесский дух ведь. А кол, кол – что им сделаешь? В зубах у Сущности поковыряешься?

– Это потому, что мы сделали крюк, – произнёс Юрген угрюмо, глядя в потолок. – Вот и встретились.

Да не плевать ли почему?! Чарна зашипела и сжалась в комок. Хоть бы поскорее всё закончилось, хоть бы закончилось… Подумала мельком: вот и ещё одно доказательство, что чудовище создал не правда приложил к нему руку, обязательно бы вшил в тварь нечто, позволившее ей узнать Юргена. Ладно другие ученики, а вот Юрген… Нет, Йовар бы не позволил любому своему творению причинить ему зло.

Йовар. Если бы Йовар.

Хотя Чарна никогда не верила, что учитель в этом замешан.

Вскоре скрежет прекратился. Как Юрген и предсказывал, Сущность осознала, что из них не вышла лёгкая добыча, но осторожность ещё никому не вредила: вдруг чудище просто затаилось? Поэтому они решили заночевать в подполе. Юрген стянул с себя след солнечного тепла и зажёг колдовской огонь. Так и остался сидеть у стены, прикрыв глаза. Приглушённым кошачьим зрением Чарна разобрала, что у него на щеке темнела грязная ссадина, а рукав был разорван. Видимо, так сильно приложили в пёсьем теле, что даже на человеческом отразилось.

– Хорошо, что мы чародеи, – заметил Юрген угрюмо. – Были б обычными людьми, не убежали бы.

Хорошо, что хотя бы один из них чародей достаточно сильный, чтобы задержать чудовище. И что в кумирне оказался подпол. Чарна фыркнула: если бы Юрген погиб, она бы никогда себе этого не простила. Дура, ругала она себя, зачем позвала на помощь? Неужели она не смогла бы справиться сама? Может, стоило попытаться лучше?.. Хотелось верить, что она больше никогда не столкнётся с Сущностью из Стоегоста, но кто знает.

Чарна забилась в угол и пообещала себе: если будет следующая встреча, то она не испугается чудовища так, как сегодня.

* * *

За последнее время Ольжана увидела столько постоялых дворов и чужих домов, что они сливались для неё в одно. Ольжана почти не запоминала их хозяев – не могла воскресить в памяти лицо человека, у которого останавливалась в сего несколько дней назад, что уж говорить о большем? Но она сразу поняла, что старика Гариба запомнит надолго.

Это был добродушно-рассеянный кубретец с редкими седыми прядями, зачёсанными на висок, и розовым пятнышком на длинном горбатом носу. Он жил в деревне у косогора – один в крепком каменном домишке – и после ужина, когда Лале ушёл, а Ольжана вызвалась убрать со стола, нечистый дёрнул её спросить про хозяйство, мол, не тяжело ли вести его в одиночку… Старик Гариб сидел на пыльном узорном коврике и вытирал тарелки. Не поднимая головы, сказал так же мягко, как говорил всё остальное:

– А куда деваться. – Отложил тарелку, взял следующую. – Дочку месяц назад волк задрал. – Поднял на Ольжану глаза, добрые и влажно-тёмные, как у оленя. – Больше и нет никого.

Ольжана опустила тарелку обратно в чашу с мыльной водой. Хорошо хоть не выронила.

Проглотила ком в горле. Выдавила:

– Мне очень жаль.

Старик Гариб печально улыбнулся.

– У нас не принято делиться с гостями бедами, – признался он. И пожурил себя: – Плохой, плохой я хозяин… И так ты убираешься в моём доме, где это видано?

Ольжана в который раз заверила его, что, если не поможет ему, будет чувствовать себя ужасно, и он оказывает милость, позволяя ей сделать это. А после, протерев стол и вылив грязную воду, вышла во двор – искать Лале.

Лале сидел на приступке у сарая и, закатав рукава подрясника, гладил цепную собаку. Ольжана побаивалась всех больших собак, кроме Юргена, а этот пёс был особенно огромен, лохмат и сер, но млел от того, как Лале гладил его за ушами.

– Не бойтесь. – Лале подвинулся, освобождая ей место. – Это славный малый.

Ольжана недоверчиво глянула на пса. Когда они приехали, он рвался с цепи и захлёбывался визгом и лаем.

– Не знала, что вы такой любитель собак.

Лале не ответил, только потрепал пса по загривку. Ольжана скользнула взглядом по рукам Лале – (загоревшие, с тёмными волосками. Пришитое предплечье было шире и смуглее, чем родное), – и мельком подумала: ей нравилось, когда Лале закатывал подрясник до локтей. Мог бы закатывать и почаще. Но сейчас было не до этого, поэтому Ольжана села на приступок и зашептала:

– У хозяина дочку месяц назад задрал волк.

Лале не поменялся в лице, но взгляд стал сосредоточеннее и острее.

– Я думаю, – процедила Ольжана, – это оно.

– Мы не проезжали здесь, госпожа Ольжана. – Рука продолжила гладить холку пса. – Это мог быть обычный волк.

– С чего бы обычному волку нападать летом? – Ольжана стиснула кулаки. – Что, еды мало? – Махнула в сторону леса на горе. – Месяц назад мы уже были в Кубретском господарстве. Вряд ли чудище идёт за нами след в след и не отклоняется ни на шаг…

Лале поднял глаза и посмотрел на домишко. В окне мелькнула фигура старика Гариба.

– Это мог быть больной волк, – проговорил Лале. – Озверевший. Вышел из леса и напал на девушку.

– Много ли таких волков? – Ольжана стиснула пальцы и сгорбилась, как от боли. – Ещё по Стоегосту было понятно, что чудище хоть и преследует меня, но не гнушается нападать на других. А ту мазарьскую деревню помните? И двух мужиков?.. А третьему – третьему живот вспороли, и…

– Конечно помню, – ответил Лале холодно. – Я ведь этот живот и шил. И снова, госпожа Ольжана: нас здесь не было, а чудовище идёт по вашему следу.

– Может, оно делает крюк, пока ищет логово для сна. Или дорогу покороче…

– Не додумывайте, – перебил Лале так, что Ольжане стало неуютно от его тона. – И успокойтесь. Пожалуйста.

Ольжана дёрнула плечами.

– Ладно. – Она встала. – Как скажете.

Внутри забурлило не только от вины, но и от обиды на Лале – тяжело, что ли, было её выслушать? В конце концов, Ольжана говорила разумные вещи, ведь даже госпожа Кажимера не знала наверняка, как двигалось чудовище, и в начале лета они с Лале ехали по Кубретскому господарству с юга на север, а теперь снова – с севера на юг… К тому же вдруг дочь старика Гариба погибла не в здешних местах, а отправилась на ярмарку или к родственникам, и там её нашла смерть… По-хорошему надо было расспросить, но не станет же Ольжана бередить раны несчастного отца.

И душить в себе слабую надежду, что это был простой волк, – не будет.

Ольжана суетливо поправила платок. Она не знала, скольких невинных людей задрало чудовище, и старалась о них не думать. Понимала, что это неправильно, но оправдывала себя: в конце концов, Ольжана всего лишь человек и как ей не спятить от мысли, что она ведёт за собой смерть?

Надо что-то делать, сказала она себе. Надо уже что-то делать. Но что?

– Ну, будет вам, – сказал Лале, тоже поднимаясь. – Я поговорю с хозяином и всё узнаю.

Глаза Ольжаны расширились.

– Вы что? – Она скрестила руки на груди. – Старик скорбит и вряд ли хочет, чтобы его расспрашивали.

Лале болезненно улыбнулся.

– Я служитель Дланей, госпожа Ольжана. Общаться со скорбящими – часть моей работы.

И переубедить его она не смогла.

Лале говорил со стариком Гарибом до глубокого вечера. Ольжана уже устроилась в части домишка, который им выделили, на лежанке, укрывшись тонкой простынёй. От кухни с Лале и Гарибом её отделял лишь подвешенный к потолку отрез ткани, но голоса были тихи, и Ольжана не могла разобрать слов. Ей казалось, что старик говорил, и плакал, и снова говорил, а Лале его успокаивал, и это длилось так долго, что Ольжана даже провалилась в сон. Она встрепенулась, только когда пришёл Лале и опустился на свою лежанку. Но хоть лежанок было две, места всё равно не хватало, и Ольжана сонно отползла поближе к стене.

– Это был простой волк, госпожа Ольжана, – сказал Лале ей на ухо. От шёпота пошли мурашки. – В здешнем лесу развелось много больных волков. Уже нескольких подстрелили. Говорят, такое странное лето.

Даже спросонья Ольжана поняла, что он может лгать, чтобы её успокоить. Жертв от этого меньше не станет, но проще не знать человека, на которого она навлекла беду. Только Ольжана не стала спорить. Пускай.

В стене над ними зияло крохотное оконце. Через него сквозило летней прохладой. Отрез ткани, тёмный в ночи, едва колыхался, и где-то за ним укладывался спать старик Гариб.

Жужжал комар. Ольжана поджала ступни, чтобы не выглядывали из-под простыни и комар за них не укусил.

Лале лёг. Из-за нехватки места казалось, что они спят на одной кровати, и, хотя Лале её не касался, Ольжана будто бы ощутила спиной тепло его тела. Она приказала себе: перестань. Ей всё ясно дали понять, пусть потом и поцеловали пальцы, чтобы она не расстраивалась слишком сильно.

Будь всё иначе – и не будь это чужой дом с чужим человеком за отрезом ткани, – Ольжана бы обернулась, протянула руку. Погладила бы плечо Лале от локтя до ключицы, приблизилась бы к нему, стала бы целовать его губы, щёки, выступ нижней челюсти, шею… Чтобы не думалось ни о жертвах чудовища, ни о сложностях учёбы, ни о том, какая она неприкаянная и что монах (так-то – молодой мужчина!), проводящий с ней все дни напролёт, заранее отказался от того, что она могла бы ему предложить.

Ольжана разочарованно вздохнула.

– Вы в порядке?

Ольжана приоткрыла глаза и, пользуясь тем, что Лале не увидит, скривилась в ответ.

И притворилась, что спит.

Глава VI. Тержвице

Что ни день, то новая учёба.

Ольжана сидела, закрыв глаза. Она представляла страницу из хал-азарской «Физиологии колдовства»: человек, с живота и груди которого сняли верхний слой, обнажив красные мышцы и белые сухожилия. В нескольких местах – в области лба, горла, сердца и пупка – чернели круги. Так составители книги отметили места, в которых, по их мнению, с особой лёгкостью преломлялась чародейская сила.

Любопытно, почему Лале начал читать Ольжане именно про волшбу с солнечным светом – случайно, может, или запомнил, что ей проще всего вызывать чародейский огонь? Как бы там ни было, Ольжана продолжала упражняться. Сейчас её лоб и живот согревало солнечное тепло, а сердце стучало быстрее, чем нужно, – Лале вычитал, что надо следить и за этим, но тут Ольжана ничего поделать не могла. Главное, она прогнала лишние мысли. Необходимо быть уверенным и спокойным, чтобы преломить в себе свет и превратить его в сырьё для более искусного волшебства.

Грудь и горло тоже обволокло теплом. Ольжана открыла глаза.

Перед ней висело жёлтое облако размером с тыкву – не колдовской огонь, но плотная, как бы сказал Лале, субстанция. Свет, который прошёл сквозь Ольжану так, как сквозь ткань проходила вода, очищаясь от песка и комков грязи. Из таких чар Ольжана смогла бы вылепить что угодно, но пока все её силы уходили на это преломление.

Она выдохнула, и свет перед ней размазался, начал растворяться в воздухе.

– Ну поглядите на это. – Голос Лале из-за спины. – Кто у нас такая умная старательная колдунья?

Ольжана обернулась, перекинула косу на грудь. Попросила:

– Перестаньте.

Перед глазами ещё плясали жёлтые солнечные мушки.

– А вот и не перестану. – Лале кормил Сэдемею яблочными дольками. Потрепал лошадку за ухом и спросил у неё: – Видела, что сейчас сделала госпожа Ольжана? Какой чудесный свет! Клянусь Дланями, не хуже, чем описывал старина Афар.

Ольжана сидела у речного берега. Лале стоял за ней – далековато, конечно, – но махнув рукой, Ольжана сумела зачаровать воду так, что тонкая полоска брызг долетела и до его чёрного рукава.

Лале приподнял брови.

– Нападение на меченого брата, – изрёк он с грустью. – О, ведьмино племя…

Ольжана вздохнула.

– Вы понимаете, что вам не надо каждый раз так меня нахваливать?

– А кто мне запретит? – удивился Лале. Бархатные губы Сэдемеи стянули кусок яблока у него с ладони. – Вы? Едва ли.

Ольжана упёрлась руками в покрывало, полулегла на нём. Дни до сих пор стояли жаркие, но от воды тянуло сладкой прохладой. Берег здесь, в низине, был таким пологим, что река подмывала заросли кустарников, а под водой угадывались крупные донные камни.

Сколько уже было таких речек, озёр, холмов, прилесков – бесчисленных мест для их привалов?.. Ольжана задумчиво почесала лоб. Внутри черепа до сих пор ощущался колдовской жар.

– Печёт, – заметила она, повернувшись к Лале. Легонько постучала себя по голове. – Может, я сделала что-то не так и теперь мои мозги сварятся, как в ко телке?

Лале нахмурился.

– В книге нет ничего об этом.

Ольжана пожала плечами:

– Вдруг пропустили. – Не то чтобы она на самом деле боялась умереть от неправильного колдовства, но уточнить не мешало.

Лале оставил Сэдемею щипать травку под тощим подгорным деревцем, перехватил книгу и сел рядом с Ольжаной. Полистал перед ней страницы – причудливо, справа налево.

– Ничего, – сказал он наконец. – Может, вы заболеваете? Ну-ка…

Он сделал жест, и Ольжана послушно приблизилась к нему, хотя знала, что не заболевает, а жар в голове не был мучителен – скорее, просто отголосок чар. Лале коснулся её лба сухими губами.

– Лихорадки у вас нет, – заметил он.

Ольжана отстранилась. Криво улыбнулась.

– Какой-то не очень целомудренный способ. – Она поднялась. – Всех так проверяете, брат Лазар?

– Ну почему же всех. – Лале развёл руками. – Только молодых господарских женщин.

Ольжана прыснула и глянула на него снизу вверх. Длани, пускай он не относился к ней так, как ей хотелось, но они много пережили вместе. Лале стал ей близким другом. Он поддерживал их общую игривость, разбавлявшую унылые дорожные дни, и не его вина, что он не хотел выходить за пределы этого.

– Жаво-ора. – Ольжана с наслаждением потянулась, упираясь себе в поясницу. – Мне кажется, я вся хрущу. – Она протянула руку Лале, и тот, уцепившись, тоже поднялся. – Едем?

– Едем. – Лале кивнул. – Как голова?

Ольжана отмахнулась.

– Пройдёт.

Лале вновь впряг Сэдемею и, когда Ольжана уже хотела забраться в кибитку, спросил:

– Снова собираетесь сидеть внутри?

– Ну, – Ольжана посмотрела на безоблачное небо, – сейчас довольно жарко. А в чём дело?

Лале поднялся на место возницы.

– Я бы хотел, – признался он, – чтобы вы посидели со мной. Но если вам жарко, то, безусловно…

Ольжана вскинула лицо. Ладонью прикрыла глаза от света и глупо переспросила:

– Зачем?

Ей казалось, что у любой просьбы Лале должно быть разумное объяснение. Мол, сегодня все, кто путешествует без ведьм под боком, обречены собирать все ямы колёсами своей кибитки – в это было проще поверить, чем во что-то другое.

Лале задумчиво потрепал поводья.

– Скучновато смотреть на дорогу, пока вы внутри читаете или спите.

– Скучновато? – поразилась Ольжана.

– Только это мелочи, конечно, и я вас не принуждаю.

Ольжана обошла кибитку, зацепилась руками о перекладину и рывком забралась на возничью скамейку.

– Может, – полюбопытствовала она, расправляя юбки, – это у вас жар? – Она окинула Лале лукавым взглядом. – Длани, брат Лазар! Что-то вы совсем размякли. Давно ли путешествовали в одиночку?

Она думала, что Лале продолжит шутку, но он только потёр щетинистый подбородок.

– Размяк, – согласился он тихо, и Ольжана легонько пихнула его в плечо.

– Ладно уж, – засмеялась. – Поехали. О небеса, и чем прикажете вас теперь развлекать? Пересказывать вашего Афара не буду, даже не просите.

Лале усмехнулся, цоканьем подгоняя Сэдемею вперёд.

– Я и так знаю этот труд почти наизусть, госпожа Ольжана. Он всегда восхищал господарского мальчишку внутри меня: только подумайте – целая книга о восточных воинах-колдунах. В юности я проглотил её за считаные дни, и это-то при том, что ещё плохо понимал по хал-азарски.

– Книги о рыцарях-башильерах впечатляли не так?

– Персты с вами! – Лале покачал головой. – Всё, что я смог раздобыть о рыцарях-башильерах, я прочитал ещё до Хургитана. Нет, истории о мрачном рыцарстве я люблю не меньше, чем о заморском колдовстве.

Ольжана облокотилась о колено, подперла щёку ладонью.

– Порой вы кажетесь мне таким ребёнком, – улыбнулась она. – Вы и рассуждаете о своих книгах с восторгом мальчишки. – Сэдемея вывернула на дорожку к большаку, и Ольжана в последний раз посмотрела на место их привала. – А порой, знаете, я вам ужасно завидую.

– Моей красоте, надеюсь?

Ольжана вздохнула и откинулась назад, к кибитке.

– Тому, что у вас хватило смелости уехать из родной страны. – Она устроилась полубоком. – Я сейчас много читаю о ваших дальних странах и понимаю, что, раз не подхожу ни одному двору тут, может, нашла бы себя за морем. – Ольжана тряхнула кудрями. – Но это не всерьёз. Не думаю, что смогла бы уехать.

Лале мягко натянул поводья, и Сэдемея ровно затрусила к большаку. Кибитка подпрыгнула на мелком камешке.

– А что вас держит? – Лале смотрел на дорогу, а не на неё, и, должно быть, не видел, как Ольжану перекосило.

– В каком смысле? – Она скривилась. – Всё держит. Моя семья – до чудовища я часто к ним наведывалась. Мои друзья. Госпожа Кажимера, которая едва ли меня отпустит. Моё присутствие принесло ей беды, и думаю, она захочет получить от меня хоть какую-то пользу. У меня есть мозги, Лале, чтобы не убегать уже от второго чародея Драга Ложи… Да и куда? И как?.. Мы обсуждали это в Тачерате, помните? Это глупая затея.

– Ну вы ведь сами снова заговорили. – Лале скользнул по ней взглядом. – Значит, не такая и глупая.

Ольжана прикусила губу.

– Давайте не об мне, – попросила она. – Давайте о вас.

– Было бы о чём рассказывать. – Лале мельком погладил себя по переносице. – Я уехал, потому что не видел для себя будущего в этой стране. Вот и всё. – Качнул плечом. – Для этого мне не требовалась никакая храбрость. Храбрым быть нужно, если есть выбор, ну а если нет – чего рассуждать?

Ольжана прищурилась.

– Как у вас получается так много говорить, но ничего не раскрывать?

Лале засмеялся.

– Превеликие Длани, Ольжана. – Осёкся. – Госпожа Ольжана. Я ведь уже говорил вам: я был любознательным мальчишкой, родившимся в крестьянской семье, и, чтобы получить то, что я хотел, мне ничего не оставалось делать, как пойти в башильеры.

– А что, монастыря поближе не отыскалось?

Лале махнул поводьями. Вот так, мол.

– Так получилось, – объяснил он. – Но солгу, если скажу, что это меня не манило. Почти каждый в наших краях обречён умереть там, где родился, не видя ничего другого. Приятно сделать что-то иначе.

– Умирать на чужбине не веселее.

– Сдаётся мне, – отозвался Лале, – умирать вообще не весело.

В деревьях у большака щебетали птицы. Солнечный луч скользнул по лицу, и Ольжана, сощурившись, окинула Лале нежным взглядом.

– Куда вы денетесь, когда всё закончится?

– Простите? – Лале всё так же смотрел на дорогу.

– Скоро будет суд, и, не ровён час, изловят чудовище. А что вы будете делать потом? Останетесь тут или вернётесь в Хал-Азар? – Ольжана легонько потянула Лале за рукав. – Или, может, поедете в Иофат, где станете важным башильером, который будет преподавать послушникам умные науки? Если так, я бы хотела, чтобы вы даже за дубовой кафедрой помнили, как возили ведьму по господарским захолустьям.

Лале криво улыбнулся.

– Было бы славно. Но я… – Он посмотрел на неё странно и будто бы даже горько. – Не думал об этом, госпожа Ольжана.

– Ох. – Ольжана смутилась, сама не зная от чего. – Решите потом, торопиться вам неку…

Прямо перед кибиткой – резкое движение. Бронзовый всполох.

Сэдемея испуганно заржала, отшатнулась, и кибитку повело в сторону.

Лале выругался сквозь зубы. Ольжана ухватилась за скамейку, чтобы не вылететь, и её ощутимо тряхнуло.

– Жавора! – Всполох рассеялся. Сэдемея остановилась, но сердце Ольжаны всё равно оглушительно клокотало. – Что это было? – Ольжана положила руку себе на грудь. – Мне показалось, что-то взорвалось. Или на дорогу вылетела странная птица.

Лале спрыгнул на землю.

– Птица, – согласился он. – Мне тоже так показалось.

Ольжана привстала. Лале обошёл Сэдемею и склонился над дорогой.

– Что за птица будет так сверкать?

– Видимо, колдовская. – Лале поднял что-то с земли, выпрямился. – Смотрите.

В его пальцах трепыхалось перо, охваченное бронзово-золотым свечением.

– Да ладно. – Сердце Ольжаны ёкнуло. – Неужели…

Она тоже спрыгнула наземь, не заботясь, не появятся ли другие путешественники. Взяла перо из рук Лале – совиное, свитое из знакомых искусных чар – и даже не дрогнула, когда оно прыснуло золотыми искрами. В воздухе повисло облако солнечной пыльцы; мгновение, и пыльца сложилась в образ, как кусочки цветного стекла – в витраж: огромное тёмное озеро. Над ним, на плавучих островках в чёрной воде, возвышались остовы домов и исполинский зловещий собор.

Перо задрожало и повернулось на ладони Ольжаны. Кончик его указывал на восток.

Ольжана прочистила горло.

– Значит, – проговорила она, – нас тоже зовут в Тержвице.

– Вас, – исправил Лале мягко. – Но да. Похоже на то. Вы рады?

Ольжана не знала. В животе свернулось странное чувство: облегчение – наконец-то Драга Ложа взялась за дело! – на пару с необъяснимой тревогой.

– Может быть. – Она осторожно перехватила перо. Подняла взгляд на Лале: тот смотрел выжидающе-невозмутимо, точно таинственная птица от госпожи Кажимеры только что не напугала его лошадь. – Вы не пойдёте со мной туда?

– На чародейский суд? – удивился Лале. – Пожалуй, это не для глаз башильера, да и кто захочет меня там видеть… Но конечно, я вас довезу. – Лукаво прищурился. – Или вы уже захотели со мной прощаться?

– Не глупите. – Ольжана вернулась к кибитке и забралась на место рядом с возницей. Задумчиво пожевала губу. – Как думаете, это была настоящая птица? Ну, от госпожи?.. Мне кажется, что какая-то зачарованная. Не её ученица, в общем.

Лале пожал плечами:

– Возможно. – Успокаивающе погладил Сэдемею по шее, сам поднялся на своё место и натянул поводья. – Получается, едем в Тержвице, госпожа Ольжана?

Перо на коленях переливалось блеском.

В Тержвице будет множество людей, чьи жизни Ольжана, сама того не желая, взбаламутила, когда решилась ворожить над Беривоем. Там будет Йовар со всеми учениками – наверняка все затаили на Ольжану обиду. Там будут недружелюбные Ляйда и Уршула, строгая госпожа Кажимера, незнакомый ещё господин Грацек, и Ольжана с чудовищем станут причиной их обсуждений и многозначительных усмешек – какая, мол, дура, в такое дело вляпалась…

– Получается, так. – Она вздохнула и постаралась выпрямить спину.

Это неизбежно, сказала она себе. Пусть обсуждают её и высмеивают, если хотят, но поскорее бы всё закончилось, и тогда, тогда… Тогда она станет свободной.

На следующем распутье кибитка повернула на восток.

* * *

Беда всегда наведывалась внезапно.

Вчера был чудесный вечер. Гостеприимный постоялый двор, уютная комната с видом на горы и вишнёвый сад. Окно с почти что белыми занавесками, горячая вода и вкусный ужин, а после…

(Потом предположит: они слишком резко повернули на восток. Чудовище нашло, как срезать путь. Столько недель придерживались нужной скорости, что Ольжана почти поверила в свою неуязвимость, а сейчас не рассчитали, и…)

ТРЕСК!

В окне – лохматое чёрное тело. Ввалилось внутрь. Сорвало занавески.

Рама выгнулась и захрустела.

Куски ткани задрожали на ветру.

В голове спросонья было горячо и пусто. Ольжана скатилась с кровати, кинулась к двери, но, попятившись, застыла.

Тупица, заорала на себя мысленно. Беги, беги!

Ноги стали неподъёмными. Собственный взгляд оказался таким тяжёлым, что Ольжана не могла отвести его от чудовища: там, где морда раньше соединялась с костяной маской, темнело что-то похожее на засохшую чёрную кровь. Шерсть стояла дыбом. Когтистые лапы мяли простыни, на которых она только что спала: кровать ведь совсем рядом с окном, и, Длани, Длани, чудище почти рухнуло на Ольжану во сне…

В смрадной пасти – багровый язык. Запах был ощутим даже на расстоянии одного волчьего прыжка.

Губа поползла наверх, обнажая жёлтые клыки.

Из горла поднялся рык.

На месте выколотого глаза – пустая глазница и полусомкнутые чёрные веки. Будто кривое подмигивание.

Ольжана заставила себя нащупать ручку двери и похолодела: заперто ведь. Она сама повернула ключ на два оборота, потом ещё вынула его из замочной скважины и оставила у кровати.

Вот и всё, значит. Вот и всё.

Ольжану колотило. Она прижалась к двери спиной, упёрлась ладонями и представила, как тогда, в бане мельника: давным-давно эта древесина была лесом. Только сейчас Ольжана призывала гниль – пусть выползает из-под её пальцев, точит и обращает крепкую дверь в труху, но…

Слишком мало времени.

Ольжана резко обернулась: проще колдовать лицом вперёд. Тут же за ней жалобно скрипнула кровать. Рык прекратился.

Спину окатило болью как кипятком.

Дверь поддалась. В середине стала мягкой, подгнившей, а потом лапы чудовища снесли и её. Ольжана перекинулась через порожек и безумно забилась в птичьем теле, не разбирая, где верх, а где низ. Ей показалось, что рядом закричали. Кто-то выскочил из соседней комнаты – Лале? ещё постояльцы? – но границы зрения скрадывал полумрак. Ольжана обнаружила себя под потолком – она бешено хлопала крыльями, а внизу металось чудовище. Птичью спину тянуло. На хвосте ощутимо не хватало перьев – зацепило зубами.

Окно, подумала Ольжана. Ей нужно окно. Держась к потолку так близко, как только могла – (слишком хорошо помнила: стоит опуститься, и чудовище утянет её за собой), – она долетела до комнаты Лале. Дверь распахнута, сам Лале не внутри – пойдёт; но его окно оказалось прикрыто. Ольжана шарахнулась о ставни и еле протиснулась в образовавшуюся щель.

Спина горела. Из всех мыслей осталась только одна: по крайней мере, у неё не сломан позвоночник, иначе бы Ольжана уже была мертва.

Снаружи пахло вишнями и жаркой ночью. Ольжана постаралась набрать высоту, но не успела даже улететь со двора, как её крылья прострелило болью. Дышать было тяжело, зрение почти померкло – Ольжана различала лишь мутные очертания леса за постоялым двором. Но куда деваться?..

Погони она не слышала – ни рыка, ни нового треска рамы, – но решила, что это ничего не значит: в ушах свистел ветер, а крохотное сердце бухало, как барабан. Она полетела в лес. Дороги не разбирала – неслась сквозь кроны, обдираясь о сучья и хвою. Едва не столкнулась с ночной птицей – ушла вниз, затем опасливо накренилась вбок, но в итоге зацепилась за ветку и перепрыгнула на другую повыше. Удержалась за сук на вершине. Поняла: больше не сможет.

Ольжана прижалась к стволу и распушила перья. Свернулась в комок и стала ждать. Отупевшая от усталости, она погрузилась в состояние между обмороком и дрёмой, но из-за того, что боялась сорваться с ветки, то и дело вздрагивала всем телом.

Вдалеке – ни единого лишнего звука. Никто не рычал, не выл, не ломал кусты и ветки, но Ольжана всё так же сидела и ждала, пока над лесом не запузырился розовый рассвет.

Зачирикали птицы.

Ольжана вспорхнула с дерева, и её крылья свело так, что она чуть не слетела камнем. Задержалась у самой земли, ударилась боком – и превратилась обратно. Её закачало, повело в сторону. Спину снова обожгло. От лопаток до поясницы было холодно и липко, но местами ткань исподней рубашки засохла так, что не отодрать. Поворачиваешься – и рубашка натягивается, врезается в раны…

В животе забурлила кислая волна, и Ольжану вырвало.

Подумала мрачно: ну зато живая.

Только согнувшись напополам, Ольжана осознала, что возвращаться ей придётся босиком. Полуголая и босая – куда это годится? Значит, нужно будет вновь перекинуться в тело малиновки, но на это у неё не осталось сил. Да и куда идти?.. Вперёд? Назад? Откуда она пришла?

Ольжана опёрлась о соседнее дерево руками и уселась в корнях так, чтобы не касаться ничего спиной. Её трясло. Лоб и шея были в холодном поту. Небо просветлело, но, где постоялый двор, понятней не стало. Нужно будет взлететь достаточно высоко и отыскать дорогу.

Во рту остался тошнотворный привкус. Попить бы…

Руки и грудь – сплошь в ссадинах. Щёку тянуло. Ольжана подумала, что на ней сейчас ни одного живого места не осталось: на какую часть тела ни посмотри – найдёшь красную стёсанную кожу, но сейчас эта мысль не вызвала ничего, кроме отрешённого удивления. Собственное тело казалось далёким и чужим.

Ольжана прикрыла глаза.

Она прислушалась, надеясь, что её успокоит утренний шум леса – Сущность ведь не нападает при свете дня, правда? – но потом неподалёку хрустнули кусты.

Ольжана впилась ногтями в ладони.

Заяц? Лиса? Волк?

Чудовище?

Ольжане показалось, что она даже различила шаг четырёх звериных лап. Встала, придерживаясь за дерево.

– Ольжана?

Такого она точно не ожидала. Человек?

– Ольжана! – Лале появился будто из ниоткуда. – Длани…

Он оказался рядом с ней, взъерошенный, как пёс, и такой бледный, что впору принять за мертвеца. Ольжана некстати вспомнила, каким увидела его после нападения чудовища на баню – нет, сейчас Лале был совсем не таким. Тогда он выглядел землисто-болезненным, будто бы оглушённым, а сейчас – лихорадочно-живым, словно его тоже трясло. Впервые на памяти Ольжаны он был не в подряснике, а только в чёрных суконных штанах и нижней белой рубахе – неудивительно, он ведь тоже спал.

– Небо… Как вы? – Лале подхватил её под руку. Смотрел испугано и жадно, точно за мгновение хотел понять, как именно её ранило. – Я думал, вы погибли.

Башильерского знака на нём тоже не было. Как и перстня: на безымянном пальце выделялась полоска более светлой кожи. Лале постоянно носил перстень и загорел под него, но не думала же Ольжана, что он и спит в чёрном железе?.. Сейчас её мысли были до смешного о незначительном.

– Вы меня слышите? Вы понимаете, что я говорю? – Лале осторожно обхватил её лицо так, чтобы не причинить боль. – Ольжана?

Ну понимала. Только с запозданием.

Хотела спросить, точно ли убралось чудовище под утро, но губы не слушались.

– Что оно с вами сделало?

Ольжана заставила себя открыть рот.

– У меня… – Губы задрожали. – Что-то со спиной.

Покачнулась вперёд. Лале перехватил её под грудью, другой рукой сжал её плечо. Почему-то сейчас он показался Ольжане сильнее, чем раньше, – а может, ей просто не было дела до того, удержит он сейчас её или нет.

– Ольжана, – говорил Лале торопливо, – я сейчас посмотрю. Всё будет хорошо. Слышите? Вы в безопасности.

Хотела спросить, как он её нашёл, но тоже не получилось. Да и неважно это, наверное.

Ольжана всхлипнула.

– Ну, ну… – Он погладил её по волосам и привлёк её голову к себе. Лицо саднило, но Ольжана уткнулась Лале в грудь.

И разрыдалась.

* * *

– Утра мы, конечно, не дождёмся?

Лицо Чарны в лунном свете – как у мученицы, готовой принять свою судьбу. Ни удивления, ни надежды. Только лёгкая насмешка в голосе – чем ты, мол, можешь поразить меня, Юрген?

Юрген пожал плечами:

– Ну а смысл? Вот, пришли уже.

Чарна посмотрела на тёмные воды Утопленичьего озера.

– Действительно, – произнесла серьёзно. – Зачем идти в незнакомое чародейское место при свете дня, если можно сунуться ночью?

– Да брось. – Юрген перехватил наплечный мешок. – Что с нами сделается? Лучше же, чем сейчас искать ночлег где ни попадя.

– Согласна. – Чарна указала вдаль. – Что же может случиться в таком приятном месте?

Чёрное озеро – настолько огромное, что противоположного берега не видно даже звёздной ночью. Посередине высилась громадина Тержвице, и растущая луна освещала каскад его куполов и шпилей. В отдалении от собора рассыпались домишки поменьше, и в их крохотных окнах горел свет. На колокольне Тержвице тоже пылал огонь: верный знак, что собирается чародейский суд.

– Всего-то колдуны прошлого затопили пару деревень и осквернили местный рукопоклоннический собор. – Чарна ковырнула носком прибрежные камни. – Какая там история, а? Местные крестьяне убили сына влиятельного чародея? И получили за это?

Юрген пожал плечами:

– Вроде того.

– Совсем отбитые, да?

– Крестьяне или чародеи? – уточнил Юрген, глядя на Тержвице. – Но, думаю, все. Чародеи до гонений чего только не творили, так что неудивительно, если у нескольких крестьян лопнуло терпение.

У воды было прохладно, и Чарна поплотнее закуталась в плащ.

– Спорим, – сказала она, – Кажимера облюбовала это место первой из Драга Ложи?

Юрген усмехнулся.

– Кровь иофатской дворянки потребовала себе замок?

– Возможно, – кивнула Чарна. – Но мне кажется, она не могла не заполучить себе такой символ грозного правосудия.

Мысль была любопытной. А ещё любопытнее, что её высказала Чарна, которую обычно мало заботили другие люди, – Юрген этого не ожидал. Тут же одёрнул себя: фу, мерзкий.

У озера выстроили узкую пристань. Когда Юрген решил пройти по ней, старые доски заскрипели под его ногами, и Чарна добродушно предположила, что пристань сейчас обвалится.

– Спасибо. – Юрген смотрел вниз, на разбухшее дерево. – Я хорошо плаваю.

Лодок у пристани не было – лишь столбцы, к которым следовало их привязывать.

– Ого. – Юрген осмотрел столбцы. – Да тут цепями обмотано… Видимо, чтобы сразу понимали: здесь не забалуешь.

Он осторожно коснулся цепей пальцем и крикнул через плечо:

– Железо не чёрное.

– Сча-астье какое, – протянула Чарна на берегу. – И что ты собираешься делать? Плыть до собора?

От столбцов тянуло чарами, крепкими, как старое вино. Юрген принюхался. Конечно, он не собирался нырять в озеро – подразумевался ведь другой способ, верно?.. Юрген стал разматывать одну из цепей. Конец её уходил в воду.

– Думаю, мы сейчас призовём лодку. – Он обхватил цепь, и чародейское тепло обволокло его ладонь.

Юрген дёрнул изо всей силы, но мог бы и не стараться: цепь потянулась из озера гладко и легко, точно ниточка из шитья. Чёрная вода забурлила.

– Эй! – позвала Чарна с берега. – Ты уверен, что…

Юрген был совершенно уверен. Будто в Чернолесье принимал правила игры таинственной чащи: есть неписаные чародейские законы, и он чувствовал их звериным нюхом. Тержвице – просто место сбора, и само по себе оно не несло угрозы.

– Идём, – махнул он Чарне, глядя, как из озера появляется острый лодочный нос.

На удивление поднявшаяся лодка внутри оказалась пустой и сухой, точно не ждала своего часа на дне. Её борта облепляла тина. Юрген подтянул к себе цепь и, не задумываясь, шагнул в лодку; помог забраться Чарне.

Цепь лязгнула и ушла под воду с тихим плеском. Лодка свободно оттолкнулась от пристани и пошла на глубину.

В чёрной воде отражались звёзды. Огонь на колокольне Тержвице казался второй луной.

– И куда нас несёт? – Чарна сидела в лодке, нахохлившись. – Прямо к собору?

Но до собора они не доплыли. Лодка повернулась к россыпи плавучих домишек в западной части озера.

– Так странно. – Чарна потёрла одну ладонь о другую, пытаясь согреться. – Если затопило кучу деревень, как так получилось, что остались эти островки с домами?

– Может, они стояли на холме, как собор. – Юрген всматривался в ночную даль. – Или тоже колдовство. Не знаю.

– А нас сейчас принесёт к Кажимере?

– Не знаю, Чарна.

– Она в этих домах или тех, что за Тержвице?

Юрген обернулся. Развёл руками и снова сказал:

– Понятия не имею.

Чарна фыркнула.

– Мне любопытно, что ты думаешь. Но раз ты настоял, чтобы сунуться сюда ночью, наверное, ты не думаешь совсем.

Юрген нисколько не обиделся.

– Наверное, – кивнул он. И продолжил смотреть на приближающиеся огни.

Их лодка шла так гладко, словно её тянула невидимая чародейская верёвка: направила к домишкам и плавно провела между несколькими заброшенными, с тёмными окнами. Юрген решил, что эти дома и вправду не утонули только благодаря чарам: вода начиналась сразу под их крыльцом. Он вспомнил сказку, которую Хранко вычитал ещё в их детстве, – о городе утопленников. Мертвецы в нём вели хозяйство, как живые, и из труб их подводных домов клубился ил.

Хотя кто знал, как выглядели затонувшие дома? Юрген посмотрел вниз и тут же себя одёрнул: ну, неужели он правда захотел удостовериться, что со дна не поднимались иловые клубы?

Лодочный нос ткнулся в крыльцо первого обжитого дома – с горящими окнами и без продавленной крыши. Скрипнула входная дверь.

Юрген сощурился.

– Добрый вечер!

На крыльцо вышла молодая женщина. В её пальцах сверкнула колдовская искра.

– Ночь уж, – заметила она. – Но как угодно.

Женщина оказалась полностью одетой – в платье стоегостского кроя, с наброшенным на плечи платком. Алая искра осветила снизу её лицо: овальный подбородок с ямочкой, высокие скулы и продолговатые глаза. Каштановые волосы были заплетены в причёску-корзинку.

– Меня зовут Вельмира, – начала она спокойным голосом, ничуть не сонно, но и не важно. Будто исполняла работу, которую до этого проделывала много раз. – Я чародейка Звенящего двора, и госпожа Кажимера велела мне встречать всех, кто придёт в Тержвице. А кто вы?

Юрген поднялся в лодке, представил себя и Чарну.

– Славно. – Искра спорхнула с пальцев Вельмиры, повисла вихрем света над их головами. Вельмира поманила второй рукой, и из глубины дома потянулся поток воздуха.

– Мы разбудили тебя, госпожа? – спросил Юрген.

Не отвлекаясь от колдовства, Вельмира окинула его странным взглядом. Что, полюбопытствовал Юрген мысленно, о других вещах справляться не положено, только по делу?

– Нет. – К Вельмире подплыл свиток. – Я не сторожу Тержвице сутки напролёт. Сейчас мои часы. Я сменила другую чародейку, потому что госпожа Кажимера предполагает, что люди могут прибывать в Тержвице в любое время.

– Это верно, – сказал Юрген добродушно. Лодка слегка покачивалась под его ногами, и он надеялся, что случайно не кувыркнётся вниз.

Он ещё раз глянул на Вельмиру. Ей было лет тридцать с небольшим: наверняка одна из тех воспитанниц Кажимеры, которые уже не обучались у неё, а жили самостоятельную жизнь – заводили семьи, открывали колдовские лавки и брали себе своих учеников. Сколько же людей Кажимера привлекла для этого суда?

Свиток развернулся перед Юргеном прямо в воздухе. Чтобы рассмотреть написанное, Чарне тоже пришлось встать, и Юрген отметил краем глаза: Она стояла в качающейся лодке увереннее, чем он. Что поделаешь – кошка. Ловчее будет.

Вельмира уточнила:

– Вы ведь грамотны?

Юрген удивлённо хмыкнул.

– Конечно. Если мы чародеи Дикого двора, это не значит, что мы не умеем даже читать.

Вельмира слегка наклонила голову.

– Прошу прощения. Не имела в виду дурного. – Она подождала немного, но ответа не последовало. – Будьте добры, напишите свои имена в свитке.

– Зачем? – удивился Юрген. Чернолесское прошлое научило его, что не стоит оставлять своё имя где ни попадя.

– Это будет означать, что вы прибыли на место и ответили на призыв Драга Ложи.

– Нас никто не звал. – Юрген скрестил руки на груди. – Мы пришли, потому что сами захотели.

Вельмира ответила таким же ровным голосом:

– Но вам нужно написать свои имена.

– Прям уж и нужно, – фыркнула Чарна.

Вельмира плавно выдохнула.

– Таков порядок. – Встретилась взглядом с Юргеном. – Я знаю о северных предосторожностях, но никто не будет вас проклинать. Это просто свиток, который нужен госпоже, чтобы принять во внимание всех присутствующих.

Прозвучало именно так, как могла бы сказать сподвижница Кажимеры – недаром ведь говорили, что годы в Вольных господарствах ничуть не ослабили её любовь к иофатской дотошности. Но Юрген решил, что больше не будет спорить, – если это приказ Кажимеры, его всё равно придётся выполнить. А так они с Чарной лишь в очередной раз выставят себя дикарями.

– Ладно. – Юрген упёр руки в бока. – Чем писать?

– Кровью? – предположила Чарна.

Вельмира слабо улыбнулась, однако Юрген был уверен: она едва сдерживалась, чтобы не закатить глаза.

– Пальцем. Просто выведите своё имя, и всё.

Юрген так и сделал. Захотел мельком посмотреть на предыдущие имена, но свиток заколдовали: буквы разбегались по пергаменту, и их не получалось сложить в слова. Там, где палец Юргена касался свитка, оставался тонкий след, словно от золотых чернил, но прошло мгновение, и Юрген не разобрал и своё имя.

– Теперь ты, – сказала Вельмира Чарне, и та тоже подчинилась, хоть и посмотрела исподлобья.

Юрген расправил плечи.

– Что теперь?

– Я могу поселить вас в любом из подобных домов. – Вельмира указала на соседнее крыльцо. – Но вы также можете присоединиться к своему двору.

У Юргена появилось нехорошее предчувствие.

– А где чародеи нашего двора? Не в таких домах?

– Нет. – Лицо Вельмиры по-прежнему не выражало ничего, кроме прохладной вежливости. – Они в самом Тержвице.

Юрген нахмурился.

– И что это значит?

– Иные приглашённые могут покидать озеро, – начала Вельмира спокойно. – Ненадолго. Но Йовару и его ученикам запрещено выходить из собора. – И, прежде чем Юрген успел открыть рот, добавила: – Вас это не касается. Госпожа Кажимера сказала, что вы придёте вдвоём, и подчеркнула: Драга Ложа вас ни к чему не обязывает.

Мягко улыбнулась.

– По крайней мере пока.

В ушах Юргена зашумела кровь.

– Мы тоже остановимся в соборе, – сказала за него Чарна. Знала уже, что другого он и не захочет.

– Славно, – ответила Вельмира учтиво-бесцветно. – Я направлю лодку к колокольне. Ваш двор там.

Запрещено покидать, свербело в мозгу Юргена. Их держали как преступников.

– Ты бы сел, – посоветовала Чарна. Лодка под ними качнулась ощутимее, оттолкнулась от крыльца.

Юрген послушался, и когда лодка отошла на достаточное расстояние от Вельмиры, хрипло произнёс:

– Ты была права. Надо было приходить утром.

Чарна удивлённо вскинула бровь.

– Они уже все спят, – объяснил Юрген. – Не будить же. Устроимся, где сможем, и подождём рассвета.

Он запустил пальцы в волосы.

Хоть бы в цепи пока никого не заковали…

– Почему Кажимера нас милует? – Чарна скользнула на скамейку рядом. – Ладно ты, она залезла тебе в мозги и поняла, что это не ты создал чудовище. А я? Решила, что я недостаточно сильная для этого?

– Наверное. – Юрген сидел сгорбившись. Приближалось зловещее Тержвице.

За бортами шелестела вода.

От огня на колокольне – красные блики на чёрных волнах. Юрген засмотрелся на них и не сразу сообразил, что ошибся. Едва лодка причалила к каменным ступеням колокольни, он услышал сердитый женский голос:

– …да пошли они. Это что – условия?

– Не спят, – заметила Чарна угрюмо.

И Юрген просто потерял голову.

Выпрыгнул из лодки и едва не кувыркнулся обратно в озеро. Пихнул двойные двери – приоткрытые, рассохшиеся от влаги – и оказался в сыром полумраке колокольни. Рассмотрел, что рядом с порогом – Бойя, указывающая на соломенные тюфяки, а рядом с ней – Хранко. За их спинами – блёклый лунный огонёк, плавающий в воздухе, как медуза.

Бойя и Хранко повернулись к нему, точно замедленные. Глаза Хранко округлились. Губы Бойи вытянулись, готовясь произнести: «Ю-юр…»

Он прыгнул к ним с прытью пса, соскучившегося по хозяину, и сгрёб их в объятия.

Бойя пискнула:

– Задушишь!

Юрген ждал ворчания от Хранко, но тот, наоборот, вывернувшись, ухватил его за плечи и зачастил: «Хорошо, что ты пришёл, хорошо, хорошо…»

Бойя крикнула в темноту:

– Юрген! Здесь Юрген! – Когда никто не отозвался, повысила голос: – Слышите? Юрген пришёл!

Со второго яруса прогрохотали шаги, и Якоб оказался рядом одновременно с Чарной: та выбралась из лодки и остановилась у входа.

– Обалде-е-еть, – протянул Якоб, – ты откуда? И как вообще?.. Чарна, здоро́во!

– Разбуди Йовара, – велела ему Бойя. – Он не слышит?.. Здравствуй, Чарна.

Якоб отмахнулся:

– Сама буди.

Хранко всё ещё не выпускал Юргена.

– Что у вас?..

– Да мрак, – ответил Хранко быстро. В свете колдовского огня его лицо казалось мраморно-бледным, а глаза – бездонными, как омут. Юрген успел отметить, что Хранко осунулся, и теперь казалось, что об угол его челюсти можно порезаться. – Я начал думать, что ты не придёшь.

Юрген возмутился:

– Я?!

– Ну кому сюда охота… – Мотнул головой. – Бойя каждый день возмущается. Ты знаешь, нас даже не выпускают отсюда. Ну как: допускается выйти в отхожее место, и то – поблизости… Мерзость. – Стиснул локоть Юргена. – Пойдём к нему. К Йовару. Он должен тебя увидеть.

В горле встал ком. Юрген чуть не ляпнул: «Попозже».

Но идти и не потребовалось. Колдовской огонь брызнул светом и расщепился на десяток маленьких огоньков, осветив первый ярус колокольни. С лестницы донеслись тяжёлые шаги.

Хранко убрал руки. Юрген, едва осознавая это, выпрямился.

Йовар появился босой, неподпоясанный, одетый в одни штаны и грубую рубаху с растянутым воротом. Волосы косматы, как у разбойника. Борода, как и прежде, – лопатой, но Юрген впервые высмотрел в ней, чернющей, проблески седины.

Хранко подтолкнул Юргена вперёд.

Йовар смотрел сверху вниз, по-хозяйски опершись на стену.

– Ну, – сощурился, – пришёл?

Юрген дёрнул плечами:

– Как видишь. – И сам удивился, насколько прохладно это прозвучало.

Но Йовар даже не заметил. Шагнул со ступени, подошёл к нему, опустил ладонь ему на затылок и взъерошил волосы.

– Пришё-о-ол, – повторил довольно. Тут же свёл брови: – А чего только сейчас? Я когда тебе велел вернуться – тебе и Чарне, а?

Может, это должно было прозвучать грозно, однако Юргену показалось совсем беззубым. Так, побухтел для виду – и Юрген впервые ощутил, какую он власть имел над этим человеком. Над человеком, про которого ему чего только не рассказали. Он посмотрел Йовару в глаза и спросил мысленно: значит, Чеслава убил из страха? А Чедомилу растерзал от злости, хотя лгал, что не участвовал в побоище учеников Нимхе? А другие – были ведь и другие, да, и что ты сделал с ними, Йовар?..

– Ну чего зыришь и молчишь? – Йовар пихнул его в плечо, и Юрген аж отступил на шаг. – Чарна, цела?.. Ну хорошо.

Подбоченился, гаркнул:

– Чё стоим? – Фыркнул в бороду. – Усадите их и накормите чем найдёте. Потом разговаривать будем. – Глянул на Юргена. – И за ослушание потом по шее дам.

Но по виду понятно – не даст.

– Нам, узникам, ночной сон не важен, – едко заметила Бойя, выпархивая из-за Хранко. – Как привезли, целыми днями тут кукуем. Сколько уже получается – почти неделю?.. Да, сдаётся, так.

– Ты чего такой молчаливый, Юрген? – Якоб подхватил одну из сумок, сваленных в углу. – Сам на себя не похож.

– …У нас вон там стол, – Бойя указала в глубину колокольни, – а вместо лавок – тюки с сеном…

Юрген снова посмотрел на Йовара. На душе скребли маленькие Чарны.

Йовар свёл брови.

– Что с тобой? – подошёл ближе. – Никак язык проглотил? Или не по душе наш приём? Или нездоров?

– Нет. – Юрген тряхнул головой. – Я по всем вам соскучился. И я в порядке, спасибо.

Обернулся к Чарне. Та сидела у входа и теребила прядь волос.

– Это был долгий путь, – объяснил Юрген тихо. – Долгий и непростой. – Снова встретился взглядом с Йоваром. – И он на многое открыл глаза.

Вздохнул и ласково улыбнулся Бойе:

– Но мы правда обсудим это потом.

4. Подозреваемый

Лазару снились сны, похожие на лихорадочный бред.

Он стоял посреди опустевшего Хургитана, в переулках между одинаковыми домами из песчаника. На протянутой между окнами верёвке – тёмные полотнища: верный знак, что в квартал пришла чума. Наверное, здесь жили пришлые иофатцы. Наверное, подобный переулок существовал по-настоящему и Лазар приходил сюда лечить больных. Иначе как бы его сознание нарисовало так точно: рваную бахрому полотнищ, качавшихся на слабом ветру, и чёрные провалы окон, и плач откуда-то из тупика?

– Жрец, – позвали его хриплым голосом. – Жрец, жрец!

Ветерок разгонял клубы пыли. Лазар обернулся и не успел сделать ни шага, как его резко ухватили за лодыжку.

На земле лежала Айше Хасамин, и её ноги переходили в огромный змеиный хвост. Половина лица обуглилась, из-за чего усмешка казалась ещё более кривой и зловещей.

– Ты будешь гореть, – посулила Айше, смеясь. Сквозь дыру в её щеке виднелись зубы. – Со мной.

В тупике заплакали ещё сильнее. Голос то ли женский, то ли детский – кто-то захлёбывался рыданиями.

– Ты никудышный лекарь, – заметила Айше, цепляясь за его ногу. – И никудышный чародей. Но гореть будешь как настоящий.

Лекарь он, может, и правда не лучший, но с чумой справился – не травами и примочками, так колдовством.

– Они не узнают, – возразил Лазар, даже не пытаясь вырваться.

– Дура-ак. – Айше подтянулась на руках и ухватилась за полы его одежд. Лазар разглядел, что огонь пожрал плоть на её пальцах. – Я не скрылась. Думаешь, ты справишься?

И захохотала. Из её изуродованного рта повалил дым.

– Дурак, – веселилась Айше, и её лицо таяло от жара, как воск. – Глупый человек, загнавший себя в ловушку.

Внезапно её руки вспыхнули, точно факел.

– Я не избежала казни, – повторяла Айше, – а ты и подавно не избежишь. – Пламя с пальцев перекинулось на сутану Лазара. – Я настоящая дахмарзу, не то что ты. Я выпустила мор, как смертоносное чудовище, и спрятала свою колдовскую силу там, где никто бы не нашёл, а всё равно умерла, и ты тоже умрёшь.

Вряд ли бы настоящая Айше говорила мыслями Лазара, но даже осознание этого не помогло проснуться.

– Я не боюсь смерти, – сказал он, равнодушно глядя, как пламя поднималось по его одежде. Ему было дурно и жарко, но почему-то он даже не кричал.

Волосы Айше превратились в языки огня, и одна ослепительная прядь упала ей на глаз, отчего загорелись ресницы и бровь.

– Есть вещи пострашнее. – Ухмылка Айше расползлась ещё шире. Дырявую щёку сплющило. – Ты-то знаешь.

Из тупика тоже повалил дым. Плач сменился визгом.

– Знаю, – ответил Лазар. Или подумал, что ответил, а сам размышлял, глядя в чёрные глаза покойницы: пускай, пускай… Пускай Айше утаскивает его в пекло – так глубоко, куда не утащила Нимхе, и пусть там будут огонь и боль, но ведь и это должно однажды закончиться, как заканчивались любые муки.

И вдруг – зубодробительный холод!

Обрушился студёной водой, будто из реки у границы Чернолесья.

Жар отступил.

– С пробуждением, братец Лазар.

Перед глазами – всё ещё Айше и заброшенный квартал Хургитана.

– Э, ну приди же в себя! – Пощёчина.

– Руки убери! – Это Саак. – Зачем ты его бьёшь, баранья башка?

Какой это язык, подумал Лазар отвлечённо, иофатский или его родной?

– Я те все кости переломаю, брат Эйлуд. – Снова Саак. Лазар не сразу сообразил, что тёмные глаза перед ним принадлежали уже не горящей ведьме, а юному послушнику. – Лазар, джана, ты живой?

– Ну как видишь. – Рядом с Сааком – белёсый брат Эйлуд, а в руках у него лохань, из которой Лазара только что облили. – Что за дела, брат Лазар? Мы слышали, ты сказался брату Дауфу больным, но тот заметил, что на тебе нет следов чумы.

– Чума, баранья ты башка, – не единственная болезнь, – зло плюнул Саак. И это, заметил Лазар, было на господарском.

Славно. Получается, мозги работали – уже различал языки.

Он приподнялся в постели, весь мокрый до нитки. Наверное, и без лохани был бы хоть выжимай – от пота. Лазар вытер лицо и прочистил горло. Оглядел свою келью: значит, после обряда он сумел доползти до кровати. А потом к нему заходил брат Дауф, но этого Лазар не помнил – так лихорадило.

– А раз у тебя не чума, – продолжал Эйлуд елейно, – брат Гвидо решил, что ты просто уклоняешься от разговора с ним, и велел тебя привести.

– Он болен, – зашипел Саак на иофатском, – неужели ты не видишь? Брат Дауф тоже так сказал!

– Но мы делаем то, что приказывает настоятель. – Эйлуд отставил лохань. – Собирайся, Лазар, и не досаждай брату Гвидо.

Грудь саднило. Лазар скользнул по ней пальцами, надеясь нащупать ладанку, и почувствовал выпуклость нового шрама. Но и ладанка была на месте – Лазар смутно припоминал, что, очнувшись, сложил в неё иглу, а потом снова потерял сознание.

Сколько раз он терял сознание, прежде чем лёг на постель? Или это Дауф его уложил?

– Неужели брат Гвидо, – начал хрипло, – не боится моей лихорадки? Даже если это не чума? Чумы ведь боялся страшно.

– Брат Гвидо больше боится, что ты его обманешь. – Эйлуд полуулыбнулся. – У него к тебе вопросы, брат Лазар. Ох, какие вопросы. И это важнее любой несмертельной заразы.

– А если ведьма меня прокляла?

Эйлуд наклонился к его постели и сказал мягко:

– Как это по-вашему?.. Зубы не заговаривай? – Выпрямился. – Идём.

Лазар подчинился. Встал с кровати, отказавшись от помощи Саака, и мельком глянул, натягивая сутану: тайник с чёрными книгами не тронут. Хорошо. И ни следа от его обряда не осталось.

Грудь и живот тянуло. Разум был слегка затуманен.

– Сколько дней я уже болею?

– Два или три, – отозвался Саак, передавая ему бурдюк с водой. Лазар жадно к ней припал. – Ты не помнишь, как разговаривал с братом Дауфом? А как я приходил, не помнишь?

Лазар качнул головой. Вернул бурдюк Сааку, взял трость и выжидательно посмотрел на Эйлуда.

– Чёрное железо, – напомнил тот. – Не стоит появляться перед настоятелем без него.

Лазар сгрёб со стола поддельные башильерский знак и перстень. Мысленно выругался: он ведь так и не проверил, правильно ли провёл обряд. Всю ли вынул из себя колдовскую силу – или?..

– Как здоровье брата Гвидо? Сам ведь недавно болел.

– Оправился. – Эйлуд указал на дверь: – Идём, брат Лазар. Вид у тебя, конечно, скверный. – Сморщил тонкий нос. – Может, и вправду ведьма прокляла.

– Ну уже поздно, – усмехнулся Лазар, припадая на трость. – Если меня прокляли, то и ты уже проклят, раз ко мне заявился.

– Почему меня пугаешь, а не своего дружка? – хмыкнул Эйлуд, выходя из кельи. – Он к тебе чаще наведывался.

– Да ты посмотри на себя, – улыбнулся Саак. – К тебе любое проклятие прилипнет.

– Смешно. – Эйлуд глянул на Саака сверху вниз. – Очень смешно, послушник.

И больше в коридоре не сказал ни слова.

Втроём они прошли по коридору вдоль келий – хотя, одёрнул себя Лазар, какие же это кельи? Кельями их назвали башильеры, поселившие здесь своих монахов, но некогда это были хал-азарские молельни. Лазар смотрел на каменные стены, будто бы ощущая присутствие прежних хозяев этого храма, богов и людей, и мысли его снова вернулись к сгоревшей Айше.

Брат Гвидо не должен был знать про дахмарзу. И вряд ли ему рассказала Айше: этим бы она подставила соплеменников, которые только вынашивали свою месть. Да и обряд не должен был пройти не так – Лазар сделал всё, что мог. Но даже если нет, он успеет сломать свою иглу, чтобы не окончить жизнь под пытками или на костре.

– Ты выглядишь таким спокойным, джана, – восхитился Саак. – Уверен, брат Гвидо ещё извинится перед тобой за свои подозрения.

Эйлуд бесцветно усмехнулся. Он вывел их во внутренний двор, где сожгли Айше, – (столб до сих пор не убрали, а на земле остались следы костра: золу смешали с мелкими камешками), – и направился к арочному входу главного здания.

Убранство храма совсем не напоминало соборы манитов, хотя башильеры привезли сюда мраморные статуи Перстов и поместили в главный альков железную руку на постаменте – она напоминала рыцарскую перчатку, унизанную золотыми кольцами. Олицетворение Длани, создающей земные блага.

Лазар вскинул голову. Над огромным залом – один-единственный сверкающий купол, украшенный плотной вязью восточных узоров. Стены и арочные пролёты были выложены небесно-голубой и лиловой мозаикой. Сквозь витражи сочился мягкий утренний свет.

В главном зале ни души, словно в самые страшные дни мора.

– Засмотрелся, брат Лазар?

– Да. – Лазар перехватил трость и глянул на Эйлуда устало. – Я ведь несколько дней провалялся в беспамятстве. Ты забыл?

Эйлуд не ответил. Шаркнул ногой о синий хал-азарский ковёр и бросил Сааку:

– Жди здесь.

Тот сразу возмутился:

– Почему это?

Эйлуд перевёл на него ленивые глаза удава. Дёрнул острым подбородком и чуть наклонился вперёд, чтобы быть с Сааком одного роста.

– Послушник много себе позволяет, – заметил он шёлково. – И совсем забыл, что он всего лишь послушник, а не брат ордена. Как бы его острый язык не сослужил ему дурную службу.

Справедливости ради, Эйлуд часто пропускал мимо ушей ругань Саака, а ведь недавно тот начал вворачивать язвительные фразы и на иофатском. Возможно, решил Лазар, это потому, что Эйлуд любил красивые вещи, а Саак был чудо как хорош собой – и именно поэтому сам Лазар вызывал у Эйлуда такое раздражение.

Саак открыл было рот, но Лазар перебил:

– Брат Эйлуд прав, Саак. – Слабо улыбнулся. – Спасибо за поддержку, но тебе правда дальше нельзя.

И направился за Эйлудом через главный зал – к незаметной двери, ведущей в молельную башню. Именно там на время мора обосновался брат Гвидо.

– Вот и нравится ему прыгать по этим ступеням, как горный козёл. – Лазар остановился на пролёте переводя дух. Ногу кололо. – Какой-то ты стал молчаливый, брат Эйлуд. На тебя не похоже.

– Зато ты странно разговорчив. – Эйлуд взлетел на несколько ступеней и теперь дожидался Лазара. – Совсем не боишься?

– Чего?

Эйлуд сощурился.

– Никогда не поверю, что тебе нечего скрывать. Или ты не знаешь, что о тебе сказала ведьма? Неужели твой дружок тебе не передал?

Передал, конечно, но Лазар всё равно переспросил:

– Что сказала? – И шумно переставил трость. Проклятая лестница! После обряда и лихорадки Лазар казался себе куда слабее, чем обычно, и еле поднимался.

Эйлуд смотрел на него не моргая. Ну чисто – змей.

– Она сказала, что ты такой же, как она, брат Лазар.

– И ты в это веришь?

Лазар стоял на несколько ступеней ниже Эйлуда – сгорбившийся, взъерошенный, держащийся за трость единственной рукой. И Эйлуд по сравнению с ним – что Перст-иофатец с фрески – прямой: высокий и тонкий как хлыст, в опрятной сутане.

– Ты странный человек, – сказал он наконец.

– За это не сжигают.

– Как знать. – Эйлуд ладонью зачесал назад вихор волос, выступающих над высоким лбом. Стоило бы отстричь, подумал Лазар, раз Эйлуд внезапно записался в блюстители башильерских порядков. – В Хургитане нам многое прощалось, брат Лазар, особенно – в период мора…

Нам – не самым благочестивым братьям?

– …Но сомневаюсь, что тебе простят заигрывание с чародейской силой.

– Из нас двоих главный заигрыватель – это ты, брат Эйлуд. – Лазар забрался на ещё один пролёт. Усмехнулся: – Можно так сказать по-иофатски?

– Нельзя. – Эйлуд поднялся ещё выше, развернулся и сцепил руки за спиной. – Но не прибедняйся. Брат Гвидо выяснил, что ты до мора захаживал к некой хургитанке. Она тоже ведьма?

Лазар скользнул языком по зубам.

– Нет.

– А…

– Я устал от тебя, брат Эйлуд, хотя братия даже не начала задавать мне вопросы.

Эйлуд понимающе улыбнулся.

– Задел что-то личное, да?

Женщина, с которой Лазар виделся до мора, действительно не была ведьмой, и историей любви их свидания тоже не были. Лазар не думал, что к нему нынешнему можно было испытывать что-то похожее на любовь. Но потом, в разгар чумы, он пытался найти её и узнать, не обрушилась ли на неё карательная болезнь – за излишне тесные отношения с чужаками.

Не нашёл.

– Ладно уж. – Эйлуд зашагал быстрее. – И так я с тобой заболтался. Догоняй.

Нынешний настоятель, брат Гвидо, облюбовал себе комнату на вершине молельной башни – в разгар мора он редко спускался, веря, что на высоте зараза его не достанет. Еду и чистую воду ему оставляли у дверей. Но сейчас, после казни Айше, страх Гвидо поступился, и в его комнате Лазар обнаружил ещё двоих людей: брата Дауфа и молчаливого брата Леода, который, стоило Лазару зайти внутрь, перекрыл собой выход.

Брат Леод был здоровенным иофатцем, которого не взяла даже чума: оставила на лице шрамы от сошедших струпьев да отступила. Лазар посмотрел на его загоревшие до бронзового цвета лицо и руки (одна – как две Лазаровых до расправы Йовара) и понял, что дела его плохи: брата Леода позвали на случай, если Лазара придётся прямо из башни тащить в темницу.

В комнате пахло целебными травами. Окна занавесили голубой тканью, из-за чего жилище настоятеля напоминало лекарский шатёр: приглушённый свет и благовонный дым.

За длинным столом сидел сам Гвидо – тучный мужчина, тоже иофатец. Волосы коротко стриженные, светлые, лицо щекастое и безбородое. Внешне он отдалённо напоминал брата Хуго, который одним дождливым вечером подобрал подозрительного юношу-калеку Чеслава, – брат Хуго тоже был тучен, светловолос и короткострижен, но светился добротой и весельем, а брат Гвидо…

Глазки – прищуренные, по-лисьему хитрые. На груди – огромный башильерский знак, причём ветвь оливы, оплетающая меч, была припылена золотом. У носа – платок, пропитанный травяными отварами – Лазар знал эту его привычку. Так Гвидо отгонял от себя дурные запахи, вызывающие у него тошноту и мигрень. Ну и заразу отгонял, наверное.

– А-а, брат Лазар. – Гвидо сделал жест ладонью, повелевая ему сесть напротив. – Я уже начал сомневаться, что вы придёте.

Как строго. На «вы».

– Меня мучила лихорадка, настоятель. – Краем глаза Лазар увидел, что Эйлуд прошел за его спиной и остановился рядом с Леодом. Вдвоём что ли тащить собрались? Много чести. С Лазаром без чародейской силы и один бы справился.

А с Лазаром-колдуном – и двоих не хватило бы.

– Настоятель об этом знал. – По правую руку от Гвидо – угрюмый брат Дауф. – Но всё равно приказал приволочь больного человека.

Как известно, задумка Дланей была в том, чтобы всё в мире было уравновешено. И если в храме существовал такой человек, как Гвидо, должен был существовать и такой, как Дауф. Он – разумеется, тоже иофатец – единственный из присутствующих носил волосы по плечи, как разрешалось рыцарям-башильерам, и, будь у него борода, издалека Лазар смог бы принять его за хал-азарца. Но бороду Дауф брил. Местами его тёмные волосы выгорели до светло-каштанового, а лицо приобрело оттенок медной смуглости. Стол казался ему чересчур низким, и во всей стати Дауфа сквозила такая мощь, что Лазар не сомневался: в молодости он был искусным воином.

– Не начинайте, прецептор. – Гвидо приподнял руку. – Брат Лазар, вам известно, для чего вас позвали?

– Надеюсь, – Лазар осторожно прислонил трость к ножке стола, – для того чтобы выразить мне благодарность за завершённое дело.

Сзади прыснул Эйлуд.

Гвидо дёрнул ртом.

– Всенепременно. – Он отложил платок. – Удивительное дело, не правда ли, брат Лазар? Матёрые дознаватели ордена не справились, а вас ждал успех. Милостью Дланей, – коснулся брови, – ведьма казнена, а мор пошёл на убыль и, поговаривают, уже не представляет угрозы.

«Моей милостью», – подумал Лазар зло.

– Только крайне образованный человек смог бы расшифровать записи ведьмы и сопоставить их с действительностью…

– Я пошутил, настоятель. – Лазар откинулся на спинку стула. – Я не думал, что вы велели привести меня, больного, чтобы похвалить. Не утруждайте свой светлый ум лестью.

Гвидо склонил голову.

Помолчал.

– Мой дорогой предшественник, брат Радбод, да упокоится его душа, был хорошего мнения о вас, брат Лазар. Он тепло отзывался о вас до самой своей смерти от этой ужасной болезни. – Гвидо погладил башильерский знак у себя на груди. – И я никогда не мог понять почему. Вы ведь не иофатец. Многим вашим землякам чужда наша вера. Мне всегда казалось, что и вы пришли в орден не потому, что искали истины.

Гвидо вздохнул.

– Настоятель Радбод рассказывал мне, что вас изуродовал господарский колдун. И… – Он побарабанил ногтями по столешнице. – Да, несчастье привело вас в орден. Но, быть может, вы знаете о колдунах больше, чем мы думаем?

Возразить Лазару не дали. Гвидо махнул рукой и продолжил:

– Ваше прошлое покрыто мраком, брат Лазар. Вы бывший язычник. Место и время, когда вы приняли наши обеты, вызывают у меня вопросы. Вы скрытны, но водили знакомства с хал-азарскими книготорговцами, и лишь одним Дланям ведомо, что за ересь они распространяли. – Гвидо помедлил. – Я давно слежу за вами, но настоятель Радбод и смертоносная чума не позволяли мне изучить вас более пристально. Теперь у меня есть все возможности.

Тайник, подумал Лазар обреченно. Станут обыскивать его келью – влёгкую найдут все припрятанные чёрные книги. Надо было от них избавиться.

– Последней каплей стало признание преступницы-ведьмы. – Гвидо покачал головой. – Она заявила, что вы раскрыли её, потому что вы сами чародей.

– Довольно! – Дауф грохнул кулаком об стол. Решительно поднялся. – Настоятель Гвидо, я не желаю слушать эти бредни. Кому нам нужно верить? – Указал на Лазара. – Нашему брату-башильеру или хургитанской гадюке, повинной в сотнях смертей? Конечно, она попыталась очернить в наших глазах того, кто привёл её к костру, но позор, если мы этому поверим!

Гвидо равнодушно прикрыл глаза.

– Прецептор…

– Ни одно, – сокрушался Дауф, ходя по комнате, – ни одно обвинение не звучит разумно! Бывший язычник – и что с того? С каких пор мы унижаем наших братьев за их прошлое, от которого они отреклись? – Погрозил пальцем. – Смущают место и время, когда брат Лазар принял обет? А много ли настоятель знает о том, как обет принял я? Пьяный башильер в иофатской глуши, вот кто меня посвятил!.. Стала ли моя служба от этого хуже?

– Прецептор Дауф, угомонитесь.

– Книготорговцы! – Дауф вновь шарахнул кулаком об стол. – Брат Лазар известен как начитанный человек, не вылезающий из храмовой библиотеки, и мысль, что он набирался у хал-азарцев ереси, может быть правдивой так же, как и мысль, что он учился у них истории или лекарскому ремеслу!

– Прецептор! – Гвидо угрожающе повысил голос.

– И последнее. – Ноздри Дауфа расширились. – Когда вспыхнула болезнь и наши соратники стали умирать, как мухи, брат Лазар работал на благо храма вместе со мной, а не прятался в молельной башне.

Гвидо побагровел.

Гнев Дауфа был таким праведным, что Лазар восхитился и почти позабыл, что он на самом деле чародей и подозрения Гвидо были оправданны.

– Прецептор Дауф, – подал голос Эйлуд, – вам следует успокоиться. В конце концов, вы в покоях настоятеля, а не в лагерных шатрах.

– Я…

– Присядьте, – посоветовал Эйлуд холодно, выходя на середину комнаты. – И переведите дух. Иначе может случиться что-то непоправимое.

Эйлуд встал за спиной Гвидо и проговорил звучно:

– Железо, настоятель.

– Да. – Гвидо стиснул губы. – Трогательная речь, прецептор, и мне меньше всех хотелось бы, чтобы мои подозрения оказались правдой. Но я обязан изучить вопрос.

Гвидо протянул ладонь.

– Будьте добры снять ваши знак и перстень, брат Лазар.

Тот подчинился.

– Глядите, свирепый друг. – Гвидо покрутил в пальцах вещи Лазара. Видно, он решил держаться так, будто его самого только что не уличили в трусости. – Они не кажутся вам странными?

Дауф хмуро промолчал.

– Выглядит, – подсказал Гвидо, – словно это не чистое чёрное железо, а некий сплав.

– И об этом настоятелю тоже сообщила ведьма? – спросил Лазар сухо. – Мои наставники учили меня не доверять словам людей, отравленных чародейской скверной.

– Не о том рассуждаете. – Гвидо отложил знак и перстень. – Где вы их достали, брат Лазар?

– Мне их выдали в Хал-Азаре сразу после того, как отметили башильерским клеймом.

– Неужели?

Лазар пожал плечами:

– Мне нечего сказать вам, настоятель. Эти вещи – дар от моих первых наставников из часовни на севере страны.

Гвидо приложил перстень Лазара к своему перстню – последний был явно чернее.

– Быть может, – буркнул Дауф, – бедным монахам из часовни было не по карману то, что нынче украшает наши руки.

– Быть может, – согласился Гвидо. – Но мы не можем исключать, что брат Лазар ходит в поддельном железе.

Гвидо вновь взял свой платок и прижал его к носу. Шумно вдохнул.

– Вы ведь разумный человек, брат Лазар, – произнёс он медленно. – Верно? – Чуть подался вперёд. – И, как бы там ни было, храм действительно не забудет ваш вклад в дело хургитанской ведьмы. Мы чрезвычайно ценим помощь. Любую помощь, понимаете?

Лазар не понимал.

Гвидо отнял платок от лица. Посмотрел пристально и спросил мягко – тоном родителя, готового простить шалость:

– Вы хотите в чём-то покаяться, брат Лазар?

Книги, вспыхнуло в мозгу. Они обязательно найдут книги. Стоило ли признаться, что он на досуге читал то, что не следовало читать добропорядочному башильеру?

Однако тогда он лишится поддержки Дауфа, а за простым признанием потянутся обвинения посерьёзнее.

– Нет, настоятель, – ответил Лазар спокойно. – Мне не в чем каяться.

Гвидо ещё немного побуравил его взглядом.

– Хорошо. – Он достал из-за пазухи бархатный футляр. – Очень хорошо. – Осторожно выудил из футляра фигуру: плоскую ладонь на подставке. Сделана она была из железа такого чёрного, что, казалось, не отражала, а поглощала свет. – Полагаю, вам известно, что это.

Ответа Гвидо не дождался и объяснил:

– Рука Миллетхен. Образец чистейшего чёрного железа.

Лазар просто кивнул. Знаю, мол.

– Коснитесь его.

Лазар приподнял брови.

Держи лицо, велел он себе. Изобрази оскорблённую невинность.

– Это возмутительно, – процедил сквозь зубы. – Настоятель, вы отдаёте себе отчёт, в чём меня обвиняете? И в чём обвиняете моих братьев, с которыми я жил и работал бок о бок почти шесть лет в разных частях Хал-Азара? – Хмыкнул. – По-вашему, я лгун, а они – дураки?

– Брат Лазар, – повторил Гвидо медленно, – будьте добры, коснитесь чёрного железа.

Лазар длинно выдохнул, а вслух бросил – нарочито беспечно:

– Как угодно. – И потянулся к Руке Миллетхен.

Держи лицо, повторял он про себя, держи лицо. Оно должно быть не такое, какое бывает у взятого врасплох колдуна.

Я настоящая дахмарзу, говорила Айше в его кошмаре, не то что ты.

Может, она права. У Лазара не было учителей и помощников в обряде, он сам распахал себя наживую и попытался вырезать из себя всю колдовскую силу, но кто знает, как правильно?..

Подушечки пальцев обожгло.

Сердце Лазара пропустило удар прежде, чем он осознал: это не жар, а холод – от простого прикосновения к металлу.

Лазар прижал свою ладонь к Руке Миллетхен. Выждал время. Отстранился. Провернул запястье так, чтобы башильерам было проще увидеть результат.

На коже – ни следа от черноты.

– Что дальше? – осведомился Лазар желчно. – Чистый огонь? Или, может, вгоните в меня железные штыри, как в заправского еретика?

Эйлуд выглядывал из-за спины брата Гвидо. Заметил:

– Ведьму тоже не выдавало чёрное железо.

– Ведьма, – плюнул Дауф, – потомственная чернокнижница. Она научилась этому приёму от своих мамок и бабок, которые собрали хал-азарскую погань по всем уголкам этой проклятой страны и передали её с молоком своим дочерям.

Как приятно, что Дауф пересказывал его слова, хоть и в своей грубой манере. Ничего про дахмарзу. Просто Айше и женщины её рода – удивительные ведьмы, вот и всё.

Гвидо смотрел на ладонь Лазара, точно не верил, и Лазар спросил со злорадной радостью:

– Ещё разок? Я могу. – Стиснул Руку Миллетхен. – Я готов прижать чёрное железо ко лбу или щеке, если это устроит настоятеля.

«После того что я с собой сделал, я выдержу хоть железные колья».

– Позвольте мне, – вызвался Эйлуд.

Он перехватил Руку Миллетхен и дотронулся ей до предплечья Лазара – рукав предварительно закатал сам, – а затем до его шеи и лба. Результат был тот же: чёрное железо Лазара не обожгло.

– Довольно. – Дауф поднялся. – Мне надоел этот балаган. Можно подумать, что у храма больше нет никаких дел.

Эйлуд скрестил руки на груди.

– Чистый огонь…

– Я соглашусь пройти проверку чистым огнём только в том случае, если со мной её пройдут все присутствующие. – Лазар тряхнул предплечьем, поправляя рукав. – Если помните, разводить чистый огонь для суда – это тонкая наука, а сейчас в храме нет опытных дознавателей. Я не хочу стать жертвой судебной ошибки.

Гвидо опять прижал к носу платок. Помолчал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Очень хорошо, брат Лазар. – Задумчивый взгляд – по знаку и перстню Лазара. – Вы можете быть свободны. Вы все.

Лазар поднялся первым, подобрал свою трость. Дауф подошёл к нему и хлопнул его по плечу.

– Идём, – сказал он. От шлепка Лазар покачнулся и чуть не зашипел от досады: да, он не был крепок и после того, что с ним учинил Йовар, но всё же давно не ощущал себя таким слабым. Это последствия обряда или так сказывалась потеря ещё одного куска души? – Я тебя провожу.

По крайней мере, Эйлуд не скинет его с лестницы.

Лазар развернулся в дверях.

– Настоятель. – Полупоклон. – Раз уж чёрное железо, которое я носил, недостаточно чёрное и железное, быть может, вы поможете мне обзавестись другим?

Гвидо промакнул лоб платком. Бросил:

– Я пришлю тебе другой знак и другой перстень.

Надо же. Уже «тебе».

– Благодарю. – Лазар снова поклонился.

Подумал: нужно всё-таки избавиться от книг в ближайшее время. Как их вынести – через Саака? Не подставить бы его.

По дороге обратно Дауф показал всё многообразие иофатского языка, сдобренного хал-азарскими ругательствами. Он ворчал без устали, пока они спускались с башни, пересекали главный зал храма и внутренний двор.

– …Кусок верблюжьей лепёшки, – подытожил Дауф наконец. – Хал-азарцы вот-вот вернут себе город, храм опустел, и от наших братьев остались только зола да кости, но Гвидо ведёт себя так, будто он гроссмейстер и у него в руках огромная власть. Устраивает тут дознавательские игры!

Лазар сощурился на свету. Над двором стягивались лохматые набрякшие тучи.

– Будет гроза.

– Не то слово. – Дауф сплюнул. – А, ты про дождь? Но нас всех ждёт кое-что похуже дождя.

Указал на столб, на котором сожгли Айше.

– Когда придут хал-азарцы, – а, поверь моему опыту, придут они очень скоро, – костры заполыхают уже по нам.

– Уезжайте, прецептор. – Трость Лазара скользила по мелким камешкам.

– Я? Ни в коем случае. – Дауф мотнул головой. – Да и некуда. Всё равно перехватят нашего меченого брата. Ну, и посмотри на меня: я с этой землёй уже сросся, и из этого храма меня вынесут только вперёд ногами. – Мрачно посмотрел вдаль. – Тебя жаль. И таких, как ты.

– Я-то подавно не сбегу. – Усмехнулся. – В ком я уверен, так это в брате Гвидо.

Только что самым страшным для Лазара было, как бы Гвидо не бросил его в храмовые темницы, лишив поддержки иных братьев, но сейчас следовало задуматься и о будущем. Что для хал-азарцев более ненавистно: обычный башильер или чародей на службе у башильеров? В любом случае, Лазара выдаст клеймо. К тому же нужно было рассчитать верно, чтобы не открыть себя всему ордену – и тем самым не отрезать себе путь обратно.

Но для начала – избавиться от книг. А то и до взятия Хургитана не доживёт.

– Гви-идо. – Дауф подбоченился, рассматривая столб, на котором сожгли Айше. Столб был обуглен, но всё равно выглядел крепким и ровным. – Да, он попытается сбежать. Но помяни моё слово: ничего у него не выйдет.

Тучи заволокли всё небо. Вдалеке прогрохотал гром.

Лазар ускорил шаг и, уже покидая с Дауфом двор, не удержался, и обернулся: по земле забили крупные дождевые капли.

…Дауф оказался прав. Когда пал город, Гвидо действительно не сумел сбежать.

Хал-азарцы повесили его на внутреннем дворе храма – прямо на столбе, на котором до этого башильеры сожгли хургитанскую ведьму.

Глава VII. Золотые оковы

Главный зал Тержвице выглядел заброшенно, но торжественно. На стенах – фрески, частично разрушенные от сырости. Через лопнувшее витражное окно проникал яркий свет, и в его золотых лучах качались пылинки. В огромном куполе, перелетая с одной балки на другую, резвились белые голуби: госпожа Кажимера позволила им остаться, потому что испытывала слабость к птицам, уж Уршула это знала. Других животных – крыс и насекомых – вывели. Да и весь зал облагородили, избавили от плесени и сора, зачаровали от голубиных следов, и теперь тёмные глаза какого-то Перста с фрески смотрели на место, источавшее величие и вневременной покой, а не тоску и старость.

Церковные лавки заменили креслами – для чародеев Драга Ложи, – и стульями с мягкой обивкой: для их спутников и тех, кого они опрашивали. Но даже на самом мягком стуле было неуютно сидеть под взглядами могущественных колдунов. Ещё госпожа повелела раздобыть для Тержвице длинные столы – Уршула думала, что эти столы, как и весь суд в Тержвице, были нужны лишь госпоже. Только перед ней лежали бумаги, в которых она время от времени делала заметки изящным пером.

За те несколько дней, что Уршула провела в Тержвице, она уяснила: никто здесь не подходил к делу так ответственно, как её госпожа. Грацек время от времени покидал зал, оставляя своих выкормышей смотреть, как очередные колдуны отвечали на холодно-вежливые вопросы госпожи: Йовара и его двор оставили на сладкое, поэтому пока шла вереница иных чародеев. Пан Авро оживлённо беседовал, если в зале оказывались знакомые тачератцы, но в остальное время просто поддакивал или увлечённо вырезал карнавальную маску. А госпожа… О, она следила за всеми с участливым вниманием хищницы.

Её допрос не занимал много времени.

«Добрый день. Как самочувствие? Славно, славно. Пожалуйста, присаживайтесь».

Вопросы – тонкий взвизг кнута.

«Как добрались?»

В-вжик.

«Возня с чудовищем ужасно утомительна. Не правда ли?»

Мягкая полуулыбка.

Светлые жёлто-зелёные глаза – как пластинки прозрачного топаза.

«Я имею в виду этот суд».

Кто-то терялся под её взглядом. Кто-то выходил из себя, как глава знатной савайарской семьи из Тачераты, осанистый мужчина в чёрном камзоле.

– Сеньора, – потребовал он рокочуще, с южным говором. – В чём меня подозревают? – Вскочил. – Это унизительно.

Пан Авро замахал руками:

– Алессано, друг мой, успокойтесь.

Но Уршула не сомневалась, что именно таким друзьям, как этот савайарец, пан Авро в своё время подливал яд в вино.

Алессано скрежетнул зубами.

– Не будем ходить около, – заявил он, оглаживая бородку. Господарская фраза прозвучала у него чужеродно, хотя в остальном он прекрасно владел языком. – Вы считаете, что я приложил руку к этому? – Его голос взлетел. Алессано указал на изображение, которое госпожа разожгла чарами в середине зала: Сущность из Стоегоста бросалась на копья дружинников. – Или, может, в этом виновата моя семья?

– Пан Алессано, пан Алессано… – Авро закачал головой. – Не будьте так резки. Никто вас не обвиняет. – Он сказал «пан», на тачератский манер, хотя савайарский чародей наверняка предпочёл бы обращение «сеньор».

– Нет! – Алессано погрозил пальцем. – Не нужно мне таких заверений. Я приехал в эту глушь и имею право спросить: зачем это всё?

Уршула вытянулась. Она была готова поклясться, что сейчас выглядела так же, как оставленные Грацеком ученики: смотрели с любопытством, будто были желторотиками, а не доверенными лицами Драга Ложи.

Алессано прочистил горло.

– Что вам от меня нужно?

Госпожа Кажимера отложила перо всё с той же лёгкой полуулыбкой.

– Мне нужно, чтобы вы сели на место, сеньор.

Слова – как ледяное крошево.

Госпожа откинулась на спинку кресла.

– А потом ответили на мои вопросы. Без лишних страстей. – Она повела рукой. – В нашей стране случилась беда, а вы со своей семьёй уже больше десяти лет пользуетесь тачератским гостеприимством. Разве это не ваш долг – помочь нам, если мы этого просим?

Глаза Алессано потемнели.

Взгляд госпожи был спокойным и острым. Уршула почувствовала исходящие от неё волны чар – и Алессано тоже наверняка их почувствовал, раз решил больше не искушать судьбу.

– Хорошо. – Он приподнял ладони, возвращаясь к стулу. – Хорошо-о… Я вас слушаю.

Госпожа Кажимера сказала ему фразу на савайарском – как поняла Уршула, какую-то любезность. Вообще, оценила она, на савайарском мог бы идти весь разговор – пан Авро и госпожа владели этим языком в совершенстве, но, похоже, решили соблюсти приличия для учеников Грацека, чтобы те потом смогли рассказать наставнику, что здесь происходило.

Однако если на знатных савайарцев смотреть было любопытно, то на многих других – попросту скучно. Как на Збыслава, стоегостсткого купца, которого сама же Уршула в Тержвице и пригласила. После статного савайарца он выглядел таким потерянным, что вернувшийся Грацек хмыкнул:

– Каков смельчак. – Кивнул своим ученикам. – Неужели такой бы связался с чудовищем?..

Госпожа ласково взглянула на Збыслава.

– Ты ведь кое-что знаешь, друг мой. Правда?

Слухи, сплетни, домыслы – в этом Збыслав был хорош как никто.

Он как на духу выложил то, что знал про заморских чародеев, покупавших в Стоегосте товар, и про их тёмные дела с налогами, и про их связи с боярами господаря Нельги – Уршула не была уверена, помогло ли это приблизиться к разгадке или просто дало госпоже оружие против стоегостских придворных. Уршула подумала, что Ляйде понравился бы этот разговор: её всегда увлекали интриги.

До тех пор пока Уршула не вернулась с севера с новостями про мёртвых учеников Йовара – Стася-короеда и Чеслава-волка, – это место занимала Ляйда. Нужно было слушать тех, кого опрашивала госпожа, и выполнять мелкие поручения: вносить заметки в бумаги, передавать сообщения, звать приглашённых в зал. Задачи несложные, но госпожа явно не хотела, чтобы в Тержвице крутились ученицы, которым она доверяла меньше.

Или, наоборот, кому доверяла больше?.. Из головы Уршулы не шли слова Ляйды: госпожа Кажимера подозревала даже своих ближайших учениц. Теперь Уршула не могла отделаться от мысли, что время от времени госпожа пристально на неё смотрела. Будто бы случайно, мимоходом, задавая новый вопрос новому человеку, и у Уршулы холодно ёкало внутри.

«Есть ли что-то, чем вы хотели бы поделиться с нами?»

Звучало нежно, но Уршулу бросало в дрожь. «Нет, госпожа, – могла бы ответить она. – Вы ведь знаете, я бы никогда ничего не сделала за вашей спиной».

Прозрачные топазовые глаза не мигали.

На губах оставалась извечная полуулыбка.

– Урыся, будь добра, передай свиток.

А в свитке – золотой вязью – имена приглашённых. И имя Уршулы там было тоже, и Ляйды, и Вельмиры: всех, кто оказался в Тержвице.

Да, госпожа, ответила она хрипло. «Конечно, госпожа. Всё что угодно».

– Благодарю, дорогая. – Прохладная рука успокаивающе накрыла её пальцы, и Уршула одёрнула себя. Глупость. Неужели она действительно боится?

– Збыслав, ты можешь идти. Спасибо. – Свиток ширкнул в руках госпожи. – Урыся, помоги ещё кое в чём. Позови сюда, пожалуйста…

Погружённая в свои размышления, Уршула так увлеклась, что не сразу сложила два и два: имя человека, которого она ввела в соборный зал, его возраст, хмурую насторожённость и едва уловимую перемену, произошедшую в лицах Драга Ложи.

– Ма-ал. – Пан Авро улыбнулся как старому приятелю. – Ну и вымахал же ты с нашей последней встречи!

Уршула вернулась на своё место подле госпожи и посмотрела на мужчину. Лет сорока с небольшим, хотя, может, и младше – кто таких разберёт? Коренастый, в рубахе с вышитым кубретским узором, он сел на стул в середине зала и мельком посмотрел на Сущность из Стоегоста: чудовище по-прежнему металось среди дружинников. Чары госпожи Кажимеры переливались разными цветами – сливово-синяя ночь, алые огни факелов, жёлтые волчьи глаза…

Грацек уже встал, чтобы снова отлучиться, но удивлённо приподнял брови.

– Мал? – И передумав, отодвинул своё кресло обратно. Щелчком привлёк внимание одного своего ученика. Указал на второго: – Отойдите ненадолго.

Пан Авро в этот день сидел один, так что Уршула вопросительно посмотрела на госпожу. Но та была невозмутима – значит, Уршуле полагалось остаться при ней.

– Тридцать лет – это не шутка, Авро, – проговорила госпожа певуче. – Хочешь не хочешь, отпечатывается на всех.

Мал неопределённо кивнул. К тому времени Уршула поняла, что он – именно тот Мал, подмастерье Нимхе, единственный свидетель падения Двора Теней. Но насколько же странным было то, что произошло с его приходом: Грацек ещё не прогонял своих учеников. Пан Авро с госпожой Кажимерой ещё не говорили с приглашёнными так, будто… Уршула не могла подобрать слов. Будто всё это имело особое значение? Больше, чем общение с хитрыми стоегостцами или знатными савайарцами?

– Приветствую, – сказал Мал наконец. Он легко подался вперёд, словно хотел поклониться, да забыл перед тем, как сел.

Пан Авро замахал руками:

– Сидите, друг мой, сидите. – Досадливо скривился. – В прошлую встречу нам вообще было не до прелюдий.

Звучало дружелюбно, но за угрюмостью Мала угадывался страх. Уршула чувствовала его, как хищная рыба – кровь, растворённую в большой воде: в конце концов, она всегда была способной воспитанницей своего двора.

Пан Авро многозначительно покачал головой:

– И вправду – тридцать лет!..

– Всё же, – начал Мал хрипло, – на мне они сказались сильнее, чем на ком-нибудь из вас. – Подумал и добавил вежливо: – Господа. – После другого небольшого раздумья: – И госпожа. Конечно. Гм…

Ещё бы, если тогда он был безусым юнцом, а сейчас – крепким мужчиной.

– Ой, не скажи. – Грацек сплёл пальцы в замок и тяжело облокотился о столешницу. – Главные заклинатели времени – вон. – Указал на соратников из Ложи.

– Тебе, – посмеялся пан Авро, – ещё рановато задумываться о таких вещах, Грацек. – Он всё ещё держался как добродушный дядюшка, умиляющийся племянникам, которых давно не видел. – Вернись к этому вопросу, когда разменяешь седьмой десяток.

Любопытно, согласилась Уршула. Пан Авро выглядел старше всех из Драга Ложи – лет на шестьдесят с лишним, – но сколько ему было на самом деле? Девяносто? Что говорить, если даже о возрасте госпожи Уршула лишь догадывалась: по расчётам, ей было около семидесяти пяти, но внешне она сумела задержаться в возрасте пятидесяти с небольшим.

– Однако, – подытожил пан Авро, – даже с колдовскими штучками тридцать лет есть тридцать лет.

Тем временем госпожа плавно обошла стол сзади.

– Толку думать о прошлом, – спросила она вкрадчиво, – если у нас будущее на кону?

Она остановилась и завела руки за спину.

– Мал. – От звука её голоса тот дёрнулся, как от всамделишного кнута. – Другие жаловались, что я с ними чересчур обходительна и недостаточно пряма. Но с тобой-то уж, думаю, мы можем говорить начистоту.

Она задумчиво коснулась уголка стола.

– Видела твою супругу. Красивая женщина. И явно дорожит тобой, правда? – Увидела, как Мала перекосило, и успокаивающе подняла ладонь. – Нет, это не угроза. Даже не думай об этом.

Вздохнула.

– Наоборот. Я кое-что понимаю в людях. – (Ах это лукавое «кое-что» от госпожи.) – Странно устраивать счастливую семейную жизнь, а потом нырять в огонь, который однажды чуть тебя не поглотил.

– Верно, – отозвался Мал и облизнул сухие губы. – Поэтому я и не ныряю.

Госпожа шагнула к нему.

– Мудро.

Слегка наклонилась.

– Знакомо ли тебе это чудовище?

Мал дёрнул головой:

– Я раньше никогда его не видел.

– Я не спрашивала, видел ли ты его, – заметила госпожа. – Я спросила, знакомо ли оно тебе.

– Мне про него рассказывали.

– Кто?

Замялся.

– Просто люди, которые передавали друг другу слухи.

– Кто, Мал?

– Барам. Свободный чародей из Кубретского господарства. А ему – кто-то из таких же странников, как он.

– Свободный, – усмехнулся пан Авро. – Так-то вы зовёте чародеев, не имеющих отношения к Драга Ложе?

Госпожа выжидала.

– Кто-то ещё рассказывал тебе о чудовище?

Мал не выдержал её взгляда и опустил глаза.

– Юрген. Ученик Йовара. Я случайно встретил его недалеко от своего дома. Они путешествовали. Они, в смысле, Юрген и его спутница… Девчонка подвернула ногу, и я предложил им помощь. Юрген рассказал, что случилось под Стоегостом. Но он сам узнал это от вас.

– И всё?

– Да. Больше никто.

Госпожа выпрямилась.

– Будь добр, – попросила она, – посмотри сюда. – И указала на изображение чудовища.

Госпожа повела пальцами, и языки чар взметнулись выше. Чудовище увеличилось в размере, припало на задние лапы и зарычало на невидимого дружинника.

– Ты был юн и неопытен, когда пал двор Нимхе, – проговорила госпожа. – Но, может, ты почувствуешь здесь её почерк.

Сущность оскалилась, облизнула длинные зубы.

Мал покачал головой:

– Это не Нимхе. Она бы создала тварь, похожую на те, что ютились у неё в подземельях. А тут – волчара.

Сущность из воспоминаний бросилась на дружинника. Остриё копья скользнуло по чёрной шкуре, но не смогло её пробить.

Госпожа чуть скривилась.

– Разумеется, это не Нимхе. – Прозвучало слегка раздражённо. – Она мертва уже много лет, и я лично видела её труп – в этом нет сомнений. Мой вопрос: мог ли сделать это тот, кто обучался у неё?

Мал пожал плечами. Он пристально смотрел на изображение чудовища.

– Возможно. Но я не знаю таких людей. – Напрягся и метнул быстрый взгляд в никуда. – Сами понимаете, у меня на такое сил бы не хватило. Да и не стал бы…

– Неважно, знаешь или нет. – Госпожа снова говорила ласково. – Просто: чувствуешь ли ты тут силы, которые наблюдал при дворе Нимхе?

– Возможно, – повторил Мал. Затряс головой. – Но это сложно объяснить.

Чары часто бывали выше любых объяснений. Госпожа говорила: тот, кто создал чудовище, по ощущениям, связан с колдовством Йовара – но словно бы и Нимхе оставила свой след.

– Если честно, – проговорил Мал, – взять человека и засунуть его в животную плоть – это очень на них похоже.

Госпожа повела подбородком.

– Ты знаешь человека, который бы учился у Нимхе и избежал встречи с нами?

– Нет, – сказал Мал твёрдо. – Нет, нет. Никого не знаю.

Глаза госпожи – одновременно зеркало, топь и лезвие. Уршула думала, что сама бы долго не выдержала такого взгляда, но Мал смотрел, уже не в силах отвернуться.

Наконец госпожа кивнула. В воздухе точно лопнула невидимая тетива.

Видимо, пан Авро только этого и ждал.

– Друг мой. – Он достал из-за пояса плотный мешочек – ловко, как уличный тачератский фокусник. – Не окажешь нам услугу?

Вещица, которую выудил пан Авро, оказалась завёрнута во множество слоёв. Ещё один мешочек, платок, тряпица, снова платок… Пан Авро развернул ткани, и Уршула увидела в них крохотный обломок чёрного железа.

– Думаю, – сказал пан Авро миролюбиво, – нам всем будет легче, если мы избавим тебя от лишних подозрений. Ты учился у самой Нимхе, такое даром не проходит. Но если ты правда наслаждаешься спокойной жизнью и не желаешь покорять вершины чародейской науки, хорошо, если мы в этом удостоверимся, правда?

Мал мотнул подбородком.

– Не понимаю.

Грацек угрюмо посмотрел на железо.

– Надеюсь, мы говорим не про пытки.

– Что ты. – Пан Авро махнул рукой: – Смотри, Мал: я не люблю охотников на колдунов, но их чёрное железо – полезный инструмент. Помнишь, да? Чем матёрее чародей, тем сильнее обжигается.

Пан Авро коснулся обломка и тут же отдёрнул руку. Поднял её, чтобы было видно и сидящим за столом, и Малу: большой палец почернел. У края ногтя – там, где коснулось железо – цвет был насыщеннее и глубже, но Уршула сомневалась, что это мог разглядеть кто-то, кроме неё: слишком мелко, а не у всех зрение, как у орлицы.

– Неприятные ощущения, – кивнул пан Авро, потирая палец. – Но мы будем благодарны, если ты согласишься… испытать себя.

К его чести, Мал даже не колебался. Подорвался к столу и быстро дотронулся до железного куска. Тут же развернул ладонь так, чтобы присутствующие смогли разглядеть небольшое сажевое пятно на подушечке его указательного пальца. Пятно было ровное и красивое: сразу понятно, что такой чародей хоть и не вчера на свет родился, но выше головы не прыгает.

– Спасибо, – сказал пан Авро просто.

И на этом всё закончилось.

Мала отпустили. Госпожа попросила оставить их с соратниками по Ложе – Уршула поклонилась и выскользнула из соборного зала.

В глаза ударил яркий дневной свет. Вода перекатывалась под крыльцом: на ступенях сидели ученики Грацека и негромко переговаривались между собой. Уршула сдержанно кивнула юношам и запрыгнула в ближайшую лодку. Та оттолкнулась от крыльца, ведомая колдовством, с которым Уршула уже успела разобраться – она мысленно дёргала за нити чар, и те направляли лодочный нос в нужную сторону. Место, куда Уршула хотела попасть, нарисовалось само собой: она провела достаточно времени, вызнавая о прошлых учениках Йовара, но ещё не обсуждала это ни с кем, кроме госпожи. А кое с кем обсудить явно стоило – и госпожа этого не запретила.

Лодка обогнула собор. Вода шелестела за бортами, и на мгновение Уршула представила, что она в родных стоегостских реках. Сощурившись от солнца, она мысленно приказала лодке развернуться, и та причалила к колокольне Тержвице. На здешнем крыльце тоже сидели люди: черноволосый молодой человек – чародей-ворон, Хранко, – скинул обувь, закатал штанину до колена и опустил одну ногу в озеро. А рядом с ним был Юрген. Солнце золотило его светлые волосы, как голову одуванчика, и Уршула не смогла не задержать взгляд.

– Здра-авствуй, – сказал Юрген, тоже прикрывая глаза. – Нас куда-то зовут?

– Нет. – Лодка стукнулась о крыльцо, и Уршула ловко перепрыгнула на ступеньку.

– Твоя госпожа, – спросил Хранко, – хочет что-то нам передать?

Уршула вздохнула.

– По-вашему, я всюду хожу только по приказу госпожи?

Хранко усмехнулся.

– А что, мы такие приятные собеседники, чтобы ты приходила к нам сама? – Бултыхнул ногой в воде. – Это наше гостеприимство так тебя впечатлило? Ну в прошлый раз?..

– Говори за себя, – фыркнул Юрген. – Ты видел Уршулу только в Диком дворе, а мы встречались ещё. Разве этого недостаточно, чтобы стать друзьями?

Уршула криво улыбнулась.

– Хороший мальчик.

– Спасибо. – Юрген указал на крыльцо: – Присядешь? У нас полно места. И сюда нам дозволяется выходить.

Уршула знала, что его самого никто в передвижениях не ограничивал, но в его речь всё равно просочилось это «нам» – нарочно, наверное, чтобы однокашники не сочли его зазнавшимся. Уршула села рядом и сказала Юргену:

– Я к тебе.

– О, ну ещё бы. – Хранко закатил глаза. – Много друзей успел завести за время своего путешествия, Юрген? И все ли твои друзья – чародейки Звенящего двора?

На удивление оба принялись вести себя так, словно за плечом Уршулы не маячило грозное присутствие госпожи Кажимеры – просто перешучивание, не больше.

Уршула начала прямо.

– Я была на севере, – сказала она. – Узнавала о бывших учениках Йовара. И когда я приехала к кузнецу Хведару из Засижья, он сказал, что недавно в его дом уже приходили колдуны. Угадай кто.

Лицо Юргена мгновенно изменилось. Оно стало изумлённым, недоверчивым и под конец восторженным, как у ребёнка.

– Что он сказал тебе? – спросил жадно.

– Погодите. – Хранко развернулся. – И Кажимера туда же?

– Госпожа Кажимера.

– Да, да. – Хранко отмахнулся от её слов, как от мухи. – Она тоже предполагает, что это мог быть Чеслав? – Скривился. – Её Юрген покусал?

– Госпожа велела мне всё проверить. – Уршула развела руками, а Юрген вскочил так резво, что под ним хрустнули старые доски.

– Это правильно, – закивал он. – Я давно говорил, что нужно исключить всё возможное…

– И невозможное. – Хранко сжал переносицу. – Что ты узнала, Уршула? Или кузнец сказал тебе то же, что и Юргену: последний раз он слышал о Чеславе лет двадцать назад?

– Да. Двадцать или около того. – Уршула хмыкнула. – Глупый человек, потерявший сына из-за желания угодить новой женщине. Бестолковая встреча. Значит, искать там правда нечего?

– В доме кузнеца – нечего. – Юрген устроился рядом. – Но…

Он рассказал ей про чары, которые учуял на погосте, – Уршула даже не знала, что он так умел.

– Впечатляюще.

– Пустяки. Это работает только с… э-э… явным долгоиграющим колдовством. – Юрген почесал висок. – Чародейский огонь горел много часов, если не дней, поэтому и оставил после себя такой след. Это не значит, что я могу учуять любые чары. Особенно искусные или молниеносные – точно нет. Но даже если я учую, что где-то колдовали, необязательно установлю, как именно…

– Что за жажда сразу выкладывать свои слабости. – Хранко смерил его ехидным взглядом. – Молчал бы – казался лучше.

Юрген простодушно дёрнул плечом:

– Да ладно.

Уршула подтянула колени к груди:

– Любопытно. Но кто угодно мог зажечь огонь на могиле матери Чеслава. Вопрос только зачем.

Юрген наклонился к ней и спросил шёпотом, предвосхищающим хорошую сплетню:

– Как тебе его мачеха?

– Сука она, – ответила Уршула честно. – Но передо мной аж стелилась, хотя, очевидно, ей порядком надоела вереница подобных гостей. Я сразу сказала, кто я и откуда, – в вашем господарстве хорошее отношение к колдунам, да и имя моей госпожи на слуху. А если не имя, то хотя бы титул «советницы стоегостского господаря».

– А брат? Балбес же, ну?..

– Слу-ушай. – Хранко выпрямился. – У кого ты ещё была?

Уршула лукаво склонила голову набок.

– У всех.

– В смысле?

– Ну смотри. – Она стала загибать пальцы. – Про Чеслава-волка я расспрашивала в его деревне. Про Стася-короеда – в кабаке, где его убили, и на погосте, где похоронили: в отличие от Чеслава, многие видели его труп. Вместе с Ляйдой мы ездили к Пятро-быку, Валдеужу и Ратмиле без оборотничьей формы… – Запоминать чародеев по их животным-перевёртышам было гораздо проще, чем просто по именам. – И вот мы здесь. Думаю, Валда и Пятро уже приехали, если не хотят, чтобы госпожа раскатала их между Стоегостом и Иофатом. Мы пригласили их вежливо, но о последствиях предупредили.

Юрген встрепенулся.

– Они тут? И Ратмила тоже?

– Ратмила точно. Ляйда давно её привезла. – Удивилась: – Ты не знал?

– Перед нами не то чтобы отчитываются, – заметил Хранко.

– Ох. – Юрген поймал руку Уршулы и сжал в сердцах. – А где она?

– Не знаю. – Уршула смешалась. Высвободила пальцы. – Спроси… э-э… кого-нибудь.

– Кого? – Хранко оглянулся. – Здесь из знатоков только ты.

– Их поселили в какой-то из домишек. – Уршула качнула головой. – Не с вами, потому что они бывшие ученики Йовара, а вы-то – настоящие…

– И с нас спрос больше. Понятно. – Улыбка Хранко была досадливой. – Ты же пришла не потешаться над нашей несвободой, правда? Можешь разузнать, где теперь Ратмила? – Скривился. – Не думаю, что даже Юргену стоит шататься здесь и задавать всем вопросы. Да, это его обычное поведение, но сейчас… не лучшее время.

Уршула недовольно вздохнула.

– Ладно. – Отметила про себя: Хранко не казался раздражённым из-за того, что у Юргена было право выходить за это крыльцо. Произнесла кисло: – Не успела прийти, как вы уже с чего-то надавали мне заданий.

– Пожалуйста. – Юрген посмотрел на неё умоляюще. – Хотя бы про Ратмилу. Я не слишком лажу с этими лодками, они не дают мне уплывать далеко. И у кого спрашивать? У других учениц твоей госпожи? Не каждая захочет говорить. А если и захочет, может даже не знать…

– Я же сказала: ладно. – Уршула отвернулась. – Спрошу. Если получится, передам, но нет так нет.

– Отлично, – согласился Юрген. – Спасибо тебе.

Глаза – голубые, как реки к северу от Стоегоста. Волосы в свете дня – золотая голова одуванчика.

Уршула усмехнулась. Наверное, подобное чувствовали мужчины, которые покупали малознакомым хорошеньким девушкам крендели на базаре – просто чтобы их порадовать.

– Ну не буду отвлекать. – Посмеиваясь, Уршула вновь вскочила в лодку.

– Да. Дел-то у нас много. – Хранко посмотрел на небо. – Сколько ещё углов несиженых. Верно, Юрген?

Тот кивнул.

– Ага.

И махнул Уршуле на прощание.

* * *

Мореника похлопала её между лопаток.

– Вот и всё, – сказала она, поднимаясь с кровати Ольжаны. – Мы привезли в Тержвице зеркала. Посмотришь, когда придёшь к нам. Но, на мой взгляд, получилось здорово.

Ольжана села. Спину холодило из-за мази на основе тачератского мёда, а в голове было мутно – от него же. Ольжана решила, что сейчас ей лучше остаться в том же состоянии, в каком она провела первые дни после нападения чудовища: сонливость после тяжёлого лекарства, и Мореника горячо её поддержала – не хотела, чтобы Ольжана испытывала боль.

– Трогать можно?

– Можно. – Мореника присела на корточки и вымыла руки в бадье с водой. – Но бессмысленно. Я всё заклеила лоскутами колдовской кожи, чтобы не смазалось.

Ольжана не совсем понимала, что именно там могло смазаться. Мореника взялась подлатать её спину: распорола затянувшиеся шрамы и заново сшила кожу. Видимо, как и пан Авро до этого, она выравнивала её тело, будто глину.

– Сейчас выглядит лучше, да?

– Намного. – Мореника встряхнула руками, и капли задорно разлетелись во все стороны. – Не переживай. – Посмотрела с нежностью. – Шрамы, конечно, останутся, но будут не так уж заметны. Ещё и побелеют со временем.

Ольжана вспомнила, что вообще-то гола до пояса, и потянулась за рубахой. Накинула её на себя, заправила в юбку, но всё так же осталась сидеть на кровати – боялась, что, если встанет, потеряет равновесие.

Мореника подошла к столику, на котором оставила свои причудливые инструменты для ваяния, и спросила:

– Теперь лицо?

– Нет.

Мореника обернулась.

– Тебе плохо? – спросила она. Ольжана отрицательно качнула головой. – Тогда лучше сделать это сейчас, всё разом…

– Я понимаю. – Ольжана потрогала щёку, распоротую то ли когтем Сущности, то ли ветками в лесу. Заживало медленно: щека до сих пор оставалась опухшей, с желтовато-зелёным кровоподтёком. – Но не надо.

– А-а, – протянула Мореника. – Ты хочешь, чтобы лицом занялся пан Авро? – Покивала. – Он правда искуснее меня. Ты права.

Об этом Ольжана даже не думала.

– Нет, нет. Послушай… – Она вздохнула. – Это не значит, что я тебе не доверяю.

– Я не обижаюсь, – сказала Мореника мягко. Вытирая руки о полотенце, она склонила голову набок, и её тёмно-каштановые кудри сбились на одно плечо. Она показалась такой красивой – в простом платье южного кроя, с корсажем на шнуровке и ласковой улыбкой, – что Ольжана остро ощутила собственную непривлекательность. Она испытала бы неловкость и в лучшие времена, но сейчас, после нападения… Cловно прочувствовала на себе каждый шрам, каждую ссадину и каждый отёк.

– Мореника. – Ольжана прикрыла глаза. – Я хочу, чтобы на суде все увидели именно такое лицо. Не облагороженное тобой и паном Авро. Я хочу, чтобы по мне было видно, что на меня напало чудовище.

– Ох. – Мореника нахмурилась. – Ладно. Думаешь, так будет лучше?

Ольжана дёрнула подбородком.

– Надеюсь.

Мореника перекинула полотенце через плечо и присела на край кровати.

– Недолго осталось. – Она погладила Ольжану по руке. – Скоро всё решится, вот увидишь.

Ольжана тупо повторила:

– Надеюсь.

Мореника ободряюще улыбнулась.

– Позову Лале? Он там наверняка места себе не находит.

Ольжана уже была одета, так что не видела причин, почему бы не пустить сюда Лале. Подумала: сейчас ей не казалось, что он «не находит себе места». Наоборот, после нападения он был крайне собран – зашил Ольжане раны и обработал их какой-то причудливой мазью из лепестков волчьей отравы. (Ольжана бы обязательно спросила, дал ли ему рецепт пан Авро или кто-то из его знакомых лекарей-чародеев, но в те дни она всё больше спала. А сейчас спрашивать расхотелось. Да и не к месту…) Лале привёз её сюда, в городишко рядом с Утопленичьим озером, и поселил в простенькую гостиницу. Он сам связался с Мореникой, которая, как оказалось, уже приехала в Тержвице, и попросил позаботиться об Ольжане.

Мореника отозвалась, не раздумывая.

По приезде она попыталась разузнать о чудовище, но Ольжана поняла, что из-за тачератского мёда плохо помнила и ночь нападения, и утро после. Такого не было после встречи с Сущностью на карнавале – значит ли это, что Лале случайно переборщил с дозой?.. В прошлый-то раз этим занимался пан Авро, но Ольжана решила, что разберётся с этим потом – когда из её крови выйдут остатки лекарства и разум станет ясным.

Так поступила и сейчас: прогнала мысли, которые показались слишком сложными.

Тем временем Мореника позвала Лале и тут же вернулась – не захотела оставлять Ольжану одну. Ольжана знала, что после такого лечения её могло тошнить и клонить в сон – не самое безопасное сочетание.

Лале появился в дверях. Перебросился парой фраз с Мореникой и цепко посмотрел на Ольжану:

– Вы как?

Ольжана махнула рукой: пойдёт, мол.

– Нам уже нужно ехать в Тержвице? – спросила она.

– Щас-с. – Мореника тряхнула кудрями. – Сначала ты выспишься, чтобы быть в здравом уме.

Ольжана с сомнением глянула на окно: между прикрытыми ставнями – тонкая полоса золотого света.

– Полдень прошёл. Я проснусь только к вечеру.

– Ну и что? – Мореника подбоченилась. – Тебе нужно отдохнуть. Я никуда не тороплюсь, а чародеи в Тержвице и подавно. Провожу тебя, когда ты проснёшься.

– Чудовище… – Ольжана замотала головой. – Мы здесь уже полдня.

– Ольжана. – Мореника присела перед ней на корточки и взяла её руки в свои. – Рассуди здраво. Ты сейчас не в состоянии ехать куда-либо, а несколько часов погоды не сделают. – Поднялась. – Мы поедем в Тержвице вечером, и ночь ты проведёшь уже на озере. Если твоё чудовище вздумает появиться, ему же хуже.

Ольжана вздохнула. Сил спорить не было.

Спину подёргивало.

– Постарайся поспать на боку или на животе, – посоветовала Мореника.

Ольжана всегда так спала, но только кивнула:

– Спасибо тебе.

– О, пустяки…

– Вы можете отдохнуть у меня, – сказал Лале негромко, указывая на стену: его комната была соседней. – Я послежу за Ольжаной.

Мореника всплеснула руками:

– Не стоит, я вполне могу… – Осеклась. Перевела взгляд с Лале на Ольжану. – А-а, да. Конечно. – Качнула плечами. – Люблю отдыхать. Ольжана, ты…

– Всё хорошо. Спасибо. – Ольжана полулегла: наклонилась вбок и вжалась виском в подушку. – Тебе тоже стоит набраться сил.

Мореника лукаво сверкнула глазами.

– Ну хорошо. Тогда не скучайте. Если что, у меня чуткий слух – будет плохо, зови.

И Мореника тихо прикрыла за собой дверь.

– Она только что решила, – проговорила Ольжана глухо, – что мы захотели остаться наедине.

Лале пододвинул себе стул.

– Есть такое. – Сел рядом. – Может, это не лишено истины. Может, мне не хочется с ней обсуждать, что я опять вас не сберёг, а вы сами слишком добры, чтобы поставить мне это в вину.

Ольжана подтянула ноги на кровать. Забралась под покрывало.

– Вы сказали, что нападение было непредсказуемо.

– Сказал.

– И что плавный поворот на восток мог бы оказаться ещё опаснее, чем резкий. Никто не знал, где в то время находилась Сущность. – Ольжана зевнула. – Ну и ладно. Никто вас не винит. Особенно Мореника. Необязательно отправлять её в другую комнату.

– Тогда, может, я правда хочу, чтобы она отдохнула. – Грустно улыбнулся. – И побыть с вами наедине – тоже хочу.

Ольжана фыркнула.

– Будете подносить мне ту бадью, если тачератский мёд попросится наружу?

Лале не ответил. Произнёс будто бы некстати:

– Вот уедете в Тержвице, и всё.

Веки Ольжаны стали тяжёлыми. Она подумала, что после пробуждения может не вспомнить и половину этого разговора – в конце концов, она очень устала, а Мореника старательно её обезболила.

– Что «всё»?

– Вдруг чародеи решат, что я вам больше не нужен.

– Глупости, – отмахнулась Ольжана. – Уверена, ничего они не решат. – Зевнула снова.

– Спите, спите. – Лале осторожно накрыл покрывалом её плечо. Ольжане не хотелось, чтобы он быстро убирал руку, но он убрал. – Не слушайте меня. В Тержвице вам будет безопаснее.

Отводя ладонь, он слегка скользнул по её волосам, и сердце Ольжаны сделало кувырок.

Наверное, подумала она, для него это крайне развратный жест. Тем более она сейчас под лекарством, – но не настолько отрешённая, чтобы не понимать, что к чему.

Лале поймал её взгляд.

– Отдыхайте, – сказал он тихо. – Я вас больше не потревожу.

– Не сомневаюсь, – ответила Ольжана.

И действительно мгновенно заснула.

* * *

Над озером алел закат.

– …Он славный мальчик, – говорила Мореника, – этот твой Юрген.

Она сидела в кибитке рядом с Лале. Красные лучи посверкивали на её крупных золотых серьгах – эта мелочь показалась Ольжане особенно очаровательной, словно привет из далёкого пёстрого мира, которому принадлежала Мореника.

– Да, – ответила Ольжана. – Он славный.

Сама она находилась внутри – выглядывала из-за полога, смотрела на озеро и слушала Моренику. Та рассказывала о своём знакомстве с Юргеном в Тержвице.

– Но девочка, которая за ним ходит, совсем не такая.

– Не такая, – согласилась Ольжана.

Вода у горизонта – блестящая, с подрагивающей алой дорожкой. А солнце за главным собором Тержвице напоминало круг, пылающий за спинами тех Перстов, что приняли смерть в Хал-Азаре: так их рисовали в церковных книгах Лале. Красивое и пугающее зрелище. Ольжана не слишком хорошо соображала после дневного сна, и её спину саднило, но в целом – терпимо; она была в состоянии оценивать новую местность.

– К слову, – Мореника повернулась к Ольжане, – они тоже видели чудовище. Юрген и угрюмая девочка. Вы это знаете?

Ольжана с трудом оторвала взгляд от ярких, словно бы подсвеченных куполов.

– Что?

Собор отражался в воде, и казалось, что там, на дне озера, есть ещё один такой же, только перевёрнутый.

– Они встретили чудовище, – повторила Мореника. – Кажется, после того как распрощались с вами. Но никто не пострадал.

Лошадка мерно цокала к озеру. Лале метнул на Моренику удивлённый взгляд.

– Где встретили?

– Где-то в Кубретском господарстве. У каких-то пещер. – Мореника пожала плечами, и её серьги звякнули. – Чудовище попыталось напасть на угрюмую девочку, а Юрген его отвлёк. Всё закончилось хорошо. – Мореника нахмурилась. – Слу-ушайте… Это может быть связано с тем, что чудовище потом вас настигло? Не знаю, разозлилось. Побежало быстрее. Взбесилось и пошло другими дорогами, а вы как раз – удачно для него – сошли с прежнего пути…

Лале открыл было рот, но ничего не сказал.

– Кто ж его разберёт. – Ольжана поправила полог. – Не спросишь ведь.

– Увы. – Мореника указала на озеро: – Ну что, как вам?

Ольжана ответила, что всё кажется ей внушительным: целый плавучий город. В половине домов разожгли огни, отчего Тержвице стало ещё больше напоминать настоящее поселение на закате. Уютная вечерняя картина, только Ольжана не могла отделаться от мысли, что были и другие дома, в своё время утопленные, – и теперь они стояли на озёрном дне, и кости их хозяев заносило песком, и сквозь толщу воды не пробивался даже ослепительный алый свет.

Лале же промолчал. Он вообще был до странного неразговорчив – слабо улыбался на шутки, сам не рассказывал никаких историй и сейчас безропотно остановил кибитку там, где попросила Мореника, – неподалёку от озера.

– Что ж. – Мореника соскользнула наземь. – Идём.

У берега – скрипящая пристань. Мореника уже успела рассказать, как все передвигались по озеру, но лодок Ольжана не увидела.

– А где…

– Не переживай. – Мореника перехватила сумку с инструментами. – Я призову лодку. Можете пока поболтать. – Улыбнулась Лале. – Это быстро.

С озера дул ветерок, и Ольжана прикрыла платком шею, но больше от смущения, чем от прохлады. Мореника прошлась вдоль пристани и сняла цепь с одного из столбов, наполовину ушедших под воду. Ольжана смотрела на её узкую спину и не знала, что должна сейчас сказать.

– Наверное, суд не займёт много времени.

– Наверное, – отозвался Лале.

Ольжана повернулась к нему:

– Непривычно оставаться без вас. – Усмехнулась краем рта. – Соскучусь ещё.

– Прям уж. – Лале задумчиво поправил перчатку. – Некогда вам будет скучать.

Вода у пристани забурлила. На поверхность к Моренике стала подниматься лодочка.

– Я останусь там же, в гостинице, – проговорил Лале негромко. – На случай если я вам понадоблюсь.

Это же не прощание, удивилась Ольжана. Им рано прощаться. Ещё ничего не решилось.

– Лале… – Она посмотрела на него с сочувствием. – Рано радуетесь. Я уверена, Драга Ложа продолжит тянуть кота за хвост и я заявлюсь к вам уже через несколько дней. Даже отдохнуть от меня не успеете.

Он дёргано улыбнулся.

– Возвращайтесь, если вам будет там плохо. – Глянул вдаль, на собор. – Я вас увезу.

Ольжане ужасно захотелось его поцеловать.

Ш-шурх! Лодка ударилась бортом в пристань.

– А теперь идите. – Лале сплёл пальцы за спиной. Ольжана подумала: это чтобы она не взяла его за руку? – Пожалуйста, не смотрите на меня так. – (Как – так? С желанием поцеловать?) – Панна Мореника! – Повысил голос и быстро махнул на прощание: – До свидания!

Мореника помахала ему в ответ и, подобрав юбки, забралась в лодку.

Ольжана проглотила комок в горле. Небеса, неужели ему правда плохо от того, что она уезжает?

– Идите, – процедил Лале. – Не заставляйте Моренику ждать.

Ольжана набрала полную грудь воздуха, но не придумала ответа умнее, чем просто булькнуть: «До встречи». Она поднялась на пристань и прошла по доскам, слушая их надсадный скрип.

– Я ненавижу забираться в лодки, – призналась она печально. – Всегда боюсь упасть в воду.

Мореника улыбнулась.

– Не переживай. Поймаю. – Протянула Ольжане руку, и на ощупь та оказалась такой крепкой, что Ольжана удивилась. Хотя чему удивляться? Наверняка для того, чтобы ваять человеческие тела, нужна сила. – Залезай.

Сначала Ольжана сбросила в лодку сак с пожитками, а потом перелезла сама. Борта опасливо качнулись, но никто не перевернулся.

– А теперь поехали. – Мореника сделала движение пальцами, и лодка оттолкнулась от пристани. – Чуешь колдовство? Простое, как треть господарика. Ты быстро научишься.

Ольжана не удержалась и глянула через плечо на берег. Лале уже вернулся в кибитку, и Сэдемея зацокала прочь от озера.

Ну и хорошо.

Лодка заскользила вперёд.

– Гляди, как всё тут устроено. – Мореника указала на главный собор. – Там, в колокольне, Йовар и твои бывшие однокашники. У них содержание самое строгое. Ждут слушания.

В глаза ударил тёплый закатный свет. Ольжана прикрыла глаза ладонью, чтобы рассмотреть пристроенную к собору колокольню. В воде отражались солнечные зайчики.

– Вокруг, – Мореника сделала плавный жест, – обжитые дома чередуются с теми, куда даже самого плохонького гостя не поселишь: всё гнилое. А видишь, что там?

Махнула на дома, которые издалека показались Ольжане такими же, как остальные. А потом рассмотрела: нет. Это были плавучие шатры, как у бродячих артистов, только расположенные на воде. Пурпурные, розовые, красные, с жёлтыми огнями, мелькающими в разрезах пологов.

– Наше, – сказала Мореника с гордостью. – Пан Авро решил, что нам лучше самим устроить себе жильё, а не привыкать к местному. – Указала в сторону, куда шла их лодка: – А дальше живут ученицы Кажимеры. Ну и сама она, конечно. Я отвезу тебя к ней.

Ольжана кивнула. Их лодочка плыла сама по себе, и к ним медленно, но верно приближались причудливые здешние здания. Солнце из алого потемнело и стало багровым, с венчиком золотого сияния.

Мореника мягко улыбнулась и шутливо ущипнула её за плечо.

– Не тревожься, – сказала она. – Скоро всё станет хорошо.

Ольжана так часто говорила это себе, что перестала понимать смысл этих слов. Но ответила:

– Спасибо.

Дом, в котором расположилась госпожа Кажимера, можно было узнать издалека. Он был больше остальных домов – возможно, когда-то здесь жил деревенский староста или просто богатый человек. Здесь сохранились резные скаты крыши, а вокруг печной трубы летали птицы – Ольжана решила, что это ученицы госпожи, прибывающие к ней с вестями. Она знала, что у себя в Стоегосте госпожа занималась делами до глубокого вечера.

С неба спикировала большая птица. Ольжана узнала: орлица. Уршула приняла человеческий облик ещё до того, как их лодка причалила к ступеням.

– Добрый вечер! – сказала Мореника. – Вот, немного помогла Ольжане к вам добраться.

Она не просто помогла ей добраться. Она заново перешила ей спину, ювелирно подогнала кусочки кожи к друг к другу, чтобы шрамы были менее заметны, – но Мореника не сказала ничего из этого.

– Славно, – ответила Уршула.

Она холодно посмотрела на Ольжану и задержалась взглядом на её опухшей щеке. Ольжана даже не успела принять это на свой счёт: Уршула и на Моренику посмотрела не очень добродушно. Ольжана не удивилась бы, если бы узнала, что кажется Уршуле слабой и глупой, но Мореника-то наверняка вызывала другие чувства. Ольжана давно заметила, что Уршуле проще видеть в ученицах госпожи соперниц, а не подруг, и, похоже, это работало со всеми женщинами.

Что ж, подумала Ольжана. Это её беда.

Она поймала пальцы Мореники.

– Спасибо тебе. – Пожала их. – Ты очень хорошая.

– Ох. – Мореника улыбнулась. – Береги спину. Не спи пока на ней. И приходи к нам завтра, я посмотрю, как заживает.

– Хорошо. – Ольжана вздохнула и шагнула из лодки на крыльцо.

Она справится, говорила она себе. И Уршулу выдержит, и ей подобных, и саму госпожу.

– Здравствуй, Уршула.

– Ага. – Та скрестила руки на груди. Указала на щёку: – Поцарапало?

– Долгая история. – Ольжана глянула на дверь за её спиной. – Ты отведёшь меня к госпоже Кажимере?

– Конечно.

Уршула толкнула дверь, пропуская Ольжану внутрь.

На удивление в доме не пахло сыростью – точно не обошлось без чар. Пахло лавандовым мылом, пергаментом и свечным воском. Пройдя за Уршулой по сеням, Ольжана оказалась в комнате, где за письменным столом сидела госпожа.

Ольжана напомнила себе: она пережила уже несколько встреч с чудовищем. Значит, и встречи с Кажимерой как-нибудь переживёт.

Не успела Уршула открыть рот, как госпожа подняла на них глаза – светлые, по-совиному проницательные.

– Ольжана, дорогая. – Госпожа Кажимера отложила перо. – Я ждала тебя, дитя. Как ты?

Она поднялась из-за стола и подошла к Ольжане.

На языке вертелось: «Лучше всех».

– Могло быть и хуже. – Ольжана развела руками. – Я в добром здравии. Почти. Сейчас лучше, чем неделю назад.

Но для этого она оставила щёку без лечения: чтобы рана была красноречивее любых слов (а особенно – тех слов, которые Ольжана не решилась бы произнести в присутствии Драга Ложи).

– Хм. – Прохладные пальцы госпожи осторожно приподняли её подбородок. Чуть повернули в сторону, чтобы лучше рассмотреть больную щёку. – Кошмар. Это чудовище оставило?

– Да. Настигло недавно.

Госпожа изучала уже не только щёку, а всю Ольжану целиком. Ольжана приказала себе не холодеть под её взглядом – в конце концов, даже если Кажимера, как толкуют в народе, и вправду читает мысли, что такого есть в голове Ольжаны?

И – как нарочно – в мыслях повисло: «А Йовар говорил, что ты су-ука».

К счастью, едва ли Кажимера действительно это умела.

– Бедняга. – Она выпустила подбородок Ольжаны. – Но не беспокойся. Мы с этим разберёмся.

Хотелось бы верить.

– Есть ли что-то, – спросила Кажимера, – что ты желаешь бы сказать мне сейчас, не дожидаясь утра? Или всё терпит, пока ты отдохнёшь?

– Спасибо, госпожа. – Ольжана слегка поклонилась. – Ничего срочного. Я бы с удовольствием сначала поспала. – Добавила просто: – Мореника, ученица пана Авро, сегодня зашивала мне спину, и после этого… трудно вести осмысленные беседы.

– Разумеется. – Желтовато-зелёные глаза госпожи смотрели будто бы насквозь, но сейчас в её взгляде не было опасной остроты (а в разуме Ольжаны не было ничего страшнее ругательства Йовара). – Хорошо, что ты здесь. Тебе пришлось пройти через ужасные испытания, но теперь ты в безопасности.

Ольжана мысленно присвистнула – да, мол? а чудовищу об этом сказали? оно и плавать наверняка умеет, – но вслух произнесла:

– Благодарю, госпожа.

– Уршула. – Кажимера сплела пальцы. – Проводишь Ольжану?.. Я скажу куда.

Ольжана вдруг поняла, что не боится говорить ей что-то кроме «спасибо» и «благодарю». Возможно, это были последствия тачератского мёда. А возможно, того, что Сущность из Стоегоста чуть не проломила ей спину неделю назад.

– Я буду ночевать с кем-то?

Госпожа не сразу поняла.

– А что…

– Я подвергаю людей опасности, – напомнила Ольжана. – Чудовище и сюда заявится через день или два. Самое большее – через три, но я не оставалась так долго на одном месте.

Наверное, это и было то, что ей следовало обсудить «срочно».

– Ты не останешься здесь надолго, – пообещала госпожа.

Любопытно. А что дальше?

– Мы проведём слушание завтра же. – Она ласково коснулась её локтя. – Ты будешь спать в отдельном домике, но я оставлю пару девочек охранять твой покой.

Чудо. Ещё две ученицы госпожи будут её ненавидеть.

– Я бы не хотела никого напряга…

– Ты не напрягаешь. Это та безопасность, которую я могу обеспечить тебе хотя бы на то время, что ты находишься под моим крылом. – Повела рукой: – Я часто прошу учениц послеживать за чем-то, находясь в оборотничьих телах. Им не привыкать. И тебя они не побеспокоят: будут летать снаружи.

– О. – Ольжана поняла, что польщена. – Как скажете.

Госпожа улыбнулась.

– Конечно. Как скажу. – Сделала знак Уршуле: – Урыся, солнце. С тебя сопровождение.

Госпожа провела Ольжану до дверей и произнесла напоследок:

– Я понимаю, что ночь – опасное для тебя время. Если что-то случится, ты сможешь найти меня тут.

– Надеюсь, что…

– Надежда, – перебила госпожа Кажимера, – это чудесно. – Теперь она смотрела Ольжане в глаза, придерживая её за плечи. – Но я хочу, чтобы ты понимала: пока ты здесь, ты можешь обратиться ко мне с чем угодно и когда угодно. Я знаю, что ты сознательная девушка и не будешь этим злоупотреблять. Не стесняйся и не бойся. – Усмехнулась. – В конце концов, я ночная птица, и даже когда все спят, меня трудно застать врасплох.

Ольжана ответила единственное, что могла:

– Спасибо.

– Совершенно не за что. – Госпожа выпустила её плечи и невесомо подтолкнула её к Уршуле. – А теперь – отдыхай.

И вернулась к своим бумагам.

Глава VIII. По волосам не плачут

Ратмила держала его за руку, точно боялась, что он исчезнет. Она уже успела всплакнуть: говорила, как он вырос – немудрено, за пятнадцать-то лет, – и извинялась за то, что ушла из Дикого двора. Юргену было неловко – в конце концов, она ему даже не мать. Он не мог винить Ратмилу за то, что она не посвятила ему жизнь.

А потом они много говорили. Ратмила рассказывала о семье. Юрген – о Диком дворе и людях, которых Ратмила знала. Они сидели в крохотном плавучем домишке, и из окна было видно, как по озеру стелился утренний туман. Ратмила подливала ему чай на брусничных листьях, смотрела на него и растроганно улыбалась, но потом Юрген спросил её и о важном.

– Нет. – Ратмила отодвинула чашку. – Сегодня меня никто не звал. Ученицы Кажимеры сказали, что пока я побуду тут. Могу отдыхать, любоваться озером и, конечно, выходить наружу, просто я ведь не чародейка… Ученицы Кажимеры привозят мне еду и предлагают сопроводить на прогулку, раз у меня не получается зачаровывать лодки. Эти девочки довольно милы. Я не чувствую себя в заточении.

Она ухватила Юргена за рукав.

– Расскажешь мне, как всё пройдёт сегодня?..

– Конечно.

За окном пролетела орлица.

– Кажется, мне пора. – Юрген накрыл ладонью пальцы Ратмилы. – Обязательно приду вечером.

– Передай… передай Хранко, что… – Она помедлила. – Что я верю в него. Он тоже со всем справится.

– Ладно. – И бросил неосознанно, уже поднявшись: – А Йовару что передать?

Взгляд у Ратмилы был растерянный.

– Ему – ничего.

Юрген молча кивнул и вышел.

Уршула дожидалась его на крыльце.

– Как семейное воссоединение?

– Чудесно. Спасибо. – Юрген поманил лодку, и та нехотя подплыла поближе. – Значит, пора?

Собор вдалеке был заволочен туманом. В окнах пылал белый ровный свет.

И именно тогда забил колокол. Не заливисто, как созывал бы рукопоклонников на церковные бдения, а мерно и гулко – Юргену стало неуютно, но, чтобы скрыть это, он восхитился:

– Ничего себе. Ты вовремя.

Бом, бом, бом – леденящий звук над озером.

– Ну а чего ты хочешь. – Уршула усмехнулась и шагнула в лодку. – Я почти двадцать лет при госпоже, а она крайне щепетильна к чувству времени.

Бом, бом…

Юрген дёрнул плечом, сгоняя наваждение. Забрался в лодку следом за Уршулой.

– Зачем бьют в колокол, если на слушание позвали не всех?

– Позвали тех, кому необходимо явиться. Остальные могут прийти по желанию. – Уршула махнула рукой, и они отчалили от крыльца. – Это не тюрьма, Юрген. Здесь никто не заперт в своих домах.

– Кроме моего двора.

– Пожалуй, кроме него.

Туман над водой – такой плотный, что, казалось, его можно было зачерпнуть бортом. Юрген сел у носа и теперь вглядывался, как к ним приближался каскад куполов.

– Спасибо, что устроила мне встречу с Ратмилой.

– Пожалуйста. – Сощурившись, Уршула тоже смотрела вдаль. В отличие от Юргена, она была на ногах, хотя лодка под её чарами развила такую скорость, что теперь ветер трепал прядки у её лица.

В животе затянулся болезненный узел. А колокол всё звенел, и, чтобы отвлечься от дурного предчувствия, Юрген ляпнул:

– У тебя ведь тоже не господарское имя.

Уршула вскинула бровь.

– Допустим.

– Меня, – поделился Юрген, хотя думал совсем не об именах, – назвали в честь героя льёттской песни. Просто так. Я даже не льётт. Наверное. А ты?

– Моя бабка была иофаткой, – ответила Уршула удивлённо. – Назвали в честь неё.

– «Уршула» – это иофатское имя?

– Урсула. Слегка изменили. Чтобы звучало более по-господарски. – Она смерила его взглядом: – К чему вообще этот разговор?

Юрген беспокойно взбил волосы:

– Просто.

Ему захотелось сказать ещё что-нибудь, чтобы нарушить эту напряжённую тишину, но он не придумал ничего лучше. Он размышлял о чародеях своего двора – приведут ли их на слушание, как заключённых?.. Может, не стоило на рассвете идти к Ратмиле, нужно было остаться с ними, – а потом вспомнил и об Ольжане. Уршула сказала, что она пришла вчера, но Юрген ещё её не видел. Ольжане нельзя было долго оставаться на одном месте, поэтому всё произошло быстро – Кажимера передала, кому утром необходимо явиться в собор.

Уршула скосила глаза в его сторону.

– Ты чересчур переживаешь, – заметила она. – Если есть такая спешка, Ольжана не останется здесь надолго. Значит, нынешнее слушание просто для того, чтобы впервые столкнуть всех лбами. Вряд ли сегодня что-то решится.

Решить-то может, и не решится, но цепочку новых событий запустит. Ничего не бывает просто так, однако Юрген не стал спорить.

– Верю. – Он растёр виски.

Теперь собор нависал над ними. Запрокинув голову, Юрген смотрел, как облака проплывали за шпилями, а на фасаде скалились создания, вытесанные в Тержвице на иофатский манер. На взгляд Юргена, весь собор был странным – он смешал в себе черты восточных и западных рукопоклоннических церквей, ну а то, что он стал символом чародейского суда, делало его ещё более удивительным.

Крыльцо перед собором было таким огромным, что напоминало просторный двор. Вода лизала каменные ступени, нижние из которых поросли зелёным лишайником. Здесь сидела ученица пана Авро, Мореника, и вокруг неё вился парень из Горестного двора: его Юрген запомнил ещё с сообщения Хранко.

– О, ребята. – Мореника прикрыла глаза ладонью. На её запястье звякнули тяжёлые браслеты. – Как дела?

Парень – Баргат, напомнил себе Юрген, тот самый, с кусочком белой брови; это он развязно вёл себя в Диком дворе – поздоровался, но глянул неодобрительно. Не понравилось, наверное, что они нарушили его уединение с Мореникой. Но чего он ждал?

– Мы не опоздали? – спросил Юрген.

– Нет, что ты. – Мореника улыбнулась. – Мало кто подошёл. Но Ольжана уже внутри.

Юрген кивнул. Оглянулся на Уршулу и втиснулся между тяжёлых дверей.

Первым, на что он обратил внимание, конечно, был запах. Неожиданный для подобного места – пахло не сыростью, но странной свежестью, будто сюда залетал ветер с вересковых полей. Чары, ясное дело. И Юрген готов был поспорить, что это постаралась Кажимера.

В Тержвице царил полумрак. Все источники света – витражи, отбрасывающие на пол мерцающие красно-лиловые узоры, да узкие зазоры в крыше. Людей было немного: под одной из арок расположилось несколько чародеев Двора Лиц – Юрген узнал их по причудливой одежде. Напротив сидели ученицы Кажимеры, но Юрген в них не всматривался. Он увидел Ольжану в противоположном конце зала, у стены. Она смотрела на фрески, сцепив руки за спиной, – Юрген окликнул её и заскользил к ней по гладким каменным полам.

Ольжана обернулась. Её лицо оказалось перекошенным. Левую щёку раздуло, от виска тянулось несколько порезов с запёкшейся бордовой коркой. Под скулой расплывался отцветающий кровоподтёк.

Юрген схватил её за локти.

– Что случилось?..

Она глянула на него устало.

– Ничего нового.

Бом, бом, бом.

Из-за продолжающегося звона было трудно думать.

– Оно снова напало?..

– Конечно. – Ольжана пожала плечами. – Где-то неделю назад, когда госпожа велела и мне явиться в Тержвице. Но сейчас уже всё хорошо. Мореника подшила мне спину. Лицом займутся потом.

Вот и всё. Словно и говорить здесь не о чем.

– А что…

Ольжана перебила:

– У тебя как дела?

За спиной грохнула дверь.

– Бес-совщина! – Голос у Грацека был звучный, недовольный. – Этому колоколу обязательно бить постоянно?

Юрген разглядел за Грацеком тёмные фигуры его учеников, но Кетевы ожидаемо не обнаружил.

– Друг мой, – ответил кто-то из чародеев Двора Лиц, – не злись. Колокол скоро замолчит, а силы ты уже потратишь.

Юрген присмотрелся: говорил тучный старик в пёстрой безрукавке. М-да уж, нашёл кого одёргивать… Юрген захотел поделиться этим с Ольжаной и шепнул ей на ухо:

– Грацек сейчас взорвётся.

– Не взорвётся. – Ольжана проследила за его взглядом. – Это пан Авро.

Юрген аж вывернулся.

– Серьёзно?

Старик под аркой меньше всего походил на величайшего чародея современности, который, если верить Ольжане и Малу, не раз надевал на себя шкуру многоликой твари. Скорее, он напоминал весёлого тачератского торговца или хозяина балаганчика – в общем, кого угодно, но не того, кто мог соперничать с Кажимерой или Йоваром.

Юрген ощутил отвращение. Чтобы отвлечься, он стал рассматривать зал: середина была пуста, а вдоль стен выставили ряды скамей.

– Когда они придут? – спросила Ольжана также тихо.

Юрген сразу понял, кто это – «они». Йовар, Хранко, Бойя…

– Сам не знаю, – ответил он. – Я ушёл, когда все спали. Уршула водила меня к Ратмиле.

Он думал, что Ольжана удивится, но та лишь остро глянула в сторону дверей.

– Ты не хочешь их видеть? – предположил Юрген. – Даже Бойю?

– Думаю, и они не хотят меня видеть. – Шаркнула о каменный пол. – Даже Бойя.

– Слушай… – Юрген наклонился к ней. – Поверь, они не желают тебе ничего плохого.

Из-за опухшей щеки усмешка Ольжаны вышла болезненной.

– Как скажешь.

Повисло молчание. Ольжана вновь стала изучать фреску. Юрген обернулся: там был юноша-Перст с пылающим кругом за спиной. На него падал косой солнечный луч, высвечивающий его алую рубаху и смуглые ладони. Юноша сжимал ветвь какого-то южного растения, не водящегося в их краях, а у его ног, раскрыв пасть, замерли твари с головой льва и телом змеи.

– «И сказал Иезиль, что не убоится зла – ни зверей в Исур-песках, ни стражников в Кел-Гразифе, которым было велено схватить его и убить». – Ольжана перекатилась с пятки на носок. – М-да.

Юрген хмыкнул.

– Из книг монаха?

– Из книг монаха.

Он помедлил. Указал на скамьи.

– Где ты сядешь? Я могу побыть с тобой…

– О. – Ольжана приподняла брови. – Разве тебе не захочется быть с Йоваром и остальными?

Юрген открыл было рот, но замялся.

– Не беспокойся обо мне. – Она всё смотрела на фреску. – Я справлюсь.

Снова грохнула дверь. Глаза Юргена привыкли к полумраку, и яркий свет на мгновение его ослепил. В Тержвице прибывали ещё чародеи, но Юрген их не знал; он понял, что Уршула так и не зашла за ним – значит ли это, что она направилась в колокольню за Диким двором?..

А колокол всё звенел, и Юрген готов был согласиться с Грацеком, что это ужасно выводило из себя.

* * *

Ольжана старалась держать спину прямо. Она сидела, положив руки на бёдра, и то и дело сплетала пальцы, ощупывая заусенцы и шершавые сколы ногтей.

Она постаралась поймать взгляд Бойи или Хранко, чтобы кивнуть им из вежливости, но, видимо, те хотели смотреть на неё ещё меньше, чем она на них. Они все сидели на скамье напротив входа – Йовар с учениками, включая Юргена, который, пометавшись там и сям, как неприкаянная собака, устроился подле. Ольжана сидела у левой стены, между Мореникой и Ляйдой. Зал был тёмен, несмотря на свет от витражей и расщелин в крыше, и Ольжана ощущала себя в настоящем соборе. Она старалась рассмотреть другую фреску: перепуганные люди, бегущие от огненных колесниц; на колесницы падал алый витражный узор.

Хлопок!

Бело-золотая сипуха влетела в зал и обернулась госпожой Кажимерой.

– Как славно, что все собрались. Доброе утро. – Она окинула присутствующих быстрым взглядом и, не задерживаясь, шагнула к Ольжане. Приподняла пальцами её подбородок. – Ох, Авро. – Сочувственно покачала головой. – Всё-таки тебе нужно будет что-то с этим сделать.

– Никогда не отказываюсь, – заметил пан Авро из-под арки.

Госпожа Кажимера сегодня была по-особенному внушительна. Длинные косы струились по её спине, приятно шуршало золотисто-зелёное платье. Она держалась так уверенно и просто, будто на неё сейчас не смотрели десятки глаз, включая пока ещё молчаливого Йовара – (Ольжана тоже старалась его не замечать, но ощущала его присутствие, как неминуемую угрозу).

Взгляд госпожи пронзил Ольжану, как игла – бабочку.

– Дорогая. – Она чуть наклонилась. – Мне необходима твоя помощь. Просто делай, как я говорю, и всё будет хорошо. Согласна?

Ольжана не хотела выглядеть слабой рядом с ней, но это было непросто, пока её держали за подбородок.

– Да.

– Сколько раз ты встречала чудовище?

– Четыре.

– Где?

Смотреть ей в глаза было тяжело, поэтому Ольжана перевела взгляд на её переносицу.

– В Стоегосте, – начала как можно спокойнее. – В Мазарьском господарстве у дома мельника. На карнавале в Тачерате. В корчме в Кубретском господарстве.

– Отлично. – Госпожа выпрямилась и выпустила её. – Воспоминание из Стоегоста нам не нужно, у меня самой есть такое же. Будь добра, подумай о других встречах с чудовищем.

Во рту пересохло. Сомнительное удовольствие, когда госпожа Кажимера лезет тебе в разум. А ещё сомнительнее, когда она делает это на глазах десятков людей.

Как назло, Ольжане захотелось подумать о сотне других вещей.

– Я не читаю мысли, – напомнила госпожа Кажимера. – Но я могу узнать среди всех воспоминаний те, которые ярче всех отмечены страхом, если ты поможешь мне выудить их на поверхность.

Она положила руки на виски Ольжаны. Велела:

– Начинай.

Баня, о двери которой билось чудовище.

Карнавальное шествие на мосту.

Сорванные занавески, звериная морда в окне. Запах вишен.

– Очаровательно. – Госпожа отняла пальцы: между ними переливались золотые нити. – Всё, выдыхай.

Она взмахнула, и в середине зала вспыхнуло пламя.

– Я думаю, – подал голос пан Авро, – мы должны сказать, что Ольжане необязательно снова смотреть на это.

– Да, разумеется. – Госпожа Кажимера повела ладонью, и среди языков огня Ольжана различила расщелину в банной двери и мост с каменными фигурами в Тачерате. Картинки менялись вихрем.

Ольжана прочистила горло.

– Я в порядке. – Она нашла взглядом пана Авро. Чуть улыбнулась. – Спасибо.

Тот кивнул и сделал жест рукой: как скажешь, мол.

– Вот так. Замечательно. – Госпожа повела пальцами, и в огне замерла Сущность из Стоегоста, крадущаяся по тачератскому мосту. – Полагаю, всем хорошо видно. И, полагаю, Йовар, ты понимаешь, что большей частью это представление – для тебя.

Госпожа Кажимера развернулась.

– Чтобы ты мог понять, о чём пойдёт речь.

Фигура Йовара в самом конце зала – громадная, тёмная. Ольжана по-прежнему старалась на него не смотреть.

Госпожа Кажимера прошла к огню.

– Все это знают, но я повторю – для пущей убедительности. – Щёлкнула пальцами. В пламени появились чудовище и дружинники. – В Стоегосте рукотворная тварь нападает на мою ученицу. – Щелчок. Мазарьская баня. Клыкастая морда в зазоре двери. – Преследует её. Убивает случайных мирных жителей. – Щелчок. Снова мост. – Заявляется на карнавал. – Щелчок. Картина, когда Ольжана смотрела на свою вывернутую руку, с которой на тачератскую мостовую бежала кровь.

Госпожа Кажимера обернулась.

– Сколько раз оно тебя ранило?

Ольжана почувствовала, что на неё все смотрят.

Откашлялась.

– Дважды. Ну чтобы серьёзно. – Смутилась. – На карнавале и в кубретской корчме неделю назад. В Стоегосте только ногу поцарапало, не считается.

Щелчок.

Тесная Ольжанина спальня, выломанное окно.

– Что у него с мордой стало? – спросил Грацек.

– Пан Авро сорвал с него костяную маску, – объяснила Ольжана, хотя не знала, разрешалось ли ей ещё говорить.

Сам Авро скривился.

– Этому всё маски бы собирать.

Грацек приподнялся с места.

– И, кажется, ты выбил ему глаз?

О, сладкий момент.

– Нет. – Ольжана выпрямилась. – Глаз ему выбила я.

Щелчок. Жгут дыма ввился в жёлтую волчью радужку.

Госпожа Кажимера снова обернулась и окинула её удивлённым взглядом. Не знала, дескать, что ты так умеешь.

– Красиво.

Губы Ольжаны свело судорогой.

– Спасибо.

Госпожа перестала щёлкать, позволив картинам нападения плавно перетекать из одной в другую.

– Что ж. – Она сплела пальцы в замок. – Все желающие могут хорошенько рассмотреть тварь, нарушившую наш покой. – Сделала несколько шагов в сторону чародеев Дикого двора. – Надеюсь, теперь понятно, почему именно вы оказались под таким вниманием. Тебе ничего не напоминает эта зверушка, Йовар?

Йовар издал смешок.

– И что, по-твоему, это должно мне напомнить?

Ольжана едва удержалась, чтобы не дёрнуться. Восемь месяцев не слышала его низкий ворчливый голос – и дальше бы не слушала.

Йовар сидел, опершись о колено, и смотрел в огонь. Чары отбрасывали отблески на его густую разбойничью бороду.

– Полагаю, – ответила госпожа Кажимера мягко, – твоё же колдовство. То, которое так нам всем знакомо, и то, которому ты обучаешь своих учеников.

– Мои ученики, – скрежетнул Йовар, – такого не умеют.

Госпожа Кажимера развела руками.

– Но ты согласен, что это похоже на чары твоего двора?

Йовар откинулся назад.

– Если что-то похоже на гуся, Крунхильд, это ещё не значит, что это – гусь.

– Потрясающе глубокомысленно. – Госпожа Кажимера медленно обошла пламя. Её каблуки гулко постукивали по полу. – Йовар, кто бы ни создал эту тварь, он имеет отношение к Дикому двору. Думаю, ты обрадовался бы больше всех, если бы мы выяснили, как именно.

– Создание чудовищ – любимое дело Нимхе, не моё.

– Нимхе мертва, а такое заигрывание со звериным и природным как раз таки по тебе. – Госпожа вновь остановилась напротив Йовара. – У тебя однозначно были причины сделать это, не так ли? Уязвить меня и отомстить девочке.

Девочке. Приятно, конечно, если для женщины возраста Кажимеры и она – девочка.

– Но также и были причины этого не делать. – Госпожа приподняла брови. – Поэтому, будь добр, просвети, кто из твоих учеников, прошлых или нынешних, мог бы такое сотворить.

Йовар лающе засмеялся.

– Ты правда думаешь, что я стану обвинять своих учеников?

– О, Йовар. – Госпожа улыбнулась. – Раз уж тебе так нравятся сравнения с животными: я думаю, ты охотнее зарежешь одну паршивую овцу, чем потеряешь всё стадо.

Повисло молчание. Ольжана только заметила, какое же здесь было эхо – настоящее соборное.

Лицо Хранко округлилось. Бойя издала громкое «ох».

– Это что, – Йовар приподнялся с места, и эхо подхватило его голос, – угроза?

– А тебе всё кажется, что это игра? – удивилась госпожа. – Кто-то создал чудовище, которое преследует мою ученицу, убивает людей и сеет смуту. Кто-то, по всей видимости, связанный с тобой, если уж не ты сам. – Её лицо стало непроницаемым. – Йовар, ты здесь не для того, чтобы переговариваться со мной. Ты здесь, чтобы объяснить нам всем, почему эта тварь так похожа на то, что могли породить чары Дикого двора.

Йовар встал на ноги.

– Какая невероятная чепу…

– К слову, – прервала госпожа и произнесла вкрадчиво: – Я советую тебе следить за языком. – Холодно улыбнулась. – Наше терпение не безгранично. Моё так точно. Так что постарайся припомнить, кого ты обучал за всю свою жизнь.

Она развернулась. Зашагала к одной из скамей и на ходу хлопнула в ладоши.

В соборе зажглись крохотные огни.

– Это чтобы тебе было проще. – Госпожа села рядом с Уршулой. – Можешь посмотреть на своих учеников, чтобы освежить память.

Огоньки плавали над Йоваровой скамьёй и на противоположной стороне над головами двух мужчин. Первый – рыжий и худощавый – стоял у входа, точно надеялся сбежать при первой же возможности. Второй – крепкий, черноусый – сидел неподалёку от учеников Грацека.

Ольжана выдохнула: хотя бы её не подсветили. В конце концов, и её обучал Йовар.

– Ратмила тоже здесь, – сказала госпожа Кажимера, – но пока что я её сюда не звала.

Скрипнула скамья. Пан Авро с любопытством огляделся.

– Почему?

– Попросила Грацека сперва… – Госпожа легко подвигала пальцами. – Кое-что проверить.

Сам Грацек держался невозмутимо: молчал и поглаживал треугольную бородку. Надо же, подумала Ольжана. Мало того что он отправил в Дикий двор своих учеников, теперь он вовсю сотрудничал с Кажимерой. Видимо, обида обидой, а свою вотчину подставлять не хотел.

Йовар лениво подошёл к пламени. Ольжане показалось, что он закашлялся, но нет: из его горла поднялся смех.

– Всех достала, да, Крунхильд?

Рыжий мужчина – видимо, Валда из рассказов Юргена, – сделал несколько шагов в сторону, но огоньки поплыли за ним следом.

– Йовар. – Госпожа скучающе на него посмотрела. – Если бы я могла, я бы привела сюда твоих учеников даже с того света. Благодари небеса, что у всего есть предел.

– Ну и что ты хочешь от меня услышать? – Йовар сделал широкий жест ладонью. – Чтобы я обсудил каждого из них? Да пожалуйста.

Он зыркнул в огонь. Чудовище там выбивало дверь бани.

– Я не брал себе учеников, пока ты – ах, точнее, вы, ты ведь предпочитаешь говорить за всю Драга Ложу, – не замуровала меня в Чернолесье. – Окинул Кажимеру свирепым взглядом. – И кого же я воспитал за это время? Пятро больше пристало крутить мельничное колесо, чем обращаться с чёрными книгами. Валда всегда верил, что он сильный чародей, но, когда попадал в переплёт, охотнее избавлялся от проблем ложью и бегством, а не мощным колдовством. Стася и Чеслава давно сожрали черви. – Развернулся. Ткнул в нынешних учеников. – Хранко – книжный ребёнок и белоручка. Он тоже считает себя невесть каким мудрецом, но, если бы он взялся за сотворение чудовища, запнулся бы уже на том, чтобы стянуть с волков шкуры и порезать человеческую плоть, а из-за себялюбия не заметил бы, что сделал всё навыворот. – Хмыкнул. – Якоб хорош там, где не нужно думать, – эта затейка для него чересчур сложна. Бойя собаку съела на зельеварении, но, поскольку чудище не создать парочкой снадобий, сомневаюсь, что она хоть пальцем бы пошевелила. Чарне и до них ещё учиться и учиться, а Юрген…

Мгновенная заминка.

Ольжана не сомневалась: он собирался сказать гадости обо всех учениках, чтобы Кажимера не нашла их подозрительными, – но полить грязью Юргена оказалось чуть сложнее, чем остальных.

– Посмотри на него. – Йовар скривился.

– Смотрю, – отозвалась госпожа ядовито-прохладно.

– Он же как блаженный. Плакал бы о побитой траве – куда ему сшить волка с человеком.

К ужасу Ольжаны, Йовар повернулся к ней.

Сощурился.

– Ну и напоследок. – Плюнул. – Мне нужно что-то говорить об Ольжане или ты сама всё понимаешь? Сомневаюсь, что мои уроки задержались у неё в голове.

Ольжана сжала зубы. Подумала зло: «Ублюдок». Кажимера про неё даже не спрашивала.

– Очаровательное выступление, – заметила госпожа. – Это всё?

– А чего ты ещё хочешь? – осклабился Йовар. – Чтобы я сплясал? Говорю: у моих учеников не хватило бы на это сил и мозгов. А я сам этого не делал хотя бы потому, что не желал бы встретиться с вами. – Издевательский кивок в сторону пана Авро. Грацеку кивнуть не успел.

– Беда, – проговорила госпожа Кажимера холодно. – Выходит, мы в тупике. Ты ни при чём, твои ученики тоже. Это все, кого ты обучал? Я могла кого-то упустить.

– Ой, вот давай без этого. – Йовар запустил большие пальцы за пояс. – Прекрасно знаешь, что не могла.

– Чеслав… – начал было Юрген, но Йовар его перебил:

– Всё ты никак не уймёшься. – Грозно свёл брови. – Помер он давно. Слышишь?

– И как тогда ты сам объясняешь наше положение? – Госпожа покручивала колечко на пальце. – Как это выглядит по-твоему, Йовар?

Тот шумно фыркнул.

– Кто-то пытался выдать себя за моего ученика.

– Ты правда в это веришь? – спросила госпожа. – Ты допускаешь мысль, что это сделал тот, к кому ты не имеешь отношения?

Ольжана вспоминала, как Юрген описывал ей это чувство. Глядя на чудовище, он словно видел письмо, написанное знакомой рукой. «Нет, – говорил он. – В этом звере точно есть наши чары».

Йовар расправил плечи:

– Да.

Госпожа Кажимера устало погладила бровь.

– Йовар прав, – сказала она. – Я слишком много говорю за всех. Господин Грацек, пан Авро, ваш черёд.

Пан Авро задумчиво облокотился о колени.

– Ты очень любишь своих учеников, Йовар, – произнёс он тихо. – Куда сильнее, чем хочешь это показать. И мы все это знаем.

Он развёл руками:

– Боюсь, тебе легче обманываться, что Сущность из Стоегоста не имеет никакого отношения к Дикому двору, чем признать, что здесь замешан кто-то из твоих воспитанников.

Йовар скривился:

– Авро, я же сказал…

– Я понял. И я верю, что никто из этих ребят действительно не способен создать чудовище. – Пан Авро посмотрел на него с печальной улыбкой. – Поодиночке.

Лицо Йовара перекосило.

– О чём ты?

Бойя что-то сказала на ухо Хранко. Юрген теперь стоял за их спинами – чтобы участвовать в разговоре и слышать их шепотки. Якоб сидел, скрестив руки на груди, а Чарна устроилась с краю – её легко можно было бы и не заметить.

– Я никого не обвиняю. Ни в коем случае. – Пан Авро указал на их скамью. – Я предлагаю тебе поразмышлять, не могли ли некоторые твои ученики объединиться.

– Чушь, – прорычал Йовар.

– Отчего же? – удивился Грацек. – Ты сказал, что ни один из твоих учеников не смог бы создать Сущность Стоегоста. Но что, если бы он был не один?

Йовар рявкнул:

– Молчать!

– Разве это не разумно? – Грацек вскинул брови. – Чудище создал либо ты, либо один твой сильный ученик, либо несколько послабее.

– Бес-сы тебя дери… – Йовар сделал размашистый шаг в его сторону, но пламя, показывающее Сущность, стрельнуло и преградило ему путь.

– Язык, – напомнила госпожа Кажимера.

– Йовар. – Пан Авро поднялся с места и махнул ему, привлекая внимание. – Я ценю твоё стремление защитить твой двор. Я сам наставник и всё понимаю. Но и ты пойми: пока не доказано обратное, главный подозреваемый – это ты. – Он смотрел внимательно, с прищуром. – Не лучше ли ещё разок перебрать в голове все имена? Подставить одно рядом с другим, как кусочки витража?

– В конце концов, – Грацек вытянул ногу, – кто-то из твоих старых учеников мог сговориться с нынешними.

– А можно, – возмутился Юрген, – без скоропалительных заявлений?

Хранко дёрнул его за рукав, заставляя вернуться на скамью, но Юрген недовольно вывернулся.

– Прекрасная мысль! – подал голос Валда. Он всё стоял у дверей, запустив руки в карманы, – но он был за спиной Грацека, поэтому тот бросил тяжёлый взгляд только на Юргена.

– Можно, – процедил Грацек. – Если найдутся заявления получше.

Пан Авро сел обратно.

– А нам, – полюбопытствовал он, – не стоит спросить, что обо всём этом думает Ольжана?

Снова десятки глаз – в её сторону.

Как же, должно быть, её сейчас ненавидел Дикий двор.

– Э-э. – Ольжана обвела зал взглядом. – Прозвучит странно, но… – Она вздохнула. – Слушайте, по большей части, мне всё равно.

Она тоже встала, потому что показалось странным оставаться на месте, раз стоял Йовар и то и дело поднимались другие чародеи Драга Ложи.

– Если бы не эти разговоры о схожести чар, я бы и не подумала на Дикий двор, – призналась она. – Но о чём я действительно думаю, так это о том, что это всё пора заканчивать.

Она развела руками:

– Честное слово, это… становится невыносимо. – Она снова обежала зал взглядом. – Ладно я, сама не без греха и по глупости всему поспособствовала, но другие жертвы чудовища ни в чём не провинились. И я рада, что вы все здесь собрались. Возможно, мы не узнаем сегодня, кто стоит за этим, но мы решим, как это остановить?

Ольжана отметила: сейчас она не боялась. Пусть говорила и двигалась, как простодушная девка, – ну и что теперь? У неё были дела поважнее.

– По поводу Дикого двора. – Она заставила себя посмотреть на их скамью. – Раз уж вы правда дали мне время выговориться, я воспользуюсь. Нет, я не думаю, что это сделал Йовар. Если бы он захотел мне отомстить, он бы нашёл мою семью в Борожском господарстве и вынудил бы меня вернуться. Я могу ошибаться, но, если бы уж Йовар и вправду решил со мной рассчитаться, это наверняка случилось бы на его земле, в Чернолесье. А если дело не во мне – выпускать чудовище, чтобы и ребята оказались под подозрением?.. Сомневаюсь.

Она стала загибать пальцы.

– Юрген мухи не обидит. Моё бегство могло задеть Хранко, но он рассудительный, не стал бы ввязываться в такое безумие. С Бойей мы дружили – зачем ей создавать чудовище? Все они здравомыслящие и наверняка бы догадались, к чему всё придёт. Якоб… Ох, мой побег явно не то, что толкнуло бы его на зверство. Была и была, не стало так не стало. Даже лучше, в тереме место освободилось. – Ольжана покачала головой. – С Чарной – похожая история. Всё это бессмысленно. И если вы думаете, что они могли действовать сообща, так скорее бы начали отговаривать друг друга, а не строить козни. Я росла с ними, я знаю, что они осторожны – и никогда не любили мучить людей, как ученики Нимхе.

Ольжана оглянулась.

– Простите, я мало знаю про Валду и Пятро, но им-то я точно никаким боком. – Пожала плечами. – Поэтому… да, всё это дело выглядит запутанным. Так, может, лучше сначала обезвредить чудовище? А уж потом разбираться, что к чему?

Она прокашлялась. Вернулась на скамью.

Лицо обдало волной жара.

Руки затряслись. Успокойся, велела она себе. Всё закончилось. Всё сказала.

– Обезвредить, – повторила госпожа Кажимера эхом. – Да, мы говорили об этом. Пан Авро?..

– Чудовище нужно изловить, – согласился тот. – Но я думаю, ты меньше всех обрадуешься, если мы будем ловить его на живца.

– То есть… – У Ольжаны ещё горели щёки. – Поймают его не сейчас?

– Если мы запрёмся в Тержвице, – сказала госпожа, – и будем ждать, когда оно к нам приплывёт, не исключены жертвы. Чей-то ученик или ученица. Крестьянин из села неподалёку. Или ты сама. Никогда ведь не узнаешь, откуда оно нагрянет.

– Мы должны подготовиться, – объяснил пан Авро.

У Ольжаны сердце пропустило удар.

– Как? Сколько времени это займёт?

Пан Авро поднялся и направился к ней.

– Я начал создавать наживку из колдовской кожи, – проговорил он. – Выберем местность, будем ловить там.

– Сколько времени? – повторила Ольжана оглушённо.

Пан Авро взял её за руку.

– Может… месяц.

– Месяц. – Ольжана помертвела.

– Дорогая, – произнесла госпожа, – это лучше, чем приманивать чудовище тобой или рисковать другими чародеями. Ловушки следует устраивать с умом.

– Месяц! – Ольжана чуть не задохнулась. Она вскочила, но так и не забрала свою руку у пана Авро. – За месяц от меня может ничего не остаться.

– Но сейчас ты вполне себе живая, – заметил Грацек.

– Серьёзно?! – Это Юрген. – Чудовище пол-Ольжаны раскурочило, вам мало?

– Да с-сядь ты! – Это Хранко.

У Ольжаны закружилась голова.

Она быстро и часто задышала.

– Ольжана, если мы станем ловить его сегодня ночью, погибнут люди. – Госпожа Кажимера тоже оказалась рядом. – Никто не готов. Нужно выбрать чары, нужно выбрать… как же это на господарском? Стратегию.

– Сегодняшняя ночь и следующий месяц, – пробубнила Ольжана, – это совершенно разные вещи.

Приказала себе мысленно: приди в себя. Не переговаривайся. Не бейся при них в припадке, как балованный ребёнок.

– Ладно. – Она ущипнула себя за здоровую щёку. – Ладно, пусть будет так. Месяц на подготовку. Звучит… объяснимо.

Проглотила ком в горле. Повернулась к пану Авро:

– Что от меня нужно для вашей наживки?

Казалось, в его глазах промелькнуло сожаление.

– Я хочу, чтобы Сущность из Стоегоста решила, что наживка – это ты.

– Так.

– Поэтому мне нужна одежда, которую ты часто носишь.

Обидно, но ладно. Купит новую.

– Хорошо, – она кивнула. – Я принесу свою одежду. Что ещё?

Глаза у пана Авро – васильковые-васильковые, бездонные. Ольжана поняла: сейчас он скажет ей что-то нехорошее.

– Мне нужно то, что долго хранит человеческий запах, – объяснил он вкрадчиво. – Платье. Обувь. Но… едва ли этого будет достаточно, чтобы обмануть такую хитрую тварь.

Ольжана выжидала.

– Так что ещё?

– Волосы.

– Волосы? – переспросила удивлённо. – В смысле – локон?

Пан Авро покачал головой:

– В смысле косу, отрезанную под корень.

Ольжана прикрыла глаза.

– Это лучше, чем подставлять тебя. Никто не знает, как пойдёт ловля…

– Да. Конечно. – Ольжана выпрямилась. – Так будет безопаснее. Я понимаю. Лучше остаться без волос, чем без головы.

Глубокий вдох. Длинный выдох.

– Я не пробуду здесь долго. А вы уже начали делать наживку. Значит, тянуть без толку?

– Полагаю, – ответил пан Авро осторожно, – без толку.

Ольжана стянула с шеи платок, чтобы не мешался.

– Мне нечем отрезать.

– Я могу помочь… – рядом шевельнулась Мореника.

– Нет, спасибо, я сама.

Ольжана внезапно обнаружила, что сбоку от неё оказался Грацек.

– Прошу. – Он достал из ножен и подал ей кривой кинжал. Тёмная сталь поблёскивала в свете витражей. По дуге змеился кубретский узор. – Зачарованный и крайне острый. Осторожнее.

Ольжана тут же представила, как роняет его кому-нибудь на ногу. Пока не передумала, оттянула косу вбок и приложила лезвие: волосы над шеей прорезались без усилия, словно кинжал вошёл в подтаявшее масло.

– Достаточная длина?

– Вполне, – подбодрил пан Авро.

Её коса даже не успела упасть на пол: её ловко подхватила Мореника и тут же закутала в неизвестно откуда взявшееся лиловое покрывало.

– Славно. – Мореника указала подбородком на её волосы. – Я потом подровняю. Не беспокойся.

– Я не беспокоюсь. – Когда Ольжана возвращала кинжал Грацеку, её рука дрожала.

– Ну хоть с чем-то мы на сегодня закончили. – Госпожа Кажимера нежно потрепала её по плечу.

Ольжана села. Привычным движением повязала платок на голову и с удивлением заметила: на шее всё-таки остался тонкий порез.

– Ты как? – шепнула Мореника.

– Я… в порядке. Всё хорошо. – Промокнула порез. – Это мелочи. По сравнению со всем.

– Это точно…

В пламени по-прежнему чернела сгорбленная фигура чудовища. Йовар вернулся к своим ученикам и теперь переговаривался с Хранко.

– У меня будет к тебе последний вопрос, – сказала ей госпожа Кажимера. – И я думаю, я смогу отпустить тебя отдыхать – после всего этого.

– Конечно.

Госпожа поправила платок над её лбом.

– Не подскажешь, где сейчас брат Лазар? Надеюсь, он не уехал далеко?

– Да. Да, разумеется. – Ольжана попыталась сообразить, о чём её спрашивали. – Он в гостинице. В ближайшем селе отсюда. Ждёт, когда я закончу.

– Прекрасно.

– А… – Мысли путались. Волосы, промелькнуло в голове у Ольжаны. Волосы, её главная красота. – Что-то случилось?

– Нет, всё замечательно. – Госпожа проводила взглядом Грацека. – Просто мне нужно с ним поговорить, только и всего. Но это не твоя забота. – Улыбнулась. – Я попрошу пригласить его сюда.

Почему-то Ольжану даже не удивили эти слова.

Она опустила глаза на свои пальцы и заметила, что успела расковырять ноготь с нового края.

Госпожа Кажимера снова хлопнула в ладоши. Огоньки над головами учеников Йовара погасли, но витражи запылали ярче.

– Можем вернуться к обсуждению, – проговорила она. Скользнула по лицам внимательным совиным взглядом. – Может быть, кто-то ещё желает высказаться?

Ольжана смотрела на расковырянный ноготь.

Месяц, громыхало в мозгу. Она догадывалась, что Драга Ложа не будет спешить, но настолько?

И волосы, волосы.

Целая коса.

– Мать твою, ты уж сиди. – Опять Хранко Юргену. – И молчи.

Ольжана продолжила мерно дышать, чтобы успокоиться. Ожидая продолжения слушания, она снова посмотрела на фреску с огненными колесницами. Она не знала, что это за история. Нужно будет спросить Лале. А то пока единственное, что она выучила…

«И сказал Иезиль, что не убоится зла, – повторила про себя. – И что не будет горевать ни по дому своему, ни по юности своей, ни по друзьям, которых потерял в этом пути, ибо нет судьбы, которой не управляют Длани».

Что по сравнению с этим какие-то волосы?

* * *

Уршула нашла бы его и без чар. В ближайшем селе была всего одна гостиница, а в ней снимал комнату всего один башильер.

Она постучала. Поначалу не было слышно ни звука, но затем раздались неровные шаги.

– Да? – Лале приоткрыл дверь. Встретил её удивлённым взглядом. – Госпожа Уршула, ничего себе! Прошу, входите.

Он остался таким же, каким Уршула и запомнила его по встречам в Стоегосте: одет в чёрный подрясник, на груди – ладанка и башильерский знак. Разве что сейчас щетина выглядела более неухоженной, а под глазами пролегли тени. Должно быть, ему непросто давалась бесконечная дорога.

– Что стряслось?

В его комнате пахло пылью и бумагой. Узкая кровать заправлена. На столе – разложенные книги на иофатском; наверняка что-то церковное. Здесь не оказалось ничего любопытного, и Уршула сразу заскучала.

– Всё в порядке, – сказала она. – Нет, я постою…

– На ваше усмотрение. – Лале пододвинул ей стул. Сам сел на кровать. – Слушаю. Что-то с Ольжаной?

– О. Нет. – Уршула похлопала по спинке стула. – Я здесь не из-за неё.

Окно было приоткрыто: разгорался полдень, и на небо набежали лохматые тучи. Легкий порыв ветра пошевелил книжные листы.

– Госпожа Кажимера хочет видеть вас в Тержвице. – Добавила: – Сейчас.

Она устала разносить приглашения. Это Ляйду забавляло, как люди пугались и старались убедить их, что всё это – чудовищное недоразумение и что в Тержвице им делать нечего.

Лале помедлил. Задумчиво покрутил ладанку в пальцах.

– Вот как? – Приподнял брови. – Я польщён. Чем же я ей любопытен?

Уршула пожала плечами:

– Не знаю. Госпожа сказала, что хочет с вами поговорить.

Лале внимательно на неё посмотрел.

Улыбнулся.

– Что же, мы поедем на этих лодках?..

– Да.

– У меня… – указал на стол. – Здесь много вещей. Книги. Лошадь с кибиткой под домом. Что я должен с ними сделать?

– Ничего, – предположила Уршула. – Оставьте всё как есть. Вряд ли вы пробудете в Тержвице долго – Ольжану скоро нужно будет увезти.

Лале кивнул.

– Я вас услышал.

Он поднялся и без лишних слов закрыл книги. Взял ключ. Быстро собрал поясную сумку.

– Госпожа Уршула, я могу задавать вопросы?

– Смотря какие.

– Было слушание?

– Было. – Уршула устало потёрла лоб. – Скучное. Все немного поогрызались. Ольжане отрезали волосы для ловушки, которую устраивает пан Авро. Думаю, госпожа сама вам всё расскажет.

– Отрезали волосы? – переспросил Лале.

– Да. Ну, увидите сами.

Уршула первая вышла из его комнаты. Бросила через плечо:

– Вы готовы? Отлично. – Не удержалась и отметила: – Люблю, когда меня не заставляют ждать.

– Это вы зря меня хвалите, – заметил Лале, запирая дверь. Он зажал трость под мышкой. – Я ведь хромаю. Мне за вами никак не успеть.

Он щёлкнул ключом и спрятал его в сумку.

– Госпожа Уршула, зачем я понадобился вашей наставнице?

– Не знаю. – Она отмахнулась. – Сама удивляюсь.

– А как вы думаете?

Она озадаченно на него посмотрела.

– Может, я была бы рада понимать, что движет госпожой, но вы меня переоцениваете.

– Готов поспорить. – Лале начал спускаться по лестнице. Ступени скрипели под его тростью. – Вы её правая рука, разве нет? К тому же мне просто любопытно, что вы предполагаете.

Уршула пожала плечами:

– Возможно, госпожа хочет выяснить, что вы слышали.

– Катаясь в кибитке с Ольжаной? – хмыкнул. – Едва ли то, чего не слышала она.

– Но вы – не Ольжана. – Уршула окинула взглядом тесный коридор. Боги, когда её перестанет заносить в подобные места? – Думаю, вы внимательнее.

Волшебного коня Уршула оставила в зарослях неподалёку – чтобы скрыть от глаз посетителей, но и не заставлять Лале ковылять через всё поселение. До озера они добрались быстро: Уршула объяснила, что Лале стоит хотя бы ненадолго задержаться в седле. Лошадка госпожи была спокойной и послушной, охотно опускалась на землю, чтобы помочь забраться тем, кто не умел ездить верхом, – так что это не составило труда даже для Лале с больной ногой.

Несколько шагов волшебных копыт, и показался берег: над озером собиралась гроза. Волны рассерженно плескались о пристань.

Лале спрыгнул на землю, и Уршула передала ему трость.

– Подождите меня здесь, – велела, спешиваясь. – Я сейчас.

Она отвела лошадку в безопасное место и стреножила, укрыла её защитными чарами. Когда она вернулась к Лале, тот смотрел на Тержвице со сдержанным любопытством – и Уршуле так понравилось, что он безропотно сделал всё, что ему приказали, не переговаривался и не затягивал сборы, что она позволила себе шутку:

– Не боитесь оказаться в месте, где столько чародеев?

Лале оглянулся.

– Я же с вами. – Тонкая улыбка. – Думаю, единственное, что мне грозит, – это лопнуть от восторга.

– Вас так впечатлило? – Уршула хмыкнула. Призвала лодку и спустилась в неё. – Поверьте, на озере та ещё тоска.

– Когда мне ещё выпадет посетить колдовское место?

– Тоже верно.

Вода стала беспокойной, и Уршуле понадобилось больше усилий, чтобы удерживать лодку на месте: чары то и дело норовили соскользнуть.

– Надеюсь, – крикнула она Лале, – вас не укачивает.

– Не замечал за собой. – Он бросил трость в лодку. Сам забрался внутрь.

Они отчалили. Полуденное солнце спряталось за тучами, и заморосил первый слабый дождь.

Лале повысил голос:

– Кажется, ваш отец – моряк, госпожа Уршула?

– Ага. – Она стояла на корме и правила лодку к собору. – А у вас за плечами много морских путешествий?

– Ну, – Лале усмехнулся, – не прямо много. – Вытянул больную ногу. – Но мне хватило.

Он вновь стал покручивать ладанку.

Повисло молчание. Выбившиеся из косы короткие прядки хлестали Уршулу по лицу. Над соборными шпилями закручивались серо-лиловые тучи, а в узких окнах первого яруса мигали огни. Неужели, подумала Уршула, они до сих пор что-то обсуждали?

Видимо, Лале поймал её взгляд.

– Все до сих пор там?

– Я ушла после того, как отпустили Йовара с учениками. Вернее, он сам ушёл, разозлившись, что его допрашивают, а остальные слишком устали, чтобы этому препятствовать. – Уршула повернулась к нему: – Вы ведь ещё не видели его?

– Йовара? – удивился Лале. – Откуда бы.

– Может, удастся полюбоваться.

– Не то чтобы я горю желанием… – Он задумался и снял с шеи башильерский знак. Убрал в сумку и пояснил Уршуле: – На всякий случай. Не хочу здесь никого пугать.

Уршула усмехнулась.

– Пугать! – Она мысленно натянула нити чар, и лодка легко поймала поднимающуюся волну. – Обычно люди сами пугаются, когда приезжают сюда.

Лале улыбнулся.

– Право слово, госпожа Уршула… – Он посмотрел на беспокойную воду. – Чего мне бояться?

Он погладил ладанку и добавил шутливо – тем тоном, каким обыкновенно рассказывали небылицы:

– Один мой друг говорил, что я ничего не боюсь.

5. Волк в западне

Шёл дождь. Лазар сидел под арочным окном – на лестничном пролёте в одной из храмовых башен – и смотрел на город. Улицы пустовали, а над домами из песчаника ползли серые тучи – Лазар подумал, что непогода затянется. Он взял с собой книгу, но читать не получалось: смысл ускользал.

Снизу раздались шаги.

– А-а, брат Лазар. – Он узнал голос Эйлуда. – Вот ты где!

Сутана Эйлуда – безукоризненно-чёрная, а не посеревшая, как у Лазара, – всегда подчёркивала его светлокожесть, но сейчас Эйлуд выглядел даже бледнее, чем обычно. И он был очевидно пьян.

– Я тебя искал.

– Я вроде и не прятался. – Лазар заложил книгу пальцем. – Чего тебе?

Эйлуд опустился на ступени рядом с ним. От него пахло кислым вином, а на лице блуждала рассеянная улыбка.

– Где твой темнокудрый приятель? – Его синие глаза были мутными. – У него получилось уехать отсюда? Завидую. У меня не получилось.

Фыркнул. Развалился на ступенях.

– Скажут тоже – уехать… А на чём? А куда? Нет-нет, это не так-то просто… Поэтому я остался в этом клоповнике, хотя он вот-вот схлопнется. – Скривился. – Правда, что хал-азарцы подойдут к Хургитану со дня на день?

Лазар устало посмотрел на обложку.

– Мне никто из них не отчитывается.

– Язви-ишь, – догадался Эйлуд. – Ну ничего. Я думаю, тебе тоже страшно. И ты тоже никуда отсюда не уедешь, да?

Мог бы попытаться сбежать, если бы не хромал и в волчьем теле. Но опять же – куда он денется? Нет, даже колдовство не поможет ему улизнуть отсюда.

Если он будет сторониться людей, то умрёт от голода и жажды. Он заплутает в пустыне хоть волком, хоть человеком и никаким колдовством не раздобудет себе еду или безопасный ночлег. А если попросит помощи – его зарежут как иофатского пособника. Никто в хал-азарской округе не приютит башильера, а у Лазара на груди их клеймо. Сложно ли проверить?.. Может, придумают что и похуже, если выяснят, что он прислуживающий башильерам чародей. Одна надежда: удача улыбнётся хотя бы ловкому Сааку без клейма.

– Как думаешь, – продолжал Эйлуд, – что хуже: война или мор?

И задумчиво погладил костяшки пальцев. Они у него были опухшие, сбитые – видимо, успел с кем-то подраться.

– Я, – поделился, – лично думаю, что хуже, когда они идут друг за другом.

– Замечательно, брат Эйлуд, – восхитился Лазар. – Мне за тобой записывать?

Тот обиделся.

– Опять язвишь?

– Я тебя не понимаю. – Лазар отложил книгу. – То ты хочешь, чтобы меня сожгли на костре, то приходишь ко мне облегчить душу, будто мы друзья.

– Да ла-адно тебе. – Эйлуд облокотился на ступень повыше. – Тебя же пока не сожгли. А вот повесить нас могут вместе. Или заколоть?

Лазар вздохнул.

– Брат Эйлуд, иди проспись.

– Нет-нет. – Он резко сел ровно. – Ты же весь из себя такой умный. Так скажи: что нам делать?

– Ну я же сказал. Тебе – идти спать.

– Не выставляй меня дураком. – Он посмотрел с прищуром. – Может, я пьян, но не глуп. Одни говорят, что при таком раскладе лучше молиться, но я не религиозен, да и ты, полагаю, тоже. Вторые бегут, третьи, как старина Дауф, собираются пасть в бою. – Махнул рукой. – А что делать нам?

Лазар усмехнулся.

– Ловко ты нас сравнял.

Но Эйлуд не унимался:

– Неужели у тебя нет никакого замысла, как поступить?

И Лазар внезапно испытал укол сожаления.

– Нет у меня никакого замысла. – Он отвернулся. Глянул в окно, на город. – И мы непохожи, брат Эйлуд. Посмотри на меня. – Эйлуд и так смотрел на него осоловевшими змеиными глазами. – Думаешь, мор меня пугал? Или сейчас хал-азарцы пугают? Я не хочу умирать, но, если придётся, не скажу, что я с этим не смирюсь.

Он неловко дёрнул культёй.

– Дла-ани. – Эйлуд присвистнул. – Я знавал множество калек – сколько уж их развелось в годы войны. Но далеко не все из них были такими мрачными, как ты.

Издал смешок.

– В лучшие времена нужно было бы сводить тебя в таверну.

Лазар пожал плечами:

– Может, и нужно было бы.

Эйлуд помолчал. Наконец хмыкнул:

– Дерьмо.

Зачем-то указал на крыши Хургитана:

– Я всегда думал, что уж я-то не сдамся, если попаду в такую западню. – Он снова развалился на ступенях. – До последнего буду выкручиваться, искать выход… Я слышал, что зверь, попавший в ловушку, может отгрызть себе лапу. Ты бы отгрыз себе лапу?

– Ещё одну? – удивился Лазар.

Эйлуд раздражённо вздохнул.

– Это иносказательно.

Лазар усмехнулся.

– Слишком сложное слово для моего варварского мозга.

Однако Эйлуда уже понесло, и он не стал с ним переругиваться.

– Я думал, – пожаловался он, – что буду вести себя, как этот зверь. А я только пью с утра до ночи.

– Тоже дело, – отозвался Лазар.

Разговор затягивался. Чтобы занять себя, Лазар опять взял книгу и раскрыл её на случайной странице. Скользнул по строчкам рассеянным взглядом – и, бросив эту затею, с удивлением обнаружил, с каким вниманием за ним продолжал следить Эйлуд.

– Про тебя я думал так же, – процедил тот с неожиданной обидой. – Я думал, ты будешь искать выход даже сейчас. Как ты извивался, когда тебя обвинил Гвидо!.. – Прицокнул языком. – Может, ты и вправду не виноват и даже крупинки ереси не набрался, но, если хочешь знать, это делает тебя скучнее.

Лазару показалось, что он ослышался.

– То есть?

– Я не верил, что ты колдун. Я не Гвидо. – Эйлуд повёл ладонью. – В конце концов, колдун бы обязательно наворожил себе руку. Но я верил, что ты совал нос в разную хал-азарскую гнусь. Вероятно, даже почитывал их чёрные книжки. Я бы разочаровался в тебе, если бы узнал, что это не так.

Он свёл белёсые брови.

– Так что, если это не так, ты мне не говори.

– Не буду, – пообещал Лазар.

Повисло молчание. Эйлуд убрал ладонь со ступени и потёр палец о палец, словно обнаружил между ними грязь.

– М-да-а… – протянул скучающе. И переменился в лице. – Всё. Устал я от тебя.

Он поднялся и отряхнул полы сутаны.

– Смысл с тобой говорить? – В его голосе появилось отвращение. – Ничего толком сказать не можешь.

– Не могу, – согласился Лазар.

– Ну и сиди тут. – Эйлуд ладонью пригладил волосы и, зацепившись за стену, перепрыгнул через несколько ступеней. – Счастливо оставаться!

Он ушёл, подмурлыкивая какую-то иофатскую песню. Споткнулся на одном из пролётов и выругался.

На Хургитан наползал мрак. Темнело здесь быстро – солнце скрылось за тучами, и весь город, настороженно-грозовой, пахнущий влажной землёй и дымом жаровен, укрыла непроглядная восточная ночь.

Лазар подхватил книгу и начал спускаться. Хмыкнул мысленно: мог бы зажечь колдовской огонь, чтобы осветить ступени, но теперь он не просто боялся чужих глаз. Вся его чародейская сила помещалась в игле, и он до сих пор не привык к этому ощущению – странная слабость и лёгкая прохладная пустота там, где недавно находилось нечто важное. Должно быть, что-то подобное испытывали люди, скучающие по бывшим возлюбленным.

Он не разбирал дороги. Вышел из башни, свернул во внутренний дворик – и, остановившись у заброшенного фонтана, вспомнил, что не так давно этим же путём шёл в темницы к Айше Хасамин. Лазар запрокинул голову и тихо вздохнул: заканчивалась важная веха его жизни. Ещё чуть-чуть, и не станет этого мозаичного храма, и двора с тропинками, усыпанными розовыми камнями, и людей, к которым Лазар привык. Всё изменится. Лазар словно остановился у черты, за которой не было ничего, кроме мрака, и ему оставалось только ждать, когда на него обрушится буря.

Лазар присел на бортик фонтана. Будь что будет, решил он со странным спокойствием.

Пусть всё случится – а дальше он придумает, как поступить.

Глава IX. Законы чёрного железа

Был вечер после слушания. Юрген собирался провести его с воспитанниками своего двора, но сначала, как и обещал, наведался к Ратмиле – и тут всё изменилось.

Он с грохотом распахнул двери и ворвался в главный зал, пустой и полутёмный. Закатное солнце высвечивало витражный узор, а над столом, за которым сидела госпожа Кажимера, плавали всполохи белого огня. Кажимера покручивала перо в пальцах. Рядом с ней стояла панна Ляйда и что-то говорила, но больше в зале не было ни души.

– Госпожа! – Юрген заскользил по гладким полам. Он чувствовал себя взъерошенной мокрой псиной: там, снаружи, началась гроза, и Юрген торопился так, что его лодка накренилась и хлебнула воды бортом.

Кажимера удивлённо выгнула бровь.

– Знаешь, порой я забываю о том, что тебя воспитывал Йовар. – Её голос подхватило эхо. – Но порой ты сам напоминаешь об этом своими манерами.

Юрген даже не обратил внимания на колкость.

– Госпожа! – Он оказался перед её столом. – Это правда, что допрос Ратмилы сегодня? Я не знал об этом. Почему?

Кажимера удивилась ещё больше.

– А нам стоило согласовать это с тобой?

– Нет. Нет же. – Юрген тряхнул головой. – Просто… это странно. Ратмила напугана. На дворе почти ночь.

Кажимера многозначительно переглянулась с Ляйдой.

– Юрген. – Она сощурилась. – Ты забываешься. То, что ты пользуешься особым положением по сравнению со своими однокашниками, не даёт тебе права… требовать от меня ответов.

Юрген понимал, что врываться к Кажимере подобным образом – чересчур. Но Ратмила…

– Простите. – Он облизал губы. – Я хочу помочь Ратмиле. Я чувствую свою ответственность перед ней. Пожалуйста, разрешите мне быть с ней на допросе.

Кажимера откинулась на спинку кресла. Махнула рукой.

– Сядь там и жди. – Повернулась к Ляйде: – Дорогая, время позднее. Ты можешь быть свободна.

Ляйда почтительно кивнула и направилась к выходу. Бросила на Юргена лукавый взгляд, никак не вязавшийся с её молчаливой почтительностью.

– Кажется, я сказала тебе сесть.

– Да-да. – Юрген повёл плечами. – Хорошо. – Не споря, он сел на скамью у стены.

За Ляйдой закрылась дверь, и Юрген невольно подумал: ох какими бы словам и его сейчас покрыл Йовар!.. Он сам пришёл к Кажимере в тихую соборную темноту, и даже если бы сейчас Кажимера решила перекроить ему весь разум, об этом не узнала бы ни единая живая душа.

Повисло молчание.

Кажимера сделала какую-то пометку в своих бумагах.

– Даже если ты мне не доверяешь, – произнесла она наконец, – это не имеет никакого значения. – Подняла на него глаза. – Ратмилу буду допрашивать не я.

– А…

– Господин Грацек. – Кажимера отложила перо. – Ты был с ним не слишком-то учтив, но, возможно, он разрешит тебе присутствовать. Однако перед этим побудешь здесь. И потом выполнишь моё небольшое поручение. Договорились?

Выбора у него, похоже, всё равно не было.

– Договорились, – сказал Юрген с сомнением. – А что за…

Кажимера раздражённо вздохнула.

– Йовар не научил тебя терпению, не так ли? – И она резко дернула подбородком, точно её отвлёк какой-то звук.

Сам Юрген ничего не слышал, хотя на невнимательность не жаловался. А вот Кажимера будто по условному знаку выплыла из-за стола.

– Юрген. – Она осмотрела его с головы до пят. – Ты был крайне словоохотлив сегодня утром, однако сейчас я убедительно прошу тебя молчать. Ни слова, пока я не обращусь к тебе. Справишься?

Юрген не понял, о чём она, но кивнул.

Вновь скрипнули двери.

– Госпожа! – На пороге появилась Уршула. – Вот, как вы и велели…

Она быстро пересекла зал, поклонилась и сжала протянутую руку Кажимеры. Пряди у её лица намокли и распушились, да и одежда была немногим лучше, чем у Юргена, – хоть выжимай. Неужели так вымокла в оборотничьем теле? Или тоже приехала на лодке – но зачем ей, если она прекрасно летает орлицей? Ладно утром – утром она везла его, но…

– Брат Лазар, ну что вы, не стесняйтесь. – Кажимера сделала приветственный жест. – Проходите.

Уршула привезла Лале?

Юрген развернулся – и только тогда увидел в дверях чёрную фигуру. Трость Лале застучала по полам.

– Мне ли стесняться соборов? – пробормотал Лале на ходу. Он заметил Юргена боковым зрением, и… О, Юрген понял, что Лале удивился ему не меньше, чем он – ему. Казалось, у него даже слегка дёрнулась бровь.

– Урыся, солнце. – Кажимера похлопала Уршулу по запястью. – Ты умница. Ступай отдыхать.

Уршула с сомнением оглянулась.

– Я не нужна вам здесь?..

– Ты сделала всё, что нужно. – Кажимера выпустила её руку. – Иди. Мы немного побеседуем, только и всего.

Уршула, может, и растерялась, но от отдыха отказываться не стала. Попрощалась – и была такова. Лале проводил её глазами. Юрген ей помахал.

Снова раздался грохот дверей. А за ними – опять – воцарилась тишина.

Кажимера изящно сплела пальцы в замок.

– Итак, – сказала она с улыбкой.

Лале поклонился. Произнёс учтиво:

– Добрый вечер, мадам.

– «Мадам». – Кажимера усмехнулась. – Давно я не слышала подобного обращения. Даже иофатцы, и те, всё чаще называют женщин «сеньорами» – на савайарский манер.

Лале развёл руками.

– Это они зря. – Он снова мельком глянул на Юргена, но тут же обернулся к Кажимере: – Чем я могу вам служить?

К удивлению Юргена, Кажимера не ответила. Она стояла всё с той же ласковой полуулыбкой, с какой вела сегодняшнее слушание, и смотрела на Лале внимательными топазовыми глазами.

Лале нахмурился.

– Госпожа?

– Давно не видела вас, брат Лазар, – заметила Кажимера. – Как поживаете?

Юрген мысленно поразился: что ей от него нужно?

Лале издал смущённый смешок.

– Не жалуюсь, мадам.

– Это ведь вполне в вашем духе, верно? – Она медленно прошла вдоль стола. – Не жаловаться.

Лале тихо ответил что-то на неизвестном Юргену языке – должно быть, какая-то присказка или крылатая фраза, – и Кажимера, садясь обратно за стол, покачала головой.

– Иофатский… – Она легко погрозила ему пальцем. – Знаете, как польстить мне, брат Лазар.

– Насколько может польстить мой очевидно господарский говор.

– А я здесь не избалована собеседниками, сведущими в иофатском. – Она едва, совсем по-совиному склонила голову. – Желаете продолжить на нём?

Ага, подумал Юрген, щас. Чтобы он тут ни слова не понимал?

Лале качнул тростью. Сказал виновато:

– Я владею иофатским не так свободно, как хотел бы.

– Как угодно, – согласилась Кажимера. – Ну что расскажете, брат Лазар?

Она не предложила ему присесть, заметил Юрген. Может, хотела, чтобы он находился прямо перед ней, а не на скамье у стены, но, по мнению Юргена, это было жестоко: Лале – не самый здоровый человек.

– Или, вернее… – Кажимера улыбнулась. – Есть ли что-то, что вы желали бы мне рассказать?

Лале недоумённо приподнял брови.

– Я расскажу всё, что вы пожелаете, мадам, но, боюсь, вы не узнаете ничего, чем бы уже не поделилась госпожа Ольжана. Полагаю… вы беседовали?

– О да. – Кажимера легонько погладила висок. – Но я же спрашиваю вас, а не Ольжану.

Лале задумчиво переложил набалдашник трости из одной руки в другую.

– Думаю, вам стоит знать, – начал он. – Я виноват в том, что Сущность из Стоегоста уже трижды настигала Ольжану.

– Небо, – удивилась Кажимера. – И в чём же ваша вина?

– В первый раз я начал сдавать и проезжал небольшое расстояние за световой день. Во второй – не настоял, чтобы госпожа Ольжана уехала из Тачераты. В третий – слишком резво отозвался на ваш зов и допустил крутой поворот на восток.

– О, брат Лазар. – Кажимера повела подбородком. – Вы всё-таки живой человек, а не механизм, и не можете знать всё наперёд. Скорее, это моя вина, а не ваша: мне не стоило соглашаться с паном Авро и выбирать вас попутчиком Ольжаны. Ожидаемо, что такая дорога даётся вам тяжело.

Лицо Лале неуловимо изменилось.

– Сейчас я привык, – сказал он быстро. – И могу учесть прошлые ошибки.

– Разве вы не хотите сложить с себя обязанности возницы?

Он явно собирался ответить немедленно – но, поймав себя на этом, качнулся вперёд полупоклоном.

– Если вы посчитаете это нужным, мадам. – Лале прочистил горло. – И если у вас на примете есть человек, который сможет помочь госпоже Ольжане лучше меня.

– На примете нет, но куда деваться. Найду. – Кажимера сделала успокаивающий жест ладонью. – В любом случае это не ваша забота. Вы достаточно помогли мне и Ольжане, я это ценю. Вы устали, и не будет ничего хорошего в том, если это путешествие нанесёт вам значительный ущерб.

Она задумчиво прижала пальцы к губам.

– К слову. – Звякнул тонкий браслет на запястье. – Чудовище вас не ранило? Ни разу?

– Обошлось. – Взгляд Лале стал тяжёлым. – Мадам, всё же… Если у вас нет более надёжного помощника для госпожи Ольжаны, я предпочёл бы не отказываться от своих обязанностей.

– Неужели? – В голосе Кажимеры послышалось искреннее изумление. – Брат Лазар, Драга Ложа уже достаточно попользовалась вашим благородством. Вы можете подумать и о себе. – Чуть сощурилась. – В чём дело? Вы за себя не боитесь?

Лале потёр щетину на щеке. Помедлил и наконец сказал – тихо и немного виновато:

– Дело в Ольжане, мадам.

Невинная фраза, но Юргену показалось, что это прозвучало как признание.

– О, – протянула Кажимера. И добавила мягко, мурлычуще: – Нехорошо, брат Лазар. Не по-башильерски.

Лале промолчал. Дёрнул плечом: вот так, мол.

– Но в конце концов, даже дав клятвы, вы остаётесь просто мужчиной. – По губам Кажимеры пробежала мимолётная улыбка. – Впрочем, это уже не моё дело. Значит, это вы увезёте Ольжану завтра. Но сегодня – сегодня у меня к вам дело, брат Лазар, и именно поэтому я вас пригласила.

Указала на Юргена.

– Мальчик отведёт вас к месту, где господин Грацек будет проверять одну женщину. Заявляется, что эта женщина так мало смыслит в чародейской науке, что даже не имеет оборотничьей формы. Господин Грацек взялся испытать её чёрным железом. Не то чтобы я не доверяла господину Грацеку, брат Лазар, – как и его отец, он умеет заклинать даже… – Поморщилась. – Такой металл. Но полагаю, вы гораздо больше сведущи в том, как вычислить ведьму с помощью чёрного железа.

Казалось, Лале был обескуражен.

– Меньше всего, – признался он, – я ждал, что вам понадобится мой башильерский опыт.

Кажимера развела руками:

– Живём в удивительное время.

Юрген подался вперёд. Поймал взгляд Кажимеры.

– Вот оно, – объяснила та, – моё небольшое поручение. Проводи брата Лазара. Господин Грацек с учениками обосновались в сторожевой башне неподалёку от плавучих шатров пана Авро. Найдёшь?

– Разумеется. – Юрген вскочил. – Можем идти?

– Да-да. – Кажимера махнула на дверь и пододвинула к себе свои бумаги. – Я останусь здесь. Брат Лазар, пан Авро знает, что вы тут, и вызвался выделить вам ночлег в своих шатрах. А всё, что вы сами поймёте во время проверки, передайте господину Грацеку.

Кажимера уже вчиталась в текст на пергаменте – (небо, удивился Юрген, что она постоянно записывает?), – а Лале ещё несколько мгновений смотрел на неё так, словно не верил, что его действительно отпустили. Юрген не мог его за это винить: где это видано – вызвать башильера, чтобы отправить его на чародейский допрос?

– Тогда доброй ночи, мадам, – кивнул Лале.

Он направился за Юргеном к дверям.

– Ах да, – окликнула Кажимера. – Брат Лазар… Совсем забыла.

Да что ещё, взвыл Юрген мысленно. Ему хотелось со всех ног нестись к Ратмиле, но, конечно, Лале покорно обернулся.

– Есть ли, – спросила Кажимера певуче, – у вас предположения, кто создал чудовище?

Юргену показалось, что в полутьме её глаза мерцали бледно-жёлтым высверком, но, конечно, это была лишь игра света.

Лале невозмутимо пожал плечами:

– Полагаю, что самоубийца, мадам.

– Вероятно. – Кажимера издала смешок. – Вероятно… – Вновь опустила взгляд на бумаги. – Доброй ночи, брат Лазар. Доброй ночи, Юрген.

Доброй, доброй.

Юрген толкнул соборные двери, и его обдало мелким дождём.

* * *

– М-да уж! – крикнул Юрген, перекрикивая шуршащие волны. – Кто бы мог подумать, да? Вы – и здесь!..

Лодкой Юрген правил не так умело, как Уршула, и та то и дело кренилась в разные стороны. Громада Тержвице оставалась за спинами подмигивать единичными алыми оконцами. Солнце укатилось за горизонт, и теперь вокруг пенилась чёрная озёрная вода. Юрген наворожил несколько сгустков лунного пламени, но толку от них было немного: больше мелькали и отвлекали.

Лале промолчал.

– Уршула рассказала вам про Ольжану? – Юрген обернулся. – Пан Авро велел ей отрезать косу. Зато – о, вы бы слышали… Она здорово говорила на слушании!

Лале пробормотал что-то неразборчивое. Он сидел на корме и задумчиво крутил ладанку в пальцах.

Особо сильная волна ударилась о лодочный борт.

– Жавора! – выругался Юрген. Опять бросил через плечо: – Извините! Я лажу с этими штуковинами хуже, чем Кажимерины ученицы. Я здесь меньше времени…

Но, видимо, Лале было всё равно. Или предстоящий допрос Ратмилы занимал его больше, или по сравнению с морскими штормами этот казался сущим пустяком.

– Почему вы оказались в соборе, мессир? – Лале откашлялся. – Вас позвала госпожа Кажимера?

– Чего?.. А, нет. – Юргену пришлось отвернуться и вцепиться в лодочный нос, чтобы не потерять равновесие. – Я сам пришёл. А что?

Самого Юргена тоже больше занимал допрос Ратмилы, однако беседа всегда была отличным способом отвлечься. Жаль только, что Лале был не настроен продолжать – ничего, ответил он. Просто, мол, спросил.

Плавучие шатры Двора Лиц переливались и манили к себе, точно маяк, – сквозь узорную ткань пробивался пурпурно-розовый цвет, отчего все шатры казались огромной лампадой. Рядом с ними покосившаяся сторожевая башенка выглядела одиноко и куце, но Юрген не удивился, что Грацек обосновался именно там.

Юрген протёр глаза рукавом.

– Вы уж, – сказал неожиданно железно, – с Ратмилой поласковее. Башильера она испугается не меньше, чем чародея Драга Ложи… – Хотя он и не думал, что Ратмиле от Лале будет какая-то беда. Просто захотелось показать: женщина, которую Лале увидит в башне, Юргену не чужой человек и он будет защищать её, если потребуется.

– Не беспокойтесь, мессир, – отозвался Лале эхом. – Меня не испугается.

Юрген подогнал лодку к рассохшемуся башенному крыльцу. Выпрыгнул, протянул Лале руку.

– Цепляйтесь, – велел он. – И трость давайте… Вот так. – Юрген обхватил руку Лале и почти втянул его к себе на крыльцо, на что тот тихо заметил, что он всё-таки не немощный старик.

Из башни раздался странный звук, но Юрген не сумел его разобрать. Он приманил к себе один из плавающих лунных огоньков, раздул посильнее.

Крыльцо скрипело так, будто чуть-чуть – и провалится. Сама башенка была каменной, но явно держалась на честном слове и на крупице волшбы – покосившаяся, вся в лишайнике… На вершине света не было. Значит, решил Юрген, ещё не начали. Или уже вели допрос внизу?

Снова раздался отрывистый звук.

– Это что, – помертвел Юрген, – всхлип?

Он толкнул плечом дверь.

Людей долго искать не пришлось – обнаружились тут же, на первом ярусе. И среди них не было Грацека.

В узком, наспех облагороженном пространстве горели зачарованные факелы. Стоял стол, заваленный разными вещами из чёрного железа, и стул, на котором сидела бледная Ратмила с покрасневшими глазами. Вокруг стола собрались ученики Грацека – или ученик с ученицей?.. Юрген даже не удосужился их рассмотреть или пересчитать – двое, трое, какая разница… Куда важнее было то, что напротив Ратмилы стоял Баргат – тот самый, с выбеленной бровью, – и на его кулаке была плотная рукавица. Рукавицей он сжимал тонкий чёрный штырь, наконечник которого был погружён в оголённое предплечье Ратмилы.

У Юргена в ушах зашумела кровь.

Перед глазами заплясали мушки.

Ратмила увидела его первой, Однако ничего не успела сказать. Её рот округлился, взгляд стал испуганным – точно она пыталась отговорить Юргена от того, что он собирался сделать, но, конечно, не было силы, способной его сейчас остановить.

Юрген взревел:

– Сукин сын!

Он оказался рядом в полтора прыжка. Стиснул запястье Баргата и вывернул штырь так, чтобы тот не воткнулся глубже в руку Ратмилы. А потом отшвырнул Баргата, и он врезался в стену, – правда, без хруста, и Юрген об этом пожалел. Единственное, чего он хотел сейчас – смять Баргата, переломать, истолочь так, чтобы мокрого места не осталось…

Юрген схватил Баргата за грудки, ударил его кулаком в нос и висок – но всё же там, где он полагался на простую человеческую силу, чародей предпочитал ворожить. Огонь с факелов перекинулся на спину Юргена. Рубаха загорелась. Юрген выхватил нож – (смог себя сдержать: не нужно пускать его в ход, не нужно…) – и перекинулся через него. Прокатился по пёсьей спине, сбивая остатки пламени. Впился зубами в ногу Баргата.

– Гадина! – рявкнул Баргат.

Кто-то закричал: «Хватит!»

Баргат дотянулся до выбитого штыря и ударил им Юргена по пёсьей морде. Лоб и переносицу обожгло, и Юрген выпустил Баргатову ногу; ударился об пол, снова превратился юношу.

– Да перестаньте сейчас же! – Чей-то высокий голос. Ратмила? Ученица Грацека?

Юрген стиснул железный штырь голой рукой – ладонь ожидаемо вспыхнула от боли – и потянул его на себя. Затем резко толкнул обратно. Баргат потерялся и выпустил штырь, и Юрген с людоедским удовольствием огрел его по груди – с силой, плашмя. Баргат задохнулся. Юрген отбросил железо.

Не успел Баргат опомниться, как Юрген запустил руку в его волосы и, развернув, ударил лицом по стене. Ногой Баргат подсёк Юргена, и оба рухнули на пол. Огонь от факелов стрелял рядом, и Юрген неосознанно отгонял его от себя отголосками чар, но не особо старался. Он сосредоточился на том, чтобы в борьбе навалиться на Баргата сверху, и теперь обрушивал на него удары.

Один, второй…

Вместо носа у Баргата – кровавое месиво.

Кто-то дёрнул Юргена за рубаху, оттаскивая к противоположной стене.

– Успокойся! – заорали ему на ухо, но Юрген попытался скинуть с себя чужую хватку.

– И это ещё без колдовства, сукин сын! – захрипел он, вырываясь. – Твоё счастье, что без колдовства!..

– Довольно!

Внутренности скрутило, словно Юрген хлебнул расплавленного металла. Мир потемнел, а когда прояснился снова, первым, что увидел Юрген, был Баргат на четвереньках, отхаркивающий красную слюну.

Стул снесли в угол, а стол опрокинули. Когда только успели?.. Факелы приглушили. В середине зала стоял Грацек – чёрный от гнева, метающий взгляды то на Юргена, то на Баргата.

– И как, – просвистел он, – это понимать?

Юрген хотел было ответить, но понял, что и его рот полон крови. Он раздражённо сплюнул – и с удивлением заметил, что его всё это время держали двое: второй ученик Грацека и Лале.

Баргат указал на него.

– Ублюдок, – он тяжело сел прямо на пол, – налетел на меня как вихрь.

– Сам ты ублюдок, баранья башка! – взвился Юрген. – Дерьма кусок, кто дал тебе право такое делать?..

Раздался нестройный гул голосов – Ратмила, ученики Грацека…

– Твоё счастье, что учитель прибежал, – зарычал Юрген, пытаясь вырваться. – Я б тебя, сука…

Ноздри Грацека расширились.

– Молчать! – Он развернулся. – Что произошло?

Снова – гул голосов.

Лале выпустил Юргена. Посоветовал:

– Веди себя мирно.

И вышел вперёд, к Грацеку. Сказал ледяным тоном:

– Пытки. – Жест в сторону Ратмилы. – То, что ваш ученик делал с этой женщиной, называется «пытки». И поверьте мне, такой жестокости позавидовали бы многие мои братья.

Баргат поднялся и постарался его перебить, но Лале процедил сквозь зубы:

– Сейчас говорю я. – Вновь повернулся к Грацеку: – Я здесь не просто так, а по приказу госпожи Кажимеры. Мне сказали, что я увижу допрос, который будет вести чародей Драга Ложи. – Лале передёрнуло, и так Юрген понял, что он тоже в ярости. – А вместо господина Грацека почему-то оказываются его ученики, пытающие женщину чёрным железом.

Юрген рванул плечом.

– Убери уже от меня свои культяпки! – рявкнул он на незнакомого парня. – Не убью уж его.

Рот свело болью. Точно, вспомнил Юрген, обожгло ведь. Зыркнул на ладонь, которой сжимал железный штырь: по коже расползлось чёрное пятно, и оно едва начинало бледнеть.

Грацек осмотрел Лале с головы до пят.

– Ты кто такой?

– А какая разница? – Лале сощурился. – Спросите про меня у госпожи Кажимеры и пана Авро, но перед этим – разберитесь со своими воспитанниками.

Он пересёк зал и оказался рядом с Ратмилой – та, потерянная, стояла у стены и прижимала к груди раненую руку.

– Надо же. – Лале с отвращением обвёл взглядом учеников Грацека. – Не знал, что дознавателям моего ордена стоит поучиться у чародеев Горного двора.

– Хватит. – Брови Грацека сошлись над переносицей. – Я сказал им проверить, не жжёт ли её железо, но я не велел им её пытать.

Он стал медленно, одного за другим, спрашивать своих учеников:

– Как это понимать, Баргат? Элико? Гаули? – И с каждым словом его голос всё больше напоминал шипение.

– Мы не пытали эту женщину, господин, – ответила ученица Грацека. Видимо, Элико. Тонкая, с прямой спиной, одетая в глухой чёрный кафтан с длинной юбкой. – Баргат проверил, что чёрное железо не обжигает поверхность её кожи, и решил посмотреть, зависит ли это от глубины давления.

Юрген прыснул визгливым хохотом:

– И вы, недоумки, не догадались его остановить?

Глаза Грацека стали совсем бездонными, но Юрген не знал, на кого его злость обрушилась бы первой.

Затрещало крыльцо. Дверь распахнулась, и внутрь просунулась голова с копной каштановых кудрей.

– Что у вас за крики? – спросила Мореника. – Мы с пани Мариголь…

Она увидела перевёрнутую мебель, злого Грацека, окровавленного Баргата и Юргена, который, как думал он сам, выглядел немногим лучше. Ахнула:

– Ясно.

– Следующей появится Кажимера, – посулил Юрген с мрачной весёлостью. И снова дёрнулся: – Да выпустишь ты меня уже или нет?!

Тем временем Лале пододвинул стул и усадил на него Ратмилу, дал ей понюхать травяной свёрток из своей поясной сумки. Вместе с Мореникой в башню вошла рыжеволосая чародейка средних лет – она осмотрела случившееся и только слегка приподняла брови. Всякое бывает, мол.

– Гаули, – лязгнул Грацек. – Отпусти Юргена и вместе с Элико катись туда, где я не увижу вас до завтра. – Повернулся к рыжеволосой чародейке. Губы его свело болезненной судорогой. – Пани Мариголь, умоляю, займитесь ими. – Это, очевидно, про оставшихся. – Я объясню всё позже.

Пани Мариголь лукаво усмехнулась.

– Ну раз умоляете, как я могу отказать.

Гаули с Элико тут же убрались прочь. Грацек проводил их глазами и хищно посмотрел на Юргена.

– Это Йовар научил тебя, что ты можешь избивать моих учеников?

Лале захотел вмешаться, но Грацек одёрнул и его:

– Тишины! – Смерил цепким взглядом. – Припоминаю тебя, монах. У тебя длинный язык, не так ли? Но у него, – тычок в сторону Юргена, – нет права превращать Баргата в кровяное крошево, пока имеются другие… способы воздействия.

«В кровяное крошево». Это даже Юргену польстило.

Баргат прижимался к стене, не опираясь на прокушенную Юргеном ногу, – и он явно собирался что-то сказать, но Грацек стремительным движением, словно птичьими когтями, сгрёб его за шкирку. Юргену казалось, что ещё немного, и он сам швырнёт его об пол.

Оскалился:

– Явишься ко мне, когда тебя подлатает пани Мариголь.

Баргат вытер рукавом кровь с лица.

– Слушаюсь, мастер. – И Грацек его отпустил.

Мореника осторожно, лавируя между рассыпанными вещами из чёрного железа, подошла к Юргену.

– А Ольжана говорила, что ты совсем безобидный. – Покачала головой. – Надо вас растащить. Пусть пани Мариголь останется здесь, а тебя и… как же… Ратмилу я заберу в наши шатры.

Грацек резко обернулся ястребом и вылетел из башни. Баргат отковылял в угол. Он хранил совершенное молчание и, хоть и старался держать спину гордо выпрямленной, был зелёного цвета. Пани Мариголь хлопнула в ладоши, и в зале появилась пурпурная дымка – плотная, как шатровая завеса, она отделила угол Баргата от остальных.

– У меня двое сыновей, – поделилась пани Мариголь. – Что-что, а я умею заставлять мальчишек остыть. Лале, друг мой, поможете Моренике доставить к нам пострадавших?..

Её мерная вежливая речь слилась для Юргена в один поток. Он перехватил взгляд Ратмилы.

– Эй, – позвал тихо. – Ты как?

Она всё ещё сидела на стуле, сжимая травы, которые дал ей Лале, и, казалось, хотела выглядеть как можно более незаметной.

– Я в порядке. – Облизнула губы. – Право, Юрген, тебе не стоило…

Пани Мариголь дала последние указания Моренике и Лале и скрылась за наколдованной завесой. Мореника оказалась рядом с Ратмилой и ласковым голосом предложила ей пойти за ней в лодку – сейчас, мол, она позаботится о её руке, и всё станет славно. Когда они вышли, Лале задумчиво посмотрел на пурпурную завесу.

– Ну и дела, – отметил он со вздохом. Наклонился, поднял что-то с пола. – Судя по всему, стоите вы твёрдо. Значит, и идти сможете.

– Конечно. – У Юргена немного гудела голова, подпекало лицо, руку и спину, но в целом… В целом он мог бы ещё накостылять Баргату побольше. – Слушайте, Лале…

Он виновато взъерошил себе волосы.

– Спасибо вам. – Помедлил. – Я бы не смог объясниться с Грацеком так же хорошо, как вы.

Лале кивнул.

– Пожалуйста. – Глянул на раскрытые двери и чёрную воду за ними. – Может, если бы я был моложе и здоровее, поступил бы так же.

Юрген усмехнулся. Рот от этого резануло болью.

– Так и думал, что вы не были таким благопристойным до того, как надели подрясник.

Лале отвлечённо постучал тростью об пол.

– Не был. – Указал на выход: – Пойдёмте, не будем заставлять их ждать.

Свежий озёрный воздух подействовал на Юргена как лучшее лекарство. Он даже подумал, не отказаться ли от помощи Мореники – всё равно заживёт, куда денется; дождь закончился, и прохладный ветер обдувал обожжённое и побитое лицо.

Уже сидя в лодке, Ратмила сжала его руку и положила голову ему на плечо.

– Бедный…

– Да брось, – отмахнулся Юрген. – Мелочи.

Мореника с Лале сидели напротив, у лодочного носа, и, чтобы они не слышали, Ратмила шепнула Юргену на ухо:

– Этот человек – он правда монах?

– Ага. – Кивнул. – Увозит Ольжану от чудовища.

– Хороший человек. – Ратмила поправила платок на шее. – Мне кажется, я где-то с ним встречалась. Может, он и нашу деревню проезжал.

– Может. – Юрген вытянул шею, чтобы посмотреть на приближающиеся шатры. – Кто ж его знает.

Злость отхлынула, и веки стали совсем тяжёлыми. Волны укачивали, и Юрген подумал, что ещё немного, и он провалится в сон, – но он старался не прижиматься к лодочному борту, чтобы не тревожить обожжённую спину. Наверное, и спать сегодня придётся на боку.

– Спроси его при случае.

– Хорошо. – Ратмила выпустила его пальцы. – Как-нибудь спрошу.

Юрген обернулся на собор. М-да уж, подумал отвлечённо, это ведь наверняка не замнётся просто так. Грацек, даже если не в восторге от того, что сделал его ученик, не простит Юргену ни драку, ни напоминание от Лале, что всё это произошло по его, Грацека, безответственности.

Ну и ладно, решил он внезапно. Пускай.

В конце концов, Йовар точно обрадуется, когда об этом услышит.

Глава X. Есть рана, и есть лечение

Ольжана смотрела на себя в зеркало. Мореника подровняла её обрезанные волосы, и теперь лицо казалось ещё более круглым, а голова напоминала верхушку одуванчика с короткой шапкой плотных рыжих кудрей.

– Я похожа на толстого мальчика.

– Ничуть, – возразил Лале. – Почти всю сознательную жизнь я прожил в окружении разных мужчин, и уж поверьте, в вас невозможно не признать женщину.

Ольжана отвернулась. В шатре, где она сидела, зеркал было несколько, точно обитавшие здесь чародеи Двора Лиц роняли их, как птицы – перья.

– Ладно. – Она со вздохом поёрзала на месте. – Я такая со вчерашнего дня. Пора бы и привыкнуть.

Лале нашёл её утром, как только она проснулась и оделась, – сказал, что ночевал в соседнем шатре, и поделился с ней последними новостями, в достоверность которых было сложно поверить. Юрген подрался с учеником Грацека, а госпожа Кажимера позвала Лале, чтобы тот допросил Ратмилу, – ну не бред ли?

Но Ольжану сегодня удивляло многое. Взять хотя бы шатры: внутри они казались больше, чем снаружи, и выглядели так, будто их разбили на ровной земле – Ольжана с трудом осознавала, что под ней озеро. Она устроилась прямо на полу, на подушках, и Лале сидел рядом с ней, и слушал её печальное ворчание по поводу косы. На лиловом навесе были вышиты причудливые узоры и выдуманные звери, и свет, проходивший через ткань, ощущался прозрачно-розовым, как ягодный сок.

Лале указал на её лицо.

– Я смотрю, пан Авро с Мореникой времени не теряли.

– А. – Ольжана осторожно коснулась своей щеки. – Да. Починили. Слишком много у Двора Лиц работы, не находите? Я, Юрген, Баргат, Ратмила…

И не успела Ольжана обмолвиться, что хочет найти Юргена, как тот оказался лёгок на помине. Полог шатра взлетел, открывая вид на спокойное утреннее озеро; Юрген запрыгнул внутрь.

– Здрасьте. – Полог он не задёрнул, и мир показался ещё более сказочным: вот подушки, а вот уже вода, переливающаяся под утренним солнцем. Надо же, поразилась Ольжана, какое бывает колдовство – и как до сих пор просто впечатлить её, ведьму. – Доброе утречко!

У Юргена со лба через нос тоже шёл пласт колдовской кожи. Мелкие заплатки выделялись и над бровью со скулой, однако общий вид был донельзя бодрый.

Не дожидаясь приветствия, Юрген подошёл и сел на подушки.

– Слушай. – Он окинул Ольжану весёлым взглядом. – Я знаю, что ты горюешь по косе, но ты всё равно хорошенькая.

Ольжана скривилась.

– Можешь не стараться. – Она уставилась на свои руки. – Надеюсь, ублюдку, который это всё заварил, зачтётся и за мои волосы.

Над озером кружили чайки – они задорно переругивались между собой. Через открытый полог влетал ветерок, пахнущий свежестью и тиной, и Ольжана, переживая, как бы он не взлохматил остатки её волос, ощупала голову пальцами.

Юрген лукаво усмехнулся.

– А если Лале скажет, что ты хорошенькая, ты поверишь ему больше?

Ольжана сощурилась.

– Какой ты сегодня радостный. Не болят кости, которые намял Баргат?

– Баргат? Намял? – Юрген скорчил рожу. – Его хватает только на то, чтобы кичиться перед теми, кто не может дать ему в нос.

Ольжана покачала головой:

– Думаешь, драться с ним было хорошей затеей?

– Ну Хранко бы явно придумал что-то другое. – Юрген посмотрел на озеро. – А я вот такой. Горжусь хотя бы тем, что сдержался и не пустил в ход нож. – Похлопал по поясу. – Он ведь всегда при мне.

– Ещё только поножовщины не хватало, – заметила Ольжана. – Хорошо, что и Баргат не достал оружие – он тоже наверняка перебрасывается через что-нибудь острое.

Юрген немного пораздумал. Предположил:

– Наверное, он бы не отказался. Просто возможности не было, и поэтому он предпочёл колдовать.

– …И хорошо, что другие ученики Грацека дружно тебя не поджарили.

Юрген сделал вид, что не услышал её.

– Кстати! – Указал себе за спину большим пальцем. – Мне даже там ожоги заклеили. Ну и выдумщики, эти чародеи Двора Лиц. – Он повернулся к Лале. Поделился с восхищением: – Меня никогда так не лечили после драк.

– Всё когда-то бывает впервые, – ответил Лале вежливо.

Они поговорили ещё немного. Ольжана угостила их яблоками, которые остались в её сумке со вчерашнего дня, и, не удержавшись, отвернула от себя ближайшее зеркало. В это мгновение Лале перехватил её взгляд.

– Глупость, я понимаю. – Ольжана нахмурилась. – Это даже не шрамы. Это просто волосы. Но… пусть будет так.

Лале сказал, что она имеет полное право переживать и грустить из-за того, что потеряла, и ей нет нужды оправдываться.

А потом появился пан Авро. Ольжана не знала, как он перемещался между своими шатрами, – может быть, на лодках, как и остальные, а может, ворожил дополнительный шатёр-коридор, – но он возник так внезапно, что Ольжана не успела рассмотреть иное: пан Авро просто оказался у входа.

– Гости дорогие, – поприветствовал он. – Как самочувствие?

Вместе с ним появилась и Ратмила – бледная стройная женщина, прижимающая к себе руку, перевязанную тонким голубым платком. Пан Авро предложил ей присесть на кресло или на подушки, и когда гости ответили, что у них всё замечательно, произнёс:

– Лале, а я по твою душу. – Сделал жест в сторону Ратмилы. – Не знаю, посчитает ли госпожа Кажимера достоверной проверкой тот ужас, что был вчера, поэтому… не проверишь ли ещё разок? А я запишусь в свидетели и передам Кажимере всё, что видел. Чтобы мы наконец-то оставили в покое эту добрую пани.

– Было бы что проверять, – пробормотал Лале и поднялся. Ратмила смущённо села на кресло. – Пожалуйста, вытяните здоровую руку. Вот так.

Он снял свой башильерский перстень и положил Ратмиле на ладонь.

– Как ощущения? – спросил буднично. – Боль? Жжение? Резь? – Приподнял перстень: кожа Ратмилы была совершенно чистой, без черноты.

– Ничего, – ответила Ратмила.

– Славно. – Лале вернул ей перстень. – А теперь сожмите кулак и положите его так, как вам удобно. Просто подержите перстень внутри. Если он не оставит следов и за долгое время – а он, очевидно, не оставит, – я со всей башильерской ответственностью заявлю, что вы не колдунья.

Ратмила согласилась и устроилась поудобнее.

– Как ваша рука? – спросила Ольжана.

– Не стоит беспокойств. – Ратмила улыбнулась и заправила за ухо прядь волос. – Благодаря пану Авро сейчас ни царапинки.

– Ой, захвалили. – Пан Авро подбоченился и сощурился, как кот. – Лале, но ты можешь похвалить меня ещё больше, потому что я раздобыл то, о чём ты давно меня просил.

Ловким жестом он выудил из-за пазухи сосуд, похожий на крохотную бочку.

– Та чудодейственная травяная мазь. Помнишь? – Он передал её Лале. – Осторожно, крайне хрупкая штука. Да и пахнет так, что жуть берёт. – Посмеялся. – Так что открывай, когда будешь один.

Лале посмотрел на сосуд с толикой удивления, но пана Авро поблагодарил. Ольжана решила, что эта была одна из таких древних просьб, о которой уже сто лет как забыл сам просящий.

– Вы можете разжать кулак, – сказал Лале Ратмиле. Та подчинилась: на её руке по-прежнему не было ни следа от ожога, и Лале просто забрал перстень. – Спасибо. Вы можете отдыхать.

– Я верну вас в ваш домишко, пани, – пообещал пан Авро. – Но сначала мои ученики угостят вас завтраком. – Посмотрел на остальных. – Вас тоже. А потом… – Кивнул Ольжане: – Вы уедете?

– Да. Госпожа Кажимера сказала мне, что сегодня я могу быть свободна. И что мне лучше быть в дороге, пока всё не решится с ловушкой. – Ольжана сплела пальцы. – Лале?

– Я-то что. – Он шаркнул ногой об пол, прижимая к груди подаренный сосуд. – Как скажете, так и отправимся в путь.

Ольжана задумчиво пожевала губу. Пан Авро давно перестал казаться ей угрожающим, поэтому она спросила:

– Значит, всё-таки ещё месяц? Не меньше?

Лицо его стало сочувственным и ласковым.

– Я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы устроить ловушку как можно раньше. – Он подошёл к Ольжане переваливающейся утиной походкой и легонько погладил ей волосы. – Мне жаль, что я не нашёл другого выхода.

Ольжана пожала плечами:

– Ничего. Отрастут.

Пан Авро ободряюще ей улыбнулся.

– Разумеется. И будут краше прежних. – Сделал несколько шагов назад. – Ну что? Мне нужно поторопиться, чтобы показать себя гостеприимным хозяином. А то… – Играючи погрозил Лале. – Знаю я тебя. Поди не терпится схватить девушку и увезти как можно дальше. Но сначала – завтрак и достойное прощание.

На месте Лале Ольжане бы уже давно надоели шутки про его чересчур тёплое к ней отношение. Но он просто ответил: «Как прикажете».

И всё время до отъезда был учтиво-немногословен.

* * *

Чарну разбудили крики. Она обосновалась на втором ярусе колокольни, на колючем тюфяке под ромбовидным окном, и могла целыми днями почти не казать носу на улицу – что ей там было делать? Юрген не нуждался в её сопровождении, а крыльцо у колокольни обычно всегда облепляли Хранко, Якоб и Бойя. Чарна, конечно, могла исследовать озеро в одиночестве, но ей плохело от мысли, что придётся взаимодействовать с чужими учениками и что Кажимера, заметив её деятельность, начнёт задавать вопросы. Поэтому вчерашнее слушание стало для неё огромным событием – полдня не в колокольне! – и весь следующий день она планировала отсыпаться, как только умели ленивые домашние кошки.

Но нет.

Чарна села и протёрла глаза. Пригладила ладонью всклокоченные волосы. Судя по солнцу, близился полдень, а кричал, видимо, Хранко – и когда Чарна спустилась и увидела на кого, то даже не удивилась.

На нижнем ярусе сидел Юрген, и лицо у него было странное, облепленное лоскутами в цвет кожи. Бойя стояла у входа и выглядела недовольной. Якоб устроился на тюфяке напротив и смотрел на всех с видом заправского наблюдателя ярмарочных боёв. Йовар… О, тут даже был Йовар – он высился в середине зала, и вокруг него, как ошалелая собачонка, носился Хранко. И шипел:

– …нет, ну я всё понимаю. Конечно, я всё понимаю, но, Юрген, какого нечистого?! Тебе обязательно было его избивать? Почему ты не мог просто наорать на него? Ну отвесить пару тумаков? Ты переломал ему нос! Почти что на глазах у Грацека! Юрген, тебя пришлось оттаскивать от него, как бешеное животное. Баргат, разумеется, ублюдок, и я ценю Ратмилу… Но правильно ли я понимаю, что ей просто нанесли глубокий порез?

Чарна знала: когда Хранко спрашивал, правильно ли он понимает, – что-то он точно знал наверняка.

– Видимо, тебе виднее, – ответил Юрген желчно. Он согнул ногу в колене и положил на неё локоть. – Надо же. Сидишь здесь безвылазно, а всё, оказывается, знаешь. Зачем тогда меня расспрашиваешь, если твои вороны чудно соглядатайствуют и тут?

– Дело не в моих воронах! – Хранко развернулся к Йовару: – Только не говори, что поддерживаешь это! Грацек и так на стороне Кажимеры, но не хватало нам, чтобы он ещё стал нашим врагом.

Йовар молчал, скрестив руки на груди.

– То, что мы в Тержвице, – возмутился Юрген, – не значит, что мы должны терпеть любое отношение. И позволять мучить тех, кого мы любим.

– Конечно не значит! – взвился Хранко. – Ты думаешь, мне здесь нравится? Нравится тебя одёргивать? Нравится сидеть в грёбаной колокольне? – Тыкнул в Юргена пальцем. – Думаешь, у меня нет гордости, и я не захотел бы открутить голову этому Баргату ещё в Диком дворе?

Он медленно и зло выдохнул.

– Но я себя сдерживаю, потому что знаю: с нами могут сделать всё что угодно. Юрген, и с тобой могли сделать всё что угодно! Твоё счастье, что ученики Грацека не набросились на тебя скопом. – Сжал кулаки. – Чем ты вообще думал? Их было трое!

– Хранко, – проговорил Йовар густым голосом. – Не нагнетай.

Тот дёрнулся как ошпаренный.

– Не нагнетай?! – Сделал жест рукой. – Вы… Вы все… Почему я должен объяснять очевидные вещи даже тебе, Йовар?

Йовар скрипнул зубами.

– Следи за языком.

– Хранко, пожалуйста. – Бойя подошла к нему со спины. – Успокойся. Да, мы сейчас не в лучшем положении, но Грацек не будет копать под нас только потому, что Юрген навалял его ученику. Причём за дело. – Хмыкнула. – Не убил же он его. И не покалечил… почти.

Хранко развернулся.

– Ты знаешь, кто такая пани Мариголь? Одарённейшая сподвижница Авро. Знатная интриганка и мастерица чародейских искусств. Мои вороны увидели, что она целую ночь возилась с Баргатом – и в конце концов позвала на помощь пана Авро, чтобы восстановить размазанный нос и сухожилия, которые порвали кое-чьи пёсьи зубы.

– Да брось, – фыркнул Юрген. – Всё выглядело не так плохо.

– А ты, – отозвался Хранко ядовито, – после прилива ярости весь из себя знаток человеческих ран?

Юрген закатил глаза.

– Другие тоже не бросились охать вокруг него.

– В чём спор? – Хранко клацнул. – Его повреждения были значительными. И в глазах Грацека они однозначно серьёзнее, чем то, что Баргат сделал с Ратмилой.

– Глазам Грацека неплохо бы посмотреть на себя самого. – Юрген скривился. – Кажимера дала ему поручение, а он спихнул всё на своих учеников. Разве так можно?

– Надо же. – Хранко упёрся руками в бока. – Нашли себе защитницу – Кажимеру. Она-то всегда будет на нашей стороне, правда? – Чуть наклонился к Юргену. – Всё чаще думаю, что она действительно промыла тебе мозги.

– Хватит! – Юрген вскочил на ноги. – Перестань изображать из себя единственного, кто радеет за наш двор!

– Я не изображаю.

– Изобража…

– Не закончили? – прогрохотал Йовар. – Устроим ещё одну драку на этом проклятом озере?

Чарна села на лестницу, неосознанно желая стать меньше. Ей по-прежнему было хорошо видно, а вот её… Хотя, как обычно, её присутствия даже не заметили.

Недавно Юрген, пользуясь возможностью перемещаться по озеру, притащил в колокольню несколько лавок из собора, и сейчас Йовар резким движением выдвинул одну из них. Он сел в середине зала и грозно посмотрел на Юргена с Хранко.

– Я солгу, – проговорил он, – если скажу, что сдержался бы на месте Юргена и не пришиб бы выкормыша Грацека. Да, дома сдержался, потому что знал, чем это всем нам обойдётся… А здесь – не знаю. – Огладил бороду. – Я не самый хладнокровный человек, и это для вас не тайна.

Бойя с Якобом переглянулись с видом: «А то».

Йовар положил ладонь на колено.

– И на слушании мне следовало быть сговорчивее. Что, Хранко? Думаешь, один тут умный? Один здесь постоянно размышляешь, как стоило поступить? – Сплюнул. – Не бери на себя слишком много.

Хранко сцепил руки за спиной.

– Прости, Йовар.

Чарне показалось, что он извинялся искренне, а не как умел – лишь бы вывернуться и уйти от наказания. Да и какое сейчас наказание? Времена изменились.

Йовар помедлил. И продолжил неожиданно смягчившимся голосом:

– Я рад, что вы во многом мудрее меня. Сдержаннее. Уступчивее. Это не те черты, которые я обычно ценю, однако… – Он обвёл взглядом голые стены. – Даже меня учит всё то, что случается с нами. Так что, Юрген, не мне судить тебя за горячность, но раз ты получился лучше и уживчивее меня, не стоит это терять.

Он прочистил горло. Чарне показалось, что ему стало неловко за этот тон – непривычно-горький.

– Ну? – спросил по-прежнему ворчливо. – Что делать-то будем? Если бы я мог, я бы поговорил с Грацеком. Хранко прав, он тот ещё гордец и обиды свои вынашивает долго. Может запомнить и драку. Но я здесь, а Грацек – снаружи.

– Поговорю я с ним, – сказал Юрген. – Он сам меня чуть не уничтожил, когда нашёл в спальне своей дочери… – Увидел лицо Якоба. – Перестань ухмыляться. Это совершенно не то, о чём ты подумал, и тем более я уже это рассказывал… Да не суть. – Скривился. – Грацек не понаслышке знает, что такое праведный гнев. Я объясню ему, что мной двигала не ненависть к его ученику. Ну извинюсь в крайнем случае, что теперь.

Хранко стиснул переносицу.

– Как бы ты хуже не сделал.

– Брось, – вступилась Бойя, – Юрген же не дурак. И из всех нас, кроме Йовара, только Юрген общался с Грацеком с глазу на глаз – ничего, живой.

Хранко обернулся к ней:

– Вообще-то с ним ещё была Чарна.

– А. – Бойя нашла глазами Чарну на лестнице. – Точно. Извини. Значит, пусть пойдут вдвоём, побеседуют с Грацеком по душам. В прошлый раз получилось, и в этот получится.

– Что получилось-то? – передразнил Хранко.

– Не сдохнуть в Горном дворе. – Бойя подбоченилась. – В конце концов, Юрген добился того, чего хотел: поговорил с Кетевой. И даже вышел из замка Грацека своими ногами, а не вылетел пинком под зад.

– Серьёзное достижение, – согласился Юрген.

Йовар сидел, прижав кулак к губам.

– Ну, – произнёс он, – сходите. – Глянул на Чарну. – Если Юрген начнёт нести дурь, заворожи его и вытолкни в озеро.

Чарна откашлялась.

– Ладно.

– Ля, какая картина, – подал голос Якоб, желая разрядить обстановку. – Гостинцы возьмёте?..

– Тебя возьмут, нерадивого, и отдадут Грацеку на перевоспитание. – Йовар поднялся со скамьи. – Все весь яд сцедили? – Подозвал Юргена жестом. – Подойди-ка… – Осмотрел его и присвистнул: – Это Авро тебе на лицо нашлёпал? Жуть.

– Ученица его. Мореника. – Усмехнулся. – Я же не Баргат. Для того чтобы меня залатать, Авро с матёрой пани не потребовались.

– Ох. – Хранко закатил глаза. – Ну ребёнок… Нашёл чем хвастаться: приложил сильнее, чем его.

Юрген многозначительно кивнул.

– А то.

– Наконец-то закончили, – вздохнула Бойя раздражённо, опускаясь перед тюками с запасами. Что-то им притащил Юрген, а что-то принесли ученицы Кажимеры, ответственные за то, чтобы приглашённые на суд не умерли с голоду). – Я есть хочу.

Чарна тоже хотела есть, но сейчас не ощутила радости ни от приближающегося завтрака, ни от того, что у них с Юргеном будет ещё одно общее дело. Она больше не обольщалась: Юргена с ней ничего не связывало, и когда закончилось их путешествие, он стал охотнее проводить время с другими чародеями Дикого двора. И не только Дикого: среди его знакомых тут же оказались другие колдуньи. Моренику Чарна видела только на слушании, а вот Уршулу, с которой Юрген, по разговорам Хранко, теперь часто водился…

Она сморщилась, как от боли. Это всё неважно, сказала она себе. Её не касалась его жизнь. Но и свою жить не получалось, поэтому Чарна почти всё время спала или тосковала, сидя в колокольне, смотря на озеро через крохотное окно.

– Эй, – позвала её Бойя. – Ты чего-то бледная.

Приподняла кувшин.

– Может, воды?

Чарна тряхнула головой.

– Нет. – Спустилась с лестницы. – Я в порядке. – Подошла к тюкам с запасами и предложила: – Давай помогу.

* * *

Юрген не знал, почему пришёл к ней вечером, но Уршула совершенно ему не удивилась, будто так было нужно. И словно она догадывалась, что их незатейливое, в сущности, общение закончится чем-то таким: Юргеном на пороге крохотного домика, где она обитала в одиночку – на правах Кажимериной любимицы. Спросила только:

– Ну и как ты узнал, что я тут?

Юрген пожал плечами:

– Пёсий нюх.

Уршула посмеялась. Юрген не помнил, смеялась ли она когда-нибудь до этого над его словами, но она пустила его к себе и закрыла дверь на замок. И Юрген испытал облегчение – словно оставил за этой дверью всё, что его так тревожило: разговоры с Йоваром и другими воспитанниками Дикого двора. Драку с Баргатом, будущее объяснение с Грацеком. Разбитую Ольжану, вновь уехавшую с Лале спасаться от чудовища. Ратмилу, которая явно чувствовала себя не в своей тарелке в этом чародейском кругу.

Короткие сени вывели Юргена в комнату, обустроенную так, точно здесь был кусочек стоегостских хором. Очевидно, Уршула ещё не собиралась спать – сама она была одета и заплетена, а её широкая кровать застелена покрывалом коричного цвета. На столе в беспорядке лежали письма и книга, раскрытая на странице с гравюрой – корабль с полными парусами, скользящий по буйным волнам.

– В детстве, – сказал Юрген, – я хотел стать моряком и уплыть по северному морю в Льёттланд. А из Льёттланда – куда глаза глядят.

– Почему не уплыл?

– Не знаю. – Он медленно вдохнул. В комнате Уршулы тоже пахло не так, как полагалось дому в середине озера, – но если в соборном зале Кажимера наворожила запахи вереска, то здесь Юрген разобрал тёплую древесину, терпкую пряность и морскую соль. – Может, ещё уплыву.

Уршула усмехнулась.

– Конечно.

И шагнула к нему. Скользнула по его лицу хитрым взглядом.

– Смотрите, какой опасный, – сказала она. – Все в Тержвице гудят о том, что ты поколотил ученика Грацека.

Юрген понял – она была рада его видеть. Пожал плечами:

– Приятно, что не наоборот.

Уршула была высокого роста – может, даже чуть его выше, – так что ей не пришлось к нему тянуться. Она приподняла его подбородок двумя пальцами – и поцеловала в губы.

Спросила:

– Зачем пришёл?

Её карие глаза искрились в свете колдовских свеч. Волосы в косе переливались, как расплавленное золото, и Юрген представил, с каким наслаждением коснётся их позже. Он ответил:

– За этим.

Уршула довольно сощурилась.

– Хорошо.

Юрген не ожидал, что она настолько ему обрадуется, – думал, придёт к ней, они немного поболтают, и Уршула попросит его убраться восвояси. Но вместо этого она слегка запрокинула голову, и Юрген обхватил её лицо ладонями.

Потом они целовались на её кровати. Ключицы Уршулы оказались в мелких веснушках, и Юрген прижимался к ним губами и опалял их горячим дыханием. Уршула шумно дышала, поглаживая его спину и запуская пальцы ему в волосы, и позволила ему не только расстегнуть на себе рубаху, но и приподнять юбку, и сейчас ладонь Юргена скользила по её бедру.

– Не торопись, – велела Уршула.

Не то чтобы Юрген собирался. Он не верил, что Уршула будет просто тихо млеть под его руками, но на удивление поначалу она поступала именно так – только перед тем, как он коснулся её по-другому, сказала сходить к умывальнику в сенях. Она распласталась на кровати, сжала его запястье и на выдохе произнесла его имя.

Потом, когда он целовал её в висок, она смешливо ткнулась носом в колдовской лоскут у него на лбу. Властно толкнула его в плечи и, оказываясь сверху, прошептала на ухо:

– Боги, до чего же красив… – Прикусила мочку. – Даже с этими глупыми заплатками.

Уршула стянула с себя рубаху и переплела свои пальцы с его. Когда она сняла юбку, Юрген не помнил, но Уршула оказалась невероятно ловка в том, чтобы выпутываться из одежды – и выпутывать его самого. Её коса расплелась, и теперь длинные пряди щекотали ему грудь.

Тяжесть её тела была приятна, и после того, как Уршула слегка качнула бёдрами, Юрген издал длинный вздох. Уршула услышала это, и её глаза удовлетворённо заблестели; она наклонилась к Юргену и поцеловала его в шею.

Когда всё закончилось, Юрген думал, не лучше ли ему уйти, но Уршула лениво махнула рукой и заявила, что он может остаться. Она лежала, закинув на него ногу, и скользила пальцем по линии его нижней челюсти, хотя смотрела и не на Юргена, а куда-то – осоловевшим сытым взглядом – в потолок.

– Думаю, – произнесла она, – нам не стоит никому рассказывать о том, что здесь было.

Юрген лежал в полудрёме, но приоткрыл глаза и удивлённо спросил, с чему бы ему выбалтывать, как он проводит ночи.

– Ну мало ли. – Уршула хмыкнула. – Есть любители.

Юрген скривился.

– Ладно уж.

К тому же меньше всего ему хотелось, чтобы в Диком дворе узнали, что он ночевал у ученицы Кажимеры, – Хранко опять начнёт верещать, что Юргеном крутят как хотят, и ему и в голову не придёт, что хоть что-нибудь может быть не связано с Тержвице и Драга Ложей.

Он найдёт, что сказать своим завтра, – может, он ушёл в деревню, а может, всю ночь мыкался по озеру. Юрген не думал, что вороны Хранко станут его преследовать – он непредсказуем, и наблюдать за ним тяжелее, чем за Ратмилой. Но даже если отыщут… Юрген понял: его это не волновало. Сейчас ему было спокойно и хорошо.

Сквозь дрёму он почувствовал, что Уршула поднялась с кровати, и отдалённо услышал плеск воды в сенях. А когда Уршула вернулась, Юрген пододвинулся, освобождая ей место, и посмотрел на неё из-под опущенных ресниц.

Уршула погасила последние свечи, и комнату накрыла ночь.

6. Хозяин Сущности из Стоегоста

Первые дни после Тержвице он хотел по-волчьи убраться как можно дальше, в самые глухие леса. Увезти с собой Ольжану и прятать её в разбойничьих лачугах и тесных землянках – так бы ей казалось, что они спасаются от чудовища, хотя на самом деле Лазар просто пытался бы убедить себя, что расстояние что-то значит.

Размышляя об этом, он даже не мог ответить, давно ли стал таким смешным. Конечно, он не бросился ни в какие чащи, а направил кибитку на северо-запад. Он останавливался в корчмах и на постоялых дворах, как раньше, и вёл беседы, платил за ночлег, готовил еду, стреножил лошадь, а в голове всё время, как в механизме, щёлкали детали: каким будет его следующий шаг?

Гостиница, в которой они решили остановиться тем вечером, показалась Лазару лучше предыдущих. Стены здесь были плотнее, а его комната по счастливому стечению обстоятельств оказалась достаточно далеко от Ольжаниной. Ольжана всегда спала крепко, но Лазар всё равно не решался колдовать прямо под её ухом – если только не как в прошлый раз, когда она находилась в забытьи от тачератского мёда, а ему было необходимо заново превратить себя в дахмарзу.

Лазар не только закрыл ставни и задёрнул занавески, но и растянул перед окном плащ. Ключ провернул несколько раз и оставил в замочной скважине. Проверил, нет ли щелей в двери и у дверной рамы, и там, где расстояние показалось ему достаточным, чтобы попробовать подглядеть, подложил смятые кусочки бумаги. Ольжане он заранее сказался нездоровым: объяснил, что сильно устал в дороге и прямо сейчас отправится спать. То же сообщил владельцу гостиницы, чтобы, не приведи небо, к нему не решили наведаться.

Потом он снял с себя всё чёрное железо. Достал из ладанки иглу – тяжёлая, она лежала на его ладони и поблёскивала в свечном свете. Поначалу Лазар переживал, как бы сильные колдуны не учуяли, что он носит на шее чародейскую силу, однако оказалось, что дахмарзу всё предусмотрели. Замурованная в предмет, чародейская сила никак не давала о себе знать – словно древнее чудовище, она дремала до тех пор, пока её не решились бы разбудить.

Лазар прокрутил иглу в пальцах.

К слову, о чудовищах.

Лазар предполагал, что доставит себе неудобства, но чтобы настолько… Да, дахмарзу хорошо придумали свою науку: лишённый силы человек ничем не походил на чародея – не мог ни перекидываться, ни колдовать, ни даже управлять своей прошлой волшбой. Так, запертая в темницах Айше уже не имела возможности повлиять на сотворённый мор. А Лазар не мог отогнать от Ольжаны Сущность из Стоегоста. Поэтому за последнее время ему пришлось дважды выпустить свою силу из иглы и дважды зашить её обратно – а сейчас предстоял третий раз.

Сказки говорили: нужно потереть лампу, чтобы выпустить джинна. Дахмарзу поступали так же, и Лазар, потерев иглу в пальцах, увидел, как из иглы потянулась дымчатая нить. Она закрутилась, потянулась к нему, и внутри щёлкнуло – будто встал на место отколотый кусочек мозаики.

Лазар согнулся, опёрся о стол кулаками. Не удержался и издал тихий стон – возвращать чародейскую силу было подобно тому, чтобы вправлять вывих или с силой разминать перетруженные мышцы. Сразу накатила волна тепла, и Лазар почувствовал себя здоровее и крепче, чем раньше, – и где-то на задворках разума поскреблась мысль: возможно, он бы понял нежное отношение Ольжаны к себе, если бы та знала, что он колдун. Что можно было найти в нём без чародейской силы? Без чародейской силы Лазар и сам себя едва выносил.

Он убрал иглу в ладанку слегка подрагивающими пальцами. Но прежде чем продолжил то, что задумал, выставил на стол подарок от пана Авро: неизвестный сосуд. Мысленно усмехнулся: м-да уж, а ведь он не ждал добра, правда? Мог бы сначала открыть сосуд и только потом вернуть себе способность колдовать – но Лазар не знал, что ему приготовили. Явно не мазь, которую он никогда не просил, – и, если в сосуде притаилась беда, лучше встретить её чарами.

Лазар открутил крышку сосуда. Раздалось шипение, и из появившегося зазора хлынул пурпурно-розовый дым. Яд, предположил Лазар отрешённо, но дым окутал стены и уплотнился, превращаясь в полотна ткани. Лазар огляделся: теперь казалось, что он находился не в гостинице, а в одной из комнат тачератской Мастерской.

Значит, пан Авро спрятал в сосуде иллюзию.

Раздался причудливый голос – не человеческий, а словно бы механический, какими говорили заводные шуты на улицах Тачераты.

– Чего ты добиваешься? – спросил голос взволнованно. – Неужели тебе недостаточно? Он в тюрьме, Лале. Он унижен и оторван от своего двора. Ты сумел сдвинуть его с места, лишил спокойствия. Пора заканчивать.

Лазар повернулся, но так и не понял, откуда именно шёл голос. Не от сосуда и не от стен, а будто бы… отовсюду. Он возникал прямо в голове: наверное, Лазар был единственным, кто это слышал. Вряд ли пан Авро захотел бы, чтобы его сообщение достигло чужих ушей.

– Ты ведь понимаешь, что уже под подозрением? – переживал голос. – Кажимера разговаривала с тобой, и если она не догадалась сейчас, то догадается в ближайшее время. Не стоит её недооценивать. Она перебирает людей, просеивает их, отделяет возможных виновников от очевидно невиновных, и, будь уверен, она не сбрасывает тебя со счетов.

Да уж, разговор с Кажимерой вышел непростым. Позже Лазар много раз прокручивал его в голове: дурак, думал он, там-то нужно было сказать иначе. А там-то – по-другому себя повести. Как и раньше с Юргеном, он постарался выставить себя просто монахом, безнадёжно влюблённым в чародейку, – безобидным, тихим и учтивым человеком, – но уже тогда чуял, что смерть дышала ему в затылок. Он был готов к тому, что это конец – особенно когда увидел Юргена в соборе; решил, что тот его узнал. А когда Кажимера отпустила своих учениц и спросила, не желает ли он что-то ей рассказать…

Будто ему снова было двадцать с чем-то лет, заканчивалась хургитанская эпоха, и настоятель Гвидо смотрел на него насмешливо и спрашивал: «Вы хотите в чём-то покаяться, брат Лазар?»

Тогда не хотел. И сейчас – не захочет.

– Лале. – В голосе послышалась нежность. – Ты знаешь, я хорошо к тебе отношусь. Я не выдал тебя. – («И не постарался отравить дымом», – заметил Лазар.) – Я понимаю, как тебе важно низвергнуть его. Но сейчас он просто старик, оторванный от своего леса. Я давно его знаю и вижу, как он потерян. Ему страшно. Но что хуже, он начинает сомневаться в верности своих учеников и волей-неволей задумывается, не могли ли они и вправду создать чудовище за его спиной.

Лазар досадливо скривился. Как давно пан Авро раскрыл его личность? Была надежда, что он просто узнал в нём колдуна, но нет – он явно понимал, что говорил с колдуном определённым. Удивительно, как ещё Чеславом не называл.

Что он знал ещё? Про Нимхе? Про то, как именно он бежал из хал-азарского плена?

– Уезжай, Лале, – посоветовал голос. – Пока ещё возможно, уезжай. Ты и так сделал достаточно – поверь мне, даже если он вернётся в свой лес, то никогда не оправится от того, что здесь было. Это для него страшное унижение. И он будет доживать остатки своих дней, постоянно думая, что случилось с ним и с его двором и насколько он – он, всегда кичащийся своей силой! – оказался беспомощен, когда пришла беда.

Тебе незачем здесь оставаться. Тебя здесь не ждёт ничего, кроме смерти. Но самое главное: ты не сумеешь причинить ему больше вреда. Слушание зашло в тупик, и даже Кажимера уже не верит, что это он создал чудовище. Ты только подставишь себя под удар. – Тихий вздох. – Я прошу тебя, прислушайся. Возвращайся в Хал-Азар. Брось всё и не медли – раз Кажимера позволила тебе покинуть Тержвице, нужно воспользоваться этим подарком небес. Ты ведь умный человек и сам всё понимаешь.

Голос помедлил.

– Я найду тебя позже, уже в Хал-Азаре.

И иллюзия рассеялась.

Лазар опустился на стул. Несколько мгновений он просто хмуро смотрел на окно, занавешенное его плащом.

Медленно начал расплетать клубок чувств, которые вызвало у него сообщение пана Авро. Первое: как бы мягко он ни стелил и как бы им ни восхищался сам Лазар, нужно помнить, какой он матёрый интриган. Пан Авро до сих пор не выдал Лазара не только из-за хорошего к нему отношения. Раскрыть его личность сейчас означало признаться, что он уже какое-то время укрывал от Кажимеры создателя чудовища – и этого Кажимера ему не простит.

Второе: пан Авро явно не желал раскола в Драга Ложе. Низвержение Йовара ему не было на руку. Пожалуй, ему действительно нравилось прежнее равновесие сил, а Лазар пришёл и спутал карты. Сейчас пан Авро больше всего хотел, чтобы Лазар залёг на дно, а в Вольные господарства вернулся покой. И надо же, удивился Лазар: он даже не попросил обезвредить чудовище. Просто, мол, исчезни, и уже достаточно.

Он задумчиво провёл пальцами по губам. Что дальше?

Кажимера, конечно, настоящая угроза. Но сбежать сейчас – обесценить всё, что он сделал до этого. И нынешние несчастья Йовара – совсем не то, чего жаждал Лазар; не сказка, а присказка. Так, получается, что и чудовище, и его жертвы впустую?..

Лазар облокотился о столешницу и сплёл пальцы в замок.

Думай, велел он себе, думай.

Всё, чего он достиг сейчас, стало возможным лишь потому, что жажда мести была сильнее чувства вины. А если продолжит – останется так же?.. Сейчас Лазару казалось, что ненависть, с которой он сжился в Хал-Азаре, слегка притупилась. Он видел Ольжану и других жертв своего чудовища. Встречал людей, чьи жизни слетели с оси после того, что он, Лазар, затеял, и впервые допустил мысль: может, действительно остановиться?

Он уедет. Пан Авро изловит чудовище. Ольжана отрастит волосы. Йовар вернётся в Чернолесье.

Лазар стиснул виски.

Нет, думал он. Нет, нет. Нельзя останавливаться на полпути.

Он заставил себя вспомнить времена Хал-Азара, когда его бесплотные мысли о мести стали превращаться в намерения, – и тихую злобу, привычную, как боль в повреждённом суставе. И, что бы он ни делал, куда ни девался, он нёс на себе то, что сотворил с ним Йовар, – и он ещё ничего не добился. Йовар оправится от своего заточения и заживёт как раньше, что бы ни говорил пан Авро. И даже если теперь Йовар начал сдавать, это не отменяет его прошлого.

«А сам-то сейчас лучше?»

Отвратительное малодушие, подумал Лазар, пытаться себя оправдать. Но и рушить всё, что выстраивал, – тоже.

Он уже всё это затеял. Уже вовлёк больше людей, чем хотел, но самое бестолковое, что он мог сделать, – всё бросить. Это бы означало, что Лазар просчитался ещё в самом начале, когда решил, что игра стоит свеч, а уничтожение Йовара – той смуты, которую принесёт чудовище.

Нет, подумал он. Выбрал дорогу – так пройди её до конца.

Он выложил на стол тяжёлую литую пуговицу с кубретским узором. Юрген сорвал её с кафтана Баргата, а Лазар нашёл на полу – и не то чтобы он сразу придумал, как поступить, но решил, что хорошо бы иметь возможность.

Лазар раскрутил пуговицу, как волчок. Пуговица вертелась, поблёскивая металлическим отливом, и Лазар, задумчиво за ней наблюдая, понял, что загнал себя в капкан. Любое его решение так или иначе ошибочно. Так что теперь делать? Не рассуждать о своих действиях? Закусить удила – и нестись к самому концу?

Любопытно, подумал он отрешённо, пану Авро действительно так понадобились волосы Ольжаны – или это просто изощрённая попытка выбить его, Лазара, из равновесия? Воззвать к его слабостям. Обратить против него его же крохотную нелепую привязанность, которая наверняка угадывалась даже за показным откровением. Чем пан Авро думал? Мол, незнакомые жертвы недостаточно поразили, раны Ольжаны не тронули до глубины души, а вот прилюдно обрезанная коса… Как соломинка, сломавшая хребет верблюду.

Тут же одёрнул себя: глупости. Стал бы пан Авро вести такие мелочные игры?

Лазар накрыл пуговицу ладонью. Та упала и мелко задребезжала под его рукой.

Достаточно.

Он замер, настраивая себя на нужный лад. Каждый раз, возвращая себе чародейскую силу, переживал, не разучился ли, но разум всегда отзывался послушно и радостно, точно не было ни дня перерыва. Это ведь его единственное по-настоящему любимое дело, подумал Лазар с грустью, а он столько лет не решался покинуть орден и жить вольным чародеем. Стал бы развиваться в колдовской науке, как хотел бы, и о нём обязательно пошла бы слава. И тогда его ждала бы либо облава от башильеров, либо весточка от Драга Ложи, вынюхавшей убийцу и шестого ученика Нимхе, – а может, и вовсе месть от хал-азарских колдунов, узнавших о его башильерском прошлом и причастности к казни Айше из Хургитана. Сейчас Лазар не представлял, что у него могла бы сложиться иная спокойная жизнь. Что-то всегда было сломано. Что-то всегда шло не так. А просто влачить существование монаха-дахмарзу… или вечно прятаться у достопочтенного Залвата из Шамбола, боясь заявить о себе остальному чародейскому миру…

Пытки Кажимеры не страшнее этого.

Лазар качнул пальцами, и над столешницей заклубился чёрный дым. Оформился в Сущность из Стоегоста: дымчатая фигурка повторяла чудовище в полный рост. Лазар подвигал рукой, поворачивая чудовище так и этак, рассматривая выколотый глаз и рубцы на месте сорванной маски. Он испытал укол сожаления. Глупое, по сути, создание – это Лазар был виновен в том, что оно сделало. Боль, которую причиняли чудовищу, он ощущал странно – словно мучили беззащитную животину, хотя Лазар и признавал, что без выколотого глаза и сорванной маски его изобретение натворило бы куда больше страшных дел. Конечно, лучше уж так, но… Он вздохнул. Всё равно – ему было жаль. И чудовище нравилось Лазару гораздо больше, чем дружинник, которым оно когда-то было.

Он попытался вспомнить, как выглядел Беривой, зашитый в эти волчьи шкуры. Был ли он похож на Баргата? Наверное, был. Оба молоды, красивы, с дерзкой выправкой. Не гнушались жестокости. Лазар невесело усмехнулся: со стороны – лучшая цель для калечного чародея вроде него.

Чудовище из чар рыскало по столешнице. Сейчас ночь – ясное дело, вынюхивало след Ольжаны. Но хоть Лазар и не мог перекроить своё создание на расстоянии, он был способен ненадолго сбить его с пути, придумав задание поновее.

– Ш -ш, – сказал одними губами. Больше для себя, чем для колдовства. – Подожди.

Лазар щёлкнул и чудовище остановилось, потерянно потопталось. Сколько времени оно бы провело на одном месте без приказа, прежде чем вернулось бы к тому, ради чего его создали, – преследованию Ольжаны? Лазар предполагал, что сутки. Едва ли больше.

Пока он раздумывал, дымчатое чудовище легло на стол, как обыкновенный волк, и положило голову между когтистых лап. Это простая звероподобность в нём была от колдовства Дикого двора. А естество чудовища – странный цикл сна и бодрствования, особый нюх, скорость, малая потребность в воде и пище – от уроков Нимхе. Но то, что Лазар запустил своё творение, будто механизм, и заставил его следовать по определённому вымеренному пути… Эту затею он, разумеется, позаимствовал у Айше. Её записи и расчёты удивительно ему помогли – и какое счастье, что она об этом уже никогда не узнает.

– У меня к тебе дело, дружок, – произнёс Лазар тихо. – Нехорошее дело. Как и предыдущие.

Жестокость Беривоя и Баргата позволяла ему чувствовать себя не таким виноватым. Но всё же Лазар не обманывался – Йовар тоже наверняка многим себя оправдывал.

Он переложил пуговицу прямо к морде чудовища. Задержал руку, и над столом завихрились клубы чар.

Чудовище моргнуло жёлтым глазом и поднялось на лапы. Присело, готовясь к прыжку.

Из разинутой пасти взметнулся дымчатый алый язык. Зубы сомкнулись прямо на пуговице, и та треснула, рассыпаясь мелкой чёрной крошкой. Чудовище перепрыгнуло через неё, размётывая, как облако пепла, и бросилось к противоположному углу стола.

Лазар откинулся на спинку стула. Мелкие чёрные хлопья оседали на столешницу и растворялись без следа. Он щёлкнул пальцами, и изображение чудовища расползлось на лоскутки. Рассеялось, точно туман.

Как там сказал пан Авро? Лазар не сумеет причинить Йовару больше вреда?..

Неровно улыбнулся: о, это они ещё посмотрят.

Глава XI. Кровь за кровь

Вечером следующего дня Юрген снова оказался на пороге дома Уршулы. Он долго ждал, пока ему откроют, и, чтобы занять себя, смотрел на небо с почти что детским восхищением. Что бы он ни думал об этом месте, а закаты над озером были чудесные: нынешний, ослепительно-алый, пылал, как кровавый яхонт, и от него поперёк облаков тянулись янтарные прожилки.

Скрипнула дверь.

В этот раз Уршула ему удивилась – причём значительно.

– Ну нет, дружок. – Она скривилась. – Всё хорошо в меру. Это не значит, что ты можешь заглядывать ко мне в любое время, когда тебе захочется плотских утех.

Может, кого-то другого подобный тон бы и обидел – точно все стремления Юргена ограничивались постелью. Но Юрген признавал: они с Уршулой и правда не были близки настолько, чтобы он мог постоянно заявляться к ней без приглашения.

– Я просто хотел тебя найти, – сказал он миролюбиво. – И не знал, можно ли сделать это днём. Много лишних глаз.

Напоминание про лишние глаза подействовало как мощное заклинание: Уршула скользнула по озеру стремительным взглядом. Отодвинулась в сторону.

– Заходи. Только быстрее. – И захлопнула за Юргеном дверь.

Она оставила его в сенях.

– Если ты пришёл объясниться, то не стоит. – Скрестила руки на груди. – Ты мне понравился. Видимо, я тебе тоже. Времена непростые, и мы оба решили сбросить напряжение, но больше я от тебя ничего не жду. Можешь хоть делать вид, что ты меня не знаешь, – мне всё равно.

Юрген задумчиво взъерошил волосы.

– А тебе хотелось бы, чтобы я делал такой вид?

Уршула вскинула бровь.

– Не поняла вопроса.

Юрген развёл руками.

– Я не буду навязываться, – пообещал он. – Но если тебе приятно со мной общаться, я не вижу причин, почему бы нам это не продолжить.

Уршула помедлила.

Кивком указала в сторону комнаты.

– Идём туда.

Она сказала Юргену сесть на кровать, а сама осталась стоять напротив, у стола. Юрген подумал, что так ей было лучше его видно, сверху вниз.

– Что у тебя с лицом?

– А, это. – Юрген ковырнул бурую заплатку на скуле. – Я же не чародей Двора Лиц, поэтому их лоскутки стали отмирать. Всё в порядке.

– Ясно. – Уршула смотрела на него с прищуром. – Что я должна о тебе знать? Оставшаяся на севере зазноба? Невеста из Дикого двора?

– Нет у меня никого.

– Допустим. Это на твоей совести. – Склонила голову вбок. – Я не хочу лишних дрязг, понятно? Если всё будет просто и чисто – хорошо.

– Хорошо, – повторил Юрген послушно. – Но вообще я пришёл поговорить не об этом. Или, вернее, не столько об этом.

Уршула заправила за ухо прядь волос.

– Слушаю.

Она, конечно, всегда казалась ему красивой, но, наверное, в последнее время – чуть сильнее. Не такой сладкой красотой, как панна Ляйда, а более сложной и острой – с хмурым взглядом и горбатым носом на узком лице. Сегодня Уршула была одета в суконные штаны и рубаху с золотым шитьём, и её высокая поджарая фигура выглядела так внушительно, что Юрген подумал: наверное, Уршула владела и каким-то обычным оружием.

– Ты ведь много путешествуешь по поручениям своей госпожи, – сказал он. – Многое видела и со многими беседовала. Мне сейчас тоже пришлось. Но я столького не знаю. Что-то у меня получается, а что-то – нет. – Усмехнулся. – Иногда я просто пытаюсь догадаться, что лучше предпринять.

Уршула опустилась на дощатый пол и скрестила ноги. Жестом позвала его сесть рядом.

– Я не лучшая мастерица искусных бесед.

– Но госпожа Кажимера посылает тебя говорить от своего имени.

– Посылает, – согласилась Уршула. – Чаще, чем Ляйду, потому что больше мне доверяет. Но из нас двоих это Ляйда умеет извиваться, как угорь, и всегда добиваться своих целей если не нужным словом, то томным взглядом.

– Я не собираюсь добиваться своих целей томным взглядом, – заметил Юрген. – Так что мне кажется, что я могу на тебя равняться.

Уршула издала смешок.

– Чувствуешь схожесть? – Она упёрлась ладонями в пол. – Не могу сказать, что ты не прав. Конечно, я выросла не в лесу, а в Стоегосте. Но я не из благородных. Мой отец был моряком. Старшие ученицы госпожи обучили меня грамоте и прочим вещам, которые следовало знать образованной девочке, а потом, когда я показала, что хоть чего-то стою, меня стала обучать сама госпожа. Но если ты думаешь, что есть какая-то особая тайна… – Дёрнула плечом. – Конечно нет. Приходит с опытом. Учишься считывать настроение и держать себя.

Юрген задумчиво поскрёб нос.

– Твоя госпожа отправляла тебя разговаривать с Грацеком?

– У госпожи с Грацеком непростая история, – ответила Уршула удивлённо. – И в Тержвице она звала его сама: передала колдовскую весть, но не знаю, как именно. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что я пойду к нему разговаривать. – Юрген осмотрел комнату Уршулы. Из прикрытых ставен брезжил закатный свет. Книги на столе были убраны, но вместо них появился ворох новых бумаг. – Я потрепал его ученика, а сейчас хочу побеседовать с Грацеком, чтобы он не держал зла на меня и мой двор.

– Грацек – и не держал зла. – Уршула усмехнулась. – Забавно. Но как раз здесь ты просчитался. Даже когда госпоже нужно было что-то передать Грацеку уже на озере, она отправляла Ляйду. Думаю, ты понимаешь причину.

Юрген приподнял брови.

– Не понимаю. Ты сказала, тебе она больше доверяет.

– А это случай, когда достоинства Ляйды важнее. – Уршула чуть откинулась назад. – Да ладно, не придуривайся. У тебя ведь есть глаза. И у Грацека тоже.

Юрген ничего не ответил, и Уршуле пришлось объяснять:

– Мало того что Ляйда красива. Её присутствие особым образом сказывается на мужчинах. – Криво улыбнулась. – Раньше мне казалось, что это колдовство, но сейчас я уверена, что это её природное. Наверное, ты не помнишь, но даже твой ворчливый мастер перед тем, как выставить нас с криками, в разговоре с Ляйдой был благодушнее, чем со мной. Ну а Грацек чем хуже? Ляйде было велено не говорить ему лишнего – думаю, ему польстило само её присутствие. И если хочешь знать, он был с ней крайне вежлив, хотя она принесла весть навроде «госпожа просит сделать то-то и то-то».

– Значит, – произнёс Юрген кисло, – чтобы успешно поговорить с Грацеком, мне нужно стать Ляйдой.

– Ну, – засмеялась Уршула, – где обитают чародеи Двора Лиц, ты знаешь.

Юрген вздохнул.

– Ладно. А если бы тебе требовалось поговорить с Грацеком, как бы ты себя вела? – Добавил: – Если предположить, что он и до этого был от тебя не в восторге.

Уршула окинула его недоумённым взглядом.

– Неужели твои однокашники не могут дать тебе совет?

– Я хочу услышать твой, – ответил Юрген просто. – Если можно.

– Слушай, я… – Она потёрла лоб. – Это правда не то, в чём я сильна, понимаешь? Я умею быть терпеливой и невозмутимой, но постоянно думаю, что, раз госпожа поручает мне такие дела, мне стоит поучиться красноречию. – Нахмурилась. – Хорошо. Раз спрашиваешь. Если бы мне пришлось с ним встретиться, я бы держалась исключительно почтительно. По возможности бы больше слушала, чем говорила. Не тараторила бы. Медлила с ответами. Не шутила. Не допускала бы никаких бурных выражений чувств – то есть ни ухмылки, ни разочарованного вздоха. Я была бы скучной, спокойной и пресной, но это я, Юрген. Я с удовольствием веду себя именно так, когда мне приходится говорить с важными гордецами. А ты…

– А я, – кивнул Юрген понимающе.

Уршула внимательно на него посмотрела.

– Я слышала, как ты ведёшь беседы, – сказала она. – И я не думаю, что ты на самом деле нуждаешься в моих советах. Ты обаятелен и сдержан там, где нужно, ну а если и не настолько сдержан, чтобы понравиться Грацеку… – Повела рукой. – Тут уж ничего не поделаешь.

– Ага. – Юрген слегка вытянул одну ногу. – Думаю, лучше бы отправить к нему Хранко. Они точно бы нашли общий язык. Но Хранко не может выходить из колокольни.

– И здесь я ничем не смогу помочь, – заметила Уршула прохладно.

– Да я и не прошу, – отмахнулся Юрген. – Знаешь, как Хранко посоветовал мне себя вести? Быстро извиниться, а остальное время молчать, будто воды в рот набрал.

Уршула выразительно поджала губы.

– Это похоже на то, что сказала я.

– Вполне. – Юрген поднялся. – Только всё время молчать я не смогу. Но попробую.

– Попробуй. – Приподняла лицо. – Уже уходишь?

– Да, пойду к своим. Чего занимать твоё время. – Юрген протянул ей руку. – Спасибо.

Уршула хмыкнула:

– Было бы за что.

Их пальцы переплелись, и у Юргена приятно щекотнуло в животе. Конечно, он ещё не был влюблён, но присутствие Уршулы ему явно нравилось.

– В какой-то момент, – сказала Уршула, – мне показалось, что ты пришёл совсем не за советом, а просто для того, чтобы меня увидеть. Только не хотел, чтобы я это поняла.

Юрген слегка потянул её за руку, и Уршула тоже встала.

– Может, – ответил он простодушно.

Уршула усмехнулась.

– Надеюсь, – произнесла она железно, – ты делаешь это не потому, что надеешься через меня повлиять на мою госпожу.

Её лицо стало неласковым.

– Ты ведь крайне ответственный воспитанник своего двора, правда? – Она высвободила пальцы и скрестила руки на груди. – Если так, то знай: ничего у тебя не выйдет. То, что я расслабилась и решила к тебе неровно подышать, ещё ничего не значит.

Юргена кольнуло, будто он на самом деле задумал нечто нехорошее.

Дурак, подумал он с досадой. Нужно было поступить иначе и не заявляться к Уршуле так, как вчера. Может, вообще не стоило с ней спать – всё лучше, чем быть обвинённым неизвестно в чём.

Он сделал шаг назад.

– У меня и мысли такой не было. – Насупился. – Но если ты меня в этом подозреваешь, то мне правда больше не стоит к тебе приходить.

– Ну, не злись. – Уршула приблизилась к нему. – Я должна быть осторожна.

Её взгляд смягчился.

– Удачно тебе поговорить с Грацеком.

– Спасибо. – Юрген поскрёб зудящий лоскут над бровью. – Ладно, мне пора.

Уршула отперла дверь.

– Если захочешь рассказать мне, как всё пройдёт, лучше дождись темноты.

– Хорошо. – Лицо Юргена обдало прохладным озёрным воздухом. – Дождусь.

Он быстро пересёк крыльцо и спрыгнул в лодку. Наверное, размышлял он, это всё было слишком – не следовало выводить их с Уршулой отношения за пределы редких встреч и полушутливых бесед. Что ему сейчас, заняться нечем? Нужно решить дела с Грацеком и дождаться, когда Йовара оправдают, – и только потом можно подумать, ночевать ему со золотокосыми девами или нет.

Однако Юрген почему-то не выдержал и обернулся.

Закат иссяк, и чёрные волны понесли лодку к колокольне. Дверь дома Уршулы осталась приоткрыта – в зазоре виднелась узкая полоса света. Может, Уршула стояла за ней.

Юрген сел ровно, стал глядеть на воду. Решил: потом разберётся. По крайней мере, его совесть чиста – дело было совершенно не в Кажимере и нынешних интригах, и даже если он пришёл к Уршуле, чтобы забыться, это не значило, что на её месте могла бы оказаться любая другая.

Но всё-таки хорошо, что в Диком дворе об этом не знали.

* * *

Неделю Юрген не мог понять, где ему искать Грацека. В сторожевой башне обитали только воспитанники Горестного двора, а от самого Грацека не было ни слуху ни духу – Чарна отстранённо ждала, когда всё прояснится, а деятельный Юрген, кажется, начал выдыхаться. Он ночевал в колокольне не каждую ночь, и если сначала Чарне казалось, что он просто был занят своими обычными делами – спросить одного, пристать ко второму, проплыть пол-озера, – то однажды, услышав разговор Хранко и Бойи, догадалась: не всё так просто. Бойя насмешливым тоном предположила, что Юрген ходит к какой-нибудь девушке, на что Хранко удивился, что Юргену сейчас явно не до этого.

На удивление Чарна ничего не почувствовала. Допустим, ходит. Но всё, что могло, у неё уже отболело, да и Юрген ей ничего не обещал. Ей даже не было любопытно, кто это – какая разница? Поэтому она просто продолжила коротать свои дни в колокольне, ожидая, когда появятся вести.

Появились.

Вечером одного дня Юрген взлетел к ним на второй ярус.

– Нашлась пропажа, – возвестил он. – Грацек в соборе. Что делает, не знаю, но я бы не стал медлить: вдруг опять наденет свои крылышки и улетит прочь.

Хранко обернулся.

– Кто сказал?

Юрген замешкался. Потёр красный след, оставшийся после того, как с его ожогов сошла колдовская кожа.

– Да так…

– Откуда ты вообще это всё узнаёшь? – Хранко приподнял брови. – Надеюсь, источник у тебя надёжный.

– Надёжный, – кивнул Юрген.

– Ты только осторожнее, соколик, – промурлыкала Бойя. Она сидела на тюфяке и со скуки вышивала рубашку. – А то знаем мы эти источники. Сколько добрых молодцев из-за них пропало.

Хранко посмотрел на неё с удивлением. Перевёл взгляд на Юргена.

– Здесь всё-таки замешана женщина?

– Мне-то откуда знать. – Бойя перекусила нитку. – Не моё дело. Но благоразумие никогда не повредит, да, Юрген?

– Слушайте. – Юрген упёрся руками в бока. – Чего пристали? У меня есть голова на плечах. И я принёс вам нужные новости. Что плохого-то?

Рот Хранко округлился.

– Это ученица Авро? – предположил он. – Ну не Кажимерина же, правда? Нет-нет, надеюсь, это та кудрявая тачератка. Хотя… – Он раздосадованно цокнул. – Слушай, да здесь куда ни плюнь – все опасные. Юрген, ты чего? – Огорчился. – Ты так хорошо держался всё время, чтобы сейчас вляпаться в какую-то историю?

– А по твоему ворчанию и не скажешь, что я «хорошо держался». – Юрген осклабился. – С твоих слов я вечно всё делал не так. Ничего удивительного.

– Глупости. – Хранко расправил плечи. – Если я и ворчу, это не значит, что я отрицаю всё, что ты делаешь для двора…

Чарна прочистила горло.

– А может, – сказала сухо, – вернёмся к Грацеку?

Юрген победно на неё указал:

– Именно. – Глянул на Хранко и Бойю. Попросил: – Отстаньте от меня, пожалуйста. Даже если предположить, что здесь замешана женщина, нам всем от этого пока больше пользы, а не вреда.

– Я вообще молчу. – Бойя приподняла ладони. – Так, сестринское наставление не терять рассудок. Должен же кто-то тут охать и суетиться в отсутствие Ольжаны.

Чарна порадовалась, что сейчас Якоб спал внизу – а то уж он бы не отвязался, пока не вызнал бы все подробности про новую зазнобу Юргена.

Хранко спросил с надеждой:

– Ты ведь правда знаешь, что делаешь?

– Да. – Юрген застенчиво потёр шею. – Ну и я живой человек, если что. Я с весны ношусь как умалишённый и всюду волоку за собой беднягу Чарну. Конечно, никто меня не заставлял, и вам ничуть не легче, чем мне, и я рад делать для нас всё, что могу, но…

– Но мы не будем осуждать тебя за простые человеческие радости. – Бойя завязала узелок. – Конечно, дорогой. Просто захотелось удостовериться, что ты от усталости не ударился в крайность и не позабыл про своих бедных пленных однокашников.

Хранко скривился.

– Не перебарщивай. – Он хлопнул Юргена по плечу. – Ладно. Так что там с Грацеком?

– Хотелось бы верить, что он всё ещё в соборе.

– Наверное, чем-то занят. – Хранко фыркнул. – А с другой стороны, где его потом искать? И не случится ли что-то ещё за это время?

Чарна поднялась со своего тюфяка.

– Пойдём уже, – сказала она Юргену. – Лучше пересечься с Грацеком и узнать, где можно выловить его в следующий раз.

Юрген просиял.

– Ты умница. Я тоже так думаю.

Чарна мазнула взглядом по его точёному лицу, пятнистому от следов лечения, и у неё горько-сладко защемило сердце. Она всегда понимала, что не станет его возлюбленной, но быть его другом она по-прежнему может.

И, вероятно, так будет лучше для всех.

– Может, нам Йовара разбудить? – предположила Бойя. – Посоветоваться там…

Хранко и Юрген удивлённо на неё посмотрели. Ни дать ни взять – два брата, которые решили, что смыслят в семейном деле гораздо больше постаревшего отца.

– Зачем? – спросил Хранко.

– Вот ещё. – Юрген изучал носки своих башмаков. – Пусть спит. Да и, прямо скажем, он не лучший советчик в переговорах.

Бойя развела руками:

– Мальчики, моё дело предложить.

Чарна пригладила волосы пальцами.

– Идём?

Дорога не заняла много времени – вдвоём они спустились на первый ярус и, прокравшись мимо Якоба, из колокольни вывернули на крыльцо. Соборные двери были запечатаны простеньким заклинанием, которое Юрген легко снял.

– Грацек заперся, что ли? – удивилась Чарна.

Юрген запрокинул голову. По небу плыли подсвеченные луной облака.

– Вряд ли, – проговорил задумчиво. – Он же птица. Ему необязательно заходить отсюда.

Чёрный соборный зал выглядел огромнее, чем его запомнила Чарна. Звук шагов по кладке отдавался эхом, вдоль стен горели единичные колдовские огни – кто-то был здесь да не потушил.

– Господин Грацек? – позвал Юрген.

Чарна прошла мимо подсвеченной фрески с огненной колесницей.

– Мне кажется, – сказала она тихо, – тут никого нет.

– Быть такого не может. – Юрген дёрнул головой. – Господин…

Чарна обвила себя руками. Она никогда не любила рукопоклоннические соборы, но и не боялась их. Даже торжественный зал во время слушания не вызвал у неё такой тревоги, как нынешний, пустой и ночной. Чарна переступила через витражный узор на полу и вскинула голову: сквозь зазоры в крыше серебрилась луна.

– Господин Грацек…

– Чего тебе?

Чарна едва не дёрнулась. Голос шёл сверху – с галереи под куполом. Огни разгорелись поярче, и Чарна увидела, что Грацек стоял между тёмных каменных изваяний, похожих на те, что скалились на фасаде, – они раскрывали рты и поджимали кожистые крылья. Грацек был в кафтане цвета запёкшейся крови. Он опирался на перила и неприязненно смотрел вниз.

– Доброй ночи, – сказал Юрген вежливо, будто случайно встретил его на прогулке. – Я хотел объясниться.

Грацека передёрнуло.

– И на что мне твои объяснения?

– Разве это не всегда хорошо? – предположил Юрген, но тут же осёкся: понял, что шутить не следует. – Прошу прощения. Я могу прийти позже, когда не помешаю. Куда угодно.

Грацек раздражённо выдохнул – так, что Чарна разобрала это даже на значительном расстоянии.

– Ещё потом мне тебя не хватало. – Он выхватил нож и стремительно перебросился через него. Слетел к ним ястребом, ударился об пол. – Что ты никак не уймёшься?

Его взгляд остановился на Чарне.

– А ты тут зачем? Тоже говорить пришла?

Чарна потерялась.

– Нет.

– Ну и жди тогда здесь. – Грацек властным движением позвал Юргена за собой. – Сюда. Только быстро.

Он указал на одну из боковых каморок, в которых, как помнила Чарна, чего только не делали рукопоклонники: готовились к бдениям, хранили запасы и встречали тайных гостей. Она раньше не замечала, что Тержвице, в сущности, было устроено как любой другой собор. Разумеется: его ведь строили не для проведения чародейских судов.

Дура, обругала себя Чарна. Почему она сказала «нет»? Подразумевалось, что она будет с Юргеном, чтобы при случае ему помочь. А если бы она сказала «да», то что? Ей-то с Грацеком говорить не о чем.

Зачем они вообще ушли?..

Дверь скрипнула, и Чарна осталась одна.

Безмозглая девка. Чего она вообще притащилась? Чарна щёлкнула пальцами и наворожила сгусток лунного сияния, осветила себе ближайшую фреску. Но думать о красоте не получалось: бесполезная, укоряла себя Чар- на, до чего же она бесполезная… Сколько ей тут ждать? И следует ли вмешаться, если услышит крики?

На фреске чернокосая дева держала в руках отсечённую змеиную голову. Рубиновая кровь натекала лужицей перед её ступнями, и из неё вырастал гранатовый куст.

Сверху раздались шаги.

Чарна резко посмотрела на полутёмную галерею. Обвела взглядом купол – никого. Обернулась, чтобы проверить, не вышли ли Грацек с Юргеном, но те ещё оставались в коморке.

Ш-ширк, донеслось с галереи.

– Эй? – Чарна перебросила огонь в другую руку. – Кто там?

Может, она и бесполезная тупица, но в Чернолесье никогда не слыла трусихой. Это в последнее время что-то изменилось: Чарна до сих пор не простила себя за поведение при встрече с Сущностью из Стоегоста.

Она сощурилась.

Конечно, Чарна могла дождаться Юргена, но… Вздохнула. Всё же она самостоятельный человек, а не Юргенов придаток – и, может, ей стоило быть сдержаннее и разобраться со своими переживаниями в другое время. Но ей так захотелось предпринять хоть что-нибудь, а не дожидаться Юргена безвольной клушей.

В крайнем случае она сумеет за себя постоять.

Самым сложным было найти вход на галерею. Лестницы в зале не оказалось, и Чарна стала заглядывать в свободные коморки, надеясь отыскать проход. Когда она толкнула скрипучую дверцу за одним из альковов, то увидела ступени – и несколько пролётов вывели её наверх.

Купол находился так близко, что перехватило дыхание. Галерея тянулась вдоль всего зала – узкая, огороженная перилами с темнеющими там и тут каменными чудищами, призванными внушать трепет люду на бдениях. Чарна посмотрела вниз: батюшки, ну и высота! Витражи мерцали, бросая лунные отблески на фрески, и на гладком полу отражались серебряные блики.

Чарна мягко прокралась мимо одного изваяния, глянула ему в пустую чёрную глазницу.

Шорох!

Стремительно обернувшись, Чарна чуть не потеряла равновесие и вовремя уцепилась за перила.

– Осторожнее, – посоветовали за её спиной.

В галерее стояла девушка, одетая в кубретский кафтан с двойными рукавами – широкие, тёмно-коричневые с прорезями лежали, как крылья. Из-под них выглядывали другие рукава, узкие и белые, обхватывающие девушкины руки до середины ладони. Её тонкую талию обвивал пояс с позвякивающими бронзовыми подвесками. Густые каштановые волосы вились, точно девушка только что расплела косы, и сверху них был наброшен прозрачный белый платок. Заколотый у висков, он струился по её прямой спине.

Надо же, удивилась Чарна. Эту ученицу Грацека Юрген видел в башне, когда подрался с Баргатом? Чарна и не предполагала, что она такая… видная.

– Я… э-э… – Сразу же захотелось оправдаться. – Я жду друга. Просто тут гуляю.

Девушка улыбнулась.

– Конечно.

У неё были большие влажно-карие глаза, слегка навыкате. Орлиный нос. Пушистые ресницы. Чарна снова переложила огонь из руки в руку, думая, что ей не стоит так откровенно её разглядывать, и внезапно поняла: что-то было не так. Во внешности незнакомки. В её взгляде, который казался одновременно бездонным и… пустым?

Чарна вспомнила, как Юрген рассказывал про деву с соборных фресок, тёмные глаза и высверки в них сусального золота. Она посмотрела на незнакомку ещё раз, но теперь – с особым вниманием.

Её нос и овал лица – точь-в-точь как у Грацека.

– Г-госпожа Кетева?

– О, ты меня знаешь. – Кетева чуть склонила голову. – Это приятно.

– Я… – Чарна глянула вниз ещё раз, чтобы удостовериться, не вышел ли Грацек. – Я не знала, что ты здесь.

– А меня здесь и не было, – объяснила Кетева. – Я прилетела совсем недавно.

Прилетела из Кубретских гор в Тержвице? Одна?

Чарна с удивлением обнаружила, что и Кетева её разглядывала – с любопытством и мягкой улыбкой.

– Мы ведь не виделись, когда ты была у нас, – вспомнила она. – Жаль. Тогда ты всё больше была в тени своего друга.

Чарна поразилась.

– И ты знаешь меня, госпожа?

– …Но ни один человек не может прятаться в тени вечно. – Кетева повела плечом. – Даже если очень захочет. День приходит, тень иссякает… Нельзя постоянно ютиться на уменьшающейся тёмной полосе, верно?

Чарна открыла было рот, но не сказала ни слова.

Горько усмехнулась.

– Боюсь, госпожа, – призналась она, – я слишком глупа, чтобы вести с тобой такие сложные беседы.

Кетева поделилась вкрадчиво:

– Люблю разговаривать с колдунами, которых ждёт большое будущее. Это так забавно. – На её щеке появилась ямочка. – Я вижу, какими великими они станут, а они боятся, что слишком смешны и нелепы.

Чарна потерялась.

– Великими? – переспросила. – Ты про Юргена?

Губы Кетевы изогнулись.

– Это про меня ходят слухи, что я вижу то, чего нет. Неужели и ты туда же? – Очертила рукой круг. – Даже я не наблюдаю здесь твоего друга.

Чарна смутилась.

– Я не понимаю. Ты говоришь, что я стану великой колдуньей?

Но Кетева уже не захотела продолжать мысль. Указала на луну в зазоре крыши.

– Какая ночь, – сказала бархатно. – Полнолунная. – Чуть наклонилась к Чарне. – В подобные ночи всегда случается беда. Однако если мы не можем противостоять беде, то хотя бы можем спасти тех, кого любим, правда?

Чарна проследила за её взглядом.

– Что сегодня будет? – спросила хрипло.

Кетева приподняла брови, словно удивилась простоте вопроса.

– Это ты мне ответь. Сколько у вас на севере страшных сказок про полнолуние? – Хмыкнула. – А ещё говорят, что луна – это солнце утопленников. Правда, это другая сказка. И её расскажут здесь, но позже.

Чарна почувствовала, что у неё заломило лоб.

– Я не понимаю, – прошелестела одними губами.

Кетева выпрямилась.

– Завтра мой отец будет крайне зол, – сказала она с горечью, глядя вниз, на витражные рисунки на полу. – Но тут уж ничего не поделаешь. Лучше быть злым, чем мёртвым. Запомни это и скажи, когда будут злиться и на тебя.

Чарна помертвела.

– Твой отец разозлится на меня?

Кетева засмеялась, и её смех прозвенел, как серебряные колокольчики.

– Нет же. – Она качнула головой, и край платка соскользнул с её плеча. – На меня. А у тебя своя история, северная колдунья.

Она вздохнула.

– Ладно. – Подняла глаза к куполу. – Тебе лучше спуститься. Думаю, они скоро закончат.

Чарна послушно кивнула.

– И, да… – Кетева заглянула ей в лицо. – Не стоит рассказывать обо всём, что мы обсудили, хорошо? – Она отвернулась плавным лебяжьим движением. – Иногда, надеясь что-то исправить, можно причинить ещё больше вреда.

Чарна облизнула пересохшие губы. Хотела спросить что-то ещё, но не придумала вопроса – и в конце концов решила, что ей и так сказали достаточно.

– Хорошо, – ответила наконец. – Прощай, госпожа.

И поспешила к лестнице.

Она оказалась внизу ровно в тот миг, когда вышел Грацек, и налетела на Юргена.

– Эй. – Юрген перехватил её за локти. – Всё в порядке?

– Да-да. – Чарна нарочно не смотрела на Грацека, будто тот по одному её виду мог догадаться, что она беседовала с его дочерью. – Просто здесь душно. Я подожду тебя на крыльце.

Снаружи Чарна задышала быстро и глубоко, как выброшенная на берег рыба. Она наклонилась и набрала пригоршню озёрной воды, омыла лицо. Что это было? Что ей нужно вынести из их с Кетевой разговора? А если Грацек догадался, что они виделись… Что ж, Чарна уже выскочила – пусть разбираются вдвоём.

Появившийся Юрген выглядел озадаченным – из-за неё. Но уже когда Чарна заверила его, что просто переживала, поделился:

– Всё прошло хорошо. – И подозвал лодку. – Расскажу чуть позже, ладно? По дороге.

Чарна нахмурилась.

– По дороге куда? До колокольни три шага.

– О. – Он помедлил. – Это любопытная история, но Грацек сказал мне поговорить с Баргатом, чтобы… всё закончить, понимаешь? И успокоиться. – Он спустился в лодку и подал Чарне руку. – Хоть сейчас, чтобы не откладывать. И я не буду отказываться. В этом есть смысл. Ты со мной?

Чарна подняла глаза на небо. Что случается в полнолунные ночи?

– Да. – Она сжала его пальцы.

Язык жгло. Чарна хотела рассказать о Кетеве, и о её пророчествах, и о том, что сегодня обязательно что-то произойдёт, но предупреждение висело над ней невидимым мечом: нельзя.

– Это так забавно, – говорил Юрген. – Перед тем как пойти к нему, я много у кого спрашивал, как себя вести – и в итоге сделал всё наоборот.

Чарна буркнула:

– Не удивлена.

Лодка скользила по озеру. К горизонту бежала лунная дорожка.

– Грацек, в сущности, хороший мужик, – продолжал Юрген весело. – Он принял мои извинения и признался, что сам, может, сделал бы что похуже, если бы оказался на моём месте. Но всё же Баргат его ученик, и поговорить с ним стоит, если мы хотим выжить на этом озере, а не переубивать друг друга Тайным Людям на потеху.

Чарна скрестила руки на груди.

– Делай как знаешь. – Она заметила, что лодка не повернула к шатрам Двора Лиц и сторожевой башне. – Эй? А куда мы плывём?

Вода нынче была спокойная, и ветер затих, поэтому Юргену, чтобы поговорить с Чарной, даже не требовалось сильно повышать голос.

– Почему-то, – сказал он, – Баргат сейчас не с остальными учениками Грацека. Мне показалось, что его вроде как… выслали. – Указал на противоположный берег. – Как объяснил Грацек, куда-то туда. Сейчас найдём.

– А если он спит? – спросила Чарна. – Это обычное дело для людей. Не все ночью шатаются по делам, знаешь ли.

– Ну раз спит, вернусь позже, – отмахнулся Юрген. – Что ж теперь… Я Грацека за язык не тянул.

Чарна фыркнула.

– У Грацека самого что-то не то со сном, раз ночами ходит по соборам. Ты не только Баргата покусал, но и его?

Юрген криво улыбнулся, однако ничего не ответил.

Дом, который описал ему Грацек, оказался на самом отшибе. Крохотный, покосившийся, с заколоченным оконцем, но с огромным крыльцом – деревянным настилом, напоминавшим целый двор. Чем ближе они подплывали, тем быстрее выветривалась весёлость Юргена – да, решила Чарна, пусть его и взбодрил разговор с Грацеком, это не значило, что он горел желанием общаться с недругом. Может, поэтому и уцепился за надежду решить всё сегодня – чтобы закрыть эту страницу и больше никогда к ней не возвращаться.

С одного края крыша просела так, точно продавили огромным пальцем. Убогое зрелище, подумала Чарна и отвернулась. Она посмотрела на отражение луны в озере – ослепительно-жёлтый круг, качающийся в черноте.

Юрген не спешил выходить из лодки. Он заклял воздух, и поток ударился о дверь.

– Если не откроет, – предположила Чарна, – уедем?

– Конечно. – Юрген наблюдал за домом. – Будить не стану. А то второй драки не избежать.

– Я вас растащить не сумею.

– Ты-то? – Юрген ухмыльнулся. – Пара чернолесских порч, и станем шёлковыми.

Дальше они ждали в молчании. В какой-то момент Чарне показалось, что всё действительно закончится именно так, но потом в доме раздалось шевеление.

Скрипнула дверь.

– Мореника? – спросил голос ласково, с надеждой.

Юрген с Чарной переглянулись.

– Ты не Мореника, – шепнула она ему, кривясь от ядовитого смеха.

– А кто меня знает? – Юрген вскинул бровь. – Она всё-таки чародейка Двора Лиц.

Баргат появился на пороге, придерживаясь за косяк. Полностью одетый, но видно, что собирался наспех – каштановые волосы взъерошены, багровый кафтан поверх белой рубахи застёгнут не до конца. Он сделал несколько ковыляющих шагов, и Чарна мысленно присвистнула: знатные зубы были у собаки, которая прокусила ему ногу! Даже чары Двора Лиц не исцелили.

Лицо Баргата облепляли узкие тяжи колдовской кожи. Та начала отмирать, поэтому раны выглядели неровнобурыми, как свежие шрамы, оставленные звериной лапой.

Юрген сочувствующим не казался. Просто наворожил свет, чтобы его можно было получше рассмотреть, и не сказал ни слова.

Баргат уставился на их лодку. По его лицу прошла судорога, но, прежде чем он нахмурился и стиснул зубы, Чарна разглядела у него странное выражение – удивлённое и горестное. Он ждал не их, поняла она, а ученицу пана Авро, однако та не пришла. Любопытно, она вообще ему обещала? Или Баргат просто понадеялся, что Мореника навестит его, пока он восстанавливается от ран? Что ж, будет ему урок на будущее: дырявить руки женщинам – не лучший способ впечатлить предмет воздыхания.

Хотя Чарна признавала, что это было трогательно. И, может, сейчас она сопереживала Баргату чуть больше, чем Юрген, – ах уж эти несчастно влюблённые… Есть что-то схожее в них всех.

Молчание затянулось, но, как водится, нарушил его всё-таки Юрген.

– Доброй ночи, – поздоровался он звонко, и Чарна едва не прыснула со смеху. Передать бы потом другим воспитанникам Дикого двора все его приветствия, сказанные таким нарочито беспечным тоном, те бы оценили. – Разговор есть.

Баргат сделал несколько шагов в их сторону. Он сильно берёг повреждённую ногу, однако тростью не пользовался – и Чарна некстати вспомнила Лале.

– Что, – осклабился Баргат, – полюбоваться пришёл? И подружку привёл?

– Ты не хорошенькая девушка, чтобы на тебя любоваться, – заметил Юрген. – И про подружку мою лишнего не говори.

Он перепрыгнул с лодки на дощатое крыльцо. То упруго качнулось под ним, слегка ушло под воду и выплыло, как плот.

Баргат пошатнулся, но удержался на ногах.

– Я всё ещё чародей, – прошипел он. – И даже сейчас тебе легко не дамся.

– Ой, нужен ты мне, – отмахнулся Юрген. – Я же сказал: разговор есть. Меня к тебе Грацек направил.

Баргат сощурился.

– Господин Грацек, – исправил он. – С чего бы? Я ещё не в такой немилости.

Юрген осмотрел домишко за ним.

– Похоже на немилость, конечно, – признался он. – Но дело вообще не в этом. Я объяснил господину Грацеку, что мной двигало, когда я на тебя напал. Извинился за вспыльчивость, потому что не хочу множить обиды. Он меня понял и сказал съездить к тебе, чтобы мы все могли переступить через произошедшее. – Глянул на его ногу. – Это не значит, что я передумал и решил, что ты поступил правильно. Может, конечно, я слегка перестарался… В любом случае мне нет смысла ненавидеть тебя, если ты больше не собираешься жечь кого-то чёрным железом.

– Не собираюсь я никого жечь, – ответил Баргат раздражённо. – Мне велели испытать ту женщину, и я порезал ей руку не из удовольствия. Хуже, если бы она была колдуньей и создательницей Сущности из Стоегоста, а я её оправдал. Сам-то много знаешь, как испытывать колдунов железом? Вот и я не знаю. – Фыркнул. – Меня-то жжёт одно прикосновение, а эту поди разбери. Поэтому и давил сильнее.

Юрген покачал головой.

– Всё ещё считаю это скотским поступком, – проговорил он, – но хорошо, что ты сделал это не ради потехи. За Ратмилу и других сказать не могу, только за себя: ладно. Переступили и пошли дальше.

Баргат хмуро посмотрел себе под ноги.

– Я извинюсь перед Ратмилой, когда мне разрешат покинуть этот дом.

Юрген одобрительно кивнул.

– Почему тебя вообще выслали? – спросил он. – Это Грацек у вас так крут нравом, что решил наказать тебя за склоку ещё до того, как заживёт нога?

Баргат болезненно усмехнулся.

– Это не он. – Махнул в сторону сторожевой башни. – Это его дочурка. – Помедлил, словно не знал, следует ли продолжать, но обида победила: – Прилетела недавно и заявила, что я должен быть здесь, а не со всеми. Вот так и живём. – Прозвучало язвительно и горько. – Исполняешь всё, что ни попросят, самую грязную работу, а стоит Кетеве хоть слово сказать, – меня выставляют, как подзаборного пса.

– Ого, – присвистнул Юрген. – Кетева здесь? Зачем?

У Чарны защекотало в груди от нехорошего предчувствия. Она придвинулась по лодочной скамье к борту, выглянула на воду. Снова посмотрела на небо и повторила мысленно: что случается в полнолунные ночи?

– …Знать не знаю, – ответил Баргат со злой досадой. – И, наверное, это не то, что я должен обсуждать с тобой.

– Но ведь уже обсуждаешь, – сказал Юрген миролюбиво. – Мне кажется, воспитанники Драга Ложи похожи друг на друга больше, чем думают.

– Разве ты поймёшь? – хмыкнул Баргат. – Все знают, что Йовар в тебе души не чает. А тут – бах, и другое отношение к ученикам только потому, что так сказало любимое дитё.

– Это несправедливо, – согласился Юрген. – Может, у Кетевы была причина…

– …выслать меня? – Баргат невесело ухмыльнулся. – Ты видел Кетеву? Не думаю, что ей для всего нужен повод.

Чарна судорожно выдохнула.

– Юрген, – позвала она. – Пойдём отсюда.

– Да-да, сейчас. – Но продолжил говорить с Баргатом. Предположил: – Наверное, с ней непросто уживаться.

– Уживаться? – усмехнулся Баргат. – Мы обитаем в огромном замке и можем легко не видеть друг друга месяцами. Кетева могущественная чародейка, отдаю ей должное. Но она не от мира сего. И иногда так крутит мастером…

Подул ветер. Раздался тихий всплеск.

Чарна стиснула пальцы. «Это ты мне ответь, – сказала Кетева. – Сколько у вас на севере страшных сказок про полнолуние?»

Юрген с Баргатом уже беседовали как хорошие знакомые – обсудили, что они, хоть и любят свои дворы, устают жить только их заботами. Юрген спросил, не стоит ли Баргату сесть, чтобы поберечь ногу, и тот гордо отказался – правда, признал, что укус у Юргена поставлен хорошо.

В полнолуние просыпаются мёртвые, вспоминала Чарна. Хотя нет… Эти могут восстать в любые ночи. Но когда луна наливается силой, люди, проклятые чернокнижниками, обращаются в волколаков и бросаются прочь из своих деревень в дремучие чащи. И даже если они встретят человека, которого некогда любили, – они не узнают его и раздерут в клочья.

– Юрген! – крикнула Чарна. – Пожалуйста, давай уедем.

Тот оглянулся.

– Чарна. – Обратился укоризненно, как к непослушному ребёнку. – Если хочешь, ты можешь меня не ждать.

Плеск раздался громче и ближе.

Баргат нахмурился.

– Что это?

Чарна вцепилась в борт. Лодку закачало.

Крыльцо, на котором стояли Юрген с Баргатом, слегка просело. За их спинами из воды выбралась ловкая чёрная тень.

Чарна задохнулась.

Луна над озером горела холодным жёлтым светом. В её свете Чарна разобрала, что, конечно, это была не тень, а существо из плоти, крови и чар. Мокрый волчий мех переливался серебристыми каплями. Когтистые лапы плавно скользили по крыльцу. Единственный глаз пылал, как огонь в черепах на подворье Йовара.

Юрген с Баргатом обернулись.

Чарна захотела закричать, но поняла, что горло пересохло.

В полпрыжка чудовище оказалось рядом с Баргатом и сомкнуло челюсти на его плече.

Крыльцо покачнулось. Юрген потерял равновесие.

Из руки Баргата прыснули огненные искры, но, соприкоснувшись с мокрым мехом, зашипели и превратились в пар. Юрген заклял поток воздуха, однако тот не сумел сбросить чудовище с Баргата – напротив, Сущность протащила Баргата по крыльцу и вгрызлась в него сильнее. Баргат издал жуткий звук – не крик и не вой – и заклял ещё пламя. Запахло дымом и палёной шерстью.

Вода вокруг дома забурлила. Тёмный поток хлынул на крыльцо, накрывая Сущность, но, как бы Юрген ни старался, чудовище он не прогнал – то, отряхнувшись, швырнуло Баргата поближе к дому и угрожающе зарычало уже на самого Юргена.

Чарна, стоя в качающейся лодке, поймала лунный блик, но не смогла прорезать им шкуру чудовища. В руках Юргена сверкнул нож. Тайные Люди, подумала Чарна, куда его собачьему телу против огромного волка? Баргат дёргался на мокром крыльце, и от его плеча до живота темнела бугристая багряная впадина.

Чудовище оскалилось. С его морды капала кровь.

Следующий лунный блик Чарна послала вверх снопом искр – чтобы привлечь внимание.

Поворачиваясь к Юргену, чудовище поставило лапу на живот Баргата. Когти прошли сквозь одежду и плоть, как лезвие – сквозь мягкое масло.

Оно убьёт и Юргена, поняла Чарна, мертвея. До того как к ним прибудет помощь, – разорвёт хоть в собачьем теле, хоть в человеческом, и ни Юрген, ни Чарна его не одолеют. Чарна проглотила ком в горле. Она выставила руки, закручивая ветер над озером в жгут, – хлестнула им чудовище для острастки, но то лишь утробно заревело; затем, соединив ветер в петлю, Чарна оплела ей ноги Юргена.

Тем временем Юрген держал нож наготове и пытался ошпарить Сущность звёздным сиянием – без толку. Когда чары закрутились у его лодыжек, он недоумённо глянул вниз. А потом Чарна потащила его к краю крыльца.

– Какого!.. – вскрикнул Юрген, падая.

Чудовище мягко прыгнуло назад – вновь на Баргата – и погрузило зубы в его живот. Баргат трепыхнулся, согнулся, как мог. С его пальцев до сих пор слетали алые искры.

– Что ты творишь?! – заорал Юрген, захлёбываясь. Колдовство Чарны сбросило его в воду и приволокло к лодке, как на верёвочке. – Чарна! – Волна накрыла его с головой.

Тошнотворно хрустнули кости. Баргата изломало, распластало под лапами чудовища, но он всё ещё пытался вывернуться и наворожить огонь. Ему это даже удалось – рядом вспыхнул крохотный костерок, но потом чудовище проломило Баргату рёбра.

Чарну замутило. Ноги Баргата задёргались в судороге.

Лодка ходила ходуном. За бортом болтался привязанный чарами Юрген – у него не получалось освободиться из-за того, что его то и дело утягивало вниз. Когда его голова выплывала на поверхность, Юрген отплёвывался, втягивал воздух, выкрикивал что-то – и вновь уходил под воду.

Колдовской огонь расползся по мокрому крыльцу. Теперь вода не могла его потушить – но Сущности из Стоегоста было всё равно. Впившись в Баргата зубами, она замотала мордой, и тело Баргата заскользило по доскам. Чудовище подбросило его ещё раз, и ещё, и голова Баргата закатилась, руки безвольно раскинулись, – и когда Чарна зло подумала, что твари пора бы оставить его в покое, та перескочила через раздувшееся пламя и бросилась в озеро. Чарна осознала: ей срочно нужно втянуть Юргена в лодку и уплыть – но Сущность даже не обратила на них внимания.

Трещал костёр. Дыма не было, однако Чарна поняла, что всё её лицо залито слезами.

Чудовище с плеском уплыло прочь.

Юрген зацепился за борт, подтянул себя на руках и, упёршись локтями, посмотрел на Чарну злющим взглядом.

Как там говорила Кетева? «Лучше быть злым, чем мёртвым».

– Что ты наделала, – зашипел он, – что ты наделала?! Я мог его спасти!

Нет, знала Чарна. Не мог.

Чарна закляла волну, чтобы та, хлынув, потушила последние чары Баргата и не позволила пламени пожрать его тело.

Юрген резко забрался в лодку, и та чуть не перевернулась, – набрала воды, закачалась в разные стороны. Юрген остервенело согнал со своих ног последние лоскутья волшбы.

– Зачем?! – Он был мокрым, перекошенным, страшным, и в какой-то момент Чарне показалось, что сейчас он её ударит. Но вместо этого Юрген согнулся и зарылся пальцами в волосы. Затем перепрыгнул на крыльцо и, поскальзываясь, рухнул рядом с Баргатом.

Чарна не знала, на что Юрген надеялся. Даже на расстоянии было понятно – этот человек не жилец, но она позволила Юргену делать то, что хочется. Снова рассеяла лунные искры, чтобы их наконец-то заметили. Вытерла слёзы рукавом.

Баргат ещё хрипел. Рваная рана на месте груди и живота неровно колыхалась. Юрген сидел рядом в воде и крови, и он оставался там до тех пор, пока дыхание Баргата не пресеклось.

Глава XII. Чего каждый колдун боится

И хотя стояло лето, вечера стали прохладными – наутро Ольжана проснулась с першением в горле. Из окна поддувало, и Ольжана пожурила себя за то, что не зажгла ещё один колдовской огонь. Она собралась в тусклом рассветном свете, затянула завязки на безрукавке, обвязала платком голову и первым делом пошла проверить, как дела у Лале, но его комната уже была пуста. Ольжана удивилась: в последние дни Лале, наоборот, просыпался позже неё.

Она отыскала его в пустом зале корчмы. Удивилась снова – у них была еда с собой, и они не собирались завтракать здесь. Скорее, она бы ожидала встретить Лале уже у кибитки, но он сидел в углу за пустым столом и смотрел, как ветер гнул деревья за мутным слюдяным оконцем. Когда Ольжана подошла, то услышала вой ветра и хлопанье ставен. Ну и денёк, подумала она. Стоило слегка отъехать на север, как погода стала подражать осенней.

Ольжана не успела даже поздороваться, как Лале сказал хрипло:

– Пожалуйста, сядьте. – Он сутулился и тяжело облокачивался на столешницу. – Мне нужно с вами поговорить.

Ольжана огляделась: в зале по-прежнему не было ни души. Послушно устроилась напротив.

– Что с вами? – спросила обеспокоенно. – Что-то случилось?

Лицо Лале выглядело ещё более заострённо-птичьим, чем обычно. Ворот подрясника был застёгнут не наглухо. Волосы – видимо, не до конца высохшие – лежали взъерошенно, хотя, как показалось Ольжане, Лале и пытался их пригладить. Но у него редко когда был цветущий вид, так что Ольжану поразило не это, а исходящий от Лале лёгкий винный запах.

Ольжана растерялась. При ней Лале пил всего один-единственный раз – в Тачерате. С каких пор он проводил ночи с бутылкой?

– Это важный разговор. – Лале хмуро покручивал перстень на пальце. – Но вы только не смейтесь.

– Когда я над вами смеялась? – удивилась Ольжана.

Лале на вопрос не ответил. Откашлялся.

– Вы спрашивали меня, что я собираюсь делать, когда всё закончится. – Он делал вид, что увлечён перстнем. – Однако гораздо важнее, что собираетесь делать вы.

Ольжана улыбнулась.

– А что, у меня большой выбор? Если чудовище не убьёт и госпожа Кажимера не выгонит, останусь в Стоегосте…

– Пожалуйста, не перебивайте. – Лале наконец-то посмотрел ей в глаза. – Закончу мысль, тогда и ответите.

– Ладно, ладно. – Ольжана приподняла ладони. – Говорите на здоровье.

Лале сцепил пальцы.

– Если предположить, – сказал он, – что всё закончится благополучно… а меня… хм, не задержат дела в этой стране… – Он потёр лоб, точно у него болела голова. – Тогда я уеду сразу после того, как чудовище изловят. – Ломано улыбнулся. – Конечно, маловероятно. Но вдруг… если буду от всего свободен… возможно, вы бы согласились уехать в Хал-Азар со мной.

Ольжана забыла, что её попросили молчать.

– Чего? – переспросила ошарашенно. – В качестве кого?

– Кого пожелаете. – Взгляд Лале был тяжёлым. – Но если не захотите в Хал-Азар… Мир большой. За Хал-Азаром тоже есть земли.

Ольжана открыла рот, но Лале предупреждающе махнул рукой:

– Подождите. Послушайте меня сначала. – Он наклонился к ней и заговорил глухо: – Конечно, мне нечего вам предложить. Я понимаю. И вообще… всё это вилами по воде писано. Но я подумал… – Он стиснул переносицу. – Я подумал, что могу вас хотя бы спросить.

Ольжана посмотрела на него так, будто впервые увидела.

– Я пока не представляю, как это всё осуществить. – Лале глянул мимо Ольжаны на окно и дерево за ним. – Разумеется, просто не будет. Однако…

Ольжана понимала: что-то не так. Это ли Лале с его хвалёным красноречием? Уж она-то знала, каким Лале мог быть убедительным, а сейчас всё больше бормотал о грядущих сложностях.

Её кольнуло разочарование. Что бы ему стоило её уговорить? Даже не пришлось бы сильно стараться. Рассказал бы ещё одну историю про свою жаркую сказочную страну – бархатным голосом, как умел. Пошутил бы. Признался бы, что в конце концов он будет скучать, и Ольжана бы поплыла – конечно, ей бы ещё пришлось взвесить все за и против, но это уже её беда.

Ольжана покачала головой:

– Тайные Люди, как всё странно. – Она тоже положила локти на стол. – Лале, а вы сами-то хотите, чтобы я с вами уехала?

Казалось, её вопрос застал его врасплох.

– Простите?

– Зачем вы меня зовёте? – спросила Ольжана прямо. – Что вами движет?

Лале нахмурился.

– Вам здесь плохо. – Он помедлил, выбирая слова. – Простите мою прямоту, но порой дворы Драга Ложи – тот ещё змеюшник, и вы всё равно не чувствуете себя в них как дома. Мне жаль вас, Ольжана, и я знаю, что вы достойны больш…

Ольжана похолодела.

– Как вы сказали? – перебила она его. – Вам меня жаль?

Из всех слов на свете Лале, сам ненавидящий, чтобы его жалели, выбрал именно это.

Ольжана криво усмехнулась.

– Спасибо за предложение, конечно. – Она выпрямилась. – Но я ещё не настолько отчаялась, чтобы бежать с вами по первому зову, несмотря на все возможные неудобства.

Она выдохнула.

Посмотрела на него в упор.

– И, если честно… – Скривилась. – Смею надеяться, что однажды кто-то захочет построить со мной будущее не из жалости.

Лале выглядел потерянным.

– Ольжана, – произнёс он тихо. – Я не могу упрашивать вас в полную силу, потому что… – Осёкся. – Возможно, вам правда здесь будет лучше. Как я могу утверждать, что вы не пожалеете, если согласитесь? – Он поскрёб подбородок. – Всё сложнее, чем вы думаете.

– Я не дура. – Ольжана скрестила руки на груди. – Я понимаю, что вы башильер и не сможете всюду таскать с собой женщину. Только я вас ни о чём и не просила. Я уверена, что вы хотели как лучше, но нет, я не буду хвататься за ваше предложение как за соломинку. – Она отвернулась. – Я не сбегу из второго по счёту двора. Я останусь в Стоегосте.

Она сердито фыркнула.

– Лале, ну и устроили вы с утра пораньше. – Встала из-за стола. – Зачем вы предлагаете что-то, если сами не уверены, порадует ли вас согласие? Спрашиваете – и тут же пятитесь? – Она окинула его огорчённым взглядом. – Не ожидала такого от вас.

Лале тоже поднялся.

– Ольжана… – Он смущённо на неё посмотрел. – Простите. Я не хотел вас обидеть. Вы правы, мне не стоило заводить этот разговор.

Он шагнул к ней и будто бы захотел ещё что-то сказать, но передумал. Растерянность на его лице сменилась странным выражением, горьким, внимательным, жаждущим, и Ольжана осознала, что сейчас он стоял к ней слишком близко – она могла бы положить руки ему на грудь.

Ладе придвинулся к ней ещё ближе, и Ольжане показалось, что сейчас вот-вот, и он что-нибудь сделает – прижмёт её к себе или обхватит её лицо ладонями. Но вместо этого Лале резко качнулся назад.

Ольжана раздражённо выдохнула. Ну и для чего это всё?

– Знаете, – сказала она, – я ужасно устала бояться и убегать. Но от недомолвок между нами я тоже устала. Вы явно не хотите, чтобы я стала для вас больше чем спутницей в путешествии, – однако при этом некоторые… – она сжала кулаки, – ваши поступки дают мне ложную надежду.

Посмотрела на него исподлобья.

– Зачем? Вам нравится меня дразнить? Или вы просто наслаждаетесь тем, что в вас влюблены?

О, это стоило сказать хотя бы для того, чтобы увидеть Лале таким опешившим: он отшатнулся, словно она его ударила.

– Я пережила несколько встреч с чудовищем и объяснение с Драга Ложей на суде. – Губы Ольжаны задрожали. – Думаете, мне теперь страшно озвучить то, что и так очевидно? – Тряхнула головой. – Не страшно.

Окинула его хмурым взглядом.

– Так что вы для начала решите сами для себя, чего вы хотите.

Раздался шум с кухни – переговаривались работники корчмы.

Лале кивком указал Ольжане обратно на стол, мол, давайте сядем, – и отчего-то она подчинилась, хотя ей казалось, что после подобной речи следовало бы выскочить во двор; но правда ведь, не выяснять отношения в середине зала?.. И потом Лале сжал её руку, и какое-то время он просто сидел и молчал, и Ольжана тоже молчала и не вырывалась. Лале держал её кисть в обеих ладонях и отрешённо смотрел в сторону.

– Неважно, чего я хочу, – сказал он наконец. – Куда важнее, что мне правда не стоит увлекаться. Простите меня.

Ольжана высвободила руку.

– Ну, так не увлекайтесь, – процедила. – И перестаньте оказывать мне знаки внимания только потому, что вам меня жалко.

Лале передёрнуло. Ольжана понадеялась, что сейчас он возразит – что вы, скажет он, я трогаю вас за ручки, потому что вы обаятельная и смешная, хоть и не можете выучить иерофантские буллы о колдовстве.

– Какой же я дурак… – пробормотал Лале. Он оттолкнулся от стола, снова поднялся. – Вы же теперь правда будете думать, что всё – из жалости.

Он сделал несколько шагов и навис над Ольжаной. Прежде чем она успела хоть что-то понять, Лале наклонился к ней, приподнял её лицо и прижался к её губам сухим голодным поцелуем.

Скрипнула кухонная дверь, кто-то зашёл или вышел, но Ольжане уже было всё равно. Она подалась к Лале – встала и отпихнула ногой стул, обвила руками его шею, и тогда цепь из чёрного железа, на котором висел башильерский знак, обожгла ей предплечье.

– Ай!.. – зашипела Ольжана с досадой.

Лале отстранился.

– Достаточно. – Он огляделся, но зал вновь был пуст. Выдохнул. – Ну и дурите вы мне голову, конечно… Я не собирался делать ничего подобного.

Ольжана рухнула обратно на стул.

– Я дурю? – Вскинула брови. – Сами заговорили про Хал-Азар!

– Да, но это будет потом… – Лале оттянул ворот. – Если вообще будет…

– Вот именно! – Ольжана сверкнула глазами. – Какое «потом»? За мной всё ещё гонится чудовище, между прочим. И я хочу жить сейчас.

Она продвинулась вперёд.

– И без этих недомолвок и странных разговоров. Либо да, либо нет.

Лале медленно покачал головой:

– Длани, Ольжана… – Он издал смешок. – Не ожидал от вас такой прямоты.

Посмотрел неожиданно строго.

– Ну и что прикажете на это отвечать?

* * *

В соборе стоял гвалт.

Людей было так много, что Юрген засомневался, все ли из них чародеи – или для красоты картины пригнали жителей из соседних сёл. Но, конечно, это была просто дурацкая мысль – искра насмешки там, где смеяться не следовало.

В зазорах крыши брезжил рассвет. Юрген сидел в середине зала в окровавленной одежде, которую не успел высушить до конца, и не полностью осознавал происходящее. У него жутко болела голова. В соборе собрались все, кто только мог – вот госпожа Кажимера без украшений, в платье куда проще, чем обычно; очевидно, и её подняли среди ночи, но она всё равно держалась прямо и со бранно. Подле неё была заспанная Уршула с разлохмаченной косой – одета наспех, рубашка топорщилась из-за пояса; Уршула то и дело искала глазами Юргена.

Здесь были воспитанники Дикого двора, и Йовар, и пан Авро, так и не снявший с головы смешной ночной колпак, и Мореника с однокашниками… Но больше всех говорил и кричал, конечно, Грацек.

Он с грохотом опустил кулаки на стол перед Юргеном.

– …Столько времени, – шипел он, – столько времени пускать пыль в глаза! – Указал на Юргена и Чарну. – Бесы бы вас подрали!..

Чарна сидела на скамье рядом, тоже мокрая, хоть и не окровавленная. И так же, как и Юрген, поначалу пыталась опровергнуть все обвинения Грацека, а потом… Нет, его было не переспорить.

Грацек резко оттолкнулся от стола.

– Почему-то, – процедил он сквозь зубы, – госпожа Кажимера сразу приняла на веру, что он, – ткнул в сторону Юргена, – ни при делах. Госпоже стоило бы признать свою ошибку! – Сверкнул глазами. – Посмотрите, что теперь?!

– Думаю, – подал голос пан Авро, – нам не стоит делать поспешных выво…

Однако Грацек был вне себя от гнева.

– Моего ученика убили! – рыкнул он. – Убили! – Губы белые, сжатые в узкую полосу. Взгляд такой, что удивительно, как ещё не исполосовал Юргену лицо. – А на них – ни царапины!

Кажимера потёрла переносицу.

– Грацек, мы все сожалеем о твоей потере…

Но он уже не слушал.

– Думаешь, – выплюнул, – я это так оставлю, Йовар? Думаешь, я это так оставлю?!

Наверное, потеря близкого ученика для всех чародеев Драга Ложи всё равно что потеря ребёнка. Юрген думал, что Грацек и выглядел в точности как отец, горюющий по погибшему сыну, и, вспомнив всё, что говорил ему Баргат перед своей смертью, мысленно отметил: наверное, это бы ему польстило.

Грацек снова опёрся о стол. Посмотрел на Йовара, стоявшего за спинами Юргена и Чарны.

Ссутулился.

– Это, – проговорил угрожающе, – уже совсем другое дело, Йовар. Почему мои ученики должны умирать? Чем твои лучше?

Йовар сжал плечо Юргена, но ничего не ответил.

– Мне нет дела, – продолжал Грацек свистяще, – почему эти двое решили создать чудовище. А вот то, что ты их покрываешь…

– Мы никого не создавали, – отозвался Юрген вяло.

Он одновременно был будто бы и здесь, и всё ещё на крыльце кособокого дома. Голоса доносились как сквозь подушку. Юрген заставил себя повернуться: Чарне, видимо, было ещё хуже. Она сидела, согнувшись, и теребила мокрый рукав.

– Грацек, довольно! – снова вмешался пан Авро. – Прошу тебя, выдохни хоть на мгнове…

– Выдохни? – Грацек сощурился. Опять посмотрел на Юргена и сказал с отвращением: – Как это низко… Заявляться ко мне, чтобы потом учинить такое!.. Объясниться со мной – и натравить чудовище!

– Сейчас они не могут держать ответ. – Кажимера оказалась возле Чарны. Даже она сейчас выглядела более домашней, чем обычно: часть волос заплетена в косы и свёрнута кольцом на затылке, часть вилась по плечам золотым руном. Между бровями – углубившаяся морщинка. – Пусть для начала…

Грацек свирепо рассмеялся.

– Предложишь собрать суд? Снова? Позже? – Ударил кулаком по столу. – Твои слушания надоели до тошноты! И что полезного?.. Пока все собирались, и говорили, и переругивались – Баргата разорвали!.

Кажимера скрестила руки на груди, но спорить не стала – позволила Грацеку говорить всё, что хотел.

– Слушайте сюда. – Грацек провернулся на месте. – Мне не нужно, чтобы ответ держали потом. Если я не получу ответов сейчас, ноги моей больше не будет в этом соборе. – Выпрямился. – Что, мы же здесь все такие ценители древних чародейских законов, а?

Он озлобленно ухмыльнулся, но усмешка тут же слетела с его лица.

Грацек стал крайне серьёзен. Произнёс тихо и жёстко:

– Это вам с рук не сойдёт. – Резко взмахнул, и стол, разделявший его и Юргена с Чарной, со скрипом отъехал в сторону, завалился набок и чуть не придавил Бойю: Хранко притянул её к себе в последний момент. – И тебе не сойдёт, понятно, Йовар? Ты или отдашь мне виновников, или… Да провалитесь вы под землю!

Чародейские огни в Тержвице взметнулись и погасли – в полутьме раздался сдавленный «ах» – но тут же вспыхнули снова – алым бесчинствующим пламенем.

Грацек стиснул кулаки.

– Я уже получил переломанную дочь, но смирился с этим и смиренно закрылся в своём замке. Думаете, сейчас будет так же? Думаете, я всё снесу? – Обвёл зал взглядом. – Не надейтесь. – Перевёл взгляд с Авро на Кажимеру. – Если вы станете защищать убийц моего ученика, то я вам обещаю: мира в этих землях не будет.

Юрген отыскал глазами бледного Хранко. Тот всё ещё полуобнимал Бойю. Якоб тоже был где-то рядом – но, чтобы найти его, пришлось бы покрутить шеей, а это Юргену давалось с трудом.

– Грацек… – Пан Авро покачал головой. – Не стоит говорить в пылу подобные вещи. Мы тебе не враги.

– А кто вы мне? Друзья? – Грацек издал болезненный смешок. – Вот моё слово: либо я получаю убийц Баргата, либо Драга Ложа теряет чародея, а я становлюсь свободен от всех клятв, данных моим отцом.

Юрген не знал всех клятв, только одну, самую главную: чародеи Драга Ложи не могли убивать друг друга – ни своими руками, ни чужими.

Йовар всё ещё сжимал его плечо. Большой палец лежал над лопаткой и, как казалось Юргену, едва шевелился: будто Йовар рассеянно его гладил.

Раздались шаги. Кто-то спустился с галереи и шмыгнул к стене, но Юрген не сразу разглядел, кто именно, – зато разглядел Грацек.

– Ты!.. – Он развернулся полубоком. – Ты же всё знала! Почему не предупредила?

Боль стучала у Юргена в висках. С трудом он заставил себя рассмотреть того, с кем говорил Грацек, – и конечно, это была Кетева. Полупрозрачный платок она заколола как вуаль, прикрыв нижнюю половину лица. И сейчас в шуме Тержвице она казалась совсем не такой, какой была в своей башне. Словно присутствие других людей делало её затравленной и неуклюжей: взгляд беспокойно бегал, плечи перекосились.

– Кетева, – произнесла Кажимера уважительно и удивлённо. – Не знала, что ты тут.

– Почему ты не предупредила?! – свирепствовал Грацек.

У Юргена промелькнула здравая – вроде бы – мысль.

– Госпожа Кетева понимает, что это не Чарна и не я, – проговорил он сухими губами. – Госпожа, скажи им!..

Но он сделал только хуже.

– Оставь мою дочь в покое! – лязгнул Грацек.

– …Но если Кетева пожелает что-то сказать… – Кажимера приподняла бровь. – О, мы будем счастливы.

На лбу Грацека выступили красные пятна.

Кетева зажала уши руками и быстро оборотилась – Юрген даже не понял, через что; вспорхнула чёрной галкой и устроилась у витражного окна. Видимо, ей стало невыносимо выносить их общество в человеческом теле, но она всё ещё хотела посмотреть на них вблизи.

Юрген не мог её осуждать.

Подумал отрешённо: как же все сейчас разругаются! Грацек был неумолим, а Кажимера больше не смогла бы настаивать на том, чтобы собрать слушание позже – ей уже припомнили Кетеву. На пана Авро Грацек и вовсе огрызался, словно совсем позабыл, кто перед ним.

Что будет дальше? Самосуд? Война?

– Довольно. – Йовар выпустил его плечо и вышел вперёд. – Грацек, дай сказать!

Звучал он насмешливо и неожиданно спокойно – Юрген посмотрел на него снизу вверх и вспомнил далёкое детское ощущение, когда сам ещё пешком под стол ходил, а Йовар казался ему огромным, точно чернолесский дуб. И, в отличие от других ребят, Юрген никогда не чувствовал в нём угрозы – он гонял желуди по комнате, в которой Йовар изучал чёрные книги, и мелким тянул его за бороду, а однажды притащил из какой-то деревни вшивого бездомного котёнка и упросил Йовара оставить его в тереме, и котёнок потом вырос в царственную кошку, прожившую долгую кошачью жизнь.

Почему он вспомнил это сейчас? Юрген мотнул головой: не время, не время… – и бровь прострелило болью.

– Ну что, Грацек. – Йовар присвистнул. – Не ожидал, что зверушка взбесится настолько, что задерёт твоего ученика?

Юрген вздрогнул. Зверушка?

– У неё была всего одна задача, – продолжал Йовар, – преследовать Ольжану. Но эти нелепые пытки… и драка после… Что ж, сам нарвался. Тот парень заслужил, чтобы его порядочно потрепало, и я хотел, чтобы его потрепало, хотя, конечно, и не думал, что всё закончится его смертью.

Грацек отступил на шаг.

– Как это понимать?

Йовар осклабился:

– А что тебе не ясно? Мои ученики не имеют никакого отношения к созданию чудовища. – Сощурился. – А вот я – имею. Я его создал. Не делайте вид, будто вам это неочевидно!

По собору прошёл шепоток.

– Конечно, – бросил Йовар с омерзением, – я хотел, чтобы Ольжане несладко жилось после побега. И чтобы вы посрывались со своих насиженных мест. Да, далековато зашло, но всё – слышите? – всё этого стоило.

Кажимера удивлённо приподняла брови.

– Это признание? – уточнила она.

– А на что это, по-твоему, похоже? – рявкнул Йовар. – Скажите спасибо, что сейчас, а не ещё через десяток твоих слушаний!.

Погрозил присутствующим пальцем.

– Но учтите! Это сделал я. Я один, ясно вам? И никто из них. У них, – кивок в сторону учеников, – для такого кишка тонка.

Пан Авро насупился.

– Йовар, – сказал он строго. – Прекрати. Мы все понимаем, что это не так. Ты просто хочешь защитить своих воспитанников.

Йовар свистяще расхохотался.

– А многое ты знаешь, Авро? – Полоснул ребром ладони себе по горлу. – Знаешь, где ваша грёбаная Ложа сидит? Здесь уже! И Кажимера, и её интриги, и ваше с Грацеком ей поддакивание. Думаешь, приятно куковать в лесу, когда твои ученики преспокойно перебегают в Стоегост лизать Кажимерины пятки?

Мотнул головой.

– Ждал я, что всё дойдёт до такого? Нет. Тварь должна была навести немного шороха и прикончить Ольжану. Но Кажимера, как всегда, из всего устроила представление. – Сплюнул. – Ну чё? Легче всем стало? – Сморщился. – Что с лицом, Авро? Я могу тебе последовательно рассказать, как создал эту животину, и ты убедишься, что это такое колдовство, которое мои ученики-салаги ещё не готовы принять.

Грацек поражённо молчал. Йовар подбоченился, указал на него подбородком.

– А ты чего ждал, Грацек? Думал, твой выкормыш бессмертный? – Оскалился. – Когда тот носом крутил на моём подворье и позже, когда вздумал пытать женщину, которая некогда грела мне постель? – Наклонился вперёд. – Может, я и заперт в своём лесу, но я всё ещё чародей, которому и ты, и твои ученики в подмётки не годитесь – и вам никогда не стоило об этом забывать! Особенно когда решились подтявкивать Кажимере.

Пан Авро всплеснул руками:

– Йовар!.. Сейчас же прекрати!

Грацек выглядел так, словно ещё немного – и вцепится Йовару в горло.

– Как ты смеешь…

– Я-то? – Йовар рассмеялся ещё злее. – Многовато на себя берёшь, Грацек! Но знаешь, хотя бы за одно Кажимера должна быть признательна тебе сегодня. – Шутливо ей поклонился. – На месте того парня не оказалась ни одна из её девок.

Лицо Кажимеры было непроницаемым, как у мраморной статуи.

– Я хотел договориться с вами и лгал вам, потому что, когда всё раскрутилось, действительно побоялся за благополучие моей мелюзги. – Йовар фыркнул. – Но чего отпираться теперь? Да, это я. Жалею ли я о том, что поставил вас всех на уши? Ничуть! – Огладил бороду. – Боюсь ли я последствий? Да подери вас бесы! У вас нет ничего, что способно меня испугать.

Он издал по-настоящему разбойничий смешок.

Пан Авро всё ещё надеялся вмешаться.

– Йовар!..

Йовар же расправил плечи и обвёл зал победным взглядом.

Прогрохотал:

– Я складываю с себя обязанности чародея Драга Ложи и главы Дикого двора. Отныне они – сами по себе, а я, так уж и быть, приму любое наказание, которое вы сумеете мне придумать. Ибо я готов поклясться любой земной или потусторонней клятвой: ни один из этих ребят ничего не знал о моих намерениях. Ни одна живая душа в Диком дворе, слышите меня? И если вы решите наказать их, то, значит, просто начнёте избиение невиновных – и тогда-то посмотрим, как на вас отыграются ваши же колдовские законы!

Его голос разнёсся по Тержвице эхом. Ладони Йовара оплело сияние, с рук перебежало на плечи, окружило его всего ослепительными искрами – и разлетелось по сторонам. У Юргена от этого зарябило перед глазами. Захотелось зажмуриться, отвернуться, что угодно – чтобы не видеть мерцающие лоскутья чар, опускающиеся в воздухе, как рваные полотнища.

Повисло страшное молчание.

Юрген судорожно втянул воздух пересохшими губами.

Чары опускались на пол и сморщивались от прикосновения к каменной кладке. Обугливались, превращаясь в пепел.

Лицо Чарны вытянулось и побелело ещё сильнее, отчего она стала похожа на утопленницу. Хранко с Бойей стояли, точно громом поражённые, и Якоб выглядел совершенно потерянным.

Пан Авро горестно смял колпак.

Глупости, хотелось закричать Юргену. Всё не может случиться так.

– Что же, Грацек, – произнесла Кажимера холодно. – Ты хотел получить виновника?

Она устало указала на Йовара:

– Забирай.

* * *

На столе лежала раскрытая книга, толстая, рукописная. На желтоватых страницах поблескивал иофатский алхимический круг. Палец Ольжаны скользил по полю, закрашенному глубинно-синей краской, и по небесным алхимическим символам, выведенным на нём чьим-то юрким пером.

Лале поцеловал Ольжану в затылок.

– Не самая простая система, – признал он. – Но ничего. Разберётесь.

Ольжану смешило, что он до сих пор обращался к ней на «вы» – словно это что-то значило. Хотя Лале говорил, что даже поцелуи ничего не меняли – до сих пор были границы, которые, мол, им не следовало переходить, потому что: «Длани, Ольжана, вы ведь сами всё понимаете». Только Ольжана слушала его вполуха. Она видела, какое довольное у него лицо после любых проявленных ею нежностей, – возможно, никакого будущего у них действительно не предвиделось, однако впервые за долгое время Ольжану устраивало и настоящее.

Они по-прежнему ночевали в разных комнатах, но, если не уставали вусмерть, Ольжана задерживалась у Лале допоздна. Разговаривала с ним или, как сейчас, читала его книги и старательно перерисовывала себе алхимический круг. Ей всё ещё непривычно было видеть Лале уже готовым ко сну – просто в штанах и рубахе, без подрясника, и в такие моменты ей как никогда было просто представить, будто он не башильер. Он закончил укладывать вещи себе в сумку и опустился на кровать. Посмотрел на неё.

– Выдохлись?

– Если честно, да. – Ольжана осторожно закрыла книгу. – На сегодня достаточно.

Лале кивнул. Протянул ей руку, и Ольжана, сжав её, скользнула рядом, на постель. Положила голову ему на плечо.

– Надеюсь, месяц пройдёт быстрее, чем я думаю, – сказала она и зевнула. – Знаете, что я сделаю первым, когда изловят чудовище?

– Что? – Лале рассеянно гладил её пальцы.

– Проваляюсь в кровати несколько суток. Буду лежать и лежать, и не выйду из дома, пока не належусь вдоволь.

Лале издал смешок.

– Хорошее дело.

Ольжана уже собиралась сказать, что пойдёт к себе отсыпаться, как вдруг в окно постучали.

Стук, стук.

У Ольжаны перехватило дыхание – как от любого подобного звука с весны. Она стремительно обернулась, высвободилась из рук Лале и сжала кулаки.

– Тише, – удивился Лале. – Это точно не чудовище.

– Да откуда вам знать? – спросила Ольжана колко.

Через окно никто не ввалился, поэтому она, набравшись храбрости, встала на постель Лале коленями и потянулась к занавескам. Отдёрнула их. Толкнула ставни.

В комнату влетел ворон.

– Ух, Жавора! – Ольжана вновь села на кровать. – Чего тебе?..

И сразу поняла: ворон был необычный. Глаза его переливались, как у зачарованных Хранко птиц. Перья лоснились, и в них чудился синеватый колдовской отблеск.

– Ого, – проговорил Лале сухо. – Это из вашего двора?

– Прошлого двора. – Ворон опустился у ног Ольжаны, и она наклонилась к нему. – Да.

Ольжана узнала этот способ вить волшбу – о, колдовство Хранко ощущались иначе. Искуснее. Тоньше. Но нынешнее сообщение передал явно не он. Чары были наслоены резко, крупными яркими мазками.

– Это от Юргена. – В груди защекотало от нехорошего предчувствия. – Длани, что случилось…

И она коснулась ворона кончиками пальцев. Перед глазами пронеслись вспышки – разговор с Грацеком, нападение чудовища, растерзанное тело Баргата.

Собор, полный народа. Йовар, признавшийся в сотворении Сущности из Стоегоста. А дальше…

Ольжана прижала ладони ко рту.

– Что произошло? – Лале напряжённо на неё посмотрел. – Что вам сказали?

Ольжана шумно вдохнула.

– Вы не поверите. – И бегло рассказала про гибель Баргата и то, как Грацек обвинил в его смерти Юргена и Чарну. – А Йовар взял вину на себя.

Лале хмыкнул.

– Как неожиданно.

Ольжана опустилась на пол, к ворону, – чтобы посмотреть на Лале, ей пришлось извернуться.

– Смеётесь? – переспросила она. – Это самая ожидаемая вещь на свете. Йовар не стерпел бы, если бы обвинили любого из его учеников, а тут – сам Юрген. И… – Ольжана замялась. – Йовар теперь не глава Дикого двора. А ещё…

Вновь погладила оперение ворона.

По-прежнему – зал Тервжице. Йовар стоял, скрестив руки на груди, и мрачно смотрел на присутствующих.

– Напоследок, – заявил он, – мне необходимо закончить все дела. Это для вас-то я уже не чародей Драга Ложи, а для Чернолесья – всё ещё он.

Подозвал кого-то жестом.

– Я хочу, чтобы моё место во главе Дикого двора занял Хранко.

– Представляете? – Ольжана потёрла лоб. – Он отдал всё управление Хранко.

– Вас это удивляет? – Лале сидел, облокотившись на колени, и сосредоточенно её слушал.

– Конечно! – поразилась Ольжана. – Не Юргену ведь.

Хранко был бледен. Йовар обхватил его предплечье и заставил обхватить своё в ответ; вокруг их рук, как лоза, закручивались потрескивающие чары.

Витражи в соборе потемнели, налились сливовой чернотой. Снаружи прогрохотал гром, и ливень опять обрушился с неба – просочился бы и сквозь прорехи в крыше, но колдовство не позволило. Можно было рассмотреть, как дождевая вода бурлила над куполом, не имея возможности пролиться внутрь, и как перекатывалось за мутной пеленой хмурое сизое небо.

– А что потом? – спросил Лале жадно.

Ольжана медленно покачала головой.

От рук Грацека шёл нечеловеческий жар, точно из древних кузниц под замком Горестного двора. В соборном зале валил пар, ошпаривший одну из фресок, – по огненным колесницам пролегли глубокие трещины.

– Видимо, – пересказывала Ольжана, – они всегда были в Тержвице наготове. Железные цепи.

Двенадцать штук – по шесть на каждую руку. Цепи потянулись к чёрным кандалам, и те защёлкнулись на запястьях Йовара с голодным скрежетом.

Ольжана снова отняла пальцы от перьев.

– Он выглядит как паук, – проговорила она тихо. – Распятый на железной паутине.

– Как паук, – повторил Лале эхом, но Ольжане некогда было размышлять, с чего он придирался к её сравнениям.

Огонь погас, и на Тержвице опустился полумрак. Йовар был подвешен на цепях – он мог подняться, мог сесть на колени, но не более того. Кожа под кандалами уже потемнела, и смоляной ожог расползся вверх по предплечью.

– Длани, – выдохнула Ольжана. – Как это, наверное, больно.

Лале задумчиво погладил бровь.

– Что ж теперь, – сказал он. – В мире много вещей, приносящих боль. Неужели вам его жаль?

Ольжана потерянно оглянулась.

– Не знаю, – призналась она. – Это всё… так странно. С чего чудовищу нападать на Баргата? При этом я не верю, что за этим всем стоит Йовар. Скорее, он действительно просто взял на себя вину – и тут же наломал дров, чтобы никто не успел его остановить.

К щекам прилил жар, точно Ольжана сама побывала в Тержвице, когда там плавили цепи.

– Глупости, глупости, – пробормотала она, растирая щёки. – Всё это не имеет никакого смысла. – Поймала взгляд Лале. – Юрген мне всё в подробностях показал. И гибель Баргата – тоже.

Ольжана вздрогнула.

– Какой кошмар. – Она обхватила голову руками. – И ради чего всё это? Я не понимаю. – Прикрыла глаза. – Чудовище превратило Баргата в кровавую кашу. Распороло живот, проломило рёбра. – Её слегка замутило. – Длани, ну и мерзкая же тварь.

Ольжана представила себя на месте Баргата – в бурлящей алой воде, растерзанной наживую, – и ей захотелось зарыдать от сочувствия и страха. Но слёз не было.

Лале потянулся и открыл окно пошире, чтобы в комнату хлынул прохладный вечерний воздух. Поднялся, налил Ольжане воды.

– Не переносите всё это на себя, – догадался Лале, передавая ей чарку. – С вами ничего такого не случится.

– Правда, что ли? – Ольжана угрюмо сделала глоток. – А почему бы и нет?

Она мысленно перебрала изображения, зашитые в сообщения Юргена, – одно печальнее другого. Поймала себя на том, что у неё тряслись руки, и вода едва не выплёскивалась Лале на кровать.

Йовар, закованный в двенадцать железных цепей в соборном зале Тержвице. Могла ли она когда-нибудь представить подобное? Когда пришла к нему на подворье забирать Ясека? Или после, когда дрожала в тереме, заслышав его шаги, а ей по-прежнему не давался очередной урок?..

– Какая же я дура, – проговорила Ольжана зло. – Это ведь всё из-за меня. Ничего бы не случилось, если бы я не сбежала и не решилась бы упражняться на Беривое. Столько людей были бы живы. В Диком дворе был бы мир.

– Вам не дано знать, что бы тогда случилось, – сказал Лале тихо.

Они помолчали.

Ворон деловито ходил по полу, сверкая тёмным умным глазом.

– Ладно, – произнесла Ольжана хрипло. – Нужно спать. Доброй ночи.

Она поднялась и отставила чарку на угол стола, подальше от книг. Посмотрела на перстень и башильерский знак, которые Лале с себя снял, – и от досады накрыла их рукой.

Её ожидаемо обожгло.

– Ольжана…

Она махнула ему – не надо, мол. Всё в порядке. Отдёрнула руку, и посмотрела, как чернота въелась в мякоть её ладони, и подумала, что заслуживала этой боли, как заслужила чудовище. Столько людских страданий – и ради чего?

Лале оказался рядом, отодвинул подальше свои вещи из чёрного железа и развернул её к себе.

– Вы берёте на себя слишком много, – проговорил он, глядя ей в глаза. – Вам кажется, что всё из-за вас, но это не так. Вы просто оказались не там и не в то время. Как вы этого не понимаете?

– Ну, Лале. – Ольжана криво улыбнулась. – Что вы мне предлагаете? Видеть себя жертвой обстоятельств, и только?

Она тряхнула остатками кудрей.

– Как бы я ни хотела себя обелить, я поспособствовала созданию этого чудовища. – Прижала к животу обожжённую руку. – И знаете, чего бы мне больше всего хотелось?

– Чего же?

Ольжана посмотрела на его перстень и башильерский знак, поблёскивающие в свечном свете.

– Помочь его уничтожить, – сказала она грустно. – И сделать так, чтобы это всё наконец-то закончилось.

Лале не нашёлся, что ей ответить.

– Всё, – произнесла Ольжана более твёрдо. – Я спать.

Она выпустила ворона в окно – (сказала ему: жди утра, тогда придумает ответ), – и вышла из комнаты Лале. Мысли летели вихрем: раны Баргата, полнолунная ночь и огонь, повредивший соборные фрески.

В её комнате кровать тоже стояла под окном. Ольжана, уже в одной нижней рубахе, приоткрыла ставни и забралась в постель. Она смотрела, как угасал смородиновый закат и как мерцали огни деревень, усыпавшие далёкие холмы. По привычке она потянулась к саку с вещами – чтобы зажечь себе свечу, – и внезапно остановилась.

Её ни разу не защитило простое колдовское пламя. Баргата, умевшего заклинать огонь куда лучше её, и то – не защитило.

Ольжана впилась себе в ладонь обломанными ногтями. Она так привыкла к страху за это время – но сколько так может продолжаться? Ещё целый месяц, и если она ничего не изменит, то сойдёт с ума.

Она опустилась на подушку и – впервые с весны – закляла не закат, но душистую тьму летней ночи. Она вытянула из комнаты весь свет. Постаралась вырвать из себя даже воспоминание о бликах расплавленного железа, и когда она сделала это, её окно стало напоминать прореху во влажный северный мрак. Ольжана лежала в совершенной темноте, не видя даже очертаний своего тела, и вокруг неё не было ничего, кроме стрёкота цикад и убаюкивающего шороха травы на дворе.

Что бы ни случилось дальше, осознала она отчётливо, и кто бы ни стоял за чудовищем, ей нужно быть сильной. Тогда, может, у неё и получится сделать хоть что-то хорошее для всей этой истории, заварившейся по её глупости.

И, может, тогда-то она поймёт, что всё было не просто так.

сентябрь 2022 – декабрь 2023

Content

Яна Лехчина
Лихо. Двенадцать железных цепей

1. Слуга ордена

Глава I. Монастырская тишь

Глава II. Нежданно-негаданно

2. Чернокнижник

Глава III. Перед грозой

Глава IV. Приглашение на суд

3. Чародей из касты отверженных

Глава V. Как заклинать чудовищ

Глава VI. Тержвице

4. Подозреваемый

Глава VII. Золотые оковы

Глава VIII. По волосам не плачут

5. Волк в западне

Глава IX. Законы чёрного железа

Глава X. Есть рана, и есть лечение

6. Хозяин Сущности из Стоегоста

Глава XI. Кровь за кровь

Глава XII. Чего каждый колдун боится