Борис Давыдов

Манящая корона

Пролог

«Всюду, где простирается власть Империи, категорически запрещено проводить магические ритуалы начиная со второго уровня Просветления. Нарушение этого запрета приравнивается к государственной измене и карается:

– смертной казнью – для непосредственного нарушителя (либо нарушителей);

– каторжными работами – для заказчика (либо заказчиков) ритуала, а также для соучастника (либо соучастников), оказывавшего нарушителю прямую или косвенную помощь;

– ссылкой – для каждого, кто хоть и не являлся ни заказчиком, ни соучастником, однако присутствовал при проведении ритуала по собственной воле, с корыстной целью, либо в угоду своему праздному любопытству, либо просто по легкомыслию;

– денежным штрафом – для каждого, кто хоть и не являлся никем из вышеперечисленных лиц, однако знал о проведении ритуала и не сообщил об этом властям.

Виновный, принадлежащий к дворянскому сословию, независимо от тяжести проступка и, соответственно, понесенной кары, лишается титула, а также права на герб и девиз. Указанное лишение не распространяется на его потомков, ибо неразумно и несправедливо карать сына за проступок отца.

Магические ритуалы первого уровня Просветления, то есть изгнание из жилища или хозяйственных построек вредных насекомых и грызунов, поиск украденного или потерянного имущества, гадание о судьбе пропавшего человека и тому подобные, хоть и не одобряются, однако не запрещены и могут свободно проводиться квалифицированными магами, имеющими дипломы своих школ.

Проведение указанных ритуалов лицами, не имеющими вышеупомянутых дипломов, приравнивается к мошенничеству и карается по всей строгости закона».

Кодекс Правителя Норманна, параграф № 5

* * *

Мастер Раус, владелец двухэтажного дома на углу Торговой и Оружейной улиц, а заодно хозяин расположенной там же ювелирной лавки и мастерской, был известен всему кварталу как человек немногословный и сдержанный. Чуть выше среднего роста, довольно крепкого сложения, с аккуратно подстриженной окладистой бородкой и строгим непроницаемым лицом, он общался с людьми безупречно вежливо, но без тени теплоты. И всегда одинаково бесстрастно, даже если злая судьба подсовывала ему особо вредного и придирчивого клиента.

Вот и теперь, выслушивая визгливые упреки какой-то толстой купчихи, чересчур ярко и вульгарно накрашенной, – дескать, вместо любимого перстня норовят подсунуть другой, хоть и с таким же камнем, но камень меньше размером и поцарапанный! – он спокойно пропускал мимо ушей ее угрозы. Самыми безобидными из них были обещания пожаловаться начальнику стражи квартала, самыми серьезными – намеки, что обидчикам придется иметь дело с Первым Семейством (посланцу которого он не далее как сегодня утром передал кошель с ежемесячной данью). Кроме того, скандалистка, призывая богов-хранителей в свидетели, поклялась не пожалеть ног и нанести визиты всем подругам и просто знакомым, после чего те будут за сто шагов обходить эту паршивую лавчонку, прикрывающуюся поддельным или купленным патентом. Она и патента третьей-то гильдии не заслуживает, что уж говорить про вторую!

Хотя такое заявление уже граничило с откровенным хамством и напрямую задевало доброе имя покойного родителя, открывшего полвека назад эту лавку, мастер Раус снова промолчал. Вставить хоть слово было все равно что подбросить поленце в угасающий костер. Проще подождать, пока сама выдохнется, а уж потом разъяснить, в чем она неправа. Клиенту, каким бы он ни был, нельзя грубить, – это правило накрепко привил ему отец.

Можно было, конечно, просто указать ей на патент, висевший прямо перед ее глазами, и обратить внимание (опять-таки безупречно вежливым голосом, разве что добавив с аптекарской точностью едва различимую толику обиды или ехидства) на изящную золотую рамку, в которую он был обрамлен… Многие почтенные люди, входившие в самую высокую, первую гильдию торгового сословия, заложили бы не только богам, но и демонам свои души за такую рамку! Личный поставщик двора Пресветлого Правителя – это многое значило и о многом говорило. В том числе Первому Семейству… чтоб его главарю гореть в неугасимом пламени! Не забывает, мерзавец, взимать сверх обычной дани еще и десятую часть – именно за почет и «качество»… Ладно, незачем лишний раз травить душу. Если сама не заметила и не догадалась – значит, боги обделили мозгами.

Выждав, когда поток угроз, проклятий и жалоб утихнет, почтенный ювелир чуть заметно улыбнулся:

– Сударыня, мы сию минуту проясним эту неприятную ситуацию. Вот смотрите – это список моих заказчиков… – Он придвинул к себе сшитую стопку пергаментных листов, помеченных в алфавитном порядке. – Позвольте узнать, как ваше имя?

– Я ведь уже говорила! – взвизгнула толстуха.

– Вы называли его подмастерью, а не мне, позвольте напомнить, – все с тем же ангельским спокойствием произнес Раус. – Меня ведь в тот момент здесь не было… Итак, ваше имя, сударыня?..

– Дарина! – недовольно буркнула скандалистка, утирая взмокшее раскрасневшееся лицо тонким вышитым платочком.

– Так… – пальцы мастера проворно зашелестели, перебирая листы. – «Ал»… «Вейн»… «Гур»… Вот и литера «Дат». Ищем… Даар, Даргис… Нашел! Госпожа Дарина, Оружейная улица, собственный доходный дом за номером 55. Заказ: чистка перстня и растяжка на один размер. Правильно, сударыня?

– Правильно! Палец-то с годами толще стал, перстень не налазит, вот и отдала, чтобы растянули… Знала бы – десятой дорогой обошла вашу лавчонку!

«И не только палец, готов биться об заклад!» – с иронией подумал ювелир, скользнув взглядом по необъятной фигуре возмущенной купчихи.

– Теперь пойдем дальше, госпожа Дарина. Каждый заказ мы помечаем особенным образом, чтобы избежать путаницы: начальной литерой имени клиента и двумя цифрами. Один ярлычок с такой пометкой отдаем клиенту, а другой остается у нас, и мы возвращаем его вместе с заказом, перед окончательным расчетом. Ваш перстень был помечен: «Дат»24. У вас сохранился этот ярлычок, сударыня?

– Ясное дело, сохранился! Вот он! Хвала богам, хватило ума не выбрасывать, а то вовек бы ничего не доказала, обжулили бы бедную вдову и радовались, бесстыжие!

Изрядно удивленный и озадаченный ювелир еще даже не успел задуматься, по какой причине предъявленный ему ярлычок не соответствует второму, который оставался в кожаной коробочке, откуда только что и был извлечен злополучный перстень, как ему преподнесли новый, куда более неприятный сюрприз:

– Сударыня, я попросил бы вас придержать язык! – раздался негромкий, слегка дребезжащий голос.

И вот тут мастеру Раусу едва не изменило его легендарное хладнокровие: повернувшись к подмастерью Тону, позволившему себе пререкаться с клиентом, да еще в присутствии хозяина, он встретил растерянный, блуждающий взгляд быстро стекленеющих глаз, и увидел хорошо знакомую улыбку…

Человек, посвященный в эту тайну и ставший свидетелем того, что произошло после, присягнул бы с чистой совестью: в мастере Раусе погиб великий лицедей! Опередив купчиху, готовую снова взорваться и учинить скандал, он отправил Тона на второй этаж с каким-то поручением, затем разыскал перстень купчихи, мирно таившийся в точно такой же кожаной коробочке, но, естественно, с другим – правильным – ярлыком, получил заверения, что тот самый, подлинный, и лично, с величайшей осторожностью надел его на толстый палец скандалистки, участливо спрашивая, не жмет ли… Наконец, в знак компенсации за причиненное беспокойство, отказался от второй половины положенной платы (после чего настроение купчихи явно изменилось к лучшему). И все это – за какую-то минуту, не меняя выражения лица и не повышая голоса!

– Не сердитесь, благородная госпожа! Ума не приложу, что с парнем: всегда был спокойный, исполнительный, послушный… Может, с девчонкой разругался, может, съел что-то несвежее… Чтобы он перепутал заказ да еще стал перечить клиенту – в жизни такого не случалось! Прошу вас, проявите великодушие, не держите на нас зла.

Госпожа Дарина изволила быть великодушной, заверив, что не сердится, а от себя добавила, что молодежь нынче пошла совсем невозможная: ни страха перед богами, ни почитания традиций, ни уважения к старшим! Видно, почтенный мастер Раус слишком добр и снисходителен. Не грех бы и поучить ремнем наглеца-подмастерье, чтобы не забывался. Ювелир заверил, что непременно поучит, после чего чуть ли не с поклоном выпроводил купчиху и торопливо, буквально перед носом у очередного посетителя, повесил на дверь лавки табличку «Закрыто».

Меньше чем через минуту, взбежав со всех ног по крутой лестнице на второй этаж, он стоял возле узкой койки, над сведенным судорогой телом Тона, и с тревогой вглядывался в его искаженное лицо. Остекленевшие глаза подмастерья, заволоченные красноватой мутью, лихорадочно озирали комнату; посеревшие губы, растянувшиеся в жутковатой широкой улыбке, мелко дрожали.

– Брат Тон! – негромко окликнул его Раус. – Если ты слышишь меня – ответь или подай знак!

Глаза уставились прямо на него и на долю секунды просветлели, а потом снова нахлынула краснота.

– Я слышу, брат Раус…

– Приближается Священный Час или тебе просто плохо? Не бойся испугать меня, говори как есть!

– Мне очень жаль, брат Раус, но это он! – голос подмастерья ненадолго окреп, и в нем отчетливо зазвенел металл, а потом оборвался, сменившись удушливым хрипом. Его тело задергалось, пальцы мертвой хваткой вцепились в края койки.

Ювелир ожидал этого ответа, но ноги все-таки ослабли, и он присел на табурет. Сердце сначала замерло, потом бешено заколотилось, по спине заструился ледяной пот, а зубы принялись выстукивать непроизвольную дробь. В голове же звучали чеканные и суровые слова, касающиеся категорического запрета на магические действия выше первого уровня Просветления…

Даже относись то, что предстояло совершить, ко второму уровню – и тогда ему была бы одна дорога: на Торговую площадь, где по праздникам или в главные рыночные дни казнили осужденных. Что уж говорить про третий! Горло вдруг сдавил мучительный спазм, словно из-под ног уже выбили подставку и смазанная жиром петля впилась в шею.

Он не сразу расслышал обращенные к нему слова, больше всего похожие на воющий всхлип:

– Брат… Тебе не надо… рисковать. Я… я потерплю, постараюсь…

В лицо словно выплеснули большой таз ледяной воды. Ювелиру стало нестерпимо стыдно: собрат-маг, корчась в муках, беспокоился о нем, был готов и дальше переносить ужасную боль, лишь бы не подвергать его риску!

Мастер Раус рывком поднялся на ноги, отбросив табурет. Нет уж, никто не посмеет сказать, что он утратил последние остатки мужества и чести! Надо просто проявить разумную осторожность, принять все меры.

– Я сейчас вернусь, – сказал он. – Потерпи немного, брат!

Ювелир, прибежав на жилую половину, созвал домочадцев и раздал указания. Жене – запереться на все замки и засовы и никого не впускать в дом. Старшему сыну – отправиться в лавку, отпереть ее и принимать заказы клиентов, если они придут. Только принимать, ничего не выдавать, как бы ни скандалили и ни ругались… Младшему – быть там же, на всякий случай. На вопросы, где сам мастер, отвечать: отцу нездоровится, он сегодня не может работать, а вот завтра пожалуйста, милости просим. Дочери – сидеть в своей комнате и носа оттуда не показывать, под угрозой… Тут мастер Раус замешкался, лихорадочно гадая, какую бы кару пострашнее придумать для любимицы и отрады, которую он за всю жизнь даже не шлепнул ни разу… но в голову, как назло, не лезла ни одна толковая мысль, и он с досады ляпнул:

– А не то в монастырь упрячу!

На лица домашних стоило посмотреть! Сыновья переглянулись, дочка изумленно уставилась на него с приоткрытым ртом, а жена, побледнев, спросила:

– Ты что, в самом деле заболел?

Младшенький же, страшно недовольный, что его заставляют работать, отвлекая от чтения очередного рыцарского романа, осведомился:

– А почему мы? Есть же еще Тон!

Тут жена, старший отпрыск и дочка присоединились к нему согласным хором: действительно, почему это тунеядец-подмастерье не может исполнять свою обычную работу, за которую ему, между прочим, платят да еще дают пищу и кров… Чувствуя, что его перетянутые нервы вот-вот лопнут, и хорошо представляя, каково сейчас приходится «тунеядцу», мастер Раус впервые в жизни повысил голос:

– Молчать!

И в придачу потряс кулаками и топнул.

Ударь молния в пол прямо перед ними, домочадцы были бы потрясены меньше. Потом, придя в себя, толкаясь и мешая друг другу, кинулись в разные стороны: жена – к входной двери, сыновья – к лестнице, ведущей в лавку, дочка – к своей комнате…

Удивленно пожав плечами, – с чего бы вдруг такой переполох? – ювелир поспешил обратно, к Тону. Пробегая мимо большого настенного зеркала, он машинально заглянул в него, и ему все стало ясно.

Он с трудом поверил, что мелькнувшее в зеркале побагровевшее, искаженное лицо – его собственное.

* * *

– Брат Тон, готов ли ты к великому и священному часу?

– Готов.

– Даешь ли ты слово, что сердце твое чисто, а мысли свободны от всего суетного и недостойного?

– Даю.

– Знаешь ли ты, что ждет мага, сказавшего неправду?

– Знаю.

– Клянешься ли ты открыть все, что предстанет твоему взору, ничего не скрывая и не приукрашивая даже из благих побуждений?

– Клянусь.

Традиционная, освященная веками клятва мага-ясновидца была произнесена. Теперь ничто не препятствовало проведению ритуала.

Подмастерье Тон, он же – маг-практик школы Всемогущего Духа, сидел в углу комнаты, прислоняясь спиной к стене, скрестив ноги и положив левую ладонь на сердце. Правая рука безвольно свисала, и рядом с ней на полу лежали чистый лист пергамента и кусок угля. Глаза – хвала богам, уже не расширенные и не заволоченные кровавой мутью от нестерпимой боли – смотрели прямо на Рауса, но ювелир, а также маг-целитель школы Правильной Жизни, отлично знал, что Тон его не видит. Взор подмастерья был сейчас там же, где и мысли: далеко-далеко отсюда, в невообразимой бесконечности…

– Во имя той Силы, что объединяет и просветляет нас, во имя Высшего Разума, недоступного пониманию простых смертных… – начал говорить Раус, с нескрываемым торжеством чувствуя, как остатки недостойного страха покидают его, вытесняясь потоком чистой и светлой радости, – я прошу тебя, брат: смотри и говори!

И он рывком сдернул вышитый прямоугольный платок, скрывавший магический шар.

Полумрак плотно зашторенной комнаты, освещенной лишь двумя свечами, мгновенно озарился переливающимся волшебным сиянием, в котором смешались все оттенки зеленого цвета, а также мерцали, вспыхивая и угасая, золотистые искорки. А глаза Тона, впившиеся в шар, вдруг стали темно-багровыми, как раскаленные куски того самого угля, к которому потянулись пальцы его правой руки.

– Я вижу… – каким-то неживым, неестественным голосом произнес он, слегка подавшись вперед.

– Что ты видишь, брат?

– Огромный зал… Круглый, в нем множество изумительно красивых колонн с резной капителью. Везде – самоцветы, золото… Божественная красота, куда ни бросишь взгляд! Я не могу описать ее, у меня не хватает слов.

– Что еще открывается твоему взору, брат?

– Я вижу двустворчатую дверь, а прямо напротив нее – кресло с очень высокой спинкой. Оно стоит на возвышении с тремя ступенями. И кресло тоже очень красивое, и ослепительный блеск – такой, что даже смотреть больно…

– Почему больно, брат? Откуда исходит этот блеск?

– От камней, которые вставлены в спинку кресла, их очень много, и они крупные. Да, это настоящие бриллианты, не стразы! Боюсь даже представить, сколько они стоят!

– Ты видишь тронный зал, брат! – догадавшись, подсказал Раус. – Это тронный зал дворца Правителей. Продолжай, прошу тебя.

– Значит, это кресло – трон! Я так и думал, только не был уверен… На троне сидит человек, у него хорошее, доброе лицо и грустные глаза, а на голове – золотой обруч. Простой обруч, без всяких украшений… Если не ошибаюсь, так и должна выглядеть корона Правителей.

– Разумеется, брат! Ты видишь Правителя Ригуна. Он и впрямь хороший человек, только очень уж нерешительный и слабовольный. Что дальше?

– А дальше… Вот теперь мне что-то не нравится! Темная аура… я чувствую ее, отчетливо чувствую! Ему грозит опасность. Да, именно опасность, я не могу ошибиться.

– Ему – значит Правителю? – на всякий случай уточнил Раус.

– Да.

– Но от кого же она исходит, брат?

– Пока не вижу… Чувствую только силу. Ледяную, безжалостную силу. Это… это невыносимо, просто невыносимо! – в голосе вошедшего в транс мага послышались истеричные нотки. – Тому, кто опасен для Правителя, тоже угрожает опасность, и гораздо более страшная! Она уже рядом, она нависла над ним, а он ничего не знает и не подозревает! А я ничего не вижу по-прежнему!

– Успокойся, брат. Постарайся сосредоточиться. Ты все увидишь, обязательно! Глубоко вдохни и задержи дыхание… теперь резко выдохни… Тебе лучше?

– Да. Теперь я снова вижу, хоть и смутно. Мелькают какие-то люди! Так быстро мелькают, что я даже не могу посчитать, сколько же их всего… Четверо! Да, точно: четверо мужчин. Один из них с черной повязкой на правом глазу.

– То есть кривой? – машинально переспросил Раус, хоть никакой необходимости в этом не было.

– Да, он одноглазый. Хотя… Что-то странное! Не могу понять – вроде их было четверо, а стало почему-то только трое. А теперь снова четверо… Ах, вот в чем дело! Четвертый человек – женщина, только в мужской одежде. Ой, какая ужасная женщина!

– Ужасная? Ты хотел сказать, уродливая?

– Вовсе не уродливая, даже красивая. Но у нее черное сердце. Чернее, чем уголь… – Раус, инстинктивно опустив глаза при этом слове, увидел, как пальцы Тона сомкнулись на куске угля. – Она не ведает жалости, она радуется страданию. Чужому страданию, конечно…

– Может, она просто больная? Наверное, у нее не все в порядке с головой, брат?

– Нет, она совершенно здоровая. Это-то и страшно!

– А другие люди, брат? Что ты скажешь про них?

– Мутно, неясно… Все расплывается… Хотя нет, теперь прояснилось! Тот, который с одним глазом, – у него тоже кусок угля вместо сердца. Только раскаленный! Он мучается от боли. Кто-то нанес ему незаживающую рану, и ее ничем нельзя залечить. Даже местью, от нее боль лишь ненадолго стихает, а потом пробуждается вновь.

«Рана – в переносном смысле, скорее всего. Наверняка оскорбление или кровная обида», – подумал Раус.

– Продолжай, брат!

– У следующего тоже рана в сердце. И он жестоко страдает, но по-другому… Да, совсем по-другому! Там не уголь – там змея. Ядовитая, свернувшаяся в кольца. Пока она притаилась, но в любой момент может распрямиться и ужалить.

– Кого ужалить, брат? Эту женщину, или одноглазого, или четвертого, о котором ты еще не говорил? Или… или самого Правителя?

– Нет. Тот, кого он ненавидит, где-то далеко. Я его не вижу.

– Хорошо, так что же насчет четвертого? Кто он?

– С ним труднее всего. Он сильный, очень сильный. Не только телом, но и духом. От него исходит такая аура… Кстати, очень знакомая аура… О-о-ооо, я понял! Я увидел, почувствовал! Это он! Он угрожает Правителю! А остальные угрожают ему! Он замышляет зло против Правителя, а сам не знает, что зло нависло над его собственной головой! Оно уже рядом, оно придет в одну из ближайших ночей!

– Еще раз прошу тебя: успокойся, брат! Ты не сможешь толком ничего разглядеть, если будешь так волноваться. Итак, спокойно и по порядку: кто угрожает Правителю? Ты можешь описать его внешность?

– Мужчина среднего роста, средних лет, глаза светлые, лицо чистое, с правильными чертами. Небольшие усы, тонкий нос с чуть заметной горбинкой. Красивый, уверенный в себе, такие нравятся женщинам. Он очень умный, это чувствуется без труда! Но у него злой ум… И… и еще… Нет, это просто невозможно, невероятно!

– Что невероятно, брат?

– Да они что, сговорились?! – чуть не всхлипнул маг. – И у него тоже в сердце незаживающая рана! Она все время кровоточит и сводит его с ума! Бедный Правитель… Бедный наследник Делор! У него нет шансов. Я… Я вижу на троне другого человека с короной на голове. И его глаза не грустные, нет, совсем не грустные… Боги, смилуйтесь над несчастной Империей! – Тело ясновидца вдруг содрогнулось, из горла вырвался протяжный, мучительный стон, а горящие глаза стали быстро тускнеть.

– Пиши! – вскричал Раус. – Пиши, кто он, ради всего святого!

Пальцы, сжимавшие кусок угля, что-то начертили на пергаменте, а потом Тон сполз по стене, несколько раз судорожно дернулся и затих. Глаза закрылись, послышалось мерное, спокойное дыхание, переходящее в легкий храп.

Ювелир торопливо выхватил пергамент из пальцев уснувшего обессиленного мага.

На выбеленном листе можно было отчетливо разобрать только одну заглавную литеру «Гур». Дальше шли не поддающиеся прочтению закорючки.

Раус грузно опустился на койку, чувствуя себя так, словно прошагал весь день, с восхода до заката, без единого перерыва на отдых и с тяжелой ношей на спине. Умом он понимал, что надо немедленно спрятать все следы преступления: магический шар, ритуальный платок, пентаграмму, жаровню с ароматическими травами, – но это было выше его сил.

Что означает литера? Начало имени? Или же начало титула – «граф»?

О боги, ну почему, почему вы не продлили Священный Час Ясновидения еще хоть на несколько жалких секунд!

* * *

За сотню миль от дома мастера Рауса крупный, широкоплечий человек с резкими, даже грубоватыми чертами гладко выбритого лица вдруг встрепенулся и, приподнявшись на локте, повернул голову. То, что взволновало его, было подобно отдаленному, едва различимому раскату грома – или сигналу, уловив который бесшумно скользящая в толще воды акула поворачивается к будущей жертве.

Ментальный всплеск шел со стороны Кольруда, столицы Империи, – в этом он мог бы присягнуть даже в зале суда, если бы каким-то чудом там оказался. Более точно сказать было невозможно. Вот если бы он уловил сигнал сидя дома, где наготове все нужное и под рукой крупномасштабный чертеж всех провинций Империи…

«Третий уровень!» – с уверенностью мастера, который уж в своем-то деле не ошибется, подумал мужчина.

Стройная красивая брюнетка, лежащая рядом, тоже испуганно приподнялась, натянув на себя одеяло:

– Ой, что такое? Муж?!..

– Не беспокойся! – снисходительно усмехнулся силач, убирая с ее лица упавшие угольно-черные пряди. – Он сюда не сунется. Ну почему вы, женщины, такие одинаковые? Хоть бы одна, испугавшись, сказала что-то другое, для разнообразия…

– Это невежливо – напоминать мне, что у тебя были другие любовницы! – надулась красотка.

– А если бы не было, неужели пришла бы сюда? – рассмеялся мужчина.

– Да я тебя!..

– Ну-ну, попробуй!

– Ой, больно! Медведь! Отпусти руку, сломаешь!..

– Ну что ты, лапонька… Ты настоящих медведей не видела, разве что в зверинцах. А я вот на них ходил, и не один раз… Ну-ка, перестань дуться, лучше вернемся к тому, от чего нас так некстати отвлекли!

– Сам, между прочим, отвлекся… Ох, за что только мы вас, мужиков, любим?!

Часть первая

Глава I

«С восхода и до захода Солнца к дверям любого жилища, будь то самая жалкая лачуга или самый роскошный особняк, должен быть открыт свободный доступ, чтобы посланцы Правителя могли без всяких задержек и помех объявить Его волю».

Кодекс Правителя Норманна, параграф № 9

«Любому дворянину Империи позволяется иметь личную стражу, однако ее численность не должна превышать:

– для эсквайра – десяти человек;

– для рыцаря – двадцати пяти человек;

– для барона – пятидесяти человек;

– для графа – ста человек, включая сотника, а также старших и младших десятников.

Самовольное, без разрешения Правителя, увеличение указанного количества стражников приравнивается к попытке мятежа и карается по всей строгости закона».

Кодекс Правителя Норманна, параграф № 12

* * *

Малютка подозрительно долго задержалась у смотровой щели, и он начал злиться, мысленно поминая родословную этой копуши. Тратить попусту те немногие драгоценные минуты, которыми они еще располагали, было непростительным расточительством.

Ярко-розовый солнечный диск, просвечивая сквозь неплотную дымку, уже почти коснулся нижним краем горизонта. Когда же он скроется полностью, створки крепких, окованных железными полосами ворот, украшенные гербом, известным всей Империи, бесшумно распахнутся, словно приглашая войти. Но в открывшемся проеме покажутся вовсе не радушные слуги, зазывающие усталых путников, а дюжие стражники, катящие самое мерзкое, чудовищное приспособление, которое могло возникнуть лишь в воспаленном мозгу такого безбожника, чернокнижника и женоненавистника, как его сиятельство граф Хольг. И тогда им останется только одно: возвращаться и бессильно развести руками, моля богов и святых угодников, чтобы Барон не сразу схватился за меч, а хотя бы согласился выслушать их оправдания… Впрочем, Малютке особенно опасаться не стоит, положение любовницы главаря дает свои преимущества (разве что врежет пару раз, но ей не привыкать), а вот ему и Одноглазому придется худо… Ну что там делает эта чертовка, уснула, что ли?! Солнце вот-вот начнет скрываться!

Словно почуяв его недовольство, Малютка стала осторожно выползать из проделанного в живой изгороди прохода, приминая траву. На ее замурзанных щечках блестел яркий румянец, губы сжались в узкую полоску, брови сердито сдвинулись. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять: что-то пошло не по плану.

– Хуже некуда! – негромко и зло выдохнула девушка, не дожидаясь вопроса. – Полна усадьба молодых, так нет же, поставили какого-то деда, перестарка трухлявого… Взгляни сам, Трюкач, если не веришь.

Он верил ей и все-таки бесшумно пополз вперед по проходу, только что покинутому Малюткой и еще хранившему тепло ее тела. Имея дело с Бароном, лучше уж проверять все самому.

В нескольких шагах за густой изгородью из тесно сросшихся кустов, обрамлявшей одну сторону вымощенной камнем дороги, начинался длинный глубокий овраг, по склону которого они только что поднялись; по другую ее сторону высилась стена загородной усадьбы Хольга. Сверху, со сторожевой вышки у ворот, изгородь казалась сплошной и нетронутой, и даже самый зоркий караульный не заметил бы ни аккуратно проделанного лаза, ни выщипанных листиков – смотровой щели. К ней он и приник, с первого взгляда убедившись, что Малютка, увы, ничего не напутала.

На вышке стоял стражник, один вид которого вызывал в памяти чеканные строчки Устава караульной службы. Среднего возраста, с густой черной бородой, суровым непроницаемым лицом и холодными, бесстрастными глазами – словом, живое олицетворение бдительного, придирчивого и неподкупного служаки. Их замысел, продуманный до мелочей и успешно опробованный в прошлый раз, мог провалиться с громким треском, это было яснее ясного.

Ругаясь злым шепотом, поминая самыми грубыми словами всю родословную графа Хольга и этого так некстати подвернувшегося «деда», Трюкач отполз назад. На душе было гаже некуда, требовалось на ком-то сорвать злость, и этим кем-то оказалась, естественно, Малютка. Одноглазый был его приятелем, и к тому же он невольно почувствовал обиду за стражника. Чувство уязвленной мужской солидарности вдруг взыграло в нем с огромной силой. Только безмозглой дурочке-малолетке могла прийти в пустую головенку мысль обозвать зрелого, полного сил мужика «трухлявым перестарком»!

– Посмотришь, Одноглазый? – предложила Малютка напарнику.

Лежавший возле края оврага человек в грязных, засаленных лохмотьях, худой как жердь, с черной повязкой на правом глазу и нищенской сумой через плечо, равнодушно махнул рукой: чего, мол, глядеть попусту.

– Надо что-то делать, Трюкач! Времени почти не осталось! – возбужденно забормотала Малютка.

«Без тебя бы не догадался», – с нараставшим раздражением подумал он.

– Может, все-таки попробуем, а? – настаивала Малютка. – В прошлый раз прошло как по маслу!

– В прошлый раз был молоденький щенок вроде тебя, – едко ответил Трюкач. – А теперь, сама сказала, дед-перестарок, да еще и трухлявый! Такого голыми сиськами не приманишь…

И, выдержав маленькую паузу, добавил самым оскорбительным тоном, на какой только был способен:

– Хоть до утра ими тряси!

«Так тебе и надо, тварь!» – с затаенным мстительным торжеством подумал он, увидев, что хорошо рассчитанный удар достиг цели.

Малютка безумно раздражала его с первых же дней, когда прибилась к шайке. Злило буквально все: ее юность (мала еще промышлять на большой дороге), происхождение (с жиру бесится дворяночка, не иначе), вызывающая дерзость (взрослых надо слушать, ума-разума набираться, а не лезть со своим мнением!) и жестокость, удивительная даже для их кровавого ремесла. Но больше всего – то, что она постоянно маячила перед ним сводящим с ума соблазном, абсолютно недоступным и потому вдвойне желанным…

Глаза Малютки чуть не прожгли его ненавидящим огнем, пухлые чувственные губки растянулись в оскале. Она была похожа на разъяренную кошку, готовую прыгнуть и вцепиться в жертву. А что реакция у нее отменная и ногти острые, Трюкач знал очень хорошо.

Поэтому резким, отрывистым голосом приказал:

– Ну-ка остынь! Быстро!

Барон убил бы любого, посмевшего обидеть Малютку в его присутствии. Но предводитель шайки был далеко, и сейчас командовал он. А кара за малейшее неподчинение главному во время выхода на дело была одна: смерть. Это правило Барон вгонял в них долго и усердно, стараясь привить хоть какие-то азы дисциплины.

Малютка шумно перевела дыхание. Он явственно ощущал исходившую от нее бешеную злобу.

– Извини, я погорячилась, – сквозь зубы, с заметной неохотой и трудом выдавила она.

Трюкач снисходительно, с видом человека, удивленного собственным великодушием, кивнул:

– Ладно, что с вас, соплячек, возьмешь…

И, предупреждая повторную вспышку, поманил ее повелительным жестом. Малютка, все еще злая, придвинулась вплотную к нему.

– Пожалуй, придется попробовать, другого выхода все равно нет, – вздохнул он, глядя на солнечный диск, начавший скрываться за горизонтом. – А если его не проймет, тогда…

Прильнув к уху Малютки (она брезгливо поморщилась, но отодвинуться не посмела), Трюкач что-то зашептал. Вскоре девушка прыснула, прикрыв рот маленькой грязной ладошкой, а потом смущенно опустила глаза.

– Сможешь? – спросил он, отодвигаясь.

– Еще и от себя добавлю! – пообещала Малютка. – Пошли, Одноглазый.

Они удалились – быстро, но осторожно, по-прежнему пригибаясь и прячась за изгородью. Трюкач снова занял место у смотровой щели, упершись в землю ладонями и носками полусогнутых ног, чтобы в нужный момент взметнуться в воздух, подобно распрямившейся пружине.

Затаив дыхание, он смотрел, как последние солнечные лучи, окрашенные в нежный розовый цвет, весело играют на потемневшей от времени каменной кладке стены и на острых как бритва колючках проклятой проволоки – последнего и самого известного изобретения Хольга, благодаря которому и без того богатый граф стал первым богачом Империи. Того самого изобретения, за которое графа благословляют состоятельные горожане и проклинают разбойники и воры. Куда ни глянь, всюду висят листы пергамента с кричащим текстом: «Лучшая в Империи патентованная колючая проволока, прекрасная защита от грабителей! Остерегайтесь дешевых подделок! Отпускается всем желающим за наличный расчет в количестве, кратном 1 (одной) деревянной бабе, оптовым покупателям скидка». Милостивые боги и святые угодники, мало ему было проволоки, он еще придумал уродливую штуковину, на которую ее наматывают, и окрестил это чудовище деревянной бабой… Тьфу! Баба – она иной раз и впрямь бывает тупой, как дерево, что поделаешь, так повелось от сотворения мира, не нами начато, не нами и закончится, но все-таки она живая, из плоти и крови. А главное, она никогда не бывает такой неприступной, холодной и колючей, не ранит так больно, как эта проклятая проволока. К самой мерзкой и сварливой бабе можно найти подход, если взяться за дело обстоятельно и умеючи, – а равнодушную сталь ничем не проймешь.

Проволока, натянутая в двенадцать рядов между дубовыми столбами высотой в два человеческих роста, опоясывала всю усадьбу, оставляя открытым лишь один-единственный участок перед воротами, которые были совсем близко от Трюкача. Теперь ему требовалось только одно: чтобы Малютка и Одноглазый смогли отвлечь стражника хоть на несколько секунд. Да пусть караульный повернется к нему боком всего-навсего на три бесценные секунды! Больше не надо, он успеет перепрыгнуть через изгородь и добежать до куста, очень кстати выросшего на краю глубокой ямы между правой створкой ворот и крайним столбом, предназначенным для колючей проволоки. Ветки и листья надежно укроют его от глаз стражника, бедняге и в голову не придет, что совсем рядом притаился человек, принесший ему смерть. И его товарищи, которые покатят проклятую «бабу», затягивая проволокой пустой промежуток перед воротами, тоже не заподозрят, что судьба начала отсчитывать последние часы их жизней…

Ну что они копаются, проклятые лодыри, давно пора начинать, времени осталось в обрез!..

Едва он успел подумать об этом, как слева раздался пронзительный визг Малютки, и сразу же вслед за ним – хриплый, надсадный рык Одноглазого:

– Отдай! Моя монета, я первый нашел!

– Нет, я! Проваливай, а то врежу!

– Гадина!

– Урод кривой!

– Это я-то урод?! Получай! Вот тебе, паскуда!

– Уа-ааа, больно-ооо! Помогите!

По лицу стражника пробежала тень. Он досадливо поморщился, словно учуял дурной запах, и обернулся в ту сторону, откуда доносились вопли.

Трюкач начал распрямляться… и почти сразу снова прильнул к земле, укрывшись за изгородью. Ликующий беззвучный крик замер на губах, сменившись яростным зубовным скрежетом.

Проклятый стражник отвлекся всего на долю секунды, которой хватило ему для того, чтобы убедиться: никакой опасности для графской усадьбы и ее обитателей нет. Два жалких оборванца сцепились и мутузят друг друга, не поделив монетку, оброненную каким-то растяпой… Ну и пусть мутузят. Это происходит не внутри усадьбы, а снаружи, значит, его не касается.

Трюкач бросил отчаянный взгляд на горизонт (солнце почти скрылось) и послал такой же отчаянный призыв Малютке: давай, действуй, на тебя вся надежда! И она словно услышала его, мастерски перейдя ко второй части представления.

– Дяденька стражник, заступитесь! – плаксивым фальцетом запричитала Малютка. – Велите ему, чтобы не бил меня! А-а-ааа! Что ты делаешь, упырь проклятый!..

Трюкачу не было видно, что происходит в том месте, откуда доносятся крики. Но он представлял это так отчетливо, как если бы вся сцена разыгрывалась у него на глазах. Вот Одноглазый хватает Малютку за грязный бесформенный балахон, вот сделанные «на живую нитку» стежки с треском рвутся, лохмотья сползают до пояса… И взору потрясенного стражника предстают женские груди – белоснежные, безупречной формы и красоты, с нежно-розовыми коническими вершинками.

Этим фокусом Малютка владела в совершенстве, она блестяще проделала его и в прошлый раз, когда они устроили своеобразную «репетицию» (молодой паренек караульный сначала чуть не свалился с вышки, пытаясь получше рассмотреть ее прелести, а потом грозно прикрикнул на Одноглазого, приказав ему отстать от девчонки). Она прибегала к нему и раньше, когда требовалось быстро и надежно отвлечь внимание от других членов шайки, переключив его на себя. Если учесть, что Малютка была худенькой и узкобедрой, всегда коротко, по-мужски, стриглась, а перед тем, как идти на дело, специально пачкала лицо, руки и одежду, чтобы лучше скрыть свое естество, то эффект получался просто ошеломляющий. Так она однажды спасла и самого Барона, выбежав с пронзительными воплями прямо навстречу стражникам, подозрительно точно узнавшим, где и когда главарь шайки должен встретиться с одним из скупщиков краденого. Не миновать бы ему долгих мучительных допросов в пыточной камере городской тюрьмы, а потом публичной казни на Торговой площади, если бы Малютка не была сообразительной, а стражники – тупыми и падкими на женскую красоту. Пока эти бараны в кольчугах сверлили округлившимися глазами ее грудь, предводитель скрылся в проходном дворе…

Стражник, повернувшись, посмотрел на Малютку, и теперь на его бесстрастном лице промелькнуло явное удивление. Трюкач снова рванулся вверх… и снова каким-то чудом успел распластаться на земле за оградой, не попавшись на глаза проклятому служаке с железными нервами и рыбьей кровью. Чертов караульный явно решил, что создавшаяся ситуация не заслуживает его внимания. Грязный мальчишка-оборванец вдруг оказался девушкой с весьма развитыми формами? Занятно, спору нет, но это не причина пренебрегать своими обязанностями.

Трюкач еле сдержался, чтобы не взвыть в полный голос, жалуясь всем святым на небесах и всем демонам в преисподней на чудовищную несправедливость судьбы. Над горизонтом виднелся самый краешек солнца, у них оставалось в запасе меньше минуты.

И тут Малютка снова открыла рот. Хлынувший оттуда поток грязнейшей ругани мог бы вогнать в краску пьяных портовых грузчиков. Трюкач мысленно аплодировал ей: те выражения, которые он шептал Малютке на ухо, по сравнению с ее «перлами» казались лепетом невинного младенца.

Стражник дернулся, будто ужаленный, его лицо побагровело от прихлынувшей крови.

– А ну, заткнись, мерзавка! – заорал он, перевесившись через край сторожевой площадки и грозя Малютке кулаком. – Захлопни свою поганую пасть, говорю! Сейчас же пошла вон, а то хуже будет!

Тело Трюкача взметнулось в воздух. Одна секунда… две…три…

В отчаянном прыжке, распластавшись над самой дорогой, он поднырнул под нижнюю ветку куста, успев прикрыть глаза ладонью, чтобы уберечь их от колючих отростков, и в следующее мгновение земля ушла из-под ног. Сгруппировавшись и раскинув руки, он погасил удар о дно ямы и замер, превратился в безжизненную статую, беззвучно глотая воздух пересохшим ртом. Холодный пот выступил на лбу, сердце бешено колотилось о ребра, будто желая проломить их и выскочить наружу, в дрожащие кончики пальцев словно впились мириады крохотных морозных иголочек, а в ушах набатным звоном гремело: «Получилось! Получилось!»

Прямо над его головой продолжал бушевать стражник. Его возмущенные вопли перемежались горькими сетованиями на современную молодежь и общее падение нравов. Куда же катится Империя, в какую бездну может свалиться род людской, если молодые девушки оскверняют свои уста столь мерзкой руганью! Да раньше любая особь женского пола, даже нищенка, скорее умерла бы, чем позволила себе произнести хоть что-то подобное. А теперь….

– А теперь все по-другому! – благодушно отозвалась Малютка, видевшая, что их замысел удался, и поэтому пребывавшая в прекрасном настроении. – И я тоже совсем другая, уж не взыщи!

– Убирайся! – взревел стражник, окончательно взбеленившись. – Пошла вон, пока я в тебя стрелу не пустил!

– Да ухожу, ухожу, чего разоряться! Побереги глотку, дедуля!

– Ах ты тварь! – стражник от ярости чуть не поперхнулся. – Шелудивый пес тебе дедуля! Шлюха бесстыжая!

Трюкач вздрогнул и судорожно сглотнул слюну. Он мог бы поклясться, что в яме внезапно пахнуло могильной сыростью и холодом.

Несколько секунд прошли, как ему показалось, в жуткой, неестественной тишине. Потом раздался голос Малютки – ласковый, вкрадчивый:

– А вот это ты напрасно, дед. Ох, напрасно!

Не выдержав, Трюкач осторожно раздвинул ближайшие ветки и выглянул наружу.

Малютка стояла, придерживая на груди разорванный балахон и склонив запрокинутую голову к левому плечу. Она с явным интересом рассматривала стражника, словно хотела накрепко запомнить его лицо; рот слегка приоткрылся, узкий розовый язычок медленно облизывал нижнюю губу.

У Трюкача похолодело в животе. Он слишком хорошо знал, что это означает. Несколько раз ему приходилось видеть, как Малютка, точно так же склонив голову и неторопливо проводя языком по губе, рассматривала человека, стоящего напротив; только вместо балахона ее прикрывал кожаный фартук, руки не скрещивались на груди, а возились с ножом и точильным бруском, уверенными движениями доводя лезвие до бритвенной остроты. И человек стоял не на сторожевой площадке, а возле дерева в лесу или у столба в каком-нибудь глухом подвале, накрепко прикрученный к нему веревками… На нее снова накатывало – это случалось, к счастью, редко, но такие дни бывали тяжелым испытанием для всей шайки. Даже Барон, обожавший юную любовницу и потому прощавший ей многое, досадливо морщился и всегда старался отговориться занятостью в городе, чтобы не присутствовать при ее «развлечениях». Он изменил этому правилу только один-единственный раз: когда к дереву привязали того самого скупщика краденого, который продал его городской страже.

Малютка гордо выпрямилась, продолжая придерживать разорванную одежду, повернулась спиной к стражнику, не подозревавшему, что произнес слово, которое эта странная грязная девчонка считала смертельным оскорблением, и тем самым обрек себя на жуткую участь, презрительно фыркнула и пошла прочь. Она пересекла дорогу, обошла изгородь, послужившую им укрытием, и стала спускаться по крутому склону оврага. Одноглазый быстро семенил за ней; по пути он оглянулся, взглянув на караульного, и Трюкач мог бы поклясться, что на его лице промелькнуло искреннее сожаление, смешанное с паническим испугом.

В следующую секунду послышались нарастающий стук и звенящий лязг, затем чуть слышно заскрипели воротные петли: явились дежурные стражники вместе с громоздкой «деревянной бабой».

– Ты на кого орал, Гумар? – раздался негромкий, но уверенный голос, в котором отчетливо различались властные начальственные нотки.

– Осмелюсь доложить, господин старший десятник, на нищих! Мужик и девка нашли на дороге монетку, не поделили – и ну драться да галдеть. А девка вообще дрянь редкостная, так ругалась… Тьфу! Я такой мерзкой брани и в трактире не слыхивал.

– В трактире? Интересно, когда это ты в последний раз захаживал в трактир? Ты же у нас не такой, как все, Гумар, держишься отдельно, нашими развлечениями брезгуешь… Девка-то хоть красивая была?

– Ну… Э-э-эээ… Осмелюсь доложить, не присматривался!

– Ох и дурень же ты! «Не присматривался!» А надо было присмотреться! Если красивая, подал бы знак, мы бы ее мигом сюда втащили да позабавились…

– Господин старший десятник, да как же… Ведь его сиятельство строго-настрого…

– А откуда он узнал бы?! Или, по-твоему, я помчался бы к нему с докладом: «Так и так, ваше сиятельство, разрешите задрать подол приблудившейся бабенке?» Телок ты, Гумар, и ум у тебя телячий, честное слово… Ох, в недобрый час ты к нам в столицу приперся, дубина неотесанная, чего тебе в твоей глуши не сиделось! И что только нашло на графа, чем ты ему приглянулся, никак не пойму! Ладно, с тобой, олухом, говорить – настроение поганить. Приступайте, ребята!

Стражники, пыхтя от натуги, покатили графское изобретение к столбам: натягивать проволоку на ночь. Десятник продолжал поругивать Гумара, но скорее по привычке, нежели по злобе, – как любой начальник, смирившийся с наличием бестолкового и бесполезного подчиненного, от которого невозможно избавиться, пока не поступит распоряжение сверху.

Трюкач осторожно откинулся спиной на склон ямы и закрыл глаза. Теперь оставалось одно: набраться терпения и ждать.

* * *

Только боги-хранители безупречны, а у каждого живого человека обязательно найдется или грех, или по крайней мере недостаток. Перечень грехов мадам Анни, хозяйки «Белой Лилии», одного из лучших публичных домов Кольруда, занял бы целую страницу, исписанную убористым почерком, и на первом месте наверняка стояло бы то, что в Священной Книге скромно именуется сребролюбием.

Даже один-единственный серебряный талар всегда вызывал у мадам самый живой интерес, пять таларов приводили в возбуждение, сходное с религиозным экстазом, а за десять таларов она была готова на все – хоть заменить собой любую из своих «девочек». Правда, еще ни один клиент этого не пожелал – как уверяла саму себя хозяйка «Белой Лилии», исключительно из скромности, воспитанности и уважения к столь известной и солидной особе, как она. В глубине души, вздыхая, мадам понимала, что дело в возрасте, но какая женщина признается в этом вслух, даже под страхом пытки? К тому же десяти серебряных таларов зараз никто еще не выкладывал, поэтому стоит ли терзать себя, предаваясь бесплодным мечтаниям, когда так легко и приятно утешиться старой как мир фразой: «Все мужики – сволочи!»

Но теперь этот великий день наступил: массивная стопка новехоньких монет с чеканным профилем Правителя Ригуна возвышалась на краю ее туалетного столика, переливаясь тусклыми огоньками. Она не просто притягивала, она завораживала и сводила с ума, поскольку это были не серебряные талары, а золотые. Мадам Анни, с великим трудом удержавшись от искушения сначала надкусить один из них для пробы (никому нельзя верить, в Империи развелось столько жуликов!), а потом смахнуть со столика и спрятать в свой надежный сундучок-сейф, заставила себя медленно откинуться на спинку любимого кресла и принять равнодушно-спокойный вид. Она же солидная дама, а не какая-нибудь владелица жалкого притона под названием «Ночная Фиалка», имевшая наглость во всеуслышание заявлять, что ее дом терпимости ничем не хуже.

Мужчина, который только что выложил эту баснословную сумму, держался со спокойной уверенностью воспитанного человека, знавшего себе цену. Ни в его одежде, ни в поведении не было даже намека на пошлость или безвкусицу, по которым она безошибочно распознавала расплодившихся новоявленных богачей. Но он был и не из высшего общества, уж в этом-то мадам Анни могла поклясться даже под присягой в зале суда.

– Вы предлагаете десять таларов… – протянула она, чуть подняв брови, постаравшись, чтобы ее слова прозвучали вежливо, но в то же время так, будто речь шла о чем-то не слишком серьезном.

– Золотых таларов, позвольте напомнить! – с легким нажимом произнес посетитель.

– Разумеется, золотых… – со снисходительной улыбкой благородной дамы, прощающей невольную бестактность бедному родственнику из провинции, впервые попавшему в столицу, кивнула мадам Анни. – Я бы не посмела даже подумать, что такой солидный клиент, как вы, захочет расплатиться серебром, – все-таки у меня заведение высшего разряда, а не какая-то «Ночная Фиалка»!

Она мысленно аплодировала себе: не только удачно охаяла ненавистную конкурентку, но и отрезала клиенту пути к отступлению. Теперь, даже если он пожалеет о минутном безрассудном порыве щедрости, мужская гордость и тщеславие просто не позволят ему потребовать деньги назад. Ну-ка, любезный, твой ход, что ты скажешь? Какая жалость, что на нем эта проклятая маска, она ведь очень неплохо умеет читать по лицу, многолетняя практика не прошла даром. Любая непроизвольная гримаса, любое движение века, насупленная или поднятая бровь – сколько они могут рассказать опытным, знающим людям!

Странный посетитель прервал ее размышления:

– Мадам Анни, мое время дорого, ваше тоже, поэтому давайте перейдем к делу. Я предложил вам сумму, во много раз превышающую ваши обычные расценки. Не возражайте, пожалуйста, я знаю, о чем говорю! – в его голосе отчетливо зазвенел металл. – Поэтому рассчитываю получить именно то, что мне нужно. Причем без каких бы то ни было вопросов и возражений с вашей стороны! – отчеканил он, глядя прямо в глаза хозяйке. – Это мое твердое условие, и обсуждению оно не подлежит. Если вы не согласны, скажите сразу. Ваше заведение и в самом деле высшего разряда, но, хвала богам-хранителям, оно не единственное в Кольруде…

Человек в черной бархатной маске умолк, многозначительно переведя взгляд на золотую стопку.

При одной мысли, что самый выгодный клиент, когда-то переступавший порог «Белой Лилии», может рассердиться, встать и уйти и эти десять золотых таларов достанутся кому-то другому, например ненавистной хозяйке «Ночной Фиалки», у мадам чуть не лопнуло сердце, заколотившееся так, словно хотело порвать шнуровку туго затянутого корсета из китового уса. Милостивые боги, видимо, она и в самом деле стареет, теряет былую хватку и прозорливость, раз едва не разозлила эксцентричного богача! Да любая хозяйка дома терпимости может только мечтать о таком клиенте, а она, дура набитая, старая кукла…

– Согласна, полностью согласна! – торопливо воскликнула мадам Анни. – Не будете ли вы любезны уточнить, что именно вас интересует? Все мои девочки в вашем полном распоряжении! И даже если…

Слегка покрасневшая мадам запнулась на полуслове, вовремя сообразив, что о некоторых вещах она, как любая женщина, вполне может мечтать, но говорить об этом с пугающей прямотой как минимум непрофессионально и рискованно, еще смутишь клиента! Надо тоньше, деликатнее.

– Даже если вы захотите что-то… э-э-э… несколько выходящее за обычные границы… Вам стоит только сказать, я на все соглашусь. Любые пожелания клиента для меня – закон!

Подчеркнув слова «соглашусь» и «любые» так, чтобы они прозвучали достаточно понятно и ободряюще, но вместе с тем, упаси боги, не навязчиво, мадам Анни скромно умолкла.

Незнакомец медленно покачал головой.

– Я не любитель всяких… скажем так, рискованных забав. Меня интересуют натуральные блондинки. Надеюсь, вы не считаете их экзотикой, выходящей за обычные границы?

* * *

Сидевший в кабинете за столом мужчина нахмурился, услышав едва различимый скрип дверных петель, но недовольство тут же сменилось радостью. Он широко и счастливо улыбнулся, отчего его лицо, и без того привлекательное, которое совершенно не портил чуть заметный тонкий шрам, пересекавший лоб над левой бровью и щеку возле уголка глаза, стало по-настоящему красивым.

– Молодой господин, пожелайте доброй ночи его сиятельству, вашему батюшке! – низким грудным голосом сказала пожилая женщина, выпуская руку ребенка.

Мальчик лет шести торопливо приблизился к отцу. Было видно и понятно, что ему очень хочется перейти на бег, но требовалось сохранять достоинство и выдержку, подобающую высшему сословию. Тем более что батюшка не простой дворянин, а обладатель высшего графского титула да еще член Тайного Совета Империи.

И все-таки он не сдержался и буквально запрыгнул на руки графу, прижавшему его к груди:

– Спокойной ночи, папочка!

– Спокойной ночи, дорогой! – граф ласково погладил сына по голове и поцеловал в щечку.

– Усы колючие! – захихикал ребенок.

– Ай, какое горе! Хочешь, сбрею? – с притворным огорчением подхватил отец.

– Нет, папочка! Они мне нравятся!

– Как скажешь, солнышко мое…

Пожилая опытная гувернантка не одобряла таких нежностей: с ее точки зрения, лучшего способа испортить мальчика просто не существовало. Будущих мужчин надо держать в строгости, иначе вырастут слабовольными. Но ни единый мускул не дрогнул на ее лице, а уж мысль, что графу-отцу можно попенять, не пришла бы ей в голову вовсе. Разве только в горячечном бреду. Потому что всем обитателям графской усадьбы было хорошо известно, как страшен в гневе этот красивый и спокойный с виду человек, особенно после перенесенного в прошлом году сокрушительного удара.

Да и не сумасшедшая же она, в самом-то деле: рисковать таким местом! Должность почетная, платят хорошо, обязанностей не так уж много, ребенок воспитанный, вежливый. А что до сих пор плачет по ночам и зовет маму, так не каждую же ночь… Потихоньку перестанет. Время залечивает любое горе, даже самое тяжкое.

Граф-отец сам затворил за ними дверь кабинета, щелкнул задвижкой и вернулся к столу. Улыбка медленно сползла с его лица, и теперь оно уже не казалось красивым. Светло-серые глаза заледенели, губы плотно сжались.

Он снова взял письмо, от чтения которого его отвлекли.

«…зная доброту и великодушие Вашего сиятельства, о котором хорошо известно всей Империи, осмеливаюсь нижайше просить…»

Граф, недовольно пробурчав себе что-то под нос, отбросил прошение. Он чувствовал, как еле уловимая, только что начавшаяся леденящая дрожь в кончиках пальцев усиливается с каждым мгновением, и хорошо знал, что это означает. Сейчас не до разбора писем. И так он уже успел просмотреть немало: они громоздились на краях стола неравными стопками, по левую и правую сторону от него. Слева – подлежащие более внимательному рассмотрению и, по возможности, удовлетворению. Как обычно: просьбы о помощи талантливым, но бедным поэтам, художникам, изобретателям, протекции осиротевшим сыновьям, отцы коих честно служили Империи, не беря взяток и не запуская руку в казенный карман, а потому не оставили семьям никаких средств. Справа (гораздо больше) – те, которым надлежало отправиться в печь. Восторженно-льстивые вирши, полубезумные предложения, сулящие сказочный барыш, фальшивые жалобы на злую судьбу с мольбой о помощи… Граф безошибочно чуял, когда его хотят обмануть, а лесть вообще тихо ненавидел.

Ледяные иголочки кололи уже кисти рук, потом поползли вверх, на запястья. Застучали зубы, нестерпимый жар опалил щеки и уши. Перед глазами будто поплыла мутно-красная пелена. Приступ бешеной ярости, хорошо знакомый всем мужчинам их рода, всегда накатывал однообразно, и сопротивляться ему было почти невозможно. Даже при всем желании.

Теперь же никакого желания не было.

Граф рывком выдвинул верхний ящик стола, нажал на едва заметный рычажок, сделанный в виде сучка. Бесшумно открылся небольшой тайник, набитый драгоценностями. Серьги, кольца, колье, медальон…

Мужчина, крепко стиснув зубы, издал какой-то полубезумный, сдавленный всхлип.

– Зачем ты это сделала?! – дрожащим голосом произнес он, изо всех сил стараясь сдержать слезы, уже готовые пролиться. – Чего тебе не хватало?!

Крышка медальона раскрылась с едва слышным щелчком. Граф обезумевшими глазами уставился на портрет.

Всхлипы превратились в рычание. Казалось, что эти звуки испускает не человек, а смертельно раненый хищник.

– Ты же знаешь, я все готов был бросить к твоим ногам! Все!

Молодая красавица с печальными трогательными глазами безмолвно смотрела на графа.

* * *

На почерневшем небе давно загорелись разноцветные светлячки звезд, воздух заметно посвежел. С окраины Кольруда только что во второй раз донесся еле различимый, заунывный и протяжный крик патруля: «Спите спокойно, добрые люди, ваш сон охраняют!» – и Трюкач снова с благодарностью помянул давно почившего Правителя Норманна. Сколько уже лет прошло, как этот железный старец покинул наш грешный мир (точнее, ему помогли его покинуть, Правитель хоть и достиг весьма почтенного возраста, но обладал отменным здоровьем и явно собирался пожить еще, что категорически не устроило многих членов Тайного Совета), а его законы по-прежнему неукоснительно соблюдаются… Даже те, которые противоречат здравому смыслу и могут вызвать у нормальных людей лишь раздражение, а то и самую настоящую ярость.

Особенно у человека, вымотавшегося за долгий трудовой день и мечтающего о заслуженном отдыхе, которого ежечасно будят напоминанием: мол, спи спокойно и ничего не бойся, стража рядом и не дремлет, крепкие ребята с мечами и алебардами, в кольчугах и шлемах исправно обходят дозором улицы. Хорошо тем, у кого сон крепок! Таких и обворовывать – одно удовольствие, поскольку риск сведен к минимуму. Ну а тот, кого те же боги наказали чутким сном, вполне может, снова услышав осточертевшее: «Спите спокойно, добрые люди…», сорваться с постели, распахнуть окно и вместо благодарности обложить «охранников» самой грязной руганью. А то и выплеснуть им на головы либо воду из кувшина для умывания, либо содержимое ночного горшка: это уже смотря до какой степени бешенства довели раба божьего…

Его же, Трюкача, эти крики избавили от главной заботы: рассчитывать время, терзаясь в мучительных раздумьях, пора ли выбираться из укрытия или еще немного подождать. Крепче всего спится в предрассветную пору, а того, кто по какой-то причине вынужден бодрствовать, сильнее всего клонит в сон в это же время. Правда, ночью на вышке дежурят два стражника, а не один (хвала богам, среди них нет въедливого служаки Гумара, тот сменился), но это не будет препятствием. Усталость и человеческая натура все равно возьмут свое, и к тому времени, когда раздастся шестой по счету оклик, караульные, конечно же, не заснут – рассчитывать на такую неслыханную удачу было бы верхом глупости, – но зевать и тереть кулаками слипающиеся глаза будут непременно. Их бдительность притупится, а больше ему ничего не надо. Эх, если бы еще не так сильно саднила оцарапанная ладонь, а главное, меньше затекали бы ноги!

Трюкач несколько раз напряг и расслабил мышцы, чтобы застоявшаяся кровь веселее побежала по жилам. Ему оставалось ждать еще четыре часа.

* * *

Мадам Анни, отступив в сторону, чтобы клиент мог без всяких помех осмотреть ее «девочек», взглянула на него почтительно, но в то же время с легким вызовом: дескать, где еще увидишь такой отборный товар, да еще за какие-то жалкие десять золотых таларов? В ее пышной груди бушевали чувства, сходные с теми, которые испытывают заводчики породистых лошадей или собак: законная гордость за своих питомцев и потаенная горечь при мысли, что рано или поздно они будут принадлежать кому-то другому.

Мужчина в маске неторопливо, по очереди осмотрел молоденьких блондинок, выстроенных в ряд посреди хозяйского будуара.

– Что же, весьма недурны… – задумчиво протянул он. – Поздравляю, мадам, у вас хороший вкус! Неудивительно, что «Белая Лилия» пользуется таким успехом.

– Благодарю за комплимент, сударь. Все же осмелюсь заметить, что мои крошки заслуживают более лестных слов. «Весьма недурны» – это, конечно, похвала, но…

– Никаких «но», мадам Анни! Вы что, забыли наш уговор? Вы не должны ни возражать, ни задавать вопросы. А если мне понадобится ваше мнение, я сам скажу.

Голос незнакомца прозвучал резко, почти грубо, и девушки изумленно уставились на него. Никто и никогда еще не говорил с их всесильной хозяйкой подобным тоном.

Будь эти десять монет вычеканены из не столь благородного металла, мадам, пожалуй, наступила бы на горло собственной алчности и указала невоспитанному невеже на дверь. Но золото… Оно сбивало с пути истинного куда более достойных личностей, что же требовать от хозяйки публичного дома, хоть и высшего ранга!

– Я не забыла, – скрепя сердце произнесла она, изо всех сил скрывая от наглеца в маске свои истинные чувства. – Прошу прощения, сударь, этого больше не повторится.

– Так-то лучше… – снисходительно кивнул клиент. Он еще раз прошелся вдоль шеренги девушек, потом сделал то же самое, зайдя сзади, и снова оказался перед ними. Его внимательные глаза скользили по их фигурам, лицам, особо задерживаясь на волосах.

– Как тебя зовут? – внезапно спросил он, положив руку на плечо блондинки, ближайшей к нему.

– Тала, господин.

– Ты любишь мужчин?

– Лю… Люблю, г-господин…

– Врешь, по глазам вижу. Разве тебя не учили, что врать нехорошо?

– Я… Я не знаю, господин…

– Милостивые боги, да ты не только врунишка, но еще и дурочка! – сокрушенно вздохнул незнакомец. – Ну, а как твое имя? – внезапно, без паузы спросил он соседку Талы, быстро приблизившись вплотную к ней.

Та вздрогнула и инстинктивно отшатнулась. Мадам Анни хотела прикрикнуть на нее, но не посмела (вдруг клиент решит, что это тоже нарушение уговора) и ограничилась тем, что из-за его спины погрозила ей кулаком и скорчила грозную гримасу, решив непременно оштрафовать девчонку: другим наука будет, а хозяйке выгода.

– Эрга, господин… – пролепетала испуганная красавица.

– Ну, а ты любишь мужчин?

Эрга на секунду замялась, и взбешенная хозяйка тут же решила удвоить штраф. А если, не приведи боги, клиент разозлится и уйдет, унеся с собой золотые монеты… О-о-о, тогда этой тугодумке и дурочке достанется по первое число! С кустов, растущих во дворе «Белой Лилии», уже давно не срезали длинных гибких веток, но это всегда можно исправить.

– Господину угодно, чтобы я сказала правду? – чуть слышно прошептала Эрга, внезапно покраснев.

Человек в маске ответил спокойным, даже мягким голосом:

– Да, конечно. Только правду!

– Я не люблю их, господин. Иной раз просто ненавижу! Но… Но я не могу без них обходиться.

– Вот как? – заинтересованно протянул незнакомец.

– Да, господин, мне нужны мужчины. Я проклинаю и презираю себя за это, но ничего не могу с собой поделать.

– Зачем же проклинать и презирать? – интерес в голосе клиента явно усилился. – Разве не таков закон природы? Разве боги не создали мужчину и женщину, чтобы они любили друг друга и продолжали род людской?

– Я не знаю, что вам ответить, господин. Я глупая и необразованная. Но меня с детства учили, что боги назначили женщине быть скромной и послушной и бежать от соблазнов как от чумы. Так говорила мне мать, так говорил святой отец в нашей церкви. Плоть греховна, а душа бессмертна. Нельзя поддаваться зову плоти, этим погубишь душу. А я… – Эрга закрыла ладонями пылающее лицо.

«Ушам своим не верю! Сказали бы мне, что одна из моих лучших девочек мыслит как монашка – лопнула бы со смеху! Тьфу ты, даже жалко ее, глупышку этакую…Так и быть, избавлю от штрафа… Хотя нет, все-таки взыщу, деньги лишними не будут», – подумала мадам Анни.

– Ну что ты, успокойся… – ласково потрепал Эргу по плечу странный посетитель и двинулся дальше вдоль шеренги. – Твое имя?

– Сивилла, господин, – быстро откликнулась высокая длинноногая девушка с осиной талией, пышными бедрами и гривой невероятно густых, волнистых светло-соломенных волос.

– Красивое имя… Думаю, оно по праву дано такой красавице, – многозначительно произнес незнакомец и замолчал, глядя прямо в глаза Сивилле, – для этого ему пришлось слегка запрокинуть голову.

Наступила тишина. Мадам Анни делала отчаянные знаки: мол, поблагодари за комплимент, не стой, будто язык проглотила! – но все было напрасно. Интеллектом Сивилла никогда не отличалась; она была одной из самых востребованных девушек «Белой Лилии», но для весьма специфической клиентуры, находившей особую прелесть в сочетании ангельской красоты и полного отсутствия ума.

– А может быть, тебе зря дали такое имя? Может, ты некрасивая? – сухо спросил человек в маске, прервав неловкое молчание.

– Я, господин?! – выпучила глаза Сивилла.

Мадам заскрежетала зубами, мысленно поклявшись, что прутья, которые она срежет с кустов, не залежатся без дела.

– Нет, я! – иронически хмыкнул незнакомец.

– Вы, господин?!

Хозяйка «Белой Лилии» от злости с такой силой стиснула кулачки, что ее длинные отполированные ногти чуть не впились в мякоть ладоней.

– Тут все понятно… – вздохнул клиент, сделав шаг в сторону. – А тебя-то как зовут?

Хрупкая, среднего роста девушка с прямыми, аккуратно расчесанными волосами, отливающими чуть заметным рыжеватым оттенком, взглянула на него без всякого испуга, даже с некоторым вызовом, – так, во всяком случае, показалось взбешенной хозяйке, еще не отошедшей от потрясающей тупости Сивиллы.

– Меня зовут Бетти… господин.

Последнее слово она то ли случайно, то ли умышленно произнесла после чуть затянувшейся паузы.

– Тебе нравится твоя жизнь, Бетти?

– Какое это имеет значение, господин! Другой жизни я все равно не знаю.

– А хотела бы узнать?

«Это еще что такое? – всполошилась мадам Анни. – Неужели, не приведи боги, он из тех сумасшедших, которые пытаются наставлять падших девок на путь истинный?! Вот уж принесла нелегкая!»

– Нет, господин.

– Почему?

– Может, она будет лучше. А может, и хуже. Так зачем мне рисковать? Здесь, по крайней мере, не надо заботиться ни о куске хлеба, ни о крыше над головой…

– Но ты расплачиваешься за пищу и кров своим телом! – довольно строго, с явной укоризной произнес незнакомец.

«Точно, один из них! – с тоскливой злостью подумала мадам. – Не было заботы! По крайней мере, даже если задурит ей голову, просто так не уведет, уж эти-то десять золотых я с него стрясу. Надо будет – до начальника стражи дойду…»

– Что с того, господин? Все женщины так расплачиваются.

– Так уж и все?

– Конечно, господин! Чем я отличаюсь от любой замужней? Только тем, что не венчалась в храме и ложусь в постель не с одним мужиком, а со многими. Я-то по крайней мере деньги за это получаю и ничем больше не занята, а она и стирает, и прибирается, и стряпает, и за детишками ходит, и все даром.

– Интересно ты рассуждаешь… – человек в маске покачал головой. – Ну хорошо, пока ты молодая и привлекательная, тебе платят. А потом что будешь делать? Когда от былой красоты и следа не останется?..

«Это на что он намекает?!» – мысленно возопила оскорбленная в лучших чувствах хозяйка «Белой Лилии».

– Зачем загадывать! – пожала плечиками Бетти. – День прошел – и хвала богам… Сколько-то скоплю, с голоду не подохну.

– Ну, если так…

К великому облегчению мадам Анни («Нет, похоже, он не из тех!»), человек в маске, оставив свою собеседницу в покое, подступил к последней девушке.

– А как твое имя?

– Кларисса, господин.

– Ты хотела бы пойти со мной?

– Очень, господин!

– Я тебе не верю. Ты же ничего не знаешь обо мне!

– Зачем мне знать, господин? Вы мужчина, этого достаточно.

– Мужчины тоже бывают разными! А если я скверный человек? Вдруг буду бить тебя, мучить, унижать?..

– Ваше право, господин.

Человек в маске сокрушенно махнул рукой.

– Мне кажется, я несколько поторопился с комплиментами, мадам Анни, – сухо сказал он, подойдя к хозяйке «Белой Лилии». – Ваши… гм… девочки действительно очень красивы. Но вот что касается всего остального…

У владелицы заведения чуть не сорвался с губ жалящий, ядовитый вопрос: сударь, вам для чего нужна женщина, чтобы уложить ее в постель или чтобы вести с ней ученый диспут о высоких материях? Но он так и не прозвучал, хотя искушение было велико. Интересы «Белой Лилии» превыше всего – правило, накрепко вбитое в нее матерью, сработало и в этот раз. Десять золотых таларов – это десять золотых таларов, ради таких огромных деньжищ можно стерпеть грубость, высокомерие и непонятные капризы малоприятного субъекта. Она вместо резкой отповеди развела руками с притворно виноватым видом: дескать, извините, чем богаты, тем и рады!

– Но я ограничен временем, поэтому другого выхода нет. Придется делать выбор из этой пятерки прелестниц. Остается решить последнюю формальность, после чего дело будет улажено…

Мадам Анни уставилась на него, изображая почтение и не решаясь задать вопрос, в чем же заключается эта самая формальность.

Незнакомец как-то странно откашлялся и, нехотя пожав плечами с видом человека, вынужденного покориться злой судьбе, склонился к ее уху и что-то зашептал. Слегка растерянная Тала, все еще смущенная Эрга, недоумевающая Сивилла, спокойная Бетти и явно разочарованная Кларисса неотрывно смотрели на них. За плотно закрытым витражным окном послышался протяжный крик дежурного стражника: «Спите спокойно, добрые люди, ваш сон охраняют!»

Мадам Анни выпрямилась во весь рост и буквально пронзила человека в маске негодующе-презрительным взором. Так посмотрела бы благородная дама на невоспитанного невежу, посмевшего сделать ей непристойное предложение, не утруждая себя предварительными мелочами, столь любезными женскому сердцу, вроде украдкой передаваемых записок, стихов, страстных серенад и бесконечных заверений в жаркой, сводящей с ума любви.

– Сударь, несмотря на наш уговор, я считаю своим долгом заявить: подобное недоверие оскорбительно для меня и не делает чести вам. За все время, что существует «Белая Лилия», ни один клиент, повторяю, ни один, – повысив голос, подчеркнула она, – не имел повода пожаловаться на мою нечестность. Я всегда отвечала и отвечаю за свои слова. Если я сказала вам, что это натуральные блондинки, – значит, так оно и есть.

На секунду мадам испугалась, не перешла ли границу, изображая оскорбленную гордость. Но странный незнакомец вовсе не думал сердиться, напротив, она могла бы поклясться, что он испытывает явное смущение.

– Я охотно верю вам, мадам Анни, и все же вынужден настаивать. Сожалею, но у меня строгие и абсолютно точные инструкции, которых я обязан придерживаться. Заодно и посмотрим… гм… товар, так сказать… лицом… извините за такое сравнение… Это облегчит мне выбор.

Смутный сигнал тревоги раздался в мозгу хозяйки «Белой Лилии»: значит, клиент выбирает девочку не для себя, для кого-то другого… Но быстро заглох, когда она перевела взгляд на красивую стопку золотых монет. Себе ли, другому ли… Какая, в сущности, разница: и тот и другой – мужики, самцы и твари похотливые, чтобы им на том свете попасть к самым злым и изобретательным демонам!

– Раз вы настаиваете… У нас строгое правило: клиент всегда прав! Не то что в какой-нибудь «Ночной Фиалке», – не удержалась она. И, посмотрев на шеренгу блондинок, строгим голосом сказала одно-единственное слово – Девочки…

После чего двумя руками медленно провела от середины груди к бедрам.

Тала, Бетти, Сивилла и Кларисса проворно начали расстегивать крючки и пуговицы. Эрга застыла на месте, словно окаменев. Потом ее лицо и уши вдруг снова залил ярко-красный румянец, и она умоляюще пролепетала:

– Господин! Может, не надо, а?..

– Это еще что… – раздался пронзительный визг хозяйки, но человек в маске заставил ее умолкнуть повелительным взмахом руки:

– Благодарю вас, барышни, достаточно… Пожалуй, можно и отступить от инструкций. Мадам Анни, я сделал свой выбор.

Он шагнул к Эрге, пунцовой от стыда, и, ободряюще похлопав по плечу, произнес громким, властным голосом:

– Я беру эту. Проследите, чтобы она была готова к трем часам пополуночи.

* * *

Вскоре после того, как протяжный и заунывный возглас стражников в шестой раз нарушил ночную тишину, Трюкач покинул укрытие. Он осторожно отогнул нижние ветки куста и выбрался из ямы с бесшумной грацией змеи, призвав на помощь всю свою ловкость.

Караульные на вышке шумно зевали, отчаянно борясь со сном, что не мешало им во всех подробностях обсуждать прелести некой Агелины и одновременно возмущаться ее аморальным поведением. Специально дразнит их, зараза, регулярно допускает к своему телу какого-то ничтожного купчишку, а на них, доблестных воинов, красавцев в самом расцвете сил, смотрит как на пустое место… ох, дождется, доиграется! Не то что этот купчишка – сам торговый старшина Кольруда не сможет ей помочь, когда они подстерегут ее в укромном местечке, и… Дальше шли такие скабрезные фантазии, что впору было покраснеть, но это хорошо: воздыхатели, оскорбленные в «лучших чувствах», едва ли горят служебным рвением, бдительности от них ждать не стоит.

А разве он сам во время вынужденного ожидания не исходил бессильной злобной тоской, представляя, как Малютка сейчас нежится в объятиях Барона, и разве не пришло ему в голову – в который уже раз, – что их главарь вполне может погибнуть, и тот, кто займет опустевшее место, по праву завладеет и Малюткой!

Мало того: новый главарь вознесется к таким сияющим высотам власти и богатства, о которых совсем недавно страшно было даже мечтать…

Трюкач крепко, до боли сжал зубы, беззвучно выругав себя за несвоевременные и неуместные мысли. Сейчас нельзя отвлекаться от дела, слишком многое стоит на кону. А потом видно будет. Стрела может прилететь с любой стороны, да и нож легко спрятать в рукаве, выжидая удобного момента, а после, в сумятице и давке… Попробуй-ка разбери, чья рука его держала!

В конце концов, это будет только справедливо. А ведь даже Священная Книга превозносит справедливость как одну из главных добродетелей.

Если бы они с Одноглазым тогда не зашли в трактир опрокинуть по кружечке доброго хмельного пивка…

Он медленно полз вдоль стены, удаляясь от ворот и осторожно ощупывая каменную кладку, чтобы не пропустить нужного места. С правой стороны тянулись еле различимые в ночной тьме зловещие колючие струны проволоки.

* * *

Человек, спускающийся по крутой лестнице в подвал, был не просто грузен, а чудовищно, безобразно толст. Казалось, будто движется студенистая, дрожащая на каждом шагу масса, обтянутая самым дорогим шелком.

В роду графов Леманов, потомственных повелителей провинции Коунт, все мужчины были дородными, но нынешний обладатель титула и украшенной рубинами короны превзошел и отца, и деда, и прадеда. А может быть, и целую вереницу более далеких предков. Аппетит графа давно служил темой анекдотов для высшего сословия и злобной ругани для сословия низшего, а настойчивые напоминания его личного лекаря о вреде непомерного чревоугодия пропадали впустую. Граф просто-напросто отмахивался от них, как от назойливой мухи.

Стражник, сидевший на трехногом табурете у запертой двери, торопливо вскочил, вытянулся в струнку, пожирая преданно-испуганным взглядом своего господина и повелителя.

– Здравия желаю, ваше сиятельство!

Леман небрежно кивнул в ответ, затем молча указал пухлым пальцем на огромный замок: дескать, открывай!

Со скрипом провернулся ключ, потом пронзительно завизжали петли.

Граф досадливо поморщился:

– Сколько раз повторять, чтобы смазали! Пользуетесь, негодяи, моей добротой… Ох, дождетесь, кончится мое терпение!

– Виноват, ваше сиятельство! – пролепетал перепуганный стражник. – Сей же час… то есть сию же минуту все будет исправлено! Дозвольте отлучиться… – он, стуча зубами, кивнул в сторону караульной каморки. – За маслом…

Леман покачал головой:

– После смажешь. Когда я уйду.

– Слушаюсь, ваше сиятельство!

Граф переступил порог, нащупывая в кармане второй ключ – от особой камеры. Этот ключ он всегда носил с собой, а дубликата не было ни у кого. Даже у начальника его стражи, которому Леман много раз доверял собственную жизнь.

* * *

Ее все больше и больше терзало инстинктивное чувство надвигающейся опасности.

Оно было необъяснимо и нелепо. Что, в самом деле, может ей угрожать? Мадам Анни – влиятельная женщина, среди ее постоянной клиентуры такие люди, чьи имена лучше не произносить даже мысленно, а не то что вслух! Она не допустит, чтобы с одной из ее лучших «девочек» стряслась беда. Надо отдать должное старой жабе: пусть скупая до отвращения, пусть любит изображать святошу, рассказывая, как трогательно заботится о своих дорогих крошках (интересно, догадываются ли легковерные собеседники, что она нещадно штрафует «крошек» за малейшую провинность, раздает оплеухи, а иной раз и сечет розгами), но защиту все-таки обеспечивает. Если клиент захочет развлечься с девушкой не в «Белой Лилии», а в каком-то другом месте, он всецело отвечает за ее безопасность – таково одно из самых строгих правил мадам, известное всему Кольруду. Можно не сомневаться: она напомнила о нем странному посетителю в маске и убедилась, что ее слова восприняты с должной серьезностью.

Да и какая опасность может грозить, если имеешь дело с умным и солидным мужчиной, а именно таким и был клиент! И не только умным и солидным, а еще… хорошим. Пусть это звучит наивно, по-детски, но так хочется верить, что она не ошиблась. Очень жаль, что маска не позволила увидеть его лицо: можно смело биться о заклад, что оно такое же хорошее – располагающее, обаятельное лицо доброго человека… Пусть он выбирал одну из них как товар в лавке, что с того? Они, в сущности, такой же товар, только живой. Важно не то, что он делал, главное – как делал. И что и как говорил при этом. Случилось почти невозможное: после разговора с ним она вдруг ощутила себя не продажной девкой, не вещью, предназначенной для ублажения похотливых самцов, а живым человеком. Просто женщиной – молодой, красивой и очень несчастной. И ей до слез, до нервного срыва вдруг захотелось, чтобы этот странный и добрый человек выбрал именно ее, Эргу. Если ему будет хорошо с ней, – а уж она постарается! – тогда, может быть, он придет еще не один раз, и эти встречи будут для нее самым настоящим праздником.

Когда же она услышала его фразу о строгих инструкциях, которые он обязан соблюсти, и поняла, что выбранная девушка будет предназначена для кого-то другого, ноги чуть не подкосились, а стены хозяйкиного будуара поплыли перед глазами. Разочарование было ужасным, как если бы не только спустили с сияющих высот на грешную землю, но еще и окунули с головой в какую-то липкую, мерзко пахнущую жижу. Эрга с великим трудом одолела желание расплакаться и выбежать за дверь, но на то, чтобы послушно раздеться, ее уже не хватило. Сотни раз приходилось представать перед клиентами в чем мать родила, а теперь вдруг почувствовала: не может, и все. И она была очень благодарна незнакомцу за то, что он догадался, что происходит в ее душе, пожалел и проявил деликатность, столь несвойственную покупателям живого товара.

Конечно, мадам не простит непослушания… ну да демоны с ней. Не убьет же, в самом деле! В крайнем случае выпорет, но от этого в «Белой Лилии» еще никто не умирал, надо только полностью расслабиться и, не стесняясь, визжать во все горло: так легче перенести боль…

О боги, ну почему, почему ей так страшно?!

* * *

Пальцы внезапно коснулись шершавой, упругой поверхности. Трюкач ждал этого момента и знал, что он наступит, но во рту все-таки пересохло, а сердце забилось с удвоенной частотой. Что поделаешь, сильное нервное напряжение не проходит бесследно.

А если оно не только сильное, но и длительное, то должно как-то выплеснуться, получить хоть какую-то разрядку, не то можно либо сойти с ума, либо совершить непоправимую глупость, которую не искупишь ничем: ни доблестью, ни деньгами, ни даже собственной жизнью.

Вроде той, которую две недели назад совершил один из стражников графа Хольга. Жестоко страдающий от ударов злой судьбы, а потому особенно падкий на лесть и сочувствие.

Глупца не пришлось даже поить сверх меры – его язык развязался сам собой, до такой степени бедняга был рад, что наконец-то нашлись люди, оценившие его по достоинству и разделившие жгучую обиду. Несколько самых примитивных, грубых комплиментов, затем пара ненавязчивых, будто случайных вопросов, тщательно изображенное сочувствие, вставляемые в нужных местах фразы: «Вот это да!», «Кто бы мог подумать!», потом еще несколько вопросов… и дело было сделано.

Можно поклясться чем угодно, что именно лестью Малютка и приворожила Барона. Наверняка засыпала похвалами: дескать, какой он умный, храбрый и сильный, образец всех достоинств, а уж по мужской части вообще гигант, ни о ком другом и мечтать не надо… вот их предводитель и клюнул, как глупая рыба, на примитивную наживку, прикипел к ней всей душой.

Так, довольно! Он же запретил себе думать о Малютке!

(Хотя как можно не думать о воде в пустыне, умирая от жажды?!)

* * *

Мужчина в маске чувствовал, как противная мелкая дрожь медленно поднимается от кончиков пальцев все выше и выше, захватывая ладони и запястья, как такой же противной судорогой сводит челюсти, а ледяной озноб пробегает вдоль позвоночного хребта. Ему было страшно, по-настоящему страшно, и в то же время его терзала лютая, мучительная ненависть.

Он ненавидел самого себя, женщину, которую осторожно вел по узкому проходу с низким дугообразным потолком, поддерживая правой рукой под локоть, мастеров, когда-то сделавших этот самый проход, скупо освещенный масляным фонарем, зажатым в его левой руке, но еще больше ненавидел того, к кому они направлялись.

Всякий раз, думая об этом человеке, он испытывал не только огромную, беспредельную злобу, но и такой же страх.

И точно такую же, если не большую, любовь и преданность.

* * *

Правитель Ригун негромко произнес «Аминь!», в последний раз осенил себя крестным знамением и, опершись ладонью о пол, поднялся на ноги. В левом колене опять громко хрустнуло, острая боль заставила невольно охнуть и поморщиться. Не сдержавшись, Ригун злым шепотом помянул лейб-медика Арада, бессовестного шарлатана и бездельника, не способного к тому, что доступно даже неграмотному деревенскому знахарю, и тотчас, спохватившись, еще раз перекрестился:

– Грешен, каюсь!

Испуганному Правителю показалось, что суровые лица богов-хранителей и святых угодников на какой-то миг стали еще строже перед тем, как расплыться, задернувшись смутной полупрозрачной пеленой.

Неужели ничего нельзя сделать? Конечно, он уже давно не юноша, но далеко не стар, ему всего сорок пять, разве это возраст для мужчины! Сколько людей даже в куда более почтенных летах не испытывают никаких проблем со зрением или с суставами… Почему же он, Правитель Империи, не входит в перечень этих счастливцев? Ведь его дед до седых волос сохранил орлиную зоркость и ежедневно на равных упражнялся с лучшими мастерами меча! Ну, положим, фехтовальщики могли не особо усердствовать, помня о сане и возрасте Правителя, однако дед-то ловко орудовал тяжелым клинком и быстро передвигался, наступая и отступая, значит, с суставами у него было все в порядке!

Хотя, конечно, куда ему до деда…Неужели Норманн допустил бы хоть слабое подобие того чудовищного бардака, в котором очутилась Империя! Да ни за что на свете! Дед в два счета скрутил бы в бараний рог всю эту шайку мятежников, прохвостов и казнокрадов. У него они знали бы свое место, их даже в страшном сне не посетила бы мысль, что приказы Правителя можно не исполнять.

А тот, кому в недобрый час эта мысль все-таки пришла бы в голову, очень скоро оказался бы перед плахой. И ни одна высокородная сволочь не рискнула бы встать на его защиту, крича о привилегиях высшего сословия и дворянской солидарности…

Да, дед правил железной рукой, поэтому были и недовольные, и несправедливо обиженные: ведь только боги без греха, а любой смертный человек может ошибиться. Но подавляющее большинство подданных благословляло его имя. Теперь же все наоборот: довольных людей можно пересчитать по пальцам. Разбойники и воры окончательно распоясались, потеряв всякий страх, – виноват Правитель. Чиновники, лишившись последних остатков стыда и совести, вымогают взятки буквально на каждом шагу – виноват Правитель. Дворянство, позабыв о своем долге, пустилось во все тяжкие, изнуряет низшие сословия непомерными податями – снова виноват Правитель. Члены Тайного Совета… ох, хоть об этом лучше не думать, к чему лишний раз терзать душу!..

Но как не думать, если перед глазами до сих пор неотвязно маячит толстая наглая рожа графа Лемана, а в ушах звенит его издевательский голос – высокомерный, противный донельзя, который можно возненавидеть за один южный акцент, еще и усиленный из-за одышки:

– Безусловно, если Правителю угодно, он может считать себя главной особой Империи…

Милостивые боги! Как ненавидел он его в эту минуту, этого мерзкого наглеца-южанина, чувствующего за своей спиной поддержку двух самых крупных и богатых провинций. Как хотел стать подобным своему деду, чтобы увидеть панический страх в этих глазках, заплывших жиром, чтобы услышать пронзительный визг, когда грузную тушу Лемана растянут на дыбе в допросной камере… Но что толку мечтать о несбыточном!

Проклятый южанин прав: он до сих пор носит корону Правителей и восседает на троне предков только потому, что члены Тайного Совета грызутся, словно пауки в банке. Будь у Лемана больше сил и влияния, трон и корона достались бы ему, и мерзкий толстяк даже не считает нужным скрывать, насколько страстно он желает этого. Но высшее дворянство из северных провинций скорее удавится, чем покорится южанину; оно столь же страстно хочет посадить на трон своего земляка, графа Шруберта, занимающего должность Хранителя Печати. Те же, кто еще не примкнул ни к той ни к другой партии, ведут себя, как продажные девки, бесстыдно предлагая свои голоса тому, кто обещает больше заплатить… Какой позор! До чего докатилась Империя! Случись невероятное: оживи Норманн и потребуй отчета, – он не решился бы даже взглянуть деду в глаза, не то что произнести хоть слово в свое оправдание.

И эти наглые, бесстыжие люди еще смеют открыто проявлять высокомерное пренебрежение к графу Хольгу, единственному члену Тайного Совета, которого по праву можно назвать образцом человеческих добродетелей и дворянской чести. Они неустанно, за спиной графа, твердят, что им зазорно – зазорно! – находиться в его обществе. Дескать, благородный человек должен как огня избегать всяких недостойных занятий вроде чтения ученых трактатов, изобретательства, торговли и прочих дел, марающих высокое звание дворянина…

Продажным прохвостам, невежественным себялюбцам и бесстыдным интриганам, видите ли, зазорно находиться в обществе умного, честного человека! Правильно говорят в народе: иному плюнь в глаза – все божья роса.

Ох, как же он устал, как все надоело! Стоит ли удивляться, что со здоровьем большие проблемы: суставы разламываются от мучительной боли, зрение ослабло, нервы никуда не годны. Микстуры лейб-медика приносят лишь временное облегчение… К счастью, есть средство, которое действует с волшебной безотказностью.

Ригун не отрываясь смотрел в дальний угол спальни, где начинался хорошо знакомый ему проход, закрытый дверью так искусно замаскированной, что посторонний человек никогда бы ее не заметил. Он чувствовал, как в нем нарастает возбуждение.

Ее должны привести с минуты на минуту.

Ему пришлось очень долго ждать…Что же, иной раз даже Правителю приходится набираться терпения и смирять желания плоти. С тем большим удовольствием он прибегнет к этому средству сейчас. Жестокое нервное напряжение последних дней властно требовало разрядки.

Глядя на то место, где была дверь, он нетерпеливо ждал, когда за ней послышатся шаги – мужские и женские.

* * *

Хотя ароматизированный платочек был плотно прижат к ноздрям, от чудовищной вони кружилась голова, а плотный ужин, недавно съеденный, настойчиво просился обратно. Леман запоздало сообразил, что надо было либо спуститься в подземную тюрьму позже, когда яства переварятся как следует, либо все-таки прислушаться к совету надоедливого лекаря, твердящего с маниакальным упорством о пользе разумного воздержания…

Третий вариант – перевести особо охраняемых узников в более пристойное помещение – даже не приходил ему в голову. Тот, кто носит графскую корону Леманов, всегда разумно строг, а если надо, то и суров, – такие мысли без устали внушал ему покойный отец.

В конце концов, неужели эти негодяи заслуживают жалости? После всего, что вынесла по их вине несчастная Империя?!

Граф, сидя у входа на специально сделанном для него табурете, особо крепком и массивном, чтобы, упаси боги-хранители, не подломились ножки, с нескрываемым презрением и ненавистью оглядел две человеческие фигуры. Неописуемо грязные, в рваных полусгнивших лохмотьях, заросшие столь же грязными, спутанными волосами. В пляшущем свете факелов их изможденные лица выглядели еще более убого и омерзительно. Тускло поблескивали заржавевшие цепи и ошейники, а также прутья решетки в полу над выгребной ямой.

Тому, кто попадал в особую камеру, выхода на волю уже не было. И солнечного света он тоже никогда больше не видел. Две дыры – одна в потолке, через которую на веревке спускали корзину с продуктами и водой, другая – в полу, для отправления естественных надобностей, а также крепкая дверь, через которую его однажды впихивали внутрь, а потом выносили наружу, когда милосердная судьба наконец-то прекращала мучения, – вот и все. Ни стола, ни скамейки, ни даже лежака. Спальным ложем ему служила охапка гнилой соломы, которую, правда, время от времени заменяли – не из великодушия, а просто для того, чтобы не помер слишком быстро. Но в подвальном холоде и сырости новая солома недолго оставалась сухой.

Однако цепями к настенным кольцам даже таких узников не приковывали. Все-таки боги-хранители могут разгневаться, посчитав подобное обращение чересчур жестоким.

Этих – приковали. Много лет назад, еще в годы правления деда нынешнего Лемана. И к тому же дед не удовольствовался ни заверениями святых отцов, что серебро в определенных пропорциях лишает проклятых магов способностей к проведению ритуалов, ни клятвами алхимиков, что в сплав, из которого изготовили ошейники, было добавлено как раз то самое, точно рассчитанное количество серебра… Он принял дополнительные меры предосторожности.

Ведь всем известно, что любому магу для боевых заклинаний нужны обе руки. Правда, архимаг с грехом пополам может обойтись и одной, но только в ритуалах до третьего уровня включительно. Боевая же магия начиналась с четвертого.

Леман, еще раз понюхав платочек, злорадно оглядел грязные культи, торчащие из рваных рукавов. Оба мага были правшами, вот правые кисти им и отсекли. В качестве дополнительного наказания. И не потому, что дед так уж жалел бессчетное количество простого народа, погибшего во времена Великой Смуты (хотя и его владения изрядно обезлюдели, а это уже был прямой убыток!). И не из-за сожженных городов и сел. А из-за того, что множество раз испытывал панический страх, сопряженный с противным и невероятно унизительным чувством собственного бессилия. Он, владыка целой провинции, повелитель над жизнью и смертью низших сословий, один из первых богачей Империи, мог быть в любой момент уничтожен, как самый последний простолюдин!..

Вот этого простить было нельзя. Никогда, ни при каких обстоятельствах. И расплата была страшной.

«Во всяком случае, вы, подлецы, сохранили свои жизни… Хотя, клянусь всеми святыми, едва ли этому рады!»

– Что-то вы плохо выглядите, – усмехнувшись, произнес повелитель Коунта. – Неужели вам дают мало еды? Или она скверная? Если так, пожалуйтесь, я ведь могу это исправить в мгновение ока…

– Господин граф… – начал было один из узников, возраст которого определять на глаз было бессмысленно. Тем более когда речь шла о маге.

– Называй меня как положено: «Ваше сиятельство»! – недовольным голосом перебил его Леман. – «Господин граф» – так ко мне может обратиться только равный по титулу. В крайнем случае барон, но только если он член Тайного Совета или имеет особые заслуги перед Империей. А ты, жалкий, грязный червяк, не имеешь права равнять себя со мною!

Маг медленно покачал головой, тряся спутанными космами.

– Хоть я и низведен до положения червяка, но какое-то самоуважение у меня осталось. Так что или я буду обращаться к вам, как обратился, или не буду разговаривать вообще.

Даже в густом сумраке подвальной камеры, скупо освещенной факелами, Леман заметил, как в глазах второго узника мелькнул панический, животный испуг.

– Брат Хинес, что вы такое говорите… Ваше сиятельство! Ваше сиятельство, умоляю, не гневайтесь: у моего несчастного собрата, видимо, помутился рассудок!

Граф медленно досчитал про себя до пяти, перебарывая вспышку ярости. Истинно великий человек никогда не идет на поводу у инстинктов, никогда не принимает решение второпях, – это тоже внушал ему отец. Тем более что эти негодяи нужны ему. Очень нужны… Во всяком случае, пока. А вот потом, когда необходимости в них больше не будет…

Он перевел взгляд на второго мага, неторопливо осмотрел его с ног до головы, постаравшись, чтобы этот кишащий вшами кусок грязи в полной мере прочувствовал, как мерзко и убого выглядит со стороны и какую тошноту вызывает.

– Разве я разрешал тебе говорить, ничтожество?

Голос Лемана звучал тихо, почти ласково, на лицо наползла добрая улыбка, но глаза источали леденящий, стальной холод.

– Н-н-нетт, ваш-шее сият-тельств-воо… – у мага застучали зубы. Те, которые еще не сгнили и не выпали, раскрошившись.

– Тогда почему ты осмелился открыть свою поганую пасть?

– П-прост-тит-тее…

С видом человека, дивящегося собственному безграничному великодушию, Леман кивнул головой (всколыхнулись толстые, нависшие над нижней челюстью щеки).

– Прощаю, так и быть! А вот что делать с тобой, подумаю… – граф перевел взгляд на Хинеса.

– Что хотите, то и делайте. Может, мучениям настанет конец… Все равно это не жизнь.

Леман презрительно усмехнулся, и Хинес, словно подстегнутый этим, вдруг рванувшись к графу, насколько позволила цепь, заговорил с силой и яростью:

– Мы виноваты, не спорю! Чудовищно виноваты! Если бы вы знали, сколько раз я успел проклясть себя за то опрометчивое решение! Какое горе принесла Империи наша глупость, наша непомерная спесь! Но неужели можно так обращаться с живыми людьми, пусть даже страшно виноватыми?! Зачем вашему деду надо было спасать нас, превратив в калек?! Выдал бы ищейкам Норманна, и дело с концом! Зачем ваш отец продолжал держать нас здесь, в этом вонючем каменном мешке? Зачем держите вы? Неужели сами не понимаете, как это мерзко, как подло, как… – Хинес, переведя дух, пытался найти подходящее по крепости слово, и не смог. – Да, мы тысячу раз заслужили смерть! Ну так убейте нас или казните по любому обвинению, но заставлять людей гнить заживо… Неужели вы не боитесь богов?! Совсем не боитесь?

Второй маг зажал рот ладонью: видимо, чтобы неосторожно не нарушить запрет графа. Но глаза его говорили о многом. Он хотел жить, страстно, беспредельно, – даже здесь. Сгнивая заживо. Лишь бы жить.

Граф, дождавшись конца страстного монолога, медленно поднялся с табурета.

Так, наступил самый подходящий момент. Оба готовы расстаться с жизнью: один с затаенной надеждой, второй – с ужасом. А вместо этого…

– Ты храбр, как я погляжу! Вообще-то и не такого храбреца можно сломать, но у меня на тебя другие виды. Как, по-твоему, зачем я сюда спустился – просто посмотреть на ваши грязные рожи?

– Если бы нам давали побольше воды, они не были бы такими грязными, – огрызнулся Хинес, но в его голосе отчетливо различались и нотки сомнения. В самом деле, зачем мерзкий толстяк приперся сюда?

– Дадут, обещаю. Много. Прямо сейчас. Причем горячей. И даже… – тут Леман, понизив голос, как будто кто-то мог их подслушать, добавил: – Даже мыла дадут. Из моих личных запасов. Слово дворянина.

Узники не мигая уставились на него так, будто им явилось привидение.

* * *

Участок стены, заросший плотным серо-зеленым лишайником, он приметил еще в тот раз, когда шел к воротам усадьбы Хольга, наряженный в костюм бродячего акробата. Тогда же обратил внимание на высокое крепкое дерево с раскидистыми ветвями, одна из которых очень кстати нависала над стеной, почти в этом же месте…

В их ремесле мелочей не бывает: так учил Барон.

Пятно лишайника послужит ориентиром, а ветвь – мостом. Само же дерево, если не удастся подыскать лучшее, вполне может стать наблюдательным пунктом и укрытием одновременно.

Правда, в кромешной ночной тьме, да еще когда ползешь, припав к земле, едва ли разглядишь лишайник, тут зрение не поможет. Но боги мудры: кроме зрения, они даровали людям и другие чувства. В том числе осязание. Даже в полной темноте можно без труда отличить на ощупь гладкий камень от камня, покрытого лишайником.

Абсолютно бесшумно, медленными и строго рассчитанными движениями он распустил узловатую веревку, окрученную вокруг пояса, и извлек из-за пазухи трехпалую «кошку» – железный якорь, обмотанный тряпками. На ощупь, вслепую, нашел кольцо, просунул туда кончик веревки и, вытянув нужный отрезок, обернул и накрепко стянул простым, но очень надежным узлом. Потом поднял голову.

Его глаза, давно привыкшие к ночной тьме, различили, хоть и не сразу, нависшую над стеной ветку.

Теперь предстояло самое трудное: бесшумно раскрутить и точно забросить «кошку», чтобы она не коснулась, упаси боги, ни каменной стены, ни колючей проволоки. Точнее, это можно назвать самым трудным, пока он еще на внешней стороне усадьбы…

Если ему удастся перебраться через стену и попасть на внутреннюю сторону, то все, что он уже сделал, покажется легкой разминкой перед основным выступлением.

* * *

Человек в маске отчаянно пытался унять нервную дрожь.

Он видел, что женщина тоже испугана, но пока еще сохраняет самообладание. Если же она, не приведи боги, инстинктивно почувствует его страх, то наверняка забудет про строжайший приказ держать язык за зубами и заговорит. Или, того хуже, завизжит, заплачет, забьется в истерике. Это будет слишком тяжело вынести, ведь он сделан не из железа, у него тоже есть сердце и нервы. Пока она молчит, ее не так жалко.

К счастью, долгожданная и проклятая дверь уже показалась в конце прохода. Если бы у женщины не были плотно завязаны глаза, она бы ее тоже увидела…

* * *

Правитель Ригун, услышав приближающиеся шаги, инстинктивно подался вперед.

Он весь дрожал от охватившего его желания. В голове мелькнула даже смущенная мысль: пристало ли зрелому мужу вести себя так, словно он помолодел на добрых два десятка лет? Хотя, с другой стороны, нигде не сказано, что глава государства не имеет права на маленькие человеческие радости!

* * *

«Кошка» опустилась с идеальной точностью именно туда, куда нужно, но увы, не бесшумно. Хоть и обмотанная тряпьем, она все-таки что-то весила, поэтому упала на ветку с глухим стуком.

Звук был совсем слабым, едва различимым, но напряженному, как перетянутая струна, Трюкачу показалось, что прямо над ним кто-то ударил пестиком в сигнальный гонг. Он вжался в землю, инстинктивно закрыв голову руками. И далеко не сразу понял, что громкий звук ему просто померещился и потому его жизни еще не суждено оборваться.

Трюкач, стряхнув оцепенение, приподнялся и нащупал свисавшую с дерева узловатую веревку.

* * *

Эрга обладала достаточным опытом, чтобы даже с повязкой на глазах быстро и безошибочно определить: клиент, в постели которого она оказалась, был уже не первой молодости, но еще полным сил. Его торс, довольно крепкий и мускулистый, не имел ни малейших признаков юношеской тонкокостной угловатости, немного «расплылся», как сплошь и рядом бывает с мужчинами средних лет.

И его руки скользили по ее телу уверенно, без лишней бестолковой и неловкой суеты, свойственной тем неопытным юношам, которым она давала первые уроки любви. Пожалуй, слишком уверенно, даже грубовато, но ведь она, в конце концов, не жена ему и не постоянная подружка, чтобы рассчитывать на нежности…

Главное – он явно не из тех, кто может получить удовольствие, только мучая женщину. Уж в этом-то она не ошибется! Так что беспокоиться не о чем. Глупый, непонятный страх, терзавший ее, исчез без следа, и Эрга стала деликатно и ненавязчиво перехватывать инициативу, будто случайно ослабляя нажим рук клиента и направляя их туда, куда нужно, с радостью чувствуя, как знакомое тепло медленно разливается в низу живота.

Она просто-напросто делает свою обычную работу, а этот мужчина ей вовсе не противен, даже наоборот, так почему бы не сделать ее так хорошо, чтобы не только доставить ему наслаждение, но и самой получить его?

И все-таки как жаль, что с ней сейчас не тот добрый незнакомец в маске!

* * *

Трюкач, распластавшись по верху стены, аккуратно наматывал веревку на лапы «кошки».

В глубине парка возвышалась громада трехэтажного особняка, слабо различимая в неверном мерцающем свете двух фонарей, висевших по обе стороны парадной двери, – главная цель их шайки, загородная резиденция графа Хольга.

А гораздо ближе, всего в нескольких десятках шагов, была уже его главная цель – поварня для слуг и стражников Хольга, где всем заправляет молодая кухарка, являющаяся предметом страстных и – увы! – недосягаемых вожделений того самого болтуна, две недели назад изливавшего им душу в трактире…Будь благословенны боги, наделившие глупцов тщеславием и ревностью!

Стражник был уверен, что его бессовестно зажимают по службе. До сих пор даже нашивок младшего десятника не дали, куда это годится? Но главное, кто зажимает-то?! Тот самый сотник, начальник графской стражи, который у него под носом нагло крутит любовь с кухаркой! Ясное дело, боится молодого соперника, старый пень, поэтому до сих пор держит его в рядовых: ведь женщину и в приличные заведения водить нужно, и презенты дарить, а на все это деньги требуются. У него-то денег куры не клюют, может ее подарками задабривать, а рядовым стражникам граф платит совсем не щедро… У-у-у, подлая гадина! Конечно, ребята, это про сотника, не про его сиятельство, упаси боги. Давайте-ка выпьем еще по одной…

Хоть бы паралич его разбил, старого хрена! Как подумаешь, что он чуть ли не каждый вечер прямо в поварне… И откуда только силы берутся, иной молодой не выдержал бы! Сердце просто обливается кровью. Да, да, в той самой поварне, где готовят еду для неблагородных – и для всех стражников тоже, само собой! Как еще покойный Правитель Норманн постановил, чтобы, значит, простые блюда для низших сословий стряпались не в господской кухне, так дед нынешнего графа и построил это помещение. Закон есть закон, а умный он или глупый, не нам рассуждать! Так в этой самой поварне он ее, голубку… Благо и идти далеко не нужно, домик сотника слева от ворот, а поварня справа, каких-то сто шагов. Приходит, сукин сын, аккурат в половине девятого, перед самым ужином, будто бы пробу снять, как ему по должности положено, а сам двери на запор, чтобы никто не застукал, и… Представишь, хоть на стенку лезь. Ребята, хорошие вы мои, дорогие, не поскупитесь, налейте еще, знали бы, как на душе мерзко, словно все коты Империи туда нагадили!

Налили влюбленному дурачку, не поскупились.

Потому что не исполнить последней просьбы человека, приговоренного к смерти, – великий грех…

* * *

Дверь бесшумно распахнулась. Лейб-медик Арад, как и полагалось по протоколу дворцовой службы, вошел первым, остановился, отвесил легкий поклон:

– Приветствую вас, пресветлый Правитель!

Голос, как и поклон, был достаточно почтительный, но все же с хорошо заметным оттенком профессиональной фамильярности. Ведь для медиков даже сильные мира сего – обычные пациенты…

Да уж, попробовал бы он так вести себя с его дедом!

– Привет и вам, – отозвался Ригун, не склоняя головы.

– Имею честь сопровождать вашу августейшую супругу.

Крючконосый тощий человечек в мундире, пышно расшитом золотой нитью, еще раз поклонился и отступил в сторону, освобождая дорогу женщине.

Правителю стоило немалых трудов сдержать свой пыл. Больше всего ему хотелось рвануться вперед и нетерпеливо заключить Тамиру в объятия. Но высокий сан и строгие законы деда – у Норманна было просто маниакальное стремление расписать до мелочей абсолютно все, что касалось высшего дворянства, даже самые интимные стороны жизни – властно приказали оставаться на месте с равнодушно-отстраненным видом.

– Приветствую вас, пресветлый Правитель! – раздался нежный, мелодичный голос, который всегда звучал в его ушах райской музыкой.

– Привет и вам, госпожа Тамира.

На этот раз он склонил голову – вежливо, но едва заметно, как и полагалось.

Милостивые боги, неужели дед не мог обойти своим законотворческим рвением хотя бы супружескую спальню?! Наверное, мог бы… Но тогда он был бы кем угодно, только не Правителем Норманном.

– Я готова исполнить свой долг, пресветлый Правитель.

– Благодарю вас, госпожа Тамира.

Поистине, человеку, способному вынести подобный церемониал в присутствии постороннего, хотя бы и лейб-медика, а потом оказавшемуся в состоянии исполнить этот самый долг, надо поставить памятник при жизни!

Особенно если он перед этим столь долго воздерживался…

* * *

Человек в черной бархатной маске, прислушиваясь к тому, что происходило за тонкой перегородкой, шептал трясущимися губами:

– Милостивые боги и святые угодники, да будут прославлены имена ваши и ныне, и во веки веков… Простите его, умоляю! Он не в себе, он сам не понимает, что творит! Будьте милосердны к грешнику… На него снова нашло безумие!

* * *

Одним богам ведомо, что думали графские тюремщики, спуская в потайную камеру множество корзин, наполненных кувшинами с нагретой водой, и слыша через отверстие ее плеск и ликующие, стонущие вопли, больше похожие на полубезумное рычание. И какие мысли посетили голову графского дворецкого, лично положившего в одну из этих корзин два брусочка ароматного мыла, завернутого в холщовую ткань: чтобы стражникам глаза не мозолить без необходимости. (Ведь по-настоящему хорошее мыло, доставлявшееся из Эсаны, стоило так дорого, что далеко не каждый дворянин мог им пользоваться ежедневно). Может быть, люди Лемана даже решили, что господин то ли пришел в несвойственное ему благодушие, то ли вообще свихнулся.

Но свои мысли они держали при себе. С теми, кто позволял себе распускать язык, властитель Коунта не церемонился.

Во всяком случае, когда через некоторое время граф снова спустился в подвал, ни один человек не осмелился ни словом, ни жестом, ни даже взглядом показать своего недоумения или заинтересованности. Господин приказал – значит, так надо. Дело господское. А их дело – маленькое.

Открывая дверь в коридор, ведущий к особой камере, стражник угодливо доложил:

– Как изволили распорядиться, ваше сиятельство… Приказ исполнен, петли смазаны в лучшем виде! Не скрипят-с!

Леман кивнул с небрежно-равнодушным видом:

– И впредь смазывай, не жди указаний!

– Слушаюсь, ваше сиятельство!

* * *

По деревьям Трюкач отменно лазал еще в детстве. А уж в пору возмужания, когда пришлось зарабатывать на жизнь ремеслом странствующего актера-акробата, эта способность развилась многократно.

После того как он попал в шайку Барона, деревья вообще стали для него лучшими друзьями… Естественно, лишь те, которые годились на роль друзей.

Сколько раз ему приходилось, удобно устроившись в развилке крепких сучьев, следить издалека за приближением ничего не подозревающих одиноких путников, малых обозов, а то и торговых караванов (те, которые шли с хорошей охраной, скрепя сердце пропускали, не потревожив, с другими приходилось изрядно повозиться, но итог всегда был одинаковым)! Или укрываться на них же, среди густой листвы, спасаясь от погони, замерев и превратившись в статую, пока внизу рыскали озверевшие от бессильной злобы стражники либо наемники, подряженные безутешной купеческой родней…

Погубить его могли только две вещи: собственное нетерпение либо следы, унюханные собаками. Но и то и другое исключалось: человек с его тренировкой и опытом мог долгими часами сохранять полную неподвижность, не обращая внимания на судороги в онемевшем теле, а что касается следов – если знаешь хотя бы два-три растения, отбивающих их запахи, так и это не страшно. Трюкач знал около десятка, причем все они в изобилии росли в окрестных лесах и лугах.

А если речь шла об особо важных делах, суливших крупный барыш, то тут уж жаловаться на скупость обычно прижимистого Барона не приходилось: предводитель лично выдавал ему мешочек из промасленной оленьей кожи, который хранил среди самых ценных своих вещей и берег как зеницу ока.

В нем был молотый жгучий перец – недавно появившаяся в Империи вкусовая приправа, стоившая так баснословно дорого, что далеко не каждый дворянин мог употреблять ее ежедневно. Крохотная щепотка, брошенная в лицо противнику – тут главное было не ошибиться с направлением ветра, – мгновенно выводила его из строя, заставляя корчиться в судорогах и дико выть, исторгая потоки слез. Та же щепотка, высыпанная по пути своего отхода, сбивала со следа самую обученную и настойчивую собаку, производя примерно такой же эффект.

Сейчас под его грязно-зеленой курткой на крепком шейном шнурке тоже висел мешочек из промасленной кожи, но с совершенно другим содержимым. От этого порошка зависел весь исход их безумно дерзкого замысла. Теперь оставалось лишь молить богов, чтобы он спокойно провисел на шее вплоть до того момента, когда томимый вожделением сотник опять явится к кухарке «снимать пробу». Иными словами, чтобы его, Трюкача, никто не обнаружил на сравнительно небольшой замкнутой территории, кишащей врагами, причем не только в предрассветной тьме, но и среди бела дня!

Без надежного укрытия об этом не стоило и мечтать. Но он знал, где сможет найти это укрытие, поскольку уже побывал в усадьбе и все осмотрел заранее…

Идти на дело, простое ли, сложное ли, без предварительной разведки – преступная глупость, так наставлял их Барон. Объект обязательно надо изучить, и желательно не только издали, но и вблизи, а в идеале – еще и изнутри.

К счастью, им уже было известно, что единственный сын графа сильно тоскует по безвременно покинувшей этот мир матери и потому Хольг все время озадачен, чем бы развеселить ребенка, – лишний поклон до земли разговорчивому стражнику! Труппа бродячих артистов из провинции, которая постучится в ворота с просьбой разрешить дать представление в этой прекрасной усадьбе, наверняка обрадует заботливого папашу-графа. Ведь клоуны, акробаты, жонглеры и фокусники для того и существуют, чтобы веселить людей! А если графа, паче чаяния, в усадьбе не окажется, то наверняка будет управитель или дворецкий… словом, кто-то из приближенных хозяина, тоже озабоченный состоянием графского наследника.

Само собой, их сначала тщательно обыщут и осмотрят весь реквизит, перетряхнув до последнего лоскутка… да на здоровье: сколько бы ни копались, не найдут ничего подозрительного. Ведь труппа-то будет самая настоящая!

В Кольруд часто приезжают на заработки странствующие комедианты. Перед въездом в столицу они ночуют на постоялых дворах, выбирая самые простые и дешевые. Установить постоянное наблюдение за двумя-тремя такими дворами Барону не составит труда, а потом надо будет только дождаться приезда подходящей труппы, где один-единственный акробат, заменить которого просто некем. Естественно, именно с ним и произойдет неожиданный и крайне неприятный казус: вдруг наступит на гвоздь, проколов ногу, или съест что-то пошедшее не впрок, после чего со страдальческими стонами и руганью не будет вылезать из отхожего места… А еще лучше вовсе бесследно исчезнет, словно его и не было. Так что озадаченному и злому хозяину труппы волей-неволей придется принять внезапно объявившегося безработного акробата, не задавая лишних вопросов. Захочет убедиться в его умении – ради богов, Трюкач в грязь лицом не ударит. А уж когда он намекнет, что буквально в двух шагах от Кольруда есть местечко, где можно неплохо заработать, хозяин труппы наверняка воспримет его появление как подарок судьбы.

Ясное дело, стражники Хольга его тоже обыщут – и точно так же ничего не найдут: ни режущих, ни колющих предметов. Их он прихватит немного позже, когда явится в усадьбу ночью и без пестрого трико…

Он тогда, во время представления, не только ходил по натянутому канату, жонглируя булавами, не только крутил сальто и демонстрировал чудеса гибкости, срывая дружные и вполне заслуженные аплодисменты, – он прежде всего наблюдал. Или, как говорил Барон, обожавший всякие мудреные словечки, без которых простой человек как-то ухитряется обходиться всю жизнь, проводил рекогносцировку. Ох, далеко не сразу язык научился выговаривать подобное без запинки!

Он осматривал и запоминал все так тщательно, как только мог, но старался по возможности реже поворачиваться в ту сторону, где сидел маленький курчавый мальчик в бархатном костюмчике и начищенных башмачках с золочеными пряжками, который отбил все ладоши, хлопая ему, Трюкачу, и громко, от души, кричал: «Браво!»… Потому что, когда ему все-таки приходилось смотреть на этого ребенка с красивым добрым лицом и большими печальными глазами, сердце невольно сжималось от жалости.

Ведь приговор, вынесенный Четырьмя Семействами, гласил: пощады не давать никому, не делая скидок ни на пол, ни на возраст.

Его цепкий взгляд приметил все, начиная с расположения построек, прежде всего – той самой поварни. Особое же внимание он уделил деревьям.

Подходящее по всем статьям дерево росло как раз между поварней и стеной ограды.

* * *

Эрга, взмокшая и тяжело дышащая, чувствовала приближение хорошо знакомой волны, которая вот-вот накроет ее, подхватит и понесет, беспомощную, утомленную, не имеющую ни сил, ни желания сопротивляться. Она выгнулась всем телом, запрокинув голову с разметавшейся гривой золотистых волос, а из груди вырвался глухой, протяжный стон.

Мужчина тоже застонал и, ненадолго отстранившись, снова ворвался в ее горячее, набухшее лоно, действуя с такой дикой, первобытной страстью и силой, что у Эрги перехватило дыхание. Она жадно глотала воздух пересохшим ртом, готовая с головой провалиться в омут неистового блаженства…

Но волна исчезла, прокатилась где-то в стороне, не задев даже краем, потому что страх внезапно вернулся и заполнил каждую клеточку ее тела. Смертельная опасность, мерещившаяся ей, существовала на самом деле, женщина с таким опытом, как у нее, просто не могла ошибиться.

И эта опасность исходила от клиента. С беспощадной ясностью Эрга вдруг поняла, что все это время мужчина представлял, будто овладевает другой женщиной, оказавшейся в его полной власти. Наверняка такой же натуральной блондинкой, молодой, с безупречной фигурой, очень похожей на нее…

Женщиной, которую он прежде безумно, беспредельно любил, а потом с еще большей силой возненавидел.

* * *

Два человека, по-прежнему заросшие и прикованные к стальным кольцам, но чистые (на полу камеры до сих пор стояли лужи, поскольку грязно-мыльная вода слишком медленно всасывалась в выгребную яму), не веря своим глазам, смотрели на предметы, которые Леман принес в небольшом мешке. Их рты приоткрылись, отчетливо показав, что зубов там осталось не так уж много.

Граф, выбрав на полу камеры местечко посуше, носком сапога разбросал в стороны солому, потом поочередно выложил туда магическое зеркало, магический шар, восковые витые свечи, мел, ритуальный платок, жаровню, узелок с травами, узелок с древесным углем и огниво… Склоняться к полу из-за огромного живота ему было нелегко, и он мысленно шептал не самые благочестивые слова, не забывая при этом краем глаза следить за узниками: а ну как набросятся?! Подпихнуть бы ногой, с безопасного расстояния… но нельзя: для них это чудовищное святотатство. Откажутся проводить обряд, хоть грози самыми лютыми пытками… Волей-неволей пришлось рискнуть.

Но маги, одетые в чистые, хоть старые и залатанные рубахи и штаны вместо прежнего гнилья, потрясенные до глубины души, только смотрели, не мигая, на священные предметы, и их губы беззвучно шевелились, а в глазах стояли слезы.

* * *

Это было ужасно, просто ужасно. Кто бы подумал, что и с ним, Правителем, может случиться такая неприятность, самая печальная и горькая для мужчины!

Он не решался смотреть на жену, чуть не плача от жестокого разочарования и унижения.

Тамира, ласково коснувшись его пылающей щеки, прошептала:

– Не надо, дорогой, ты ни в чем не виноват… Это все из-за меня. Ты просто испугался, что сделаешь мне больно.

Ригун был благодарен ей за эту спасительную ложь. И благодарен темноте, скрывавшей его сконфуженное, покрасневшее лицо.

Хотя можно ли назвать это ложью?

Последние роды, когда они наконец-то дождались появления на свет живого ребенка, чуть не отправили Тамиру к их несчастным первенцам и к давно почившим предкам. Он никогда не сможет забыть те ужасные дни и ночи, когда жена находилась на тончайшей грани, отделяющей мир живых от царства умерших. Даже вид сморщенного красного личика сына, его плоти и крови, вызывал не восторг, а глухую, инстинктивную злобу: ведь именно из-за него он мог лишиться своей любимой.

Боги были милостивы, и Тамира поправилась. Но, как смущенно объяснил ему лейб-медик, роды протекли так тяжело и дали такие осложнения, что об интимных отношениях придется надолго забыть. По крайней мере на ближайшие три месяца, а возможно, и на гораздо более длительный срок.

– Пресветлый Правитель, другого выхода нет…. У вашей августейшей супруги… э-э-э… ну, попросту говоря, там порвано все, что только могло порваться, да еще самым… э-э-э… серьезным образом. Не припомню, когда мне в последний раз приходилось видеть такую ужасную картину, а уж я, поверьте, насмотрелся до… Кх-ммм! Прошу извинения, пресветлый Правитель, если я позволил себе лишнее.

Неверно истолковав ужас, исказивший лицо Ригуна, лейб-медик вкрадчивым голосом добавил:

– Понимаю, пресветлый Правитель: столь долгое воздержание тяжело перенести… да и вредно для здоровья, это я говорю как врач! Но ведь ничто не мешает вам осчастливить какую-нибудь достойную девицу из хорошей семьи…

– Вон отсюда! – топнув ногой, впервые в жизни заорал Ригун.

Крючконосого человечка как ветром сдуло. Он решился показаться ему на глаза лишь через два дня и поклялся всеми святыми, что им руководили только самые добрые намерения и забота о драгоценном здоровье Правителя, которое так важно для всей Империи!

Ригун сухо поблагодарил его за эти добрые намерения, велел больше никогда не заводить разговор на подобную деликатную тему и заботиться только о драгоценном здоровье супруги Правителя.

Это было почти полгода назад, и с тех пор, хотя природа много раз властно напоминала о себе, он не притронулся ни к одной женщине. Поступить так значило предать Тамиру. Настоящая любовь при разлуке становится только крепче – в этом он был уверен, как в заповедях Священной Книги. К тому же раз боги создали человека по своему образу и подобию, он просто обязан руководствоваться не только инстинктами, но и более возвышенными чувствами.

Когда Арад наконец сообщил ему, что Тамира снова может возлечь на его ложе, он был счастлив и просто сгорал от нетерпения… Огорчало лишь непрошеное вмешательство дворцового астролога, составившего гороскоп, по которому самый благоприятный момент для их близости выпадал на гораздо более позднее, чем обычно, время, чуть ли не перед рассветом. Досадно, слов нет, но мэтр Набус – признанный специалист, ему виднее, что говорят звезды. Он ждал почти шесть месяцев, неужели не подождет шесть лишних часов?

И надо же такому случиться, чтобы проклятые слова лейб-медика: «там порвано все, что только могло порваться», всплыли в памяти в самый неподходящий момент, когда он только начал входить в нее, такую желанную и любимую, принявшую его с привычной покорностью служанки! Правителя словно ударило по голове мягким, но увесистым предметом. Разыгравшееся и не в меру богатое воображение нарисовало ему ужасную картину: как едва зажившая нежная плоть жены снова рвется под его грубым напором, истекая кровью. Леденящий озноб пробежал по всему телу, и в следующий же миг он почувствовал, что охватившее его возбуждение исчезло без следа.

И даже когда он успокоился, ни новые ласки, ни деликатная помощь Тамиры не вызвали повторного прилива мужской силы.

* * *

Спрятав обмотанную веревкой «кошку» в развилке веток, Трюкач осторожно добрался до ствола и, цепко обхватив его ногами, стал спускаться на землю.

В половине девятого вечера будет уже достаточно темно. То дерево, которое он облюбовал, на котором ему предстояло просидеть почти шестнадцать часов, растет совсем недалеко от поварни, и когда он покинет его, густая крона даст дополнительную тень, а главное, укроет от глаз караульных на вышке.

Можно смело биться о заклад: влюбленная парочка предается своим утехам не рядом с пышущей жаром плитой. Конечно, странностей и извращений в мире хоть отбавляй, но все-таки это не лучшее место для такого же жаркого времяпровождения! Если рассуждать чисто логически, – ох, как же любит это слово Барон! – они должны заниматься этим самым делом где-то в другом месте. Например, в соседнем помещении. Не может же графская поварня, хоть и предназначенная для низших сословий, состоять из одной-единственной комнаты!

А это значит, что емкости с готовой пищей для слуг и стражников хоть ненадолго, но останутся без присмотра…

Скорее всего, и окно будет открыто, ведь если плита раскалена, то без проветривания просто не обойтись! Впрочем, если оно даже окажется запертым, человеку с его опытом и умением отодвинуть защелку – пара пустяков.

Порошок не имеет ни вкуса, ни запаха: так клятвенно, чуть не крестясь, утверждал ученый алхимик, изготовивший его. Точнее, какой-то запах все-таки присутствует, но он настолько слаб, что надо обладать поистине собачьим нюхом, чтобы учуять его в горячей пище, которая вдобавок наверняка будет обильно сдобрена чесноком, пахучими травами и прочими благословенными добавками, перебивающими любой посторонний аромат.

Что же, болван стражник, расписывая достоинства ненаглядной «голубки», не забыл упомянуть про ее кулинарный талант. Дескать, стряпня такая вкусная – ну, просто пальчики оближешь, а ароматы… Слюна в рот так и набегает, настолько приятный да ядреный дух идет от ее похлебок и прочих блюд. Ни чесночку, ни травок разных не жалеет, умница, да и чего их жалеть, коли они графские!

Действительно, чего жалеть-то…

Интересно, пощадит ли Барон хотя бы эту глупую кухарку?

Едва ли. Хоть их предводитель, надо отдать ему должное, никогда не страдал излишней кровожадностью, – не то что чертова Малютка! – пойти против воли Четырех Семейств он не рискнет.

Решение главарей четырех самых крупных и влиятельных шаек Империи было кратким и суровым: никакой жалости! Загородная усадьба Хольга должна быть уничтожена вместе со всеми обитателями. Вся Империя должна получить наглядный и поучительный урок…

Граф Хольг сам выбрал свою судьбу, сделав это дьявольское изобретение, а главное, поставив его производство на широкую ногу. За последние три месяца доходы Четырех Семейств упали в несколько раз: множество домов и усадеб оказались за колючими заборами, скрытно проникнуть туда стало просто невозможно, разве что с помощью подкопа. Но попробуй-ка бесшумно вырыть лаз нужной глубины и ширины – семь потов прольешь, да и неправильно это, не по божьим заповедям и не по кодексу воровской чести… Либо ты вор, либо землекоп, а если и то и другое сразу… Тьфу!

А резать чертову проволоку – своими руками поднять тревогу. Она же лопается с таким громким звоном, что самый глухой сторож услышит… Именно благодаря этой особенности «проволока Хольга» и пользуется таким спросом!

Создавшееся положение стало совершенно нетерпимым.

Графа пытались предостеречь, еще когда по улицам Кольруда загрохотали первые уродливые «деревянные бабы» с колючей проволокой. Ему регулярно подбрасывали письма, сначала уговаривая по-хорошему, взывая к его благоразумию и дворянской чести: ваше сиятельство, каждый должен заниматься своим делом, член Тайного Совета – корпеть над государственными бумагами, воры – обчищать чужие дома и карманы, так исстари повелось, зачем же рушить устоявшийся порядок и позорить свое высокое звание? Потом решили сыграть на его алчности: если все дело в деньгах и вам ради них не жалко тревожить вечный покой вашего папеньки, светлая ему память, так мы готовы сами вам платить, будем честно отстегивать согласованную долю, только, ради богов-хранителей и всех святых, прекратите выпускать свою проклятую проволоку! Под конец пришлось прибегнуть к самому впечатляющему аргументу: если тебе, придурку и козлу безрогому, наплевать на семейную честь и память об отце, то подумай хотя бы о собственном сыне, он у тебя еще совсем маленький… Это не угроза, а честное предупреждение: раз не жалеешь наших детей, обрекаешь на голод и нищету, мешая их отцам заниматься своим ремеслом, то и мы не пожалеем твоего ребенка.

Хольга ничего не проняло. Заказы на «деревянных баб» поступали непрерывным потоком, и графские мастерские продолжали работать круглосуточно.

Тогда-то Четыре Семейства и вынесли графу приговор. Беспощадный, окончательный и не подлежащий обжалованию. Вопрос заключался лишь в том, как привести его в исполнение…

Ноги Трюкача коснулись мягкой густой травы. Присев на корточки, он замер, напряженно вглядываясь и вслушиваясь в темноту. Потом, выждав время, бесшумно двинулся к выбранному дереву, смутно черневшему прямо перед ним.

В пустом животе чуть слышно заурчало, и он выругал себя за то, что слишком усердно думал о глупой кухарке и ее кулинарных способностях.

Трюкач уже третьи сутки ничего не ел и не пил, только смачивал губы и полоскал рот. Для человека, которому предстоит целый день неподвижно просидеть на дереве, скрываясь в листве и переплетении мелких веток, замерев и уподобившись безжизненному истукану, отправление естественных надобностей – непозволительная роскошь. Впрочем, голод он переносил очень легко и мог без особых проблем выдержать куда более длительный пост, а вот жажда…Но на что только не пойдешь, когда на кону такие ставки!

Четыре Семейства от отчаяния решились на неслыханный шаг. Главарям всех мало-мальски серьезных шаек, орудующих в Кольруде и провинциях, было объявлено через проверенных людей: того, кто исполнит вынесенный графу приговор, примут как равного в их благородное общество. С этого момента в Империи будет Пять Семейств, со всеми вытекающими последствиями, в том числе и касательно дележа доходов.

Гром средь ясного неба не произвел бы большего впечатления. От открывшейся перспективы кружилась голова и сладкой истомой сдавливало грудь. Главари шаек, забросив все дела, даже самые важные, взялись за непривычную им умственную работу. Целый месяц кипели жаркие споры, составлялись самые нелепые и фантастические планы, а потом все потихоньку, как бы само собой, заглохло.

Вот тогда-то и подвернулся в трактире болтливый стражник… После беседы с ним Трюкач помчался к Барону, и почти сразу же несколько постоялых дворов у въезда в Кольруд были взяты под круглосуточное наблюдение. Когда через неделю подвернулась подходящая труппа провинциальных лицедеев, из нее быстро и бесследно изъяли акробата. На следующий день она дала представление в графской усадьбе, и ей достались, помимо оговоренных денег, бурные аплодисменты, изрядную часть которых по праву заслужил новый акробат. Хозяин труппы просто светился от радости: подобная удача выпадает нечасто, да и фраза: «…а вот когда мы с большим успехом выступили перед его сиятельством графом Хольгом…» впредь будет действовать магически, увеличивая размер гонорара.

Наверное, он потом долго и витиевато ругался, проклиная конкурента, который переманил такого искусного мастера: так объяснил свой внезапный уход Трюкач. Просто исчезнуть, не попрощавшись, было рискованно, ведь пропажа двух акробатов подряд наверняка вызвала бы ненужные подозрения и сплетни.

Получив подробный отчет и еще раз хорошенько все обдумав, Барон приказал ему, Малютке и Одноглазому устроить «репетицию». А после того, когда она успешно прошла, связался с Четырьмя Семействами и сообщил, что берется за исполнение приговора, вынесенного Хольгу.

И с этого момента пути назад уже не было. «Сказал – отвечай за сказанное» – этот закон в преступном мире Империи соблюдался свято…

* * *

– Брат Хинес, я до сих пор как в бреду… Ах, смели ли мы надеяться, что еще хоть раз прикоснемся к нашим святыням?

– Я тоже очень взволнован, брат Веллан. Не передать словами, что я чувствую! Пусть этому жирному негодяю простится хоть часть грехов за то блаженство, которое он нам доставил, сам того не ведая и не желая… Ну, а моя душа так запятнана, что один лишний грех уже ничего не решит. Абсолютно ничего…

– О чем ты, брат Хинес? Прости, я не понимаю…

– О том, что я будто бы увидел его на Троне Правителей.

– Так ты… – второй узник, которого звали братом Велланом, изумленно ахнул, прижав ладонь к впалой, мертвенно-бледной щеке. – Неужели… Но, брат мой! Это же… Это хуже, чем святотатство! Я же задал тебе всего каких-то полчаса назад вопрос: знаешь ли ты, что ждет мага, сказавшего неправду? И ты ответил: знаю!

– Ну, если рассуждать строго формально, я не солгал… – Хинес усмехнулся, вдруг став удивительно похожим на проказника-студиозуса, подшутившего над строгим профессором. – Я ведь сказал: вижу на троне очень большого, крупного человека! Он известен всей Империи, он прославлен, его имя известно всем, он говорит с южным акцентом… Как идет ему Корона Правителей, сияющая на его благородном челе! Разве я виноват, что самодовольный толстяк отнес эти слова на свой счет? Что он решил, будто я или постеснялся, или побоялся сказать слово «жирный», заменив его словом «крупный»?

– Так значит…

– Я действительно смотрел в магический шар. И видел очень крупного, рослого человека. Он говорил с хорошо различимым акцентом – не совсем понятно, правда, с корашанским или коунтским… Но точно с южным. Так я и сказал, не солгав ни на полслова. Только это был не Леман!

– Но ты же не разубедил его!

– А разве он спрашивал? – озорно усмехнулся Хинес.

– Ну, не знаю… Просто не знаю, что и сказать! – в полной растерянности бормотал Веллан. – Ввести в заблуждение заказчика священного ритуала!

Хинес пожал плечами. Улыбка медленно сползла с его лица.

– Знаешь, брат… Я не настолько наивен, чтобы верить, будто он нас выпустит! Но, оказывается, жизнь еще не совсем опротивела. Сегодня я специально злил его, чтобы поскорее умереть. А теперь уже смерть не манит. Подумай только, как мало надо отчаявшемуся человеку, чтобы он снова захотел жить! Всего-то смыть с себя многолетнюю грязь, скинуть мерзкие гнилые лохмотья… Почувствовать себя человеком, пусть даже одноруким калекой, в цепях и ошейнике… Так что попробуем поводить его за нос, сколько сможем. А там видно будет…

* * *

Правитель долго не мог заснуть, нервно размышляя о причинах столь неприятного сюрприза. Неужели это первый признак надвигающейся старости? Но ведь ему всего сорок пять! Вот дед даже в весьма почтенных годах…

Милостивые боги, ну зачем все время сравнивать себя с дедом, вечный ему покой и светлая память! Наверное, просто накопилась усталость, да еще пришлось так сильно понервничать на последнем заседании Тайного Совета. Проклятый Леман! О боги, явите милость, сделайте так, чтобы мерзкого толстяка хватил апоплексический удар от обжорства!

Конечно, грешно желать зла человеку и собрату по вере. Но подлый южанин сам виноват, он вывел бы из себя даже святого.

Кажется, лейб-медик когда-то говорил о долгом воздержании. Дескать, это вредно с лекарской точки зрения… Так, может быть, причина именно в этом? Хоть и неловко, а делать нечего, придется его расспросить. Конечно, не напрямую, как-нибудь деликатно, иносказательно.

* * *

Выбранное дерево было прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки. Трюкач нащупал сначала толстый шершавый ствол, затем – высоко расположенную крепкую ветку, которая спокойно выдержала бы большой вес. Он взялся за нее, прикидывая, как половчее подтянуться.

В следующую секунду перед глазами словно вспыхнул сноп ярких зеленоватых искр. Последнее, что уловило угасающее сознание, – мучительную боль в голове чуть выше левого уха.

* * *

Да, он ненавидел эту женщину, в том не могло быть сомнений. А сейчас точно с такой же силой ненавидел ее, Эргу, потому что в его глазах они были единым целым.

Поведение клиента внезапно и пугающе переменилось, движения стали резче и грубее, он яростно захрипел, в спертом воздухе пахнуло его кисловатым, удушливым потом.

А потом ее лицо вдруг обожгла такая пощечина, что она громко вскрикнула от боли. В следующую секунду он, перестав опираться на руки, упал на нее всей тяжестью своего крупного, безжалостного тела.

Мужчина буквально вдавливал Эргу в плотную перину, как будто хотел расплющить. Он наверняка видел и чувствовал, что женщине страшно и больно, что она задыхается, и это словно подстегивало его, придавая все новые силы. Яростные, могучие толчки следовали непрерывно, один за другим, он вгонял свое орудие на всю глубину, злобно рыча, действуя с остервенением, с бешеной, неукротимой настойчивостью, будто пытался пронзить ее насквозь, разорвать, причинить как можно больше страданий.

Эрга не имела понятия, сколько уже длился этот кошмар. Она давно потеряла счет времени, у нее хватало сил только на то, чтобы инстинктивно глотнуть воздуха, когда давление на грудь хоть немного ослабевало.

Чувствуя, что вот-вот лишится сознания от удушья, она взмолилась о пощаде.

– Заткнись, сука! – раздался бешеный рык, в котором смешались ярость, беспредельное страдание и ликующее торжество. – Не смей жаловаться, сама виновата!

В следующую секунду голова Эрги мотнулась набок от второй пощечины, еще более увесистой, и почти сразу же крепкие пальцы сомкнулись на ее горле.

– Зачем ты это сделала?! – ревел мужчина прямо ей в ухо. – Чего тебе не хватало, тварь?! Я готов был положить к твоим ногам весь мир! Боготворил тебя, а ты… Гадина… Ехидна ядовитая… А-а-а-о-оооо…

Она дико хрипела, тщетно пытаясь позвать на помощь, когда невидимый безумец с протяжным мучительным стоном извергал в нее свое семя. Потом оборвались и хрипы: его пальцы начали сжиматься с неумолимостью стального механизма.

Задыхаясь, теряя сознание, Эрга не слышала ни приближающихся шагов и шума за дверью, ни перепуганного, дрожащего голоса, умолявшего: «…ради всех святых, к нему сейчас нельзя, ты нас погубишь!» А если бы и услышала, то ни за что не узнала бы голоса незнакомца в черной бархатной маске, который растрогал ее до слез своей деликатностью, столь несвойственной покупателям живого товара.

Но вот грохочущие удары в дверь она расслышала отчетливо, несмотря на панический, животный ужас. И разобрала каждое слово, произнесенное громким, уверенным голосом:

– Ваше сиятельство, извольте немедленно выйти! Чрезвычайное происшествие!

Яростный рев голодного хищника, у которого из-под носа утащили добычу, чуть не оглушил ее, затем в освобожденное горло обжигающей струей хлынул воздух, а нестерпимая тяжесть, вдавившая в перину, вдруг исчезла.

Было слышно, как мужчина, изрыгая самую ужасную ругань, торопливо одевается и натягивает сапоги. Потом дверь громко хлопнула, за нею послышались возбужденные голоса и чьи-то крики.

Эрга беззвучно всхлипывала, трясясь и стуча зубами, как в лихорадке. Слезы катились ручьем, насквозь промочив черную повязку, закрывавшую ей глаза. Она была настолько перепугана, раздавлена и опустошена, что не решилась ее снять, не посмела прикоснуться к саднящему горлу, не догадалась сдвинуть ноги, по-прежнему широко раскинутые и согнутые в коленях.

До нее даже не дошло, что она минуту назад чудом избежала смерти.

Глава II

Граф Хольг, самый богатый человек в Империи, кавалер ее высших орденов и член Тайного Совета, чувствовал, как в нем клокочет страшная, на грани безумия, ярость.

Его привычный мир, где всему было отведено свое место, все подчинялось строгому и неукоснительному распорядку, разлетелся вдребезги. И это произошло из-за двух олухов, жалкие жизни которых он мог отобрать в любой момент: по закону дворянин, имевший титул графа, мог не только награждать людей низших сословий, но и вершить над ними суд и расправу, вплоть до смертной казни, ни у кого не спрашивая дозволения.

И они знали это! Но все-таки осмелились, безумцы, ничтожества…

– Ваше сиятельство, я не мог остановить его! – пролепетал, еле шевеля посеревшими губами, дворецкий Ральф, когда взбешенный господин, грозивший нарушителям своего покоя самыми лютыми пытками, умолк, чтобы перевести дух. – Я пытался помешать, боги свидетели! Он ворвался сюда и просто отшвырнул меня, проклятый бугай, невежа…

Трясущиеся пальцы дворецкого теребили рваный кусок черного бархата, в котором нелегко было опознать аккуратную маску.

Глаза графа, налитые кровью, впились в виновника.

Если бы немолодой чернобородый стражник взмолился о пощаде, тоже начал лепетать что-то в свое оправдание или просто испугался – Хольг с бешеным ревом вцепился бы ему в горло, и не нашлось бы в мире силы, способной разжать его пальцы. Но он смотрел на господина по-прежнему спокойным и даже суровым взглядом. И это было настолько необычно, что первый, самый сильный и страшный приступ ярости графа потихоньку стал ослабевать, и в помутненном сознании мелькнула мысль: во имя всех святых и всех демонов, что это означает?!

Словно уловив этот момент, чернобородый произнес:

– Ваше сиятельство, потом можете сделать со мной все что угодно. Но сейчас, если вам дорога жизнь, извольте меня выслушать.

* * *

Человек, сидевший возле небольшого, разведенного на каменном полу пещеры костра, изо всех сил пытался сохранить спокойствие. Но внутри все клокотало. Чтобы не тронуться умом, надо было хоть как-то отвлечься, найти какое-то занятие.

Он уже несколько раз проверял посты, напоминая дозорным, чтобы не теряли бдительности. Потом съел то ли очень поздний ужин, то ли очень ранний завтрак, стараясь как можно дольше пережевывать пищу. Немного подумав, устроил разнос тому, кто занимался стряпней, пригрозив выдернуть неумелые кривые руки и засунуть в то место, откуда растут еще более кривые ноги… Еще раз проверил дозорных, вернулся в пещеру, прошел в дальний угол, задернутый плотным занавесом, присел к костерку и несколько минут смотрел на трепещущие язычки пламени. Это зрелище всегда его успокаивало…

Всегда, но только не сейчас. О боги, удалось ли Трюкачу перебраться через стену?

Ну, и чем еще можно себя занять? Перечитать при свете огня какую-нибудь книгу? Так все они вызубрены наизусть, он может процитировать на спор любой отрывок с любого места…

Если бы было с кем спорить. Его люди книжками сроду не интересовались, что возьмешь с неграмотных мужланов!

Тяжело вздохнув, Барон снова взялся за заточку и без того острого как бритва кинжала.

Вообще-то он зря обругал незадачливого повара: еда была вполне сносной. Но надо же успокоить нервы, перетянутые и дрожащие, будто струны под пальцами музыканта. А лучшего способа, чем придраться к нерадивому подчиненному и сорвать на нем злость, еще не придумали.

Ладно, когда дойдет до дележа добычи, он немного прибавит к его доле, чтобы не обижался понапрасну… Если только будет что делить и кому делить. На кон поставлено все: Четыре Семейства не любят неудачников и не прощают оплошностей. Надо надеяться, что Трюкач не подведет. И ждать, ждать… чувствуя, что медленно сходишь с ума.

Хотя, конечно, есть еще способ для успокоения, очень даже хороший, который нравится и ему, и Малютке. Но они совсем недавно уже прибегли к нему, как только Малютка вернулась в их лесное убежище – слава богам, живая и невредимая. Пережитое волнение всегда действовало на нее возбуждающе, вот и теперь она без лишних слов, с покрасневшим лицом и горящими глазами, быстро увлекла его за полог. Несколько разбойников тут же, будто по команде, уставились им вслед, Барон чувствовал, как их завистливые и ненавидящие взгляды буквально прожигают ему спину.

Хорошо, что хоть Трюкача среди них не было!

Повторно прибегать к этому способу не хотелось. Тут нужна мера, не то на время станешь ленивым и умиротворенным, опять же реакция замедлится, а сейчас это категорически недопустимо. Вот потом, если, дай боги, все пройдет, как задумано!.. Люди шепчутся, что в Кольруде появилась книга, которую святые отцы проклинают прямо во время богослужений, поскольку она просто напичкана картинками, изображающими мужчину и женщину в процессе соития. Причем если хоть половина из того, что об этих самых картинках говорят, правда, то… Святые угодники! Наверное, даже такой ловкий человек, как Трюкач, и тот призадумался бы, сумеет ли пристроиться к даме, приняв столь заковыристую позу.

Хотя будь на месте дамы Малютка, наверняка сумел бы, можно не сомневаться…

Милостивые боги, да что же это такое, куда катится мир?!

Говорят также, что многие почтенные кольрудские матроны словно рехнулись: мечтают хоть одним глазком посмотреть на эти картинки, даже готовы хорошо заплатить за такую возможность. Ясное дело, мечтают втайне от своих законных мужей, а то им влетело бы по первое число: сами боги назначили женщине быть скромной и не проявлять неуместного любопытства в интимных вопросах. Дай бабам волю, в какую бездну разврата провалится несчастная Империя!

Правда, Малютке он все же даст ее почитать, когда раздобудет, – естественно, после того, как сам изучит во всех подробностях. Вот уж за чью нравственность можно не волноваться! Как гласит народная мудрость, что толку запирать двери конюшни, если лошадь уже украли.

А потом они будут долго и усердно проверять, так ли уж трудно воспроизвести эти картинки в жизни…

Отложив оселок, он ласково взъерошил волосы на голове лежавшей рядом женщины, коротко стриженной, маленькой и хрупкой.

– Не надо! – с притворным недовольством оттолкнула она его руку. – Ты уже получил свою порцию. У вас, мужиков, только одно на уме!

Барон, с наигранным равнодушием пожав плечами, отодвинулся.

Но ее глаза, в которых так и мельтешили задорные огоньки, говорили яснее ясного: прояви он деликатную настойчивость, дополнительная порция была бы предоставлена. Малютка всегда охотно предавалась любви, не только отвечая на его желания, но и проявляя инициативу, причем с таким пылом, что ему даже бывало неловко перед своими людьми.

Не потому, что он занимался любовью с совсем молоденькой девчонкой, в сущности, еще ребенком, – в конце концов, знала, на что шла, никто ее силой ни в шайку, ни под одеяло к главарю не тянул! – просто тяжело было видеть бешеную зависть в их глазах и слышать зубовный скрежет… Будь он помоложе и поглупее, лишь пуще возгордился бы и махнул рукой на возможные последствия. Но сейчас было ясно: Малютка не только дарит радость и наслаждение, она также притягивает неприятности, словно железный штырь – молнию в грозу.

Достаточно посмотреть, что она сделала с беднягой Трюкачом. Он хорошо скрывал свои чувства, надо отдать ему должное, но человек не может вечно притворяться, рано или поздно выдаст себя. Вот и потаенные мысли Трюкача теперь видны ему, Барону, так ясно, как если бы он сидел в исповедальне, а Трюкач изливал бы перед ним душу, стоя на коленях.

Этот негодяй страстно, до безумия, хочет завладеть Малюткой, тут нет сомнений. Но пока Барон жив, ему надеяться не на что, следовательно…

Его собственный советник превратился в смертельную угрозу. Человек, ослепленный страстью, сходящий от нее с ума, не может считаться надежным. Веры ему уже нет, он способен на все. Тот же, кто сгорает от страсти к женщине своего главаря, опаснее стократно. А если учесть, что в случае успеха авторитет Трюкача вознесется до небес – ведь план-то придумал именно он! – и у многих членов шайки наверняка возникнут совершенно нежелательные мысли и сомнения…

Допустить этого нельзя ни в коем случае. Поэтому, как ни жаль, но жить Трюкачу осталось меньше суток. Сразу после того, как он откроет им ворота усадьбы Хольга, быстрый и точный удар кинжала отправит его в мир иной. Лезвие войдет точно в сердце, Трюкач не будет мучиться, он даже не успеет понять, что произошло. А уж где именно окажется новопреставленный, на небесах или в преисподней, пусть решают боги. Если судить по делам – тогда, конечно, у рогатых демонов, однако насильственная смерть от руки друга приравнивается к мученичеству, а это совсем другой коленкор…

Вот будет умора, если такой грешник, как старина Трюкач, попадет к святым праведникам! Стоило бы взглянуть на их лица, когда он примется за описание своего «жития».

Потом, разумеется, от него потребуют объяснений, ведь Трюкача любят за веселый нрав, щедрость и пользу, которую он всегда приносил шайке. Но до бунта не дойдет. Его авторитет непререкаем, а богатая добыча ублажит кого угодно. Правда, предводителю шайки, тем более – главе одного из Пяти Семейств, обязательно нужен советник, так велит кодекс воровской чести. Что же, он подыщет себе нового советника, такого же умного, как бедный Трюкач, но степенного, хладнокровного. Лучше всего – в солидных годах и некрепкого здоровьем. Чтобы не заглядывался на Малютку.

То есть заглядываться он, конечно, будет (эта чертовка заставит обернуться ей вослед даже дряхлого старца, ступившего одной ногой в вечность), но в допустимых пределах, проявляя лишь теоретический интерес.

А может, лучше все же не рисковать, знаем мы этих теоретиков… Может, найти того, который… Ну, из этих, которые с мужиками.

Нет, это еще хуже: вдруг, не приведи боги, вместо Малютки советнику приглянется сам предводитель…Тьфу, о чем только приходится думать!

* * *

– Вот что я нашел у него, ваше сиятельство.

Хольг, усилием воли прогнав последние остатки ярости, мешавшей сосредоточиться, внимательно осмотрел предметы, на которые указывал Гумар.

Кинжал в потрепанных, но еще крепких ножнах с завязками. Маленький кожаный мешочек, туго стянутый шнурком. Какая-то скомканная белая тряпка…

Чернобородый стражник, не дожидаясь приказа, рывком развернул ткань во всю длину. Люди, столпившиеся вокруг, не сговариваясь, дружно ахнули: кто от изумления, а кто и от испуга.

Посередине белой (точнее, сероватой от грязи) полосы, похожей на обычную налобную повязку, отчетливо виднелось круглое красное пятно. Это был отличительный знак одной из самых дерзких и удачливых шаек, державшей в страхе весь Кольруд и прилегающие окрестности.

– Банда «Белых повязок»… – прошептал кто-то, с невольным страхом уставившись на пленного.

– У-у-у, собачий сын! – с удивительным для своих лет и комплекции проворством метнулся к разбойнику, занося ногу для удара, пожилой толстяк в форме сотника графской стражи.

– Стоять, идиот! – заорал Хольг, бешено сверкнув глазами.

Ноги толстяка внезапно перестали его держать, будто в них растаяли кости, и он обмякшим мешком повис на руках Гумара.

Никогда граф не говорил с начальником своей стражи таким оскорбительным тоном, тем более в присутствии подчиненных. Никогда не позволял себе повышать голос, да в этом и не было необходимости: ему повиновались беспрекословно, стараясь не вызвать ни малейшего неудовольствия, причем не только за страх, но и за совесть, ибо граф Хольг в равной степени мог внушать людям и панический испуг, и искреннюю любовь, граничащую с обожанием.

Проявлять эмоции в публичном месте, на глазах посторонних, – удел низших сословий. Таково было правило дворянского этикета, которому он следовал неукоснительно. Теперь же его поведение свидетельствовало только об одном: граф не просто рассержен, он разъярен, взбешен до безумия! Святые угодники, что будет… Да ведь головы покатятся…

– Простите, ваше сиятельство! – всхлипывающим голосом залепетал сотник, уже не думая, как позорно он выглядит в глазах собственных стражников. – Боги свидетели, просто не вытерпел, не смог вынести, что какая-то мразь залезла в вашу усадьбу… Умоляю, не гневайтесь на старика за преданность…

– Замолчите сейчас же! И выпрямитесь, перестаньте висеть на стражнике!

Теперь граф не кричал, он произнес эти слова достаточно спокойным голосом, но сотник отдал бы все на свете, чтобы господин продолжал бушевать, бранился и даже ударил его. Потому что этот спокойный голос был гораздо страшнее минувшей вспышки гнева: настолько ясно слышался в нем приговор.

– Кто это такой? – спросил Хольг, указывая на человека в грязно-зеленой куртке, связанного по рукам и ногам, который неподвижно лежал под деревом.

– Не могу знать, ва…ваше сиятельство… – чуть ворочая окостеневшим от ужаса и позора языком, выговорил сотник. – Ра… разбойник… судя по… по повязке…

– Как он сюда попал?

– Не могу знать… Перелез через стену… – сделав немалое усилие, толстяк, каким-то чудом еще не лишившийся чувств, договорил: – Наверное…

– А как же он смог подобраться к стене, минуя забор из проволоки?

– Не могу…

– Довольно! Не желаю слышать никаких «не могу знать»! Я вас для того и держу на службе, плачу хорошее жалованье, чтобы вы знали! И чтобы никакая, говоря вашими словами, мразь не смогла забраться в мою усадьбу. Именно в этом, и только в этом должна была заключаться ваша преданность! А бить ногами оглушенного и связанного пленника – такой преданности мне не нужно, благодарю покорно.

После небольшой паузы граф резко, отрывисто спросил:

– Как могло случиться, что караульные не заметили лазутчика?

– Не могу… Ой, простите старого дурака, ваше сиятельство, чуть не вырвалось… Да я с них, мерзавцев, шкуру спущу, будут знать, как исполнять службу…

– Я заметил его, ваше сиятельство, – внезапно произнес Гумар.

Снова раздался общий изумленный выдох.

– Ты?! – опешил Хольг.

– Так точно. Он перебежал через дорогу и спрятался в яме под кустом, думая, что я его не вижу.

– Но почему… Милостивые боги, отчего ты сразу не поднял тревогу?!

– Тогда он мог бы убежать, ваше сиятельство, ведь проход еще не был затянут проволокой, а этот негодяй очень ловкий и проворный.

– Да, пожалуй, – кивнул Хольг, признавая правоту стражника. – Но когда его затянули, почему ты продолжал молчать? Ведь ему уже негде было скрыться…

– А я скажу, почему он молчал! – раздался вдруг визгливый, пронзительный голос сотника, почуявшего, что надо использовать подвернувшийся шанс отвести от себя гнев господина, сколь бы ничтожным он ни был. – Я все скажу, ваше сиятельство! Он выслуживался, сукин сын! Решил сам, в одиночку, выследить лазутчика, задержать и вам представить: вот, мол, какой я молодец, о благе вашем пекусь, глаз не смыкаю, а все остальные ронга медного не стоят! Он о своей выгоде думал, не о вашей безопасности! А если бы не выследил, если бы упустил, что тогда?!

– Я бы не упустил! – спокойно и уверенно ответил Гумар, окинув начальника взглядом, полным такого ледяного презрения, что более совестливый человек, встретившись с ним, по меньшей мере смутился бы.

– Ах, конечно же! Ты ведь у нас самый умный…

– Похоже, он действительно умнее вас, – прервал вопли толстяка граф. – И не смейте больше открывать рот, пока я не разрешу, понятно? Продолжай, Гумар!

– Слушаюсь, ваше сиятельство. Я заметил его самым краешком глаза, он ведь у меня наметанный, как у всякого охотника-промысловика…

– Так ты что, прежде был охотником? Хотя это неважно… Говори дальше!

– Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, это как раз очень даже важно.

Граф, не привыкший, чтобы люди низших сословий ему противоречили, остолбенел от изумления, а стражники, толпившиеся вокруг, – от испуга.

– Если бы на вышке был не я, ваше сиятельство, – невозмутимо продолжал Гумар, или не обратив внимания на то, какой эффект произвели его дерзкие слова, или попросту не считавший их таковыми, – не миновать бы вам большой беды. Любой другой его бы не заметил. У него были сообщники, мужчина и совсем молодая девушка, переодетая парнем, они устроили драку в стороне от ворот. Хотели, чтобы я отвлекся, а он – стражник ткнул пальцем в сторону пленного – тем временем проскочил бы под самым носом и укрылся в яме. И им это почти удалось: очень уж я не люблю черной ругани, даже от мужиков слушать неприятно, а когда женщины ругаются или, того хуже, молоденькие девушки… А девчонка такое загнула, что не всякая бумага выдержит, на камне высекать надо! Обернулся к ней, кричу, чтобы заткнулась, и тут самым краем глаза вижу: этот красавец прыгает через изгородь и летит к яме, что твой олень, за которым волки гонятся…

– С-сука! – открыв глаза, прошипел пойманный лазутчик, вложив в это короткое слово всю свою бессильную ненависть.

– Ожил наконец-то! – усмехнулся Хольг, стряхнув оцепенение, вызванное дерзостью стражника. В глубине души он понимал, что Гумар был прав. – Ну, говори, негодяй, зачем ты сюда забрался, кто тебя послал?

Трюкач, презрительно сплюнув, подробно и четко сообщил, куда, по его мнению, следует сиятельному графу идти со своими вопросами, кому их задать и чем потом заняться.

Вздох ужаса вырвался из десятков глоток.

Бешеная злоба вновь обуяла Хольга, глаза заволокла мутно-кровавая пелена, а рука метнулась к висевшему на поясе кинжалу. Через мгновение обнаженное лезвие тускло сверкнуло в свете фонарей и факелов. А в следующую секунду занесенное над лазутчиком оружие застыло в воздухе.

Теперь перепуганные стражники не издали ни звука, слишком сильным было потрясение.

Хрипя от ярости, граф попытался высвободить перехваченную руку. Он был крепок, но с тем же успехом мог вырываться из объятий матерого медведя.

– Ваше сиятельство, успокойтесь! Он нарочно злит вас, чтобы получить легкую смерть! – дошел до его сознания голос Гумара.

Мутная пелена стала рассеиваться, а звон в ушах – затихать. Овладевшая графом злоба, затмившая разум, потихоньку отступала.

Гумар снова допустил дерзость, на этот раз неизмеримо большую: он посмел поднять руку на своего господина и повелителя. За это стражник должен был понести суровое наказание. Так требовали устои, на которых зиждился порядок вещей и сама Империя. Но Священная Книга ясно говорила: справедливость является одной из главных добродетелей. А справедливость требовала признать: стражник и в этот раз прав. Убить пойманного лазутчика, хотя бы и за столь тяжкое оскорбление, не подвергнув сначала допросу, было бы непростительной глупостью даже для дворянина самого низшего ранга. Что тогда говорить о графе, члене Тайного Совета, который к тому же…

Хольг мотнул головой, прогоняя остатки бешенства вместе с несвоевременными мыслями.

– Отпусти! – приказал он стражнику. И видя, что тот колеблется, злым шепотом добавил: – Кому говорю! Со мной все в порядке.

Железные пальцы разжались, и граф с трудом удержался от страдальческого стона: запястье саднило так, будто оно побывало в тисках или в капкане.

– Ладно, не хочешь отвечать по-хорошему – ответишь по-плохому, – зловеще пообещал он лазутчику, вкладывая кинжал в ножны. – Говори дальше, Гумар. Значит, ты его заметил и…

– И сразу понял, что дело нечисто, ваше сиятельство. С какой стати человек будет прятаться в яме? Вы уж простите, ваше сиятельство, ту яму давным-давно надо было засыпать, а куст выкопать, чтобы не мешал обзору с вышки. Конечно, это не мое дело…

– Верно, это не твое дело, – подозрительно спокойным голосом произнес Хольг. Только люди, хорошо знавшие графа, могли бы заметить, как дрожат его пальцы, как нервно подергивается красивое мужественное лицо, и безошибочно определить, что он едва сдерживается, чтобы снова не впасть в ярость.

Сотник был из их числа, поэтому тут же встрепенулся, выжидающе уставившись на господина – не разрешит ли выругать невоспитанного невежу, слишком много о себе возомнившего, – и всем видом демонстрируя свое благородное негодование.

– И тем более не мое дело, – договорил граф. – Это прямая обязанность начальника моей стражи, которой он почему-то пренебрег!

По лицу толстяка заструился холодный пот. Не глядя на него, Хольг приказал:

– Продолжай!

– Я, хвала богам, сдержался и виду не подал, что его заметил. А ведь чуть не повернулся к нему, ваше сиятельство, только прежняя выучка и помогла. Для охотника-то терпение – первое дело, попробуй без него зверя добыть! За долгие годы волей-неволей научился не дергаться попусту… В голове все смешалось, одно только было ясно: надо притвориться, будто проморгал его, а уж после разберемся, что к чему. Вот и кричал на ту бесстыжую девку, которая сквернословила, потом оправдывался перед господином старшим десятником Квартом за то, что…

Встретившись с умоляющим взглядом старшего десятника, стражник после краткой запинки продолжил:

– Ну, за то, что отвлекся на тех нищих, стоя на посту. А этот-то, – Гумар вдруг скривил рот в презрительной усмешке, – небось, под кустом сидя, надо мной потешался и думал: повезло, дурачка караульного обвели вокруг пальца, как сопливого мальчишку!

– Не твое собачье дело, что я думал! – зло выкрикнул Трюкач.

– А получилось-то по-другому, это я его вокруг пальца обвел, – пожал плечами Гумар. – Попался наш акробат как миленький!

– Подожди, подожди! Я ничего не понимаю! Какой еще акробат?

– Помните, ваше сиятельство, бродячих артистов, что были здесь на прошлой неделе?

– Конечно помню!

– Так он тоже был среди них. Ходил по канату и всякие штуковины подбрасывал. Я ведь говорил, ваше сиятельство: у меня глаз наметанный, а память пока еще в порядке. Когда оглушил его и связал, зажег фонарь, стал обыскивать, гляжу: а лицо-то знакомое! Это он, даю голову на отсечение.

Пойманный лазутчик с ненавистью выдохнул грязное слово.

– Святые угодники! – воскликнул потрясенный граф, внимательно вглядевшись. – Теперь и я вижу… Точно, он!

– Позволите продолжать, ваше сиятельство?

– Продолжай, Гумар.

– Ну, тут стало яснее ясного: вам грозит опасность. Коли разбойник сначала днем в вашу усадьбу забрался, прикинувшись акробатом, а потом залез ночью – значит, замыслил худое. Кстати, ваше сиятельство, порошок, что в этом мешочке, надо бы лекарю показать или какому ученому мужу. Сдается мне, это яд. А может, сонное зелье…

– Тебе не жить, паскуда! – завопил Трюкач, брызгая слюной. – Барон с тебя шкуру сдерет!

– Может, и сдерет… А может, я сам его обдеру, твоего Барона.

– Кишка тонка!

Стражник смерил лазутчика долгим, оценивающим взглядом.

– Злобишься, будто дикий зверь, а ведь, похоже, ты не такой уж и злой…

Трюкач, прожигая стражника ненавидящим взглядом, набрал воздуху в грудь, чтобы обложить самой черной и заковыристой руганью.

– Признавайся, ты ведь тогда пожалел молодого графа, правильно?! – вдруг рявкнул Гумар, стремительно наклонившись к пленнику.

– Ну и что с того… – начал было лазутчик, но тут же умолк, запнувшись на полуслове и уставившись на стражника с изумлением, к которому примешивался суеверный ужас.

– Что такое? – сразу насторожился Хольг. – При чем тут мой сын?

Стражник медленно повернулся к нему:

– Ваше сиятельство, я все вам объясню, но после. А сейчас, ради всех святых, позвольте мне самому допросить эту гадюку. Одному, без помощников, и чтобы никто не мешал. Клянусь: все выложит как на исповеди.

Граф после недолгой паузы кивнул головой:

– Хорошо. Можете делать с ним все, что сочтете нужным, сотник.

* * *

Человек в черной бархатной маске, наскоро зашитой крупными и неаккуратными стежками (рука, державшая иглу, явно была непривычной к такой работе), ласково обняв всхлипывающую женщину и гладя ее по голове, приговаривал:

– Ну что ты, лапушка, перестань… Все уже позади!

Ни дать ни взять заботливый отец, успокаивающий дочку. Вот только взрослые дочери обычно не показываются отцам в чем мать родила…

– Тебе ничего не угрожает, совершенно ничего!

Рыдающие всхлипы никак не утихали.

– Неужели ты хоть на секунду поверила, что он действительно хотел задушить тебя?! Это была игра, всего-навсего игра! Ты же знаешь, у некоторых мужчин в постели бывают… э-э-э… не совсем обычные желания, фантазии… Да, он немного… как бы сказать… увлекся, но я был рядом, я бы успел вмешаться!

– У-у-уууу! – пронзительно и тоскливо заскулила Эрга, уткнувшись зареванным лицом в грудь дворецкого.

– Ох, да что же это такое… Ну, перестань, прошу тебя, у меня же сердце не каменное!

– И у меня… не ка-аа-менн-ннн….

– Конечно, конечно, лапушка… Ты перепугалась, понимаю! За это – дополнительная плата, целый золотой талар! Тебе, разумеется, а не хозяйке.

Всхлипы утихли.

Эрге было очень страшно. И все-таки голос доброго человека в бархатной маске звучал так успокаивающе, а золотой талар при всех обстоятельствах остается золотым таларом.

Она инстинктивно чувствовала и понимала, что он лжет. Может быть, вначале это действительно была игра, а потом все пошло всерьез, смерть чудом разминулась с нею.

Но надо было убедить себя в его правоте. Потому что в противном случае она уже никогда не сможет заставить себя лечь в постель с мужчиной. В любом клиенте она будет видеть сумасшедшего маньяка, готового внезапно вцепиться ей в горло. И тогда мадам Анни попросту выставит ее за дверь «Белой Лилии» …Что она потом будет делать? Стоять на паперти с протянутой рукой, моля о подаянии?

Другого выхода не было. Конечно же, он прав: клиент просто увлекся, не рассчитал силу… что возьмешь с этих мужчин, грубых, бесчувственных… По крайней мере, она честно заслужила свой золотой талар! Столько не во всякий месяц заработаешь, а тут – сразу!

Синяки на шее сначала надо будет смазывать целебным кремом мадам Анни и слегка припудривать, а потом они и сами пройдут…

Сделав над собой усилие, Эрга подняла голову и сквозь слезы улыбнулась незнакомцу в маске.

– Ну, вот и хорошо! – с нескрываемым облегчением выдохнул он. – Я могу что-то для тебя сделать, лапушка?

– Помогите мне одеться… – смущенно прошептала женщина. – Руки дрожат, сама не справлюсь.

* * *

Граф Хольг, погрузившись в воду по горло, оперся затылком о край ванны и закрыл глаза. Улыбка блаженного облегчения расплылась по лицу. Он медленно приходил в себя, чувствуя, как напряжение и злость покидают его.

Ароматы хвойного масла и сушеных лепестков роз, плававших густым ковром по поверхности воды, полностью перебили запах проклятой шлюхи. Она навсегда исчезнет из его жизни, даже воспоминания о ней будут смыты, подобно тому, как сейчас горячая, приятно пахнущая вода смывает следы, оставленные их близостью на его теле. Одно досадно: дело не удалось довести до логичного и единственно правильного исхода…

Какая жалость, что Гумар появился так не вовремя! Ну что ему стоило задержаться еще хоть на пару минут… Все было бы кончено, а теперь мерзкая баба осталась живой.

Что же, ей повезло, ему – нет. Значит, так было угодно богам! А перед божьей волей каждый должен склониться, не ропща и не сопротивляясь. Ведь наверняка те же боги направили тогда Гумара в его усадьбу проситься на службу…

Если даже эта баба пожалуется хозяйке, ему совершенно ничего не грозит. Никто не сможет узнать, куда ее привозили этой ночью. Ральф был в маске, а сюда она попала через потайной ход, который известен только двум людям: самому графу и его верному дворецкому.

А если каким-то чудом и узнают, кто решится предъявить обвинение члену Тайного Совета?

И главное, в чем обвинять-то? Неужели в том, что еще далеко не старый, здоровый, крепкий мужчина, к тому же вдовец, воспользовался услугами проститутки?!

* * *

– Слушай, можно тебя попросить кое о чем?

– Можно…

– А исполнишь?

– Ну, это смотря что…

– Вот такие вы, мужики! Как удовольствие получать, так всегда рады. А как выполнить просьбу…

– Так ты скажи, о чем речь-то?

– А зачем говорить? Я хоть раз зарывалась, просила луну с неба? Нет, ты прямо скажи: просила?!

– Да что на тебя нашло, в конце-то концов!

– А-а-а, значит, опять я виноватая! Нашло на меня! Ну, ясное дело: приелась, надоела тебе… Признавайся: положил глаз на другую, да?!

– С ума сошла, не иначе! Нашла время скандалить! Только-только уснул…

– Конечно, сошла с ума, если продолжаю любить тебя, истукана бесчувственного… Невинность свою тебе отдала, с семьей насмерть рассорилась, отец собственными руками убьет, если встретит! Я же свой род опозорила, и все ради тебя, болвана неблагодарного! Могла за графа замуж выйти, а никто, кроме тебя, был не нужен, влюбилась без памяти, идиотка слабоумная… А теперь другую нашел! Так мне и надо, дуре…

– Ты что, реветь вздумала? Ну-ка перестань!

– А ты мне не указывай! Разлюбил – так не лезь, не трави душу!

– Ох, женщины… Да вы святого из себя выведете! Ну, перестань, не плачь… Что ты, маленькая, что тебе в голову-то пришло… Почему это разлюбил? Люблю по-прежнему! Ну, малюточка, лапонька…

– Убери руки! Не трогай!

– О-о-о, горе мое горькое… Ну что сделать, чтобы ты успокоилась?!

– Обещай, что исполнишь просьбу! Трудно тебе?!

– Да обещаю, обещаю, только успокойся, мать твою благородную! Перестань реветь! Чего хочешь?

– Отдай мне одного хама, он меня шлюхой обозвал…

* * *

Хольг, нежась в полудреме, не сразу расслышал слова дворецкого. Ральф, деликатно кашлянув, повторил:

– Ваше сиятельство, новый начальник стражи просит немедленно принять, говорит, по очень важному делу.

Граф досадливо поморщился, хоть и понимал, что Гумар не стал бы тревожить его попусту. Наверняка новоиспеченный сотник сумел развязать язык пленному и теперь, сразу после допроса, явился с донесением. Рвение похвальное, спору нет, но как же не хочется вылезать из горячей воды, такой приятной, убаюкивающей…

– Хорошо, пусть войдет.

– Ваше сиятельство! – не выдержав, невольно охнул дворецкий.

– В чем дело, Ральф?

– Но как же… Осмелюсь заметить, ваше сиятельство не одеты…

– Представьте себе, я это знаю. Слава богам, еще не выжил из ума, чтобы принимать ванну в одежде! Ну, зовите сотника, чего вы ждете?

– Ох… Прошу прощения, но ведь это просто… – покрасневший дворецкий осекся на полуслове.

– Неприлично, вы хотели сказать? – усмехнувшись, договорил граф.

Вообще-то следовало строго отчитать дворецкого, чтобы не забывался. Но Хольги всегда ценили преданность, а уж Ральф был предан по-собачьи, душой и телом. Да к тому же в горячей ванне так хорошо, совершенно не хочется повышать голос, сердиться…

– Бросьте, Ральф! Разумеется, если бы мне предстояло принять дворянина, пусть даже простого эсквайра, я был бы одет по всем правилам. Но Гумар, хоть и сотник, все-таки простолюдин. Так что ничего страшного здесь нет. Зовите его!

– Слушаюсь, ваше сиятельство… – растерянно пробормотал дворецкий и удалился с видом человека, пребывавшего в нелегких раздумьях: кто из них двоих сошел с ума – он сам или его хозяин?

* * *

Первый этаж красного кирпичного дома, выходящего углом на Торговую площадь, занимал самый обычный трактир, каких в столице Империи многие десятки, если не сотни. Если бы хозяин по рассеянности забыл запереть дверь и внутрь зашел бы столь же рассеянный посетитель, не заметивший дощечку с надписью «Сегодня утром „Золотой барашек“ закрыт, добро пожаловать после полудня!», он увидел бы весьма убогую картину. Плохо протертые окна с самыми простыми истрепанными занавесками, закопченный, местами покрытый паутиной потолок, исцарапанные крышки столов, дешевенькие лавки и табуреты, старые шкафы, набитые простенькой и местами щербатой посудой, – все это безошибочно указывало, что хозяин заведения прочно и надолго задержался в низшей, третьей гильдии торгового сословия.

Правильность этого вывода подтвердили бы стойкие, намертво въевшиеся в стены, занавески, кухонную утварь и даже потолок ароматы пива и жареной баранины под чесночным соусом – излюбленной пищи простонародья. В Империи, большую часть которой занимали леса и горы, было мало мест, пригодных для выпаса коров, поэтому говядина стоила дорого. Дешевой же бараниной, благодаря изобилию горных пастбищ, были завалены все мясные лавки.

Оттого-то сословное различие проявлялось и в кулинарии: люди, в карманах которых звенело серебро, предпочитали говядину и запивали ее вином, а те, кому приходилось рассчитываться медью, жевали баранину под пиво.

Судя по всему, завсегдатаями этого трактира были именно бедняки, поэтому патент торговца второй гильдии мог присниться хозяину разве что в сладком сне. И вывеска говорила о том же: «Золотой барашек». Если бы дела шли хорошо и вожделенный патент мог стать реальностью, наверняка назвал бы свой трактир «Золотым теленком» или «Золотым быком»…

Так подумал бы любой посторонний человек, впервые попавший в этот трактир.

А окажись он на втором этаже, в хозяйских комнатах, – только утвердился бы в своем мнении, отметив их тесноту и более чем скромную обстановку. Да, на жизнь бедняге хватает, конечно, но во вторую гильдию он никогда не пробьется!

Правда, будь этот человек наблюдательным, он недоуменно почесал бы в затылке, мысленно сопоставив размеры помещений первого этажа и второго…

Впрочем, это было невозможно: незнакомых людей хозяин к себе никогда не впускал. Наблюдательных, не наблюдательных – никаких. И рассеянностью он не страдал, поэтому входная дверь была надежно заперта.

* * *

– В этом мешочке сонный порошок, ваше сиятельство. Он должен был всыпать его в котел с похлебкой для стражников, когда эти… ну, сотник с кухаркой…

– Бывший сотник!

– Да, виноват. Ну, словом, когда они будут заняты… – Гумар деликатно покашлял в кулак. – Порошок очень сильный, но действует не сразу, часов через пять или шесть. И в самую глухую пору, перед рассветом, ваша усадьба осталась бы без охраны: вся стража-то мертвым сном спит! Тогда люди из его шайки спокойно сняли бы проволоку перед воротами, ничего не опасаясь. А потом он бы их впустил, и…

Новый начальник стражи, замявшись, многозначительно развел руками.

Вода еще не успела остыть, но графа вдруг пробил ледяной озноб: с такой подробной и беспощадной ясностью предстала перед ним ужасная участь, которая была уготовлена ему и его единственному сыну.

Он серьезно относился к угрозам Четырех Семейств, но все-таки не верил, что презренные воры и разбойники, подонки и отбросы общества, от слов могут перейти к делу. Подобно многим очень влиятельным и богатым людям, Хольг не допускал мысли, что его может постигнуть точно такая же беда, какая запросто стучится в дом дворянина низшего ранга или человека неблагородного происхождения. Высокий титул, надежная стража, огромное состояние – все это ограждало графа от бед и опасностей окружающего грязного и грубого мира, подобно неприступной крепостной стене.

И эта стена внезапно обернулась хлипкой, трухлявой перегородкой, которую можно сокрушить одним крепким ударом ноги, обутой в сапог! Святые угодники! Он и его ребенок едва не оказались в полной власти разбойников. Если бы не Гумар… И если бы тогда, по необъяснимому милосердию божьему, он, Хольг, не задержался в усадьбе да к тому же не поддался внезапному порыву столь же необъяснимого великодушия… Угрюмый чернобородый незнакомец, получив отказ, ушел бы наниматься на службу к кому-нибудь другому, и план проклятых злодеев осуществился бы без помех.

А ведь если бы графа тогда не оказалось на месте и Гумар подал прошение сотнику – можно не сомневаться: тот бы дал ему от ворот поворот. И сегодня некому было бы обнаружить, выследить и захватить разбойничьего лазутчика… Граф яростно стиснул кулаки, лицо исказилось от бешеной злобы. Они с сыном чуть не погибли, и из-за кого?! Из-за молодого дурачка стражника, по уши влюбившегося в кухарку, самой кухарки, этой похотливой сучки, слабой на передок, и кретина сотника – живой иллюстрации к поговорке о седой бороде, бесе и ребре… Ну, погодите же, мерзавцы! Вы у меня кровавыми слезами заплачете…

– Продолжайте, Гумар! – звенящим от напряжения голосом сказал он.

– В их шайке тридцать два человека, ваше сиятельство. Ну, то есть… теперь – тридцать один. С его слов, хорошо обучены и вооружены, а грехов на душе у каждого – хоть отбавляй! Если бы их замысел удался, то тем, кого просто прирезали во сне, очень бы повезло! А вот нам с вами, ваше сиятельство, пришлось бы ой как худо… простите за дерзость.

– Ну, со мной понятно! – усмехнулся граф. – А вы-то чем не угодили?

– А я, изволите знать, оказывается, смертельно обидел их бабу… то есть любовницу главаря, по прозвищу Малютка. Стерва и впрямь ростом с ноготок, а злобности и коварства на десятерых хватит! Когда она ругалась хуже пьяного грузчика, я не стерпел, ваше сиятельство, и шлюхой ее назвал. Так это слово для нее что святая вода для демона! Можно как угодно обзывать, но шлюхой – ни-ни! Замучает до смерти и не поморщится. Он говорит, у нее излюбленное развлечение – с человека кожу заживо сдирать…

– Когда она попадется мне, сам прикажу содрать с нее кожу! – яростно выдохнул Хольг, представивший своего сына в руках этой полоумной садистки.

Гумар промолчал, и по его непроницаемому лицу невозможно было определить, одобряет ли он суровость господина или считает ее излишней.

– Вы молодец, сотник! – произнес граф, немного успокоившись. – Я доволен вами. Если и дальше будете столь же усердны, можете рассчитывать на мое расположение и достойную награду. А теперь скажите: как вам удалось развязать ему язык? Вы прибегли к пытке?

– Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, я не палач! – почтительно, но с заметной укоризной произнес Гумар.

– Да, конечно… К чему отбирать хлеб у старины Ференца! – усмехнулся граф. – Значит, только пригрозили? Или пообещали походатайствовать за него, если он все расскажет?

– И пригрозил, и пообещал, ваше сиятельство. Осмелюсь напомнить, вы сами сказали: могу, мол, делать все что захочу…

– Сказал – и не отказываюсь от своих слов. Так что же вы все-таки сделали?

– Пригрозил, что если он упрется и не раскроет рта, то утром вытолкаю его из ворот прямо на дорогу: ступай к демонам на все четыре стороны.

Глаза Хольга округлились от изумления. Он немигающим взглядом уставился на сотника, стараясь угадать: то ли Гумар бредит, то ли, услышав похвалу господина, подозрительно быстро возгордился и позволил себе неуместную шутку.

– Посудите сами, ваше сиятельство, что его ожидало! На дороге было бы полно народу, и до главаря шайки очень быстро дошло бы: он вышел на своих двоих, целехонький… Значит, раскололся и всю шайку заложил, по-другому и быть не может! А с предателями у разбойников разговор короткий. И оставалось тогда ему, рабу божьему, только зарезаться или удавиться, не то чертова Малютка кожу бы содрала уже с него…

Граф невольно почувствовал восхищение от такой железной и неопровержимой логики. В самом деле, разбойничий лазутчик, попавшийся графским стражникам, не имел ни малейшего шанса остаться в живых. А если его отпустили, то… Молодец, молодец, Гумар, каким светлым умом наградили боги этого простолюдина!

– Чем запугали разбойника – понятно, – одобрительно кивнул Хольг. – А вот что вы ему пообещали?

– Звание старшего десятника вашей стражи.

– Звание стар…. Что?! Да вы… Вы сошли с ума, не иначе! Просто сошли с ума!

– Отнюдь, ваше сиятельство. Разве вам не нужны верные, надежные люди?

– И кто, по-вашему, верен и надежен? Пленный разбойник?!

– Получается так, ваше сиятельство. Вы его единственная защита, без вас он обречен. Будет служить если не за совесть, то за страх. А это, осмелюсь заметить, куда надежнее… Хотя совесть у него еще осталась, ваше сиятельство. Когда он здесь давал представление, прикидываясь акробатом, я все никак не мог понять, отчего он так странно смотрит на вашего сыночка – простите, на молодого графа, – словно жалеет его. Оказалось, действительно жалел, тяжело было думать, что невинного ребенка убьют! Выходит, не совсем он испорченный, раз сердце болело…

Граф, все еще сердито хмурясь, покачал головой:

– И все-таки ему опасно доверять!

– Так ведь не зря говорится, ваше сиятельство: доверяй, но проверяй! Вот я с вашего позволения и буду за ним следить. А если не оправдает доверия, подведет, – с меня и спрос.

И, видя, что господин еще колеблется, Гумар привел последний довод:

– В наших краях, ваше сиятельство, всегда говорили так: самый лучший лесник получается из браконьера. Так почему бы разбойнику не стать хорошим стражником?

– Ладно, уговорили! Под вашу ответственность, сотник. Поручились за него, так следите в оба. Кстати, а что же делать с прежним старшим десятником?

– Разжаловать в рядовые, ваше сиятельство.

Граф кивнул с видом человека, довольного своей проницательностью.

– Хорошо, я согласен. Понимаю вас, Гумар…

Взгляд новоиспеченного сотника, и без того суровый, теперь стал просто ледяным.

– Ваше сиятельство, хотите верьте, хотите нет, но это не потому, что Кварт вел себя… Ну, словом, придирался ко мне ни за что, оскорблял, называл дубиной неотесанной. Боги ему судьи! Просто он глуп как пробка, а человек, носящий нашивки, глупым быть не должен. Или пусть не носит эти самые нашивки! А Трюкач – он умный. Согласитесь, ваше сиятельство: не каждый бы смог с ходу придумать такой план! Опять же, он проворный и ловкий, как черт: в кромешной тьме перелез через стену, да так, что караульные ничего не увидели и не услышали…

Смутные мысли, беспорядочно мелькавшие в голове графа, вдруг выстроились в идеальном порядке, образовав прочную, неразрывную цепь, на одном конце которой болтался пойманный разбойничий лазутчик, а на другом сиял волшебным, ослепительным блеском гладкий золотой ободок.

– Довольно! – поднял он руку. – Я ведь уже сказал, что согласен. Пусть этот ваш Трюкач занимает место Кварта.

* * *

Вся огромная комната была устлана великолепными корашанскими коврами, при одном взгляде на которые восторженно ахнул бы даже хладнокровный и сдержанный человек. Уж больно они были красивы! Таким вещам место в главной зале фамильного замка или даже во дворце Правителей.

Одна мысль, что столь чудесные ковры могут оказаться в третьеразрядном трактире, кощунственно оскверненные прикосновением пыльных подошв и всепроникающим запахом баранины с чесночной подливкой, довела бы до нервного срыва любого человека, разбирающегося в искусстве.

Но люди, сидевшие на втором этаже трактира «Золотой барашек» за невысоким полированным столом красного дерева, в искусстве разбирались весьма слабо, а нервы у них были крепче железа. Поэтому их совершенно не волновало, что и гнутые ножки стола, уставленного блюдами, и резные ножки стульев, на которых они сидели, протирают ворс самого большого и красивого ковра, стоившего по крайней мере целых пять золотых таларов. Мысль, что при одном упоминании о такой баснословной сумме замерли бы сердца четырех из пяти жителей Империи, только заставила бы этих людей усмехнуться с философским цинизмом. А самый осторожный и вежливый намек хозяина на то, что перед тем, как ступить на это чудо искусства, не мешало бы разуться, или привел бы их в бурный восторг, восприми они его как грубоватую шутку, или был бы расценен как смертельное оскорбление, со всеми вытекающими последствиями.

Ведь для любого из глав Четырех Семейств пять золотых таларов значили несравненно меньше, чем пять медных ронгов для ремесленника или крестьянина. А оскорбление, нанесенное главарю шайки, по кодексу воровской чести, смывалось только кровью. Само собой, чем больший вес и влияние имел главарь, тем больше требовалось и крови…

Поэтому каждый из присутствующих привык тщательно взвешивать любое свое слово. «Сказал – отвечай за сказанное» – это правило в преступном мире Империи имело силу закона. И действовало оно с неумолимостью секиры палача, опускающейся на шею смертника.

Может быть, в голове хозяина трактира «Золотой барашек» и шевелились нехорошие мысли, когда он, словно случайно опуская глаза, видел ущерб, наносимый его любимому ковру обувью гостей, но на лице не дрогнул ни единый мускул, а голос звучал по-прежнему весело и приветливо:

– Прошу вас, кушайте! Отчего вы столь умеренны? Неужели на ваш аппетит подействовал этот запах, который невозможно истребить? Или мои повара оплошали, не сумев порадовать ваш изысканный вкус? Вот нежнейшая запеченная говядина, которую предварительно выдержали в медовом уксусе и нашпиговали чесноком, лавровым листом и зеленью, вот жареные рябчики под соусом из орехов и красных лесных ягод, вот кабаний окорок по-коунтски… Может быть, предпочитаете копченого угря? Или камбалу, зажаренную в лучшем оливковом масле, а затем сбрызнутую лимонным соком? Есть и речная рыба, отваренная в белом вине с пряностями…

– Не волнуйтесь, почтенный тан Джервис! – благодушно прогудел человек, сидевший напротив, грузный и краснолицый, с неестественно маленькими глазками, почти скрытыми в складках кожи. – Ваши повара по-прежнему безупречны, их мастерство может сравниться лишь с вашим радушием. Друзья, предлагаю еще раз выпить за здоровье нашего гостеприимного хозяина!

Одобрительный гул прокатился по комнате.

Каждый из присутствующих мог купить себе огромный особняк в самом престижном районе Кольруда и набрать любой штат вышколенной прислуги. Но им приходилось скрывать свои возможности, поскольку время выхода из тени еще не наступило.

Повара, приготовившие эти изысканные блюда для гостей господина Джервиса, в кои-то веки закрывшего трактир до полудня и отпустившего их, чтобы без помех посидеть за столом со старыми друзьями, рассмеялись бы до слез, попытайся кто-то рассказать им всю правду о хозяине. Они ни за что не поверили бы сумасшедшему, который взялся бы утверждать, будто их крикливого и шумного, но отходчивого работодателя в узком и весьма специфичном кругу именуют таном, вором высшей касты, а для нескольких человек во всей Империи он еще и Первый, то есть глава Первого Семейства. Наверное, еще поднесли бы шутнику бесплатную кружку пива с ломтем жареной баранины, в благодарность за доставленное веселье.

А если бы у поваров и мелькнуло смутное сомнение и они как-нибудь тайком от хозяина пробрались на второй этаж, им все равно не довелось бы увидеть этой огромной залы, обставленной с кричащей роскошью и устланной драгоценными коврами: вход в нее был тщательно замаскирован высоким напольным зеркалом…

Любой сидевший за столом мог нанять лучшего в Империи лакея или дворецкого, но сейчас каждый обслуживал себя сам. Присутствие посторонних было абсолютно недопустимым. Слишком важные вещи им предстояло обсудить.

Хозяин хорошо знал вкусы гостей, поэтому на столе были серебряные кувшины с полусухим красным вином из Коунта и белым сухим из Даурра, а также стеклянная бутыль с густым, тягучим и очень сладким ореховым ликером, только что доставленная из Эсаны. Сам тан Джервис согласился бы взять в рот эту липкую мерзость только под угрозой ножа, приставленного к горлу, ему становилось нехорошо от ее вида и запаха, но один из приглашенных безумно любил эсанские ликеры, так что волей-неволей приходилось перебарывать себя.

По негласному соглашению, крепких напитков на столе не было: когда решаются вопросы такого уровня, нельзя дурманить разум.

Тан Джервис на три четверти наполнил свой кубок коунтским вином и по праву хозяина оказал ту же услугу соседу, сидевшему справа, – тану Альфару, главе Третьего Семейства, или просто Третьему. Человек с красным лицом в складках, как и следовало ожидать, налил себе белого дауррского – никакого другого вина тан Кристоф, глава Второго Семейства, просто-напросто не признавал.

Хозяин затаил дыхание, когда тан Борк, самый молодой из присутствующих, глава Четвертого Семейства, доверху наполнял свой кубок ореховым ликером. Тяжелее всего было удержаться от брезгливой гримасы при виде истинного наслаждения на его лице. О боги, как только люди могут пить такую гадость, да еще получать от этого удовольствие?! Хотя, ясное дело, вкусы у всех разные… наверное, Четвертый точно так же искренне недоумевает, как можно предпочесть его любимой ореховой тянучке какое-то красное полусухое.

– Ваше здоровье, тан Джервис! – Кубки сдвинулись с мелодичным хрустальным перезвоном.

– Благодарю вас, друзья. И вы будьте здоровы!

Проклятый мальчишка! Ну зачем, спрашивается, ему понадобилось наливать себе вровень с краями, да еще с такой силой бить по его кубку, что ликер выплеснулся… Если бы просто забрызгал скатерть, это еще полбеды, хоть она из той же Эсаны, – любое пятно можно отстирать. Но он-то попал прямо в его кубок, смешавшись с коунтским красным!

Хочешь не хочешь, а придется выпить… О боги, пошлите выдержку!

* * *

Граф, поправив кружевной воротник перед зеркалом, жестом отпустил дворецкого.

Горячая ванна подействовала должным образом: чертова шлюха, которой несказанно повезло родиться второй раз, вылетела из головы. Теперь можно было спокойно, не спеша, подумать о главном.

Хольг опустился в кресло, откинувшись на спинку и положив ладони на приятно холодившие кожу полированные подлокотники.

– Ну-с, мой начальник стражи, что вы посоветуете? – обратился он к Гумару.

– Вам ничего не угрожает, ваше сиятельство. Лазутчик обезврежен, а без его помощи брать усадьбу приступом – безумие. Даже если бы их было не три десятка, а вся сотня! Пока будут проделывать проходы в проволоке, их расстреляют, как мишени на стрельбище. С такого расстояния и ребенок бы не промахнулся, а ваши лучники и арбалетчики тем более.

– Расстреляют в полной темноте?

– Они обучены стрелять на звук, ваше сиятельство. Опять же, можно заготовить факелы и, когда начнет лопаться проволока, быстро зажечь и перебросить через стену. Будут как на ладони, сукины дети! Ох, простите, ваше сиятельство, вырвалось…

– Незачем просить прощения, сотник, вы их еще мягко назвали! Ну хорошо, значит, предлагаете просто обороняться, укрывшись за проволочным заграждением и стеной усадьбы. А ничего другого вам на ум не приходит?

– Помилуйте, ваше сиятельство, неужели вы хотите выйти наружу и схватиться с ними врукопашную?! Да ведь так все преимущество растеряем, а они-то как раз из темноты нас и перестреляют, пока будем освобождать проход! А если проволоку заранее снять, они заметят и насторожатся…

– Сотник, я не гений, конечно, но все-таки не глупец! Разумеется, подобный бред мне и в голову не пришел бы… Но подумайте-ка вот о чем: эти подонки и висельники решили уничтожить мою усадьбу со всеми обитателями. Верно?

– Верно, ваше сиятельство.

– Они не пощадили бы даже моего сына, невинного ребенка, не причинившего им никакого вреда! Так?

– И это верно, – голос сотника как-то странно дрогнул.

– А что сказано в Священной Книге? «Какою мерою меряете, такою же да будет и вам отмерено!» Иными словами, око за око. Вы понимаете, к чему я клоню?

– Честно говоря, не совсем, ваше сиятельство.

– Я сам теперь хочу уничтожить всю эту подлую шайку! Всю, до последнего человека, если только этих гнид можно так называть! Чтобы ни один не спасся, понятно?

Сотник после небольшой паузы развел руками:

– Понимаю ваше негодование, но это невозможно. Решительно невозможно, ваше сиятельство!

– Гумар, вы разочаровываете меня! Чтобы такой умный и рассудительный человек заранее смирился с поражением…

– Да какое же это поражение, ваше сиятельство? Мы им такую трепку зададим, зарекутся на всю жизнь вас тревожить, клянусь чем угодно! А повезет, так и вожака, Барона этого самого, подстрелим…

Граф упрямо покачал головой:

– Для меня это равносильно неудаче. Надо придумать, как истребить всех.

– Ваше сиятельство, о вашем уме знает вся Империя, да только тут и самый умный человек ничего не сделает. Чтобы всех прикончить, злодеев надо окружить, взять в плотное кольцо. Сами прикиньте, сколько для этого нужно людей! Своими силами вы не обойдетесь, придется звать на помощь городскую стражу, а в секрете это не удержать, все равно что на площади объявить под барабанный бой – у разбойников всюду глаза и уши есть…

– Кольцо… – задумчиво повторил граф, стуча пальцами по подлокотнику.

– Да, и в плотное кольцо, ваше сиятельство! – охотно подтвердил Гумар.

Хольг, запрокинув голову, прикрыл глаза.

Ему снова привиделась крепкая, надежная цепь, к одному концу которой был приклепан Трюкач, бывший разбойничий лазутчик, теперь же – старший десятник его стражи, а к противоположному концу – хорошо знакомый ему золотой ободок, манящий, переливающийся огнем…

Обод… Трюкач… Огонь…

Граф так стремительно сорвался с кресла, что Гумар инстинктивно отступил на два шага.

– Ваше сиятельство…

– Значит, взять их в плотное кольцо? – переспросил Хольг высоким, неестественно веселым голосом.

Глаза графа лихорадочно горели, лицо нервно подергивалось. Он не в силах был скрыть охватившего его возбуждения.

– Так точно, ваше сиятельство! В плотное, а то хоть кто-то да сбежит…

– Не сбежит! Ни одна тварь не сбежит! Вы умница, Гумар! У вас светлая голова!

– Простите, ваше сиятельство, ничего не понимаю! – взмолился сотник.

Не слушая его, граф торопливо начал выдвигать ящики письменного стола.

– Так, пергамент, чернильница… тысяча демонов, перо плохо очинено, куда бездельник секретарь смотрит… вот другое… Гумар, подойдите!

Сотник приблизился, бросая на господина настороженные, даже опасливые взгляды.

– Да успокойтесь вы, я в здравом рассудке! Смотрите… – Хольг, обмакнув перо в чернильницу, быстро изобразил на листе пергамента что-то вроде замкнутого четырехугольника, – вот это усадьба. Вот дорога, на которую выходят ворота, и главная аллея. По обе ее стороны два здания: дом сотника – то есть теперь ваш дом, Гумар! – и поварня, где стряпала эта… – красивое лицо графа на секунду исказилось от злости, и он добавил сквозь зубы: – Ну, с ней я еще разберусь, сегодня же! Смотрите дальше, Гумар. Лучников и арбалетчиков мы расставим вот здесь и здесь, а также еще двоих на вышке. Разбойники входят в усадьбу в полной уверенности, что их замысел удался, идут по аллее к моему дому…

Перо продолжало скользить по пергаменту, оставляя новые линии.

– Это, конечно, не кольцо – в смысле, не круг, – но куда им деться? Куда, я вас спрашиваю?

Сотник не мигая уставился на чертеж.

– Потрясающе… – выдохнул он наконец. – Вот только, ваше сиятельство, не уверен, что удастся закрыть и запереть ворота, а тогда хоть кто-то да ускользнет. Те, которые спереди, не успеют, а задние – точно убегут. Сзади-то препятствия не будет, а стрелами всех быстро не положить, просто не успеем.

Раздался смех – злорадный, торжествующий.

– Нет, не убегут! – выпрямившись во весь рост и гордо откинув голову, как великий мастер, любующийся только что завершенным шедевром, воскликнул Хольг. – Им некуда будет бежать.

Перо графа снова заскользило по пергаменту, вдоль сторон малого четырехугольника, начинающегося около жирной черточки, изображавшей ворота. Оно поднималось и опускалось, оставляя за собой вытянутые, слегка изогнутые треугольники, очень похожие на…

Сотник ахнул:

– Милостивые боги! Огонь?!

– Огонь! – подтвердил ликующий граф. – Огненное кольцо! Ну, что вы теперь скажете?!

– Прошу прощения, ваше сиятельство, но вы кое-что не учли. Нужно, чтобы пламя было очень сильным, малый огонь их не остановит. Когда на кону собственная шкура, паленым волосом да волдырями не испугаешь, проскочат! А сильный огонь получается не сразу, даже если запалить сухую солому…

– Я как раз учел это, Гумар!

* * *

Трапеза наконец-то завершилась, к большой радости хозяина. Тан Джервис не был уверен, хватило бы у него терпения в четвертый раз спокойно вынести выходку Борка.

Больше всего он жалел, что не может прямо сейчас хорошенько прополоскать рот, избавившись от противного привкуса орехового ликера. Святые угодники, если бы эта мерзость хоть не была такой сладкой! И ведь не скажешь же гостю, чтобы наливал себе меньше, не до краев, – чего доброго, ославят на весь Кольруд как скупца… Проклятый мальчишка! Наверняка делал это умышленно, зная, что для Джервиса его ликер словно рвотное средство, – а попробуй-ка докажи…

Теперь главы Семейств удобно устроились в углу комнаты, сидя в низких мягких креслах с широкими подлокотниками. Им предстоял серьезный разговор, а его лучше проводить в уютной, расслабляющей обстановке и ни в коем случае, упаси боги, не на пустой желудок – таково было твердое правило тана Джервиса.

Он, собираясь с мыслями, молча обводил взглядом присутствующих. Грузный Кристоф, облаченный в светло-зеленый, безнадежно старомодный камзол из дешевого сукна, такие же штаны, серые бумазейные чулки и тупоносые башмаки на массивной подошве, больше всего был похож на почтенного ремесленника или хозяина крохотной лавчонки. Альфара, как обычно одетого со вкусом, но без намека на роскошь, можно было принять за врача или адвоката средней руки. Борк остался верен себе: в великолепном шелковом камзоле с золотыми пряжками, обтягивающих рейтузах и изящных сапожках он как две капли воды походил на младшего сына благородного семейства, лишенного надежды носить герб и потому находящего утешение в маленьких житейских радостях.

– Все было божественно вкусно! – медленно поглаживая еще более округлившийся живот, с усталой улыбкой произнес Кристоф. – Право же, любезный хозяин, своим гостеприимством вы подвергли опасности наши души, ведь в Священной Книге ясно говорится, что чревоугодие – смертный грех. Однако, – толстый палец Второго наставительно поднялся к потолку, – если бы люди не грешили, то им вообще не за что было бы каяться! Так что на обратном пути поставлю свечку в первом попавшемся храме, и дело с концом. Советую вам, друзья, поступить так же.

Альфар кивнул, подняв руку в знак согласия:

– Вы совершенно правы, друг мой. Грехи на то и существуют, чтобы их замаливать.

– По мне, это нельзя назвать чревоугодием! – возразил Борк. – Ведь если бы мы не отдали обильную дань этим яствам, и впрямь замечательным, мы нанесли бы обиду почтенному тану Джервису. А в той же Священной Книге сказано: «Никогда не делай зла ближнему своему, не огорчай и не обижай его, даже если он сам первым причинил тебе зло, или огорчил, или обидел»! То есть, конечно, вторая часть заповеди к тану Джервису никоим образом не относится…

Глава Третьего Семейства, немного подумав, снова кивнул:

– Согласен с вами, друг мой, вы тоже правы. Выходит, мы вовсе не грешили, а просто соблюли божью заповедь.

– Однако! – рассмеялся Джервис, мысленно обдумывая, отчего вдруг Борк начал делать ему комплименты. Раньше за мальчишкой этого вроде не водилось…. ох, неспроста, надо держать ухо востро! – Получается, мы одновременно и грешники, и праведники. А разве такое может быть, почтенный тан Альфар?

Третий погрузился в раздумья, беззвучно шевеля губами.

– Мне кажется, друг мой, что и в ваших словах много истины… – промолвил он наконец.

После чего все четверо, не сдержавшись, расхохотались.

– Ладно, веселье весельем, а дело прежде всего, – сказал, успокоившись, Джервис. – Итак, друзья, что мы имеем в реальности? Первое: по сравнению с прошлым месяцем наши доходы сократились еще на четверть, в чем немалая заслуга графа Хольга. Второе: количество мелких шаек, не уважающих воровской кодекс, а значит, и нас с вами, растет не по дням, а по часам, что чревато самыми неприятными последствиями. Третье: народ становится все более бедным и озлобленным, а чем это может закончиться, тоже понятно. Четвертое: в Тайном Совете абсолютный бардак, а наш добрый Правитель, к несчастью, лишь бледная тень своего дедушки. Пятое: надеяться, что король Эсаны будет и дальше с полным равнодушием взирать на то, как Империя летит в пропасть, могут только законченные идиоты, каковых здесь, слава богам, нет… Есть еще целая куча неприятных обстоятельств, затрагивающих нас напрямую, но, думаю, вполне достаточно и тех, что я перечислил.

Глава Первого Семейства обвел присутствующих тяжелым, посуровевшим взглядом. Он был похож теперь не на радушного, гостеприимного хозяина, а скорее на коменданта осажденной крепости, держащего военный совет.

– Так что мы будем делать, чтобы исправить создавшееся положение, которое, надеюсь, вы тоже считаете совершенно нестерпимым?

После зловещей паузы первым заговорил Борк:

– Вы правы, положение может показаться очень тяжелым…

– Оно не просто кажется очень тяжелым, оно таким и является! – не выдержал Кристоф, но тут же осекся, встретив укоризненный взгляд хозяина.

– Полагаю, вы извините вполне понятную горячность нашего общего друга, – улыбнулся Джервис Борку. – Продолжайте, Четвертый, мы вас внимательно слушаем!

– Благодарю вас, Первый.

Их неписаное правило, также имевшее силу закона, гласило: с того момента, когда хозяин при обсуждении какого-либо вопроса обратился к гостю не по имени, а по порядковому номеру возглавляемого им семейства, мнение каждого при постановке вопроса на голосование оценивалось прямо противоположно этому самому номеру. Формально они оставались равными, но Джервис имел бы четыре голоса, Кристоф – три, Альфар – два, а Борк – только один.

– Друзья, нам не нужно предаваться отчаянию раньше времени! Тан Джервис абсолютно правильно указал, что сокращение доходов напрямую связано с этим чертовым Хольгом и с его чертовой проволокой – да простят меня боги и все святые. Но ведь Барон заверил нас, что все будет сделано сегодня, максимум завтра. Если графа уничтожат, а его усадьбу вместе с мастерскими сожгут дотла, очень скоро доходы станут прежними. Мы просто-напросто прикажем всем, кто уже установил проволочные заграждения, порезать их к чертовой… то есть, извините, их снять. И снимут, никуда не денутся, урок-то будет слишком поучительный, повторить судьбу Хольга никто не захочет…

– Это если Барон не подведет нас, – скептически хмыкнул Альфар.

– Согласен, Третий, всякое может быть. Но уверен, он будет из кожи вон лезть, чтобы не подвести: если выполнит обещание, станет Пятым, если оплошает, станет покойником. Выбор-то невелик!

– Выбор еще меньше, чем вам кажется, почтенный Четвертый, – постаравшись, чтобы это прозвучало с заметной едкостью, но ни в коем случае не грубо, тут же сказал Кристоф. – Он будет покойником в любом случае.

– То есть как это? – с неприкрытым изумлением переспросил Борк.

Кристоф и Джервис обменялись молниеносными взглядами, успев вложить в них всю гамму чувств, от снисходительно-пренебрежительного «Молодо – зелено!» до затаенного торжества. Им нечасто выпадала возможность одернуть Четвертого, щелкнуть его, как мальчишку, по носу, причем без малейшего нарушения кодекса чести.

– Члены Тайного Совета ненавидят Хольга, для них этот книжник, изобретатель и торгаш как бельмо на глазу, – терпеливо, словно несмышленому ребенку, стал объяснять Борку глава Первого Семейства. – Можно не сомневаться: втайне они будут ликовать. Втайне! – внушительным голосом подчеркнул Джервис. – Однако на словах они просто-напросто вынуждены будут изображать скорбь и требовать беспощадного возмездия, поскольку убийство дворянина высшего ранга не может остаться безнаказанным! Им нужна будет голова виновника, и они ее получат.

– А мы избавимся от необходимости советоваться с каким-то выскочкой и сидеть с ним за одним столом, – подхватил Кристоф. – Кроме того, делить барыши на четыре части куда приятнее, чем на пять…

– Безусловно, лишние пять процентов на дороге не валяются! – вступил в разговор Третий.

– Но как же… – у Борка был такой вид, словно его ударили по голове – не до обморока, но весьма чувствительно. – Ведь кодекс чести…

– А в чем вы видите его нарушение, Четвертый? – с едва различимым металлом в голосе поинтересовался Джервис.

– Мы ведь сами вынесли приговор Хольгу и обещали…

– Обещали принять в наше общество того, кто его исполнит, – договорил Джервис. – И мы, упаси боги, не собираемся нарушать своего слова. Однако, Четвертый, не станете же вы утверждать, будто мы называли какой-то конкретный срок?

– Не называли! – прогудел Кристоф, качая головой.

– Не называли, – тут же подтвердил и Альфар.

– Вот видите! А в жизни всякое бывает. Если случится так, что начальник городской стражи вдруг проявит несвойственную ему прыть… например, получив страшный нагоняй от Правителя, который тоже может рассердиться по-настоящему, ведь члена Тайного Совета убивают не каждый день… словом, если злосчастного Барона найдут и уничтожат до того, как будет исполнено наше обещание, кто посмеет хоть в чем-то упрекнуть нас?

– Никто! – хором, почти одновременно воскликнули Второй и Третий.

– Начальник городской стражи? – с явным недоверием, к которому примешивалось ехидство, переспросил Борк.

– Почему бы и нет? Ведь Ригун вполне может пригрозить ему не просто отставкой – учитывая, сколько он от нас получил за последние годы, потерей жалованья его не запугать, – но и тюрьмой. А то и плахой! В конце концов, даже у такого доброго неудачника, как наш Правитель, может лопнуть терпение…

– У меня на его месте точно лопнуло бы! – заявил Кристоф. – Хоть я, хвала богам, не такой уж добрый и вовсе не неудачник.

– И кто сказал, что на Барона непременно должна выйти городская стража? – с притворным недоумением подхватил Альфар. – Тан Джервис абсолютно прав: хотя эти продажные твари в Тайном Совете ненавидят и презирают Хольга, его убийство они не простят. Потому что если прикончили одного члена Совета – значит, могут точно так же прикончить и любого другого. За смерть Хольга они должны отомстить, это уже дело принципа!

– А если к принципу прибавить еще и денежки… – усмехнулся Кристоф. – Что им стоит нанять нескольких отпетых парней из тех, которые плюют на наш кодекс! А уж их расплодилось… никакого порядка, никакого уважения к традициям… просто кошмар какой-то! Куда катится Империя! Ох, не хотел бы я оказаться на месте бедняги Барона…

– Ужасно, просто ужасно, – тяжело вздохнул Альфар, с пониманием взглянув на Второго. – Полагаю, друзья, вы согласитесь: деятельность этих… мягко скажем, нарушителей кодекса пора пресечь, и самым жестким образом! Бардак губителен в любом деле, а в нашем – особенно.

Джервис величественно кивнул.

– Позвольте напомнить, это как раз пункт номер два сегодняшнего заседания, – произнес он. – Но сначала давайте закончим с номером первым. Итак, если, к нашей великой радости, план человека, известного нам под прозвищем Барон, осуществится, а затем сам Барон – к столь же великой печали и скорби, разумеется! – не доживет до возведения в ранг Пятого, сможет ли кто-то упрекнуть нас в нарушении кодекса, будет ли нанесен урон нашему доброму имени, чести и деловой репутации?

– Нет! – внушительно сказал Кристоф.

– Нет, не будет! – покачал головой Альфар.

Борк замялся, и шесть глаз резко, как по команде, впились в него.

– Ваше мнение, Четвертый? – безукоризненно вежливым голосом, в котором тем не менее отчетливо слышался стальной лязг, спросил Джервис.

– Я… Я думаю, не будет…

Глава Первого Семейства выдержал заметную паузу, продолжая неотрывно смотреть прямо в глаза Борку.

– Я того же мнения, – улыбнувшись, произнес он, когда Борк отвел взгляд и принялся нервно пощипывать кончик длинного тонкого уса. – Наше решение по этому пункту единогласное!

– Как говорил какой-то мудрец, имени которого не помню: «Единодушие – лучшее украшение приговора!» – хохотнул Кристоф.

– Какого приговора, смертного? – с наигранной наивностью спросил Альфар.

– Любого, мой друг, любого!

– Итак, переходим к пункту номер два… – заявил Джервис. – Я полностью согласен с таном Альфаром: расплодившийся молодняк, который плюет на кодекс, причиняет нам все больше и больше беспокойства. Его надо вразумить! Вопрос заключается лишь в том, насколько далеко мы готовы зайти в этом самом вразумлении.

– Если у человека поражена гангреной рука или нога, конечность приходится отрезать. В противном случае человек погибнет, – жестко произнес Третий. – Любая жалость тут неуместна. Я голосую: уничтожить! Быстро и без лишних церемоний.

– Но все-таки, согласитесь, иной раз можно обойтись без хирургии! – покачал головой Кристоф. – Есть ведь и целебные отвары, и мази… Конечно, я не лекарь, но, если поражение не зашло слишком далеко, едва ли нужно сразу хвататься за пилу. Предлагаю для начала предупредить, потребовав соблюдения кодекса. А вы что думаете, Четвертый?

– Я согласен с вами, Второй: нужно все-таки попробовать решить вопрос без крайностей. Провести переговоры, подробно объяснить им, почему для них же будет лучше и выгоднее соблюдать кодекс. А уж в случае отказа…

– Мнения разделились: четыре голоса против двух! – медленно произнес Джервис, прикидывая, на чью сторону выгоднее встать. Он испытывал искреннюю симпатию к Альфару, но в то же время не хотелось отталкивать Кристофа. Опять же, мальчишка Борк уже получил щелчок по носу, едва ли нужно снова подвергать испытанию его самолюбие…

– Мне понятны ваши чувства, мой друг, и ваше благородное возмущение, – с доброй улыбкой произнес Джервис, глядя в глаза Альфару. – Однако, учитывая мнение других уважаемых танов, которым я не могу пренебречь, я также высказываюсь за проведение переговоров с этими… э-э-э… не в меру горячими людьми. Если же они не прислушаются к голосу разума, пусть пеняют на себя.

Что же, все получилось на хорошем дипломатическом уровне, с одобрением подумал он: и выразил уважение, максимально смягчив горечь отказа, и ловко направил возможное недовольство Третьего против других Глав Семейств.

– Со вторым пунктом мы также разобрались, – сказал Джервис. – Третий же и четвертый, по моему глубокому убеждению, необходимо объединить, поскольку они тесно связаны друг с другом. У кого-то из присутствующих есть возражения?

Возражений не последовало, и глава Первого Семейства начал спокойно, неторопливо и обстоятельно излагать свои мысли и аргументы.

* * *

Хольг выглянул в окно, чтобы проверить, как продвигается работа. Убедившись, что никто не отлынивает и не пытается беречь силы, он снова повернулся к людям, застывшим посреди холла первого этажа с выражением беспредельного ужаса на бледных, мокрых от пота лицах.

Приказ графа, переданный через нового начальника стражи, гласил: «работать быстро, но как можно тише». Поэтому, хоть в усадьбе и стоял шум, неизбежно возникающий, когда несколько десятков человек одновременно орудуют кирками, лопатами и топорами, за пределы каменной стены он едва ли мог выйти.

Стражники и слуги, разбитые на группы, старались соблюсти графскую волю в точности, поскольку известие о том, что господин рассержен, всегда распространяется со скоростью пожара, передаваясь из уст в уста, и действует должным образом. А сегодня это звучало так: «в гневе», «в сильном гневе» и даже «в неописуемом гневе». Поэтому желающих привлечь внимание графа к своей скромной персоне, с непредсказуемыми для себя последствиями, не нашлось.

За работой на главном дворе перед воротами надзирал Трюкач, одетый в наспех подогнанный по фигуре мундир с нашивками старшего десятника. Разжалованный в рядовые Кварт, сгоравший от стыда и бессильной злобы, орудовал лопатой, копая свой участок траншеи, и успевая – не отвлекаясь от дела, чтобы никто не подумал, будто он ленится! – в который уже по счету раз вполголоса сообщать соседям:

– Вот ведь умнейшая голова у его сиятельства! Нам-то, темным мужикам, и невдомек, а господин граф сразу почуяли: не простой человек Гумар… то есть господин новый сотник, дай боги ему здоровья… не простой!

Сам Гумар, стоя в дальнем углу холла, хмуро наблюдал за сценой, разыгрывавшейся на его глазах. Сотник понимал, что ничего хорошего двум мужчинам и женщине, напоминавшим перепуганных овец, предназначенных для заклания, ждать не приходится. А то, что они могли винить только самих себя, являлось слабым утешением.

И он был бессилен помочь, это новоиспеченный начальник стражи тоже понимал с полной отчетливостью. Господин жаждал крови, и вопрос заключался лишь в том, какую именно форму примет его гнев.

– Итак, что же мы имеем? – спокойным голосом, от которого на всех присутствующих будто пахнуло стужей, произнес Хольг. Его лицо чуть заметно подергивалось, пальцы судорожно сжимались и разжимались. – Не только моя собственная жизнь, но и жизнь моего единственного сына и наследника, жизни всех обитателей усадьбы подверглись смертельной опасности. Более того, они наверняка оборвались бы, не будь мой новый начальник стражи умным, инициативным и наблюдательным!

Он выдержал паузу, во время которой было отчетливо слышно, как у бывшего сотника, будто постаревшего за ночь на несколько лет, стучат зубы. Толстяка била неуправляемая дрожь.

Молодая кухарка, беззвучно всхлипывающая и глотающая слезы, наверняка завыла бы в голос от терзавшего ее ужаса, если бы ей не перехватывал горло еще больший ужас при мысли, что это окончательно разъярит господина, и без того взбешенного до безумия.

Стражник, стоявший рядом с ней, изо всех сил старался сохранить хотя бы внешнее достоинство, но с тем же успехом он мог бы преграждать дорогу горному обвалу или приливной волне. Посеревшие, мелко подрагивавшие губы и пот, обильно струившийся по лицу, ясно показывали, какой страх его обуял.

– И все из-за трех ничтожных идиотов, – продолжал Хольг, окидывая съежившуюся троицу взглядом, полным ледяного презрения и такой же ненависти. – Точнее, из-за двух идиотов и одной похотливой сучки!

– А-ааа-ииии… – не выдержав, все-таки издала пронзительный, стонущий визг кухарка, стиснув трясущимися пальцами виски.

– Что такое? – тут же переспросил граф, приближаясь к ней неторопливыми шагами. – Я, кажется, слышал какой-то звук? Нечто похожее на хрюканье свиньи, которую не смогли заколоть с одного удара…

Женщина, сомлев, начала заваливаться набок и наверняка упала бы, не подхвати ее молодой стражник.

– Ваше сиятельство… Ради богов-хранителей и всех святых… – он с огромным трудом произнес эти слова, еле шевеля губами и чувствуя, как взмокшая от ледяного пота рубашка прилипла к спине. – Умоляю, пощадите ее, она ни в чем не виновата! Накажите меня, ведь это я проболтался…

– Разумеется, накажу, – спокойно сказал Хольг. – Например, для начала велю отрезать тебе язык, если еще хоть раз откроешь рот без моего разрешения. Если ты понял меня – кивни!

Стражник, клацая зубами, яростно закивал.

Граф, сделав шаг в сторону, остановился перед бывшим сотником.

– Ну, а вы, жалкий человек, можете сказать хоть что-то в свое оправдание?

– Ваше… сиятельство, пощадите! Сколько лет служил вам верой и правдой!

– Я этого не отрицаю, поэтому и держал вас в сотниках, хоть особым умом вы никогда не блистали. Но сейчас прежние заслуги не в счет. То, что вы нарушили мой строжайший приказ, это еще полбеды. А вот то, что из-за вашей похоти и я, и мой сын могли погибнуть… Повторяю вопрос: можете ли вы привести какие-нибудь доводы в свою защиту?

– Умоляю, ваше сиятельство, сжальтесь! Ведь только боги без греха… А я живой человек… Жена уже два года как померла, царство ей вечное… Плоть требовала своего, а тут эта чертовка все время перед глазами вертелась, улыбалась так завлекательно да задом крутила…

– Вот оно что… – глубокомысленно протянул Хольг, краем глаза заметив, как вскинулся в гневе молодой стражник, приоткрыл рот и тут же испуганно его захлопнул. – Задом крутила, говорите?

– Еще как крутила, ваше сиятельство! Святой угодник – и тот бы не выдержал…

– А вы подавно не выдержали, вы ведь не святой.

– Именно так, ваше сиятельство, золотые ваши слова!

– Ну, а почему же вы на ней не женились?

– Э-э-эээ… – бывший сотник мучительно пытался подобрать нужный ответ, но вместо него издавал только нечленораздельное бормотание.

– Обвенчались бы в храме, как положено, а потом ввели бы ее в свой дом как законную жену и хозяйку, – издевательски вежливым голосом продолжал граф. – И не скрываясь, не таясь людей, получали бы… ну, что там требовала ваша плоть. Причем не в поварне, а в собственной спальне. Можно было так сделать?

– М…Можно, ваше сиятельство…

– Почему же вы этого не сделали?

– Не… Не могу знать, ваше сиятельство…

– Наверное, она сама этого не хотела? – с притворным участием осведомился Хольг.

– Не хотела, ваше сиятельство, истинная правда, не хотела! – с готовностью закивал толстяк. – Как подарки получать – так она рада, а как под венец – ни в какую: дескать, я уже старый для нее…

– Ах бессовестный! – внезапно взвизгнула пришедшая в себя женщина, на лице которой вместо мертвенной бледности заиграл гневный румянец. Видимо, возмущение пересилило страх. – Не верьте ему, ваше сиятельство, он врет! Очень даже хотела, со счету сбилась, сколько раз подступала к нему: когда же наконец обвенчаемся? А у него то одно то другое: то на службе хлопот полон рот, то сердце прихватывает…

– Сердце прихватывает, а плоть все-таки своего требует! – с широкой, почти доброй улыбкой подхватил граф. – Так значит, голубушка, хочешь выйти за него замуж?

– Раньше хотела, а теперь ни за что, ваше сиятельство! Нутро-то у него гнилое оказалось: как удовольствие получать, так я хороша, а как жареным запахло, так я во всем виновата!

– Но раньше все-таки хотела… А почему? Он ведь старый, в отцы тебе годится, если не в дедушки.

– Ну… Так ведь, ваше сиятельство, женскому сердцу-то не прикажешь… Нравился он мне, глупенькой. Такой важный, в красивом мундире, и словечки-то какие ученые все говаривал… И подарки подносил, и денежками не обижал! Опять же, ваше сиятельство, он хоть и немолод, а по мужской части еще о-го-го… ой, простите болтливую дуру…

– Говори дальше! – произнес граф.

Его голос зазвенел, как перетянутая до предела струна, которая вот-вот лопнет. Гумар из-за спины графа подавал отчаянные жесты кухарке: осторожно, с огнем играешь! Но она то ли по инерции, то ли неверно истолковав внешнее спокойствие господина, продолжала:

– Я ведь, ваше сиятельство, не монашка какая-нибудь, я женщина молодая, здоровая, мне мужик нужен…

– Замолчи, тварь!

Люди во дворе на мгновение замерли от испуга, прекратив работу: так страшен был этот полубезумный рык, донесшийся из раскрытого окна холла.

* * *

– Мои добрые друзья, позвольте подвести итог: ситуация, сложившаяся в Тайном Совете, абсолютно нетерпима. Дальше так продолжаться не может. Либо мы найдем способ хоть как-то вразумить членов Совета, либо Империя очень скоро станет шестой провинцией Эсаны. Правда, самой большой и богатой провинцией, но это слабое утешение… Король Торвальд не будет вечно соблюдать нейтралитет и не остановится перед жертвами… впрочем, это уже вопрос номер пять.

– Да не допустят этого боги! – страстно воскликнул Кристоф.

– Согласен с вами, Второй, – кивнул Джервис. – Однако в народе не зря говорят: «На богов надейся, но и сам не плошай». Прежде всего: согласны ли вы со мной?

– Целиком и полностью! – мгновенно откликнулся Кристоф.

– Согласен! – подхватил Альфар.

– Согласен! – кивнул и Борк.

– Благодарю вас, почтенные таны. Теперь позвольте узнать, какие меры, по вашему мнению, являются наилучшими.

Наступила тишина. Гости растерянно пожимали плечами, переглядываясь.

– Уважаемый тан Джервис, – нарушил затянувшуюся паузу Борк, – если бы мы могли возвести вас на трон Правителей – уверен, это и был бы наилучший выход. Но увы, он за пределами наших возможностей. А вот если план человека, которому… э-э-э… в любом случае не суждено стать Пятым, осуществится, тогда члены Совета получат хороший урок. В смысле, сразу же увидят, что с нами лучше не ссориться, и на них можно будет повлиять…

– При всем уважении к вам, Четвертый, я категорически возражаю, – довольно резко откликнулся Альфар. – Необходимо представить этого самого Барона дерзким безумцем, уничтожившим усадьбу Хольга исключительно по собственной инициативе, на свой страх и риск. Ни в коем случае нельзя допустить даже намеков на то, что настоящими инициаторами были наши Семейства!

– По-вашему, в это поверят? В Тайном Совете все-таки не только болваны заседают, есть и умные!

– Вот они-то и предпочтут сделать вид, будто поверили, – так им будет спокойнее. А болваны… Какое нам, собственно, до них дело?

– Что касается меня, – веско произнес глава Второго Семейства, не отрывая взгляда глазок, почти скрывшихся в тяжелых складках кожи, от Джервиса, – то я, пожалуй, воздержусь от советов. По самой простой причине: я достаточно хорошо знаю вас, Первый. Если вы решились заговорить о столь важном предмете, значит, уже сами наверняка все обдумали и передумали… много раз. И пришли ко вполне определенному выводу. Так не пора ли сообщить его нам, уважаемый тан?

Альфар и Борк одобрительно закивали.

– Ну что же, друзья мои… Почтенный Второй совершенно прав: я очень часто думал об этом. Надеюсь, вы согласитесь: можно быть одновременно главой Семейства и патриотом своего отечества. И мне больно видеть, что происходит с Империей, а еще больнее думать, что может с нею случиться, ведь угроза, исходящая от Эсаны, с каждым месяцем становится все сильнее.

Джервис говорил спокойно, негромко, без малейшего пафоса, но все присутствующие внимали ему с благоговением, поскольку он задел самые чувствительные струнки их душ.

– Над всеми нами нависла смертельная опасность. Торвальд не просто фанатик – он истинно верующий фанатик, а это гораздо страшнее. Если он не пощадил собственную родню, частично истребив, частично изгнав из королевства, то какой пощады можем ожидать мы, чужеземцы и инаковерующие! Да, между нами море, но что мешает Торвальду построить большой флот? Только вечная нехватка денег: хвала богам, его авантюры опустошают королевскую сокровищницу не хуже, чем это сделали бы наши ребята, попади они в нее! Но рано или поздно он решит эту проблему, и тогда…

Судя по посуровевшим лицам присутствующих, таны хорошо представляли, что можно ожидать.

– Если армия Эсаны высадится на наших берегах, кто ее остановит? Личные телохранители Правителя? Гвардейцы наместников провинций? Стражники членов Тайного Совета? Смешно и говорить. Если даже созвать ополчение… – Джервис махнул рукой.

– От необученного человека, будь он хоть трижды силач и храбрец, мало толку в бою, – подтвердил Альфар. – Наспех собранные ополченцы, даже под командой опытных людей, ничего не смогут сделать с эсанской пехотой.

– А с панцирной конницей и подавно! – прогудел Кристоф.

– Если бы свести провинциальную гвардию в один кулак и под единое начало, тогда еще был бы шанс! – добавил Борк. – Но ведь наместники ненавидят друг друга…

– Еще бы, ведь все они – члены Тайного Совета! – грустно усмехнулся Альфар. – Пауки в банке, матушек их благородных всеми способами… прошу прощения.

– Ничего, друг мой, это от волнения, я понимаю… Итак, почтенные таны, на что же мы можем рассчитывать? Наш Правитель слабоволен, и шансов на то, что в нем все-таки взыграет кровь деда, практически нет. Его наследнику всего шесть месяцев, и даже если это будет второй Норманн, до совершеннолетия слишком далеко… Ни один из членов Совета не обладает явным преимуществом над другими… Какой вывод из этого следует?

– Из этого следует, что бардак будет продолжаться, пока не придет Торвальд и не открутит всем нам головы! – с горечью отозвался Борк.

– Почтенный Четвертый, не вы ли призывали нас не отчаиваться раньше времени! – с легкой укоризной воскликнул Джервис. – Вывод совсем другой: нам пришла пора вмешаться. Надо найти подходящего человека и помочь ему взять власть.

Глядя на вытянувшиеся лица танов, глава Первого Семейства поспешил уточнить:

– Друзья мои, клянусь всеми святыми: я в здравом уме!

– Милостивые боги… – прошептал потрясенный Борк.

– Если бы это пришлось услышать от любого другого, я счел бы его сумасшедшим, – медленно протянул Кристоф. – Но к вам, Первый, это не относится, поскольку более рассудительного человека я в жизни своей не встречал, а умопомешательство, насколько мне известно, в одночасье не наступает… Поэтому прошу: не тяните, не терзайте нас догадками! Готов держать пари: вы уже давно присмотрели этого самого «подходящего человека». Или, может быть, я ошибаюсь?

– Вы не ошибаетесь, Второй.

– Одну минуточку! – поднял руку Альфар, вставая с кресла. – Вы как хотите, а я должен выпить еще. После того, что услышал, голова пошла кругом…

– И у меня! – подхватил Борк, устремляясь к столу.

– Пожалуй, и мне не помешает лишний кубок дауррского… – пробасил Кристоф, грузно поднимаясь на ноги. – Боюсь даже представить, что нам придется выслушать через минуту-другую!

– Присоединяюсь, друзья мои! Вот только чокаться не будем! – поспешно произнес хозяин, глядя, как Борк протягивает руку к своей любимой бутыли с ореховым ликером.

* * *

В усадьбе Хольга было все, что могло понадобиться высокородному дворянину. Даже тюрьма для тех, кто имел несчастье разгневать графа.

Просторный подвал трехэтажного особняка был разделен на две неравные части: в большей находились ледники и кладовые, а в меньшей – несколько маленьких клетушек с железными дверями и решетками на крохотных оконцах под самым потолком, и еще одна комната. О ней говорили вполголоса, с благоговейным страхом, поскольку она называлась «допросной камерой», и время от времени там по-хозяйски распоряжался графский палач Ференц – могучий, кряжистый человек с красным обветренным лицом и белесыми бровями, похожий на почтенного крестьянина средних лет. Как правило, он жил в родовом замке Хольгов и там же занимался своим делом, но если графу предстояло вершить суд и расправу в столичной усадьбе, за ним посылали заранее. Тогда из подвала доносились душераздирающие вопли, заставляющие слуг и стражников нервно вздрагивать и торопливо шептать молитвы…

В этот день палача не было в усадьбе, но допросная камера не пустовала. И долгое время там раздавались крики, от которых леденела кровь. Потом они постепенно перешли в удушливый, булькающий хрип, а вскоре сменились зловещей тишиной.

Один из стражников, стоявших за дверью, совсем еще молодой парень, бледный как полотно, опасливо оглянувшись по сторонам, перекрестился:

– Наконец-то отмучилась, бедная…

– Не спеши радоваться! – зловеще прошептал его напарник, постарше и, по всему видать, лучше знакомый с порядками. – Его сиятельство так просто от нее не отстанет.

– Да ты что?! Она умерла!

– Не-а… Бабы – они живучие, как кошки. Сейчас отольют водой, приведут в чувство – и по новой.

– Святые угодники! Это смертный грех, нельзя так с человеком…

– А нарушать приказ, блудить – можно? Знала, дуреха, что его сиятельство не прощает непослушания? Знала. И все-таки распутничала, почитай, чуть ли не в открытую. Так о чем разговор? Грешила передом – расплачивайся задом!

– Раз провинилась – наказать надо, согласен. Но не так же!

– А вот это, парень, не нашего ума дело…

За дверью послышался громкий всплеск, затем – чуть слышный, страдальческий стон.

– Ну, что я тебе говорил? – пожал плечами старший. – Из бабы так просто дух не выбьешь!

* * *

Хозяин «Золотого барашка» с затаенным торжеством оглядел присутствующих танов, наслаждаясь тем потрясением и восхищением, которое они не могли скрыть.

Джервис не был тщеславен, но когда твои труды или идеи оценены должным образом – самими Главами Семейств, не грех и возгордиться! Так, совсем немного…

– Вот о чем я хотел посоветоваться с вами, друзья мои. Теперь скажите, что вы думаете о моем плане. Прошу, не бойтесь уязвить мое самолюбие, говорите откровенно!

– Что я думаю? – медленно произнес Кристоф, не отрывая благоговейного взгляда от лица Первого. – Я думаю, что вы гений!

– Потрясающий замысел! – подхватил Альфар. – Главное, как все просто и по закону – вы только вдумайтесь, по закону! Да если бы кто-то сказал мне, что я буду с таким восторгом произносить слово «закон», расхохотался бы ему в лицо!

– Значит, именно поэтому вы настаивали, что Хольга обязательно надо прикончить… – добавил Кристоф.

– Разумеется, Второй! Только его смерть может пойти нам на пользу. Если бы мы сожгли усадьбу вместе с мастерскими, он лишь пуще раззадорился бы и через пару месяцев снова наладил выпуск своей чертовой проволоки. Если бы похитили его мальчишку, он пришел бы в бешенство и начал мстить, невзирая на последствия. Хольги всегда отличались дьявольской гордыней и болезненным честолюбием… А вот убийство члена Тайного Совета – это будет последней каплей. Все дружно завопят, что дальше падать некуда, что Империя гибнет, потребуют наведения порядка… А кто, позвольте спросить, его наведет? Наш дорогой Правитель?

– Друзья, по-моему, мы просто обязаны еще раз выпить за здоровье и за светлый ум тана Джервиса! – вскочил Борк.

– Спасибо, Четвертый, но лучше не надо! – торопливо воскликнул глава Первого Семейства. – Мы уже достаточно выпили, а нам сейчас нужна полная ясность ума.

Борк, с трудом скрыв гримасу разочарования, снова занял свое место.

– Ваш замысел великолепен, не побоюсь этого слова. Конечно, должность Наместника уже больше пятидесяти лет никем не была занята, но ведь ее никто и не упразднял…

– Вот именно! – горячо поддержал его Альфар. – Раз не упразднена – значит, она по-прежнему существует.

– Получится прямо как… дай боги памяти… а, вот: «Могучий ум при слабом государе!» Не помню, кто так сказал, но в самую точку! – кивнул Кристоф.

– Правитель формально сохранит всю власть – точнее, все ее внешние признаки, – но на самом деле она окажется в руках нашего человека, – подытожил Джервис. – Перспективы открываются такие, что подумать боязно!

– В самом деле, ведь тогда вы, дорогой друг, станете настоящим Правителем, хоть и некоронованным! – улыбнулся Кристоф. – Надеюсь, нас не забудете? Я был бы не прочь на старости лет походить в графах…

– Ха-ха-ха! Ну а мне и баронского титула хватит! – рассмеялся Альфар.

– Наверное, думаете, что я, как самый молодой, стану рыцарем? Нет уж, подавайте и мне барона! – подхватил Борк.

Главы Семейств весело, от души хохотали, как юные школяры или студиозусы. Если бы их людям довелось увидеть своих грозных танов в эту минуту, они были бы вне себя от изумления.

– Лишь бы Ригун не передумал в последний момент, – сказал Кристоф, успокоившись и утерев слезы. – Если ему вдруг попадет вожжа под мантию….

– Не попадет. Он неглуп, но, к нашему счастью, слабоволен, им легко управлять. И есть еще кое-какое обстоятельство… Буквально перед самым вашим приходом, друзья, мне доставили одну коротенькую, но очень важную записку.

Джервис извлек из нагрудного кармана камзола маленький клочок пергамента, развернул его и подал Кристофу.

– Пациент бессилен, – прочитал тот, недоуменно подняв брови. – Ну, и как это прикажете понимать, Первый?

– А так, почтенный Второй, что попытка нашего дорогого Правителя исполнить после весьма долгого перерыва свой супружеский долг окончилась… – не дожить вам до такого дня! – безрезультатно.

Борк иронически улыбнулся:

– Сочувствую ему, но нам-то какое дело до этого, Первый?

– Самое прямое, Четвертый. Правитель – такой же живой человек, к тому же очень мнительный… Ручаюсь: бедняга глаз не сомкнул до утра, прикидывая, что за напасть с ним случилась. В таком состоянии ему легко можно внушить, что всему виной накопившаяся усталость, государственные заботы, и потому надо отдохнуть, препоручить другому большую часть неприятных и утомительных обязанностей…

– Говоря по-простому, навешать лапшу на уши, – прогудел Кристоф.

– Вот именно, мой друг! В самую точку.

– А если не успеем навешать? Я имею в виду, мало ли у кого бывали неудачи… ну, вы понимаете. Переждет пару дней, успокоится, а потом такое устроит на пару с женушкой – никакой Наместник не будет нужен! – усомнился Альфар.

– Не устроит, – покачал головой Джервис. – Просто-напросто не сможет. Я прикажу нашему дорогому Араду, чтобы он позаботился об этом. Слава богам, Правитель очень послушный и аккуратный пациент, микстуры принимает регулярно…

* * *

Женщина уже давно не кричала и даже не стонала. Теперь из безобразно распухших, прокусанных губ вылетало только чуть слышное бессвязное мычание.

Очередной обжигающий удар наконец-то погрузил ее в блаженное забытье. Голова с глухим стуком упала на скамью, уткнувшись в лужицу кровавой пены, смешанной со слюной и рвотой.

– Ваше сиятельство… Во имя святых мучеников, страдавших за наши грехи… – набравшись храбрости, прошелестел трясущимися губами сухонький человечек в облачении священника, отчаянно боровшийся с приступами тошноты. – Умоляю, велите прекратить! Это уже переходит все границы!

– По мне, еще не перешло, – равнодушно откликнулся Хольг, сидя на табурете в углу допросной камеры. – Но из уважения к вам, святой отец… Отвяжите ее и отлейте водой!

Молодой стражник и бывший сотник, которые по приказу графа исполняли роль экзекуторов, отшвырнули окровавленные прутья, подскочили к низкой скамье и начали торопливо распутывать узлы, туго стянувшие запястья и щиколотки кухарки.

Священник, вздохнув с нескрываемым облегчением, перекрестился.

– Вы готовы совершить обряд, святой отец? – спросил граф.

– Готов, ваше сиятельство. Понадобятся только два свидетеля.

– Они уже здесь, святой отец.

– Простите?

– Первый – один из них, – небрежно кивнул Хольг в сторону мужчин, наконец-то справившихся с веревками. – А вторым свидетелем буду я.

– Вы?!

– Помилуйте, что тут странного? Может быть, святой отец, у вас есть сомнения в моем совершеннолетии или дееспособности?

– Нет конечно, упаси боги! Но все-таки это так… так неожиданно… Чтобы человек вашего положения, и вдруг… – священник смущенно осекся, утирая рукавом пот со лба: в камере было невыносимо душно.

– Так опустился? – усмехнувшись, продолжил Хольг. – Шучу, шучу, святой отец, не волнуйтесь! Просто в Священной Книге сказано: «Да будут господа для рабов и слуг своих как родители: не только строгие, но и справедливые, не только наказывающие, но и заботящиеся». Вот я и решил соблюсти божью заповедь! Сначала примерно наказать эту дурочку, а потом собственными руками вручить счастливому жениху, как отец вручает дочь… Ну, что ты там копаешься?!

Последняя фраза, резкая и отрывистая, была обращена к молодому стражнику. Вздрогнув как ужаленный, тот торопливо окатил лежащую женщину из ведра. Кухарка, чуть приоткрыв глаза, дернулась и издала протяжный, мучительный всхлип. Холодная вода, журча, стекала красными струйками на каменный пол с ее распухшей, разодранной до мяса спины и таких же ягодиц.

– Невеста ожила! – с наигранной радостью воскликнул граф. – Вот только в такой торжественный день надо выглядеть красиво, а у нее на лице демоны знают что… Извините, святой отец. Умойте ее, быстро!

Разжалованный сотник трясущимися руками приподнял голову кухарки, а молодой стражник, схватив новое ведро с водой и губку, стал торопливо и неуклюже протирать ей лицо, подбородок и шею. Женщина безумными глазами озиралась по сторонам, видимо, не понимая, где она и что происходит.

– Какая трогательная забота, не правда ли, святой отец? – с легкой иронией произнес Хольг. – Поистине жаль, что она не может выйти за обоих сразу, это было бы только справедливо.

– Сын мой, вы кощунствуете! – не выдержав, укоризненно воскликнул священник, и тут же осекся, растерянно заморгал, обдумывая, можно ли было так обращаться к всемогущему члену Тайного Совета. Конечно, для служителя церкви любой мирянин, вне зависимости от возраста и сана, – духовное чадо, но это в теории, а на практике…

Когда час назад в его храме к нему подошел представительный, хорошо одетый человек, держащийся с достоинством, но в то же время скромно и безупречно вежливо, отец Нор тут же почувствовал, что это неспроста. Посетитель был не из постоянных прихожан, которых он помнил в лицо, об исповеди не просил, хотя его душу явно что-то тяготило: уж такие-то вещи опытный священнослужитель распознавал сразу! Когда же незнакомец изъявил желание сделать пожертвование на храм божий и извлек из кармана штанов горсть серебряных монет, интерес священника усилился многократно. Поскольку, как только деньги начали сыпаться в прорезь железного ящика, запертого на висячий замок, прозвучали слова:

– Точно такую же сумму вы получите, если без промедления обвенчаете одну пару, святой отец.

Что же, все было ясно. Влюбленные, которым препятствуют родители, хотят поставить их перед фактом…

– А они совершеннолетние? – на всякий случай уточнил отец Нор, не отрывая взгляда от серебряных кружочков, исчезающих в прорези.

– Безусловно, святой отец.

– Не состоят ли в кровном родстве?

– Никоим образом, святой отец.

– Не состоит ли кто-то из них под опекою в связи с тяжкой болезнью или слабоумием?

– Нет, святой отец!

– Тогда я не вижу никаких препятствий, сын мой. Пусть приходят со свидетелями в любое время до вечерней молитвы.

– Тут есть одна тонкость. Невеста… Ну, словом, она не может свободно передвигаться. Временно, конечно! – торопливо объяснил посетитель, видя, что священник недоуменно поднял брови. – Дело в том, что и она, и жених… ну, как бы согрешили…

– Как бы! – укоризненно произнес отец Нор. – О времена, о падение нравов!

– Согласен! Но теперь они одумались, полны раскаяния и желают загладить свою вину, соединившись священными узами брака.

– Что же, это похвально! Боги милостивы, они простят грешников.

– Золотые ваши слова, святой отец!

– Вот только… Кажется, сын мой, вы сказали, что невеста не может передвигаться. Она что, больна?

– Может, я не совсем удачно выразился, святой отец… В силу некоторых…э-э-э… обстоятельств она не может прибыть в ваш храм, поэтому я прошу вас поехать со мной и совершить обряд бракосочетания на месте.

Брови отца Нора снова поползли вверх, и посетитель торопливо добавил:

– Разумеется, за дополнительную плату, святой отец.

Отказать такому понятливому и деликатному человеку было бы просто неучтиво, и священник, предупредив служку и сторожа, что ненадолго отлучится, последовал за ним.

Легкое недоумение, смешанное со смутной тревогой, возникло у отца Нора, когда он увидел, как незнакомец уверенно направляется к небольшой черной карете, запряженной парой великолепных вороных лошадей, наверняка обошедшихся их владельцу в весьма крупную сумму. А еще больше он насторожился при виде двух бравых конных стражников, смеривших его оценивающим, внимательным взглядом. Отец Нор не разбирался ни в галунах, ни в лычках, ни в нарукавных шевронах, для него они были таким же темным лесом, как для неграмотного дикаря-язычника – главы Священной Книги, но инстинктивно почувствовал, что эти люди служат кому-то весьма высокопоставленному и влиятельному. А чем влиятельнее и богаче особа, тем больше неприятностей от нее можно ожидать – это правило священник усвоил крепко еще с детских лет. И ему внезапно захотелось сослаться на какую-то уважительную причину и повернуть обратно – пусть поищут другого святого отца, благо их в столице Империи предостаточно.

Но никакой подходящей причины на ум не пришло, а лакей, соскочивший с запяток и торопливо раскрывший перед ним дверцу, был так проворен, и любезный незнакомец чуть ли не с поклоном пригласил его занять место в карете, деликатно поддержав под руку. А главное, несколько серебряных таларов будут отнюдь не лишними… Храм-то маленький, но это еще полбеды, гораздо хуже, что находится в неудачном месте: прихожане в подавляющем большинстве из простонародья – жертвуют, сколько могут, то есть сущую безделицу, а он тоже человек, да к тому же обремененный женой и детьми… Отец Нор мысленно препоручил себя богам-хранителям и, немного поерзав, уселся удобнее. Вежливый незнакомец занял место напротив, потом тихо пробормотал: «Извините, у меня строгие инструкции…», с такой же вежливой улыбкой задернул занавески, и колеса кареты загрохотали по булыжной мостовой. Священник усилием воли подавил страх, стараясь думать только о красивых серебряных кружочках с профилем Правителя Ригуна.

Если бы он заранее знал, какое зрелище предстанет его глазам, выпрыгнул бы из кареты на полном ходу, рискуя расшибиться насмерть… Даже будь эти талары из чистого золота.

А теперь уже ничего нельзя было поправить. То есть, конечно, можно… Гордо выпрямиться и бросить этому полусумасшедшему садисту прямо в красивое, мужественное лицо: «Ваше сиятельство, вы – чудовище и позор дворянского сословия! Ищите другого священника, я вам в этом деле не помощник!» А потом повернуться и уйти с высоко поднятой головой. Вот только далеко ли он ушел бы? Двери этой страшной камеры заперты, снаружи стоят стражники графа… Можно не сомневаться: угрозы проклятия и вечных мук в загробной жизни испугают их куда меньше, нежели гнев господина. Что им прикажут, то они с ним и сделают, утешаясь мыслью, что отвечать перед богами придется графу, а вовсе не исполнителям. А уж Хольг и подавно не боится демонов ада: такие люди уверены, что за любой грех, даже самый тяжкий, можно получить отпущение, стоит только найти священника, обремененного нищей паствой и многочисленным семейством.

Такого, к примеру, как он…

Отец Нор перевел дыхание, растерянно глядя на графа. Нет, кажется, Хольг совсем не рассердился на него ни за укоризну, ни за обращение «сын мой»… Более того, он улыбается… что за человек! И можно ли его вообще назвать человеком?

– Я вовсе не кощунствовал, святой отец, а просто констатировал факт, – возразил граф. – Полагаю, мы можем приступить к обряду. Помогите ей встать!

Мужчины, подхватив кухарку под руки, подняли со скамьи и выпрямили, крепко придерживая. Она, медленно поворачивая голову, по-прежнему смотрела по сторонам безумными, вылезающими из орбит глазами, ее дрожащие ноги подламывались. Отец Нор торопливо осенил себя крестным знамением:

– Милостивые боги, да что же это… Ваше сиятельство, велите прикрыть ее наготу! Избавьте несчастную от лишнего стыда, а служителя церкви – от столь позорного зрелища!

– По-моему, народная мудрость гласит: «Что естественно, то не позорно!» – усмехнулся Хольг. – Но если вас это так шокирует, извольте… Ральф!

Повинуясь жесту господина, человек, привезший священника, торопливо поднял с пола кухаркину нижнюю сорочку. Трое мужчин кое-как, с немалым трудом, натянули ее на женщину, которая дико взвыла и задергалась, как только ткань прикоснулась к изодранной коже.

Священник, сообразив, к чему привело его неуместное вмешательство, прижал руки ко рту.

– Если вам ее действительно жаль, постарайтесь управиться как можно быстрее, – наставительно произнес граф. – Когда кровь присохнет к сорочке, отдирать будет очень больно.

– Да… да, конечно… – трясущимися губами пролепетал отец Нор. – Во имя богов-хранителей и всех святых, совершаю таинство бракосочетания… О святые угодники! Ваше сиятельство, а кто жених-то?!

– Если честно, святой отец, я еще не решил, оба ее стоят… Хотя, пожалуй, вот этот! – граф указал пальцем на бывшего сотника. – Его имя Монк.

Разжалованный сотник судорожно сглотнул воздух, словно на него внезапно напал приступ удушья.

– Желаешь ли ты, раб божий Монк, взять эту женщину в свои законные жены, чтобы любить и оберегать ее, быть с ней в радости и печали, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит вас?

– Же… Желаю… – с невероятным усилием выговорил взмокший, красный от жгучего стыда и бессильной злобы толстяк.

– А ты, раба божья… Ой, ваше сиятельство!..

– Вейла, ее зовут Вейла, – усмехнувшись, подсказал граф.

– Благодарю вас… Желаешь ли ты, раба божья Вейла, взять этого мужчину в свои законные мужья, чтобы любить и оберегать его, быть с ним в радости и печали, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит вас?

Блуждающие глаза женщины остановились на отце Норе, в них на какую-то секунду мелькнуло осмысленное выражение. А потом она сдавленно захрипела и согнулась, повиснув на руках мужчин. Ее снова стало рвать.

Священник, испуганно охнув, отступил назад.

– Не тяните, святой отец! – недовольно поморщился Хольг. – Она ответила вам.

– Но, ваше сиятельство…

– Я отчетливо расслышал слово «желаю». Надеюсь, вы не думаете, что у меня плохо со слухом?

Священник устремил на графа растерянно-умоляющий взгляд, в котором без труда можно было прочесть: «Всему же есть предел!»

– Святой отец, не советую испытывать мое терпение, – ледяным голосом чуть слышно сказал Хольг, и его лицо исказилось. Совсем ненадолго, всего на какую-то секунду…

В это мгновение перед отцом Нором пронеслась последняя служба, где читалась глава, посвященная святой Алане, не сломленной ни щедрыми посулами, ни жестокими пытками, ни даже муками собственных дочерей, которых терзали на глазах у матери… Как дрожал его голос, сначала от волнения, а потом и от праведного гнева, когда он, закрыв Священную Книгу, стал порицать прихожан за то, что не блюдут должным образом заповедей, регулярно впадают в грехи трусости и сребролюбия, особенно оскорбительные для памяти святой великомученицы.

Служитель церкви, переведя дух, забормотал хорошо знакомые слова:

– Жених и невеста изъявили свое согласие! Знают ли присутствующие причину, из-за которой бракосочетание не может состояться? Если знают, пусть скажут об этом прямо сейчас, или пусть молчат вечно!

И, выдержав самую короткую паузу, какую только позволяли приличия (чтобы, упаси боги, снова не рассердить графа), торопливо договорил:

– Таковой причины нет! Властью, данной мне святой церковью и законами Империи, объявляю жениха и невесту мужем и женой!

– Прекрасно, святой отец! – кивнул Хольг. – Теперь позвольте и мне сказать небольшую речь…Что такое?! Сейчас же убери руки от чужой жены! О боги, какое падение нравов среди простонародья…

Молодой стражник мгновенно отпрянул от кухарки, как от зачумленной. Оставшийся в одиночестве бывший сотник еле удержал женщину, которую по-прежнему терзали приступы жестокой рвоты.

Хольг, заложив руки за спину, насмешливо оглядел новоявленную супружескую пару.

– Вы тяжко провинились перед своим господином и были наказаны так, как я посчитал нужным. Но Священная Книга велит не только наказывать людей, находящихся в услужении, но и заботиться о них. Вот я о вас и позаботился! Теперь вы муж и жена и можете, не стыдясь никого, предаваться утехам плоти. Само собой, не в доме Монка – ведь он уже не сотник, – а в казарме стражников, где поселитесь сегодня же: я прикажу поставить перегородки в углу… Надеюсь, у вас будет крепкая и дружная семья. А ты, Вейла, помни заповедь: «Жена да убоится мужа своего!» Рука у Монка, несмотря на возраст, еще тяжелая, сама убедилась на собственном опыте… Пойдемте, святой отец!

Дворецкий Ральф открыл дверь, и священник, вздохнув с нескрываемым облегчением, чуть ли не бегом покинул допросную камеру. Хольг, следуя за ним, обернулся на пороге:

– Как говорят в народе, совет вам да любовь! – улыбнувшись, произнес он.

Женщина, с трудом подняв перепачканное лицо, уставилась на новоиспеченного мужа глазами, горящими лютой, беспредельной ненавистью.

Глава III

Всему когда-то приходит конец. Вот и невыносимо долго светившее солнце начало прятаться за горизонт, изнуряющая духота сменилась вечерней прохладой.

Барон еще раз проверил остроту оружия: пустил по течению весело журчащего ручья кленовый лист и подставил кинжал. После чего повеселевшим взглядом проводил две аккуратные половинки, поплывшие дальше, и вытер лезвие шелковым лоскутом.

Главное – попасть точно туда, куда нужно, чтобы лезвие не скользнуло по ребру и не пришлось повторять удар. Хоть Трюкач и оказался гадом, но лишних мук все-таки не заслужил. Пусть умрет мгновенно, без страха и почти без боли…

Лишь бы сначала открыл им ворота!

От котла, висевшего над разведенным неподалеку костерком, исходил вкусный, сытный запах. Обруганный ранним утром разбойник, которому сегодня по жребию выпало исполнять обязанности повара, помешивал деревянной ложкой варево и время от времени снимал пробу, испуганно косясь на главаря.

Днем он был так взвинчен, что кусок в горло не лез, поэтому пропустил обед. А сейчас вдруг почувствовал, как засосало в животе.

– Готово? – подойдя к огню, спросил Барон.

– Вот-вот будет, еще минутка-другая… – растерянно забормотал повар.

– Да не трясись ты, как бараний хвост! – с легкой досадой сказал главарь.

Можно было честно признаться, что на рассвете места себе не находил, сильно перенервничал – и потому набросился, сказать что руки у бедняги вовсе не кривые и растут откуда надо. Но «главный всегда прав» – это он вбивал в своих людей особенно тщательно. Его авторитету ни в коем случае не должен быть нанесен ущерб, даже самый малый.

Поэтому Барон ограничился тем, что, наклонившись к котлу, демонстративно шумно втянул ноздрями воздух и со снисходительной улыбкой произнес:

– Пахнет вроде ничего, куда лучше, чем твоя утренняя бурда. Молодец, исправляешься!

* * *

– Я думаю, пресветлый Правитель, ваши тревоги напрасны. Уверяю вас, это вполне обычная… э-э-э… неприятность, такое может случиться даже с молодыми и крепкими мужчинами…

– Но почему? В чем причина? – смущенно спросил Ригун.

– О, причины могут быть самыми разными! В вашем случае вероятнее всего – нервное напряжение и переутомление, а это легко поправить. Но чтобы убедиться в этом, мне необходимо задать вам несколько вопросов, пресветлый Правитель.

– А… о чем?

– Я постараюсь быть как можно более деликатным, пресветлый Правитель, но мои вопросы могут касаться и весьма интимных вещей… Умоляю вас отбросить ложную стеснительность и быть со мной совершенно откровенным. В конце концов, я врач, а от врачей, как и от священников, не скрывают правды!

Ригун растерянно заморгал, собираясь с мыслями. Он уже жалел, что вообще начал этот разговор.

Лейб-медик ободряюще улыбнулся:

– Никто нас не слышит, пресветлый Правитель. То, что вы скажете, будут знать только два человека – мы с вами.

– Ох, святые угодники! Ну хорошо, спрашивайте…

* * *

Хольг ласково обнял ребенка, прильнувшего к нему:

– Спокойной ночи, дорогой. Папе пора идти, у него еще много дел…

– Подожди, папочка! Побудь со мной еще.

– Извини, сынок, не могу.

– Ну, хоть немного!

– В другой раз – обязательно, а сейчас я спешу.

– А куда ты спешишь?

– По делам, сынок, по делам, – ответил граф, осторожно разжимая кольцо детских ручонок, сомкнутое на его шее.

– К той тетеньке, которая кричала, да? А почему она кричала?

У Хольга посерело лицо, задрожали губы. Пожилая гувернантка, взглянув на графа, содрогнулась от ужаса, прижав обе ладони ко рту.

– Кто тебе рассказал об этой тетеньке, сынок? – неестественно спокойным голосом спросил Хольг, отодвигаясь от ребенка.

Если бы слуги и стражники видели своего господина в этот момент, каждый из них горячо взмолился бы богам и всем святым, прося, чтобы сын графа ничего не перепутал по малолетству и не назвал его имени.

– Никто, папочка! Я сам слышал, как она кричала.

Граф перевел взгляд на гувернантку.

– Файна?!..

– Ваше сиятельство… Это святая правда! Молодой господин гулял в саду между казармой и мастерскими и услышал женские крики… Даже глухой их услышал бы!

– Почему она кричала, папочка? Ей было больно? – продолжал допытываться мальчик.

Хольг стиснул кулаки, пересиливая вспышку гнева. Особенно бесило то, что нельзя было сорвать злость на гувернантке: во-первых, сын испугается и будет расстроен, во-вторых, она здесь ни при чем, винить следовало самого себя. Как же он мог забыть, что мальчика перед обедом всегда выводят на прогулку!

– Это была плохая тетенька, сынок, – заговорил граф, лихорадочно подбирая нужные слова. – Очень плохая! Из-за нее нам могли причинить большое горе – и мне, и тебе…

Едва последнее слово сорвалось с его губ, как мальчик резко, будто подброшенный пружиной, выпрямился, сел, судорожно вцепившись в одеяло. В расширенных глазах ребенка застыл ужас.

– Она из тех разбойников, которые убили мамочку?!

– О боги… – не сдержавшись, чуть слышно простонала гувернантка.

Хольг готов был откусить свой язык. Пытаясь успокоить сына, он невольно разбередил едва начавшую затягиваться рану.

– Нет, нет, что ты!

– Папочка, не обманывай меня, – внезапно с недетской серьезностью сказал мальчик, глядя прямо в глаза отцу.

Невидимая ледяная рука сдавила сердце Хольга, и озноб пробежал по коже.

Сын был как две капли воды похож на покойную жену. Особенно глазами – большими, завораживающими, слегка печальными…

Когда он семь лет назад заглянул в точно такие же глаза, у него пересохло во рту и внезапно ослабли ноги. Любовь поразила его мгновенно, пронзила сердце, как стрела, выпущенная искусным лучником. И он, граф Хольг, известный на всю Империю дамский угодник, давно потерявший счет своим победам над прекрасным полом, вдруг почувствовал себя неопытным мальчишкой, ощутил неизвестную прежде робость и благоговейное смирение при виде столь безупречной, ангельской красоты.

А может быть, эта девушка и была ангелом, перевоплотившимся в человеческий облик, чтобы принести в наш грубый мир гармонию и добрые нравы?

– Разве я когда-нибудь обманывал тебя, сынок? – произнес граф, постаравшись, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно.

Ох как непросто это было сделать, когда внутри все дрожало, а на глаза вот-вот могли навернуться предательские слезы…

* * *

Дворецкий Ральф, покачав головой, втянул носом воздух и сморщился, поспешно зажал ладонью рот: застарелый и неистребимый запах перегара, смешанный с каким-то дешевеньким благовонием, которым стоявшие перед ним мужчины тщетно пытались замаскировать свои дурные привычки, чуть не подействовал как рвотное. Придя в себя, он окинул помощника садовника и младшего конюха взглядом, полным плохо скрытого гнева и презрения. Те, дружно клацнув зубами и втянув головы в плечи, уставились на дворецкого со столь же плохо скрытым испугом.

– Вы, беспробудные пьянчуги, тунеядцы, лодыри! – загремел Ральф во всю силу легких, благо все это происходило в подвале графского особняка и соблюдать приказ о тишине было необязательно. – Позор своих семейств и всего рода человеческого! Двуногие бараны! Опять напились, несмотря на мой строжайший запрет?!

– Так… Это… Ну… – залепетали перепуганные слуги, трясясь, как хвосты только что упомянутых животных. – Мы ж немного… Боги свидетели, в меру!

– Я вам покажу «в меру»! Я вам такое устрою – пожалеете, что вообще родились на свет божий! Думаете, если господин Ральф добрый, так на его приказы можно класть и в ус не дуть?! Говорил вам, мерзавцам, что надоело прощать, что шкуру спущу, если еще раз напьетесь? Говорил или нет?

– Го… Говор… Говорили…

– А вы что сделали?!

– Так это… Ну, так ведь… В меру мы, в меру…

– Запорю! – дворецкий, топнув, затряс кулаками.

Слуги стали будто ниже ростом, мгновенно взмокнув от панического ужаса.

Допросная камера, где помимо прочего полезного инвентаря была и скамья для порки, находилась рядом, в каких-то тридцати шагах. И известие, что сегодня на этой самой скамье чуть не испустила дух провинившаяся кухарка Вейла, ныне законная жена бывшего сотника, а теперь рядового стражника Монка, с быстротой молнии облетело всю усадьбу…

Ральф, гневно сдвинув брови, умолк, стараясь прикинуть, дошла ли парочка до нужной степени испуга. Пожалуй, да.

– А теперь слушайте внимательно, бараны!

Слуги вытянулись в струнку, демонстрируя готовность слушать со всем усердием, чтобы, упаси боги, не пропустить ни словечка.

– Сейчас вы еще раз нарушите мой приказ, но уже по моему приказу, значит, это не нарушение приказа… Тьфу! Заговариваться из-за вас, уродов, начал! Чтоб вам пусто было, кретинам! Чтоб вам до конца жизни одну воду пить!

– Господин Ральф! – не сговариваясь, одновременно взвыли слуги, потрясенные столь ужасной, хоть и чисто теоретической, перспективой.

– Сорок семь лет уже господин Ральф! На чем я остановился?.. Ах да… В общем, вот вам отборное, выдержанное вино из личных запасов его сиятельства, мерзавцы, душегубы, сволочи, ненасытные утробы, сатанинские отродья, дегенераты, бараньи лбы, ублюдки дубинноголовые! Держите и возблагодарите богов за такую неслыханную удачу!

Двое мужчин синхронно вздрогнули и одинаково сглотнули слюну, освежая мгновенно пересохшие горла, не в силах поверить своим ушам и глазам. Потом так же синхронно отступили на шаг, замотав головами.

– Да берите же, что уставились как бараны на новые ворота! Берите, не то хуже будет! Лопнет терпение, и тогда уж проверю, что крепче: бочонок или ваши тупые черепушки, а он увесистый! – пригрозил дворецкий, протягивая им предмет, вынесенный из кладовой комнаты на глазах слуг.

Младший конюх, дрожа и беззвучно шепча молитвы, протянул руки и осторожно, как раскаленную железку, принял небольшой дубовый бочонок.

Помощник садовника перекрестился, глядя на дворецкого с благоговейным ужасом.

– Нечего на меня так глазеть, я в здравом уме! – взорвался Ральф. – А теперь слушайте мой приказ, дикари, отцеубийцы, людоеды… Ступайте на лужайку перед черным ходом, выберите местечко поудобней – и чтобы до полуночи все выпили! Повторяю: все до последней капли! Понятно вам, изуверы, безбожники, извращенцы?!

– П…По…Понятно… – еле выдавил помощник садовника, на лице которого огромными буквами было написано, что ему совершенно ничего не понятно.

– Господин Ральф… – плачущим голосом взмолился младший конюх, пытаясь вернуть бочонок явно свихнувшемуся дворецкому. – Может, лучше прикажете нас выпороть, а?..

– Вон!

Яростный вопль, многократно усиленный эхом, отразившимся от стен и свода подвала, произвел должное действие. Слуг как ветром сдуло вместе с бочонком.

Ральф откашлялся, осторожно потирая горло. Да, пожалуй, не стоило кричать с такой силой, голосовые связки-то свои, не чужие… Но эта парочка бестолковых олухов вывела бы из себя даже святого!

Хотя их недоумение и опасение вполне понятно: он на их месте тоже попятился бы, как праведник от искушающего его демона… И с чего это вдруг, позвольте спросить, граф так расщедрился? Более чем странно, необъяснимо…Хуже нет, когда смысл приказов господина непонятен! Это всегда нервирует и лишает покоя… В подобных случаях чувствуешь себя глупцом, недостойным быть рядом с таким великим человеком, как его сиятельство.

Вот, к примеру, почему граф приказал задержать в усадьбе святого отца, совершавшего обряд бракосочетания, – яснее ясного. Чтобы не начал болтать лишнего и случайно не спугнул разбойников, у них-то всюду свои глаза и уши… Пусть посидит под домашним арестом до завтра, ничего страшного, ради благого дела можно взять на душу этот небольшой грех.

Конечно, священник сначала громко возмущался и требовал выпустить его, ссылаясь на прихожан, ждущих пастырского слова, и на домочадцев, которые с ума сойдут от волнения, не зная, куда подевался их муж и отец. Но граф, которому некогда было вникать в такие тонкости, быстро прервал фонтан его красноречия, коротко и убедительно объяснив, что святому отцу предоставляется выбор: провести это вынужденное заточение либо в одной из гостевых комнат особняка, либо в подвальной клетушке с железной дверью. Само собой, в первом случае ему подадут ту же пищу, которая предназначена для господского стола, и вдобавок с хорошим вином, а во втором случае придется удовольствоваться ломтем серого хлеба с кружкой воды. Отец Нор оказался человеком разумным и думал недолго…

В самом деле, когда еще простому священнику выпадет такая возможность: пожить подобно графу! Пусть всего лишь неполные сутки.

А вот теперь приказ господина абсолютно неясен, хоть плачь! Преподнести бочонок дорогого вина в дар достойному человеку – в том ничего удивительного нет. Ему, Ральфу, господин тоже несколько раз делал подобные подарки, в знак своего особого расположения. Но он-то графский дворецкий, более того – его доверенное лицо… А эти?!

Ладно, незачем забивать голову ненужными мыслями. Графу виднее! Раз приказал – значит, так надо. Пусть пьют, ненасытные утробы, пусть хоть лопнут!

И все-таки странно, очень странно…

* * *

Лейб-медику Араду стоило большого труда сохранять спокойствие: настолько смешно выглядел Ригун, смущенный донельзя, растерянный и покрасневший, будто мальчишка, застигнутый за каким-то нехорошим поступком.

– Осмелюсь напомнить, я настоятельно рекомендовал… э-э-э… не допускать столь долгого воздержания, заботясь о вашем драгоценном здоровье, но вам, пресветлый Правитель, было угодно не прислушаться к моим словам. Я даже имел несчастье навлечь на себя ваш гнев.

– Ох, к чему вспоминать это! Что было, то было… Лучше скажите, что же теперь делать?

– Должен признаться: после ваших ответов, пресветлый Правитель, я уже не столь уверен в быстром и легком излечении. Знаете ли, репродуктивная функция – такая тонкая вещь…

– Репро… что? – дрожащим голосом переспросил Ригун.

Арад, героическим усилием одолевший смех, так и просившийся наружу, склонился к уху Правителя и что-то прошептал.

– А-а-ааа, вот о чем речь… Продолжайте, пожалуйста!

– Так вот, пресветлый Правитель, чем старше человек – а вы, к сожалению, уже далеко не юноша, как, впрочем, и я, – тем опаснее для этой самой функции слишком долгие перерывы. Дело может дойти даже… ну, вы понимаете…

– Святые угодники! – простонал Ригун, закатив глаза, полные панического ужаса.

– Ну что вы, пресветлый Правитель, не надо отчаиваться! Скорее всего, это просто досадное стечение обстоятельств: к вышеуказанной причине добавилась усталость, сильное нервное перенапряжение… Ведь государственные заботы и хлопоты так утомительны, особенно для человека уже не первой молодости! Если дело именно в этом, то все поправимо, надо только несколько дней принимать успокоительные и укрепляющие лекарства.

– Уф! – с нескрываемым облегчением выдохнул Правитель, утирая батистовым платком взмокшее лицо.

– Правда, с другой стороны… – скорбным голосом протянул лейб-медик.

– Что?!

– Может быть, это не просто стечение обстоятельств… Может, поражение функции приняло необратимый характер.

– О боги!

На Правителя было жалко смотреть. Лейб-медик внезапно ощутил острый укол совести: как можно запугивать нервного, мнительного человека?

Но отступать было некуда. Тому, кто связался с Четырьмя Семействами, выбирать не приходилось. Звание лейб-медика почетно, но жалованье вовсе не так велико, как думают многие. А он уже привык к роскоши и не сможет без нее обходиться…

Впрочем, он-то, может быть, и сумел бы, но Гемма – ни за что! Хвала богам, он не глуп и не тщеславен, как многие мужчины его возраста, имеющие молодых любовниц. Совершенно ясно: она будет спать с ним лишь до тех пор, пока он в состоянии щедро одаривать ее деньгами, нарядами, украшениями… Надо отдать ей должное, красотка пока ведет себя безупречно, не зарывается, лишнего не просит. Но и оскудения не потерпит, есть уровень, ниже которого опуститься нельзя, иначе Гемма очень быстро найдет другого мужчину, богаче и щедрее.

А это будет слишком тяжело вынести: он уже привык к ней. К ее глазам – бездонным, завораживающим, к ее ласкам, сводящим с ума, делающим его безвольным, послушным, готовым на все… Пусть все это фальшиво, пусть Гемма не любит его (чтобы избавиться от иллюзий, достаточно взглянуть на себя в зеркало), – она должна быть рядом, должна принадлежать только ему. А для этого нужны деньги, много денег!

Как тут было устоять? Тем более что человек, предложивший ему сотрудничество от имени Четырех Семейств, вроде бы не требовал ничего дурного, ничего, идущего вразрез с врачебной клятвой: только сообщать обо всем, что касается здоровья Правителя… Главы Семейств – такие же добрые подданные, такие же искренние патриоты отечества, им не безразлична судьба Империи.

Монеты с профилем его самого важного пациента блестели так заманчиво, были так близки – только протяни руку. Он позволил себя убедить и согласился. А через некоторое время ему стал ясен смысл горькой пословицы: «Коготок увяз – всей птичке пропасть»…

– Надо надеяться на лучшее, пресветлый Правитель, – голосом адвоката, утешающего приговоренного к смерти тем, что можно еще подать прошение о помиловании, сказал лейб-медик. – Я приготовлю особую микстуру, она должна помочь.

* * *

– Значит, разбойники придут этой ночью?

– Должны прийти, сынок, они ведь не знают, что их лазутчик оказался в плену и все рассказал. Злодеи думают, что наши люди будут спать, сморенные сонным зельем…

– И тогда они убили бы нас? Так же, как мамочку?

Голос малыша, задрожав, прервался.

Граф поспешно обнял сына, прижал к груди.

– Не бойся, дорогой. Мы сами их убьем. Они получат по заслугам!

Хольг никому не смог бы объяснить, почему вдруг открыл ребенку правду. То ли недетские слова сына «папочка, не обманывай меня» так подействовали, то ли вспомнил, что его шестилетний малыш – будущий граф, ему предстоит соприкоснуться не только со светлыми сторонами жизни, но и с темными, не только награждать, но и карать. А если богам будет угодно, судьба вознесет его еще выше… Как бы там ни было, он сначала велел гувернантке выйти, чтобы не охала и не причитала от страха, а потом откровенно рассказал сыну о готовящемся нападении на усадьбу, умолчав лишь о вещах, запретных для ушей малолетнего наследника. Например, при каких обстоятельствах сонное зелье могло попасть в котел с похлебкой для стражников и слуг…

– Вот видишь, сынок, я от тебя ничего не скрываю, у нас получился мужской разговор! – пошутил он, стараясь ободрить малыша. – Ты ведь тоже мужчина, правда? Храбрый и серьезный? Уверен, ты не боишься!

– Я не боюсь, папочка! – тихим, но твердым голосом отозвался сын.

– Вот и замечательно! А теперь я должен идти, проследить, чтобы все было сделано, как надо. Злодеи попадут в ловушку, мы отомстим им за твою маму, ни один не уйдет живым! Файна всю ночь просидит рядом с тобой, тебе не будет страшно.

– Файна сама испугается, папочка! Она хорошая и добрая, но трусиха.

Граф улыбнулся.

– Ладно, я пришлю к тебе своего секретаря Робера. Он тоже не храбрец, но все-таки лучше Файны!

– Хорошо, папочка.

– Спокойной ночи, дорогой…

Граф осекся, мысленно обозвав себя не самыми лестными словами. После того, что он наговорил ребенку, какой уж тут покой! Взрослый человек и тот глаз бы не сомкнул, вздрагивая от малейшего шороха.

Все-таки присутствие секретаря, наверное, успокоит сына…

– Подожди, папочка! Раз у нас мужской разговор, ты можешь выполнить мою просьбу?

– Какую просьбу, сынок?

– Прикажи Роберу, чтобы он разбудил меня, когда они придут.

– Зачем? – удивленно спросил Хольг.

Мальчик несколько секунд молча смотрел на него. Потом чуть слышно произнес:

– Я хочу видеть, как их убивают.

– Сынок! Ты что говоришь?!

Мальчик сверкнул глазами, став удивительно похожим на своего покойного деда.

– Я хочу это видеть! – упрямо повторил он. – Ведь они убили мамочку.

* * *

Люди Хольга были хорошо вышколены и про приказ господина не забывали. Но, святые угодники, как же им хотелось ругаться во все горло! Перенести двух мертвецки пьяных людей от задней лужайки к сторожевой вышке – пара пустяков, а попробуй-ка поднять их наверх, по узкой крутой лестнице…

– Целый бочонок высосали, твари! – с неприкрытым возмущением прошептал один из стражников, держащий за ноги младшего конюха. – Как только влезло! И ведь не бурду какую-нибудь, не кислятину! Даю голову на отсечение, такое вино не всякому дворянину по карману.

– Ты-то откуда знаешь? – зло прохрипел его напарник, осторожно нащупывая ногой очередную ступеньку.

– А я пальцем изнутри провел, и облизал. Милостивые боги, какой вкус, какой аромат! И было бы кому, а то этим… За что, за какие заслуги?!

– Тебя забыли спросить… Тьфу, все руки оттянул, кабан проклятый! Ему хоть бы хны, третьи сны видит, а нам надрываться!

Словно почуяв, что речь идет о нем, младший конюх дернулся, причмокнул губами и захрапел особенно громко, с рокочущими переливами.

– У-у-у, зараза! – прошипел стражник, с трудом удержав выскальзывающее тело. – Его бы не на руках, на веревке втаскивать!

– Да с петлей-удавкой… – охотно подхватил напарник, державший ноги. – А удавку – на шею! Сам бы накинул, с великой охотой…

– Гляди, как бы тебе не накинули! – негромко и в меру сердито прикрикнул вынырнувший из темноты Трюкач. – Делайте что приказано, а языки держите за зубами!

* * *

Входить в лабораторию, где граф проводил свои алхимические опыты, мог только дворецкий. Любому другому это было строжайше запрещено под страхом самого тяжкого наказания.

Дверь лаборатории всегда надежно запиралась: когда граф отсутствовал – на большой висячий замок с толстой стальной дужкой, когда работал – на внутренний засов. Иногда, если Хольгу требовался помощник, вместе с ним находился Ральф, и тогда именно он затаскивал в помещение уголь, свинцовые слитки, корзины с туго завязанными мешочками и пакетами, бутыли с разными жидкостями – все, что приносили слуги по списку, заранее составленному господином, оставляя у двери. А когда дворецкого не было, эту черную работу не гнушаясь выполнял сам граф.

Если бы другие члены Тайного Совета застали его за столь позорным занятием, к прозвищам «чернокнижник», «ученый сухарь» и «торгаш» наверняка добавилось бы еще одно, самое оскорбительное: «плебей». Чтобы высокородный дворянин собственными руками переносил тяжести! О боги, до чего докатилась Империя…

Но мнение членов Совета, большую часть которых он втайне ненавидел и презирал, а меньшую – терпел со снисходительным равнодушием, графа никогда не интересовало. Истинно великий человек не обращает внимания на то, что о нем думают и говорят разные ничтожества. Так наставлял его покойный отец, готовя к высокому предназначению.

Хотя бывший граф Хольг давно уже находился в лучшем мире, его сын по-прежнему благоговел перед памятью родителя, воспринимая любое слово покойного словно цитату из Священной Книги. И потому каждую ночь, отходя ко сну, повторял клятву, данную умирающему отцу: осуществить предназначение, достойное их рода, даже если на это уйдет вся жизнь… Если же, несмотря на все усилия, ему не удастся исполнить волю батюшки, то, в свою очередь, передать ее перед смертью собственному сыну.

А если и сын не добьется успеха, то за дело примется внук… Рано или поздно, но очередной граф Хольг обязательно увенчает чело гладким золотым ободком – короной Правителей. И в Империи начнется новая эра – порядка, процветания и добрых нравов. Правители из рода Хольгов будут во многом похожи на Норманна, только не станут повторять его ошибок. Совершенно ни к чему расписывать до мелочей каждый шаг высокородных дворян, каждую подробность их личной жизни. Особенно то, что касается интимных вопросов…

Граф, сидевший за длинным дубовым столом, заставленным бутылями, ретортами, тиглями, ступками для растираний и прочей посудой, без которой не может обойтись ни один уважающий себя алхимик, медленно повернулся к стене, на которой висели портреты родителей.

Он был как две капли воды похож на отца, вот только глаза достались от матери. Нынешний Хольг тоже приводил людей в трепет, если был обуян гневом, но этот трепет был лишь бледной тенью ужаса, который охватывал человека, имевшего несчастье разъярить покойного родителя и встретиться взглядом с его бешеными, обжигающими глазами. Беднягу словно пронзали два светло-серых клинка, безжалостно вытаскивающие на свет божий все самое укромное, потаенное… Даже невиновный чувствовал панический страх; тот же, кто знал за собою грехи, готов был упасть навзничь, закрыв голову руками, чтобы спастись от этого ужасного взгляда.

Как, наверное, было тяжело матери! Ведь ей тоже случалось переносить приступы его гнева… И если тот, кому выпало рассердить батюшку, мог в крайнем случае спастись бегством, а потом просто не попадаться ему на глаза, если был дворянином, или хотя бы получить горькое утешение от мысли, что таков закон и граф в своем праве, если принадлежал к низшим сословиям, то ей приходилось хуже всех. Благородная дворянка, дочь барона, прекрасно образованная, с безупречными манерами – и оказалась в полной власти мужа-деспота…

Хольг боготворил отца, но того, как он обращался с матерью, простить ему не мог. На всю жизнь в память врезался постоянный испуг в ее чудесных глазах. Это было единственное, что оскверняло память об отце, единственное темное пятно на ослепительно светлом фоне, не дававшее забыть, что и у самых великих людей есть недостатки. Интересно, доходил ли отцовский гнев до того, что он поднимал на нее руку? Законы Норманна допускали это, правда, с целым рядом существенных оговорок. Неужели отец мог решиться…

Глядя на портрет матери, всматриваясь в ее глаза (художник, обладавший блестящим талантом, безошибочно передал состояние души красавицы графини), глаза затравленного существа, не знающего, чего ждать в следующую секунду – ласки или удара, он снова и снова отвечал на свой вопрос утвердительно. Не только мог, но и наверняка решался, и далеко не один раз… О боги, как же это отвратительно!

При этом отец не раздумывая рискнул бы жизнью, чтобы отвести от матери малейшую угрозу. Он всем сердцем любил ее, но это не мешало ему искренне считать жену такой же безраздельной собственностью, как и свою любимую скаковую лошадь. Да, он именно так сказал однажды сыну:

– Запомни, любая женщина – как лошадка чистых кровей. На нее нельзя жалеть денег, ее надо холить и лелеять, но, упаси боги, ни в коем случае не распускать! Чуть заартачится – натягивай поводья, дай понять, кто хозяин. А надо будет – и пришпорь, и ожги хлыстом!

Это были единственные его слова, с которыми сын согласиться не мог.

Вот потому-то Хольг еще подростком дал себе слово: у него все будет по-другому. Его собственная жена никогда не узнает, что такое обжигающий удар хлыста, оплеуха, даже просто грубое слово, в ее сердце не поселится страх, в глазах не возникнет испуг. Он окружит ее заботой, нежностью, беспредельной любовью, и они будут счастливы.

Беспредельной любовью… О идиот, трижды идиот!

Граф мучительно застонал, стиснув кулаки.

Перед глазами снова замелькали окровавленные прутья, послышался пронзительный свист и приглушенные, чавкающие звуки ударов, когда они влипали в разодранную до мяса плоть. А в ушах набатным звоном гремели слова проклятой кухарки: «Я не монашка, мне мужик нужен…»

Те же самые слова, которые сказала ему собственная красавица жена. Прикрытая лишь разметавшейся гривой золотистых волос, стоя на коленях над бездыханным телом любовника – прыщавого мальчишки секретаря…

* * *

– Плотнее, ребята, плотнее! – скомандовал Гумар. – Хорошенько утрамбовывайте, не ленитесь.

– Упаси боги, господин сотник, мы не ленимся! Просто плотнее некуда, дальше не идет…

– Верю, но все-таки постарайтесь. Господин приказал, чтобы все поместилось, лично придет проверять!

Ссылка на грозного графа подействовала должным образом. Стражники с удвоенным рвением, сопя от натуги, принялись утаптывать вязанки хвороста и охапки сухой соломы, вгоняя их глубже в ров. А если у них и возникали при этом не очень хорошие мысли, касающиеся «его сиятельства», то хватало ума держать их при себе.

Сверху, с площадки сторожевой вышки, доносились заливистые рулады: там храпели два мертвецки пьяных человека, самым точным образом исполнившие строгий приказ дворецкого Ральфа…

* * *

Хольг щелкнул огнивом, и под маленьким бронзовым котелком, мгновенно занявшись, заплясали язычки пламени.

Полезное дело – лучшее отвлечение от тягостных мыслей. Трижды прав был неизвестный мудрец, сказавший это! Кровавая муть, застилавшая взор, исчезла без следа. Десять минут назад он готов был с воем бросаться на стены, исходя лютой, не проходящей тоской и жгучей обидой, кощунственно проклиная богов за то, что вообще создали женский род, а теперь у него в голове только четкие прописи, выведенные аккуратными, мелкими буквами на пергаменте. Он помнил их наизусть, но все-таки держал пергамент под рукой.

Недалеко от очага, на самом краю дубового стола, выстроились в ряд три мешочка. А посреди столешницы возвышался огромный железный котел, самый крупный, который только отыскался в поварне для низших сословий.

Надо будет велеть Ральфу, чтобы нанял другую кухарку… Нет, лучше повара-мужчину! Хватит с него баб, больше рисковать нельзя. Правда, если все пойдет так, как он задумал, то о риске можно даже не вспоминать. Хотя бы потому, что его в этой усадьбе больше не будет.

Ведь Правители Империи живут во дворце…

Граф заглянул в котелок. Студенистая масса грязновато-серого цвета, нагревшись, стала постепенно растекаться, становясь густой жидкостью. Еще немного, и последние желеобразные кусочки, потеряв форму, растаяли. Хольг торопливо перевернул песочные часы, стоявшие по левую руку, и принялся тщательно перемешивать содержимое котелка деревянной лопаткой.

Основа зажигательной смеси должна быть очень горячей, но ее ни в коем случае нельзя доводить до кипения – так говорил его отцу непризнанный алхимик-самоучка, предложивший секрет своего изобретения, причем за весьма умеренную сумму. То есть несколько пузырьков не страшны, но бурное кипение все испортит. Поэтому надо регулировать огонь и тщательно перемешивать основу…

Отец внимательно слушал и записывал, не стесняясь переспрашивать и уточнять, а потом категорически потребовал, чтобы талантливый самородок продемонстрировал все в его присутствии. Ему не жаль денег, но он не хочет покупать кота в мешке. Если демонстрация пройдет успешно, запрошенная сумма будет уплачена тотчас же, если нет – шарлатана и обманщика прогонят с позором, предварительно выдав ему вместо гонорара добрую порцию розог.

Алхимик согласился, заявив, что разумная предосторожность и бережливость идут только на пользу делу… А что касается угрозы телесного наказания, то благородному графу будет просто неловко вспоминать свои слова! Впрочем, он вполне понимает его сиятельство и никоим образом не в обиде: в Империи развелось столько бессовестных жуликов.

Граф прервал излияния изобретателя и велел приступать к опыту. Тогдашний дворецкий, которого, как и его сына, звали Ральфом, видимо, был твердо убежден в позорном провале непризнанного «гения», поскольку сразу же приказал слугам нарезать пук длинных, гибких веток.

Розги не понадобились: демонстрация прошла просто блестяще, пламя получилось даже сильнее, чем было обещано. Сияющий изобретатель покинул усадьбу с кошелем, туго набитым серебряными монетами, которые на его глазах тщательно отсчитал графский казначей. А следом за ним через некоторое время вышел доверенный человек отца…

На следующий день он вернулся в усадьбу, принеся с собой кошель. Труп неизвестного бродяги, убитого хорошо рассчитанным ударом ножа в спину (лезвие, пройдя меж ребер, вошло точно в сердце), был подобран стражниками, отвезен на кладбище для бедняков и зарыт в общей могиле.

Конечно же, отец взял грех на душу не ради денег: что значила горсть серебряных таларов для одного из первых богачей Империи! Просто изобретение действительно было важным, могло очень пригодиться… А из этого следовало: им должны владеть только графы Хольги, и больше никто. Если алхимик продал секрет им, где гарантия, что он от безденежья, или спьяну, или просто в силу испорченности человеческой натуры не нарушит слова и не предложит его кому-нибудь еще? Не лгут, не предают и не болтают лишнего только покойники.

Вот и тех людей, которые рыли, крепили столбами-распорками и обшивали стругаными досками потайной ход между графской опочивальней и маленьким уединенным домиком в сосновом лесу, недалеко за оградой усадьбы, постигла незавидная участь. Бедняги не успели даже толком порадоваться щедрой плате…

Это не жестокость, а всего лишь разумная необходимость – так объяснял ему отец. Всякое может случиться, не исключено, что придется бежать из захваченной врагами усадьбы, спасая свою жизнь… А если кто-то из землекопов и плотников проболтается, даже не по злому умыслу, просто из хвастовства или от невеликого ума, секрет перестанет быть секретом, и тогда в роковой час тайный ход может привести не к спасению, а к верной гибели. Жизнь графа и будущего Правителя тысячекратно важнее жизней двух десятков простолюдинов.

Последние крупинки мельчайшего светло-серого песка упали в нижнюю емкость часов. Хольг торопливо схватил ближайший к нему мешочек, сорвал завязку.

«Содержимое его надо высыпать помалу, тонкой струйкой, ни в коем разе не быстро, и при сильном перемешивании, дабы избежать бурного кипения и разбрызгивания; в идеале – чем дольше, тем лучше, но оное недостижимо, поэтому можно ограничиться двумя оборотами часов».

Граф снова перевернул часы и стал высыпать содержимое мешочка в котелок, держа наготове деревянную лопатку.

* * *

Правитель Ригун инстинктивно дернул головой, заморгал, с трудом подавив желание разразиться бранью и швырнуть опустевший кубок прямо в голову лейб-медику: настолько мерзкий привкус был у микстуры, только что поднесенной им.

– Святые угодники! Какая…

– Понимаю вас, пресветлый Правитель! – торопливо вмешался лейб-медик. – Я сам пробовал через силу, чуть не вытошнило. Увы, то, что полезно, не всегда приятно… Это хорошее средство, оно должно помочь.

– Вы уверены? – все еще сердито морщась, спросил Ригун.

Лейб-медик развел руками:

– Пресветлый Правитель, полностью уверены в чем-либо только боги! А я – всего лишь человек. Могу только повторить: это хорошее, сильное средство, и если пресветлый Правитель еще раз примет его этим вечером, а затем прикажет, чтобы его августейшая супруга явилась в опочивальню…

– Прикажет, прикажет… То есть прикажу! – заторопился Ригун.

– Прекрасно! Вот увидите, все будет в порядке, пресветлый Правитель.

Лейб-медик, поклонившись, принял из рук Ригуна пустой кубок и направился к выходу.

Уже на пороге, обернувшись, он добавил:

– По крайней мере, я надеюсь, что все будет в порядке…

Голос его прозвучал вроде бы спокойно, уверенно. Однако тревога, терзавшая Ригуна и только-только утихшая, тут же снова властно напомнила о себе.

* * *

Только глупцы думают, будто предводитель всегда должен быть во главе отряда. Никто не спорит, иной раз такая необходимость может возникнуть. И вот тогда, несмотря на опасность, вожак просто обязан первым броситься в смертельную схватку, увлекая за собой своих людей.

Но во всех других случаях место вожака – сзади. Ведь он отвечает не только за себя, но и за других, поэтому не должен подвергаться ненужному риску.

Вот и теперь Барон замыкал шеренгу разбойников, бесшумно скользившую по лесной тропе. Перед ним, еле различимая в кромешной тьме, шла Малютка.

Был самый глухой час ночи, но для людей с их опытом довольно было света, исходящего от звезд, чтобы не сбиться с нужного направления. К тому же их вел человек, знавший в окрестных лесах каждую тропку, каждый ручеек и каждое мало-мальски приметное местечко.

Человек по прозвищу Одноглазый когда-то носил куртку из тонкого зеленого сукна и шляпу с соколиным пером – форменную одежду лесничих – и был вполне доволен своей судьбой. До того злополучного дня, когда на его лесную заимку наткнулась компания дворян, заблудившихся на охоте. Что уж там померещилось их предводителю, теперь не узнать. То ли лесничий поклонился недостаточно низко, то ли, объясняя, как выбраться на дорогу к Кольруду, смотрел без должного почтения, подобающего людям низких сословий… А может, зря задал вопрос, по какому праву господа охотятся в лесу, принадлежащему Правителю.

Как бы там ни было, получив нужные разъяснения и тронув коня, благородный дворянин на прощание наградил непочтительного плебея не мелкой монетой, а добрым ударом охотничьего арапника. А уж специально ли примерился так, что кончик арапника с вплетенным кусочком свинца хлестнул прямо по глазу, или на то была воля богов, отчего-то прогневавшихся на лесничего, известно только этим самым богам.

Будь окривевший лесничий умнее и смиреннее, он вспомнил бы пословицу о бессмысленности драки с силачом и тяжбы с богачом. А потом, остыв и здраво обдумав произошедшее, утешился бы мыслью, что второй-то глаз остался целехоньким! Но лесничий вместо этого подал жалобу на высочайшее имя, утверждая, что хоть он и неблагородного происхождения, но все-таки состоит на государственной службе, следовательно, в его лице было нанесено оскорбление самому Правителю, а это не должно остаться безнаказанным.

Правитель Ригун, рассмотрев жалобу, пришел к такому же выводу, велел отыскать не в меру горячего дворянина, коим оказался молодой рыцарь Вайс, и присудил его к крупному штрафу, половина которого причиталась казне, а другая половина – пострадавшему.

Через неделю, вернувшись вечером на заимку после суточного объезда, лесничий обнаружил, что от нее остались одни обугленные головешки, а жена с дочерью бесследно исчезли.

Повторная жалоба, поданная Правителю, ни к чему не привела. Правда, Ригун приказал произвести следствие, но ни женщину, ни девочку отыскать не удалось, они как в воду канули, а Вайс клялся всеми святыми, что никоим образом не причастен к трагедии на заимке. Он и так уже пострадал: пришлось предстать перед судом Правителя и платить штраф; зачем ему лишние неприятности? Да, может быть, он чересчур усердно проклинал лесничего, из-за которого перенес столько позора и унижений, и нельзя исключить, что кто-то из его друзей или из друзей его друзей принял слишком близко к сердцу его обиду и, не посоветовавшись с ним, по собственной инициативе решил наказать дерзкого… Кто именно? Боги ведают… У него столько друзей, что со счету можно сбиться!

Одноглазый лесничий, постаревший за эти дни на добрый десяток лет, не выдержав, назвал рыцаря бесстыдным лжецом и поклялся жестоко отомстить, после чего был немедленно уволен со службы. Так гласил закон Правителя Норманна: люди низших сословий не смеют безнаказанно оскорблять высших, а уж тем более угрожать им.

Вскоре бывший лесничий прибился к шайке Барона, быстро освоился, и горе было любому благородному человеку, оказавшемуся в их власти. Само слово «дворянин» действовало на Одноглазого магическим образом. Обычно молчаливый, замкнутый, даже угрюмый, в эти минуты он полностью преображался, становился разговорчивым и веселым, сполна наслаждаясь страданиями и паническим ужасом пленника. Тут его могла заткнуть за пояс только Малютка…

Барон недовольно поморщился. Чертовка, выманила-таки обещание, теперь отступать некуда! Если боги не будут милостивы к тому чернобородому стражнику, его ожидает очень нелегкая смерть… Ну, кто тянул дурака за язык?! Прошелся бы по Малюткиной матушке, по прочим предкам женского пола – и получил бы быструю милосердную кончину: нож в горло или под ребро… Так нет же, понадобилось орать: «Шлюха!»

Хотя, конечно, откуда он мог знать, что это – единственное слово, мгновенно приводящее Малютку в бешенство.

Тропа пошла наверх, а непроглядная чернота, обступившая их со всех сторон, впереди стала чуть-чуть светлее, как всегда бывает, если подходишь вплотную к опушке ночного леса. Это могло означать только одно: они начали подниматься по склону оврага, за которым располагалась усадьба Хольга.

Он знал, что Одноглазый не сбился бы с пути, что рано или поздно они доберутся до места, более того – страстно этого желал, но во рту все-таки пересохло, и озноб пробежал по спине. Накопившееся нервное напряжение не может пройти бесследно…

* * *

Хольг, покрепче стиснув железную лапку-прихватку, снял котелок с огня и отставил в сторону. Горячая смесь выглядела именно так, как и следовало. Теперь оставалось провести последнее испытание. Или, как много лет назад витиевато выразился покойный алхимик, сделать «контрольную пробу».

Граф снял с крючка ковшик на длинной рукояти, зачерпнул им масло из большого котла и осторожно, тонкой струйкой вылил в отдельную железную посудину, стараясь, чтобы уровень жидкости пришелся вровень с процарапанной риской.

«Небольшая ошибка не страшна, но все же лучше, если указанные пропорции будут строго соблюдены, ибо алхимия – точная наука и не терпит легкомыслия и небрежности…»

Он добавил в посудину совсем небольшое, но тоже тщательно отмеренное количество только что сваренной смеси, тщательно перемешал деревянной лопаточкой – уже другой, крохотной. Отбросил лопаточку, быстро взял длинную тонкую лучину, зажал ее прихваткой и сунул кончик лучины в огонь. Дождался, когда на нем распустится язычок пламени, торопливо произнес в уме самую краткую молитву и прикоснулся горящей лучиной к «контрольной пробе», постаравшись, чтобы рука находилась сбоку и как можно дальше от железной посудины.

Сноп ослепительно яркого, пышущего нестерпимым жаром огня с громким гулом и треском взвился к потолку лаборатории.

Хольг, испустив ликующий вопль, захохотал, потрясая кулаками и приплясывая на месте. Сейчас он походил на сумасшедшего алхимика, решившего, что отыскал наконец-то секрет философского камня…

Потом, опомнившись, граф торопливо вылил всю сваренную смесь в огромный железный котел, возвышавшийся на столе, и тут же начал работать большой деревянной лопаткой.

«Если сразу же не начать интенсивное перемешивание, то масляная основа плохо примет смесь, однородности добиться не удастся, а это заметно повлияет на силу пламени – естественно, в худшую сторону…»

Через пару минут вспотевший граф, придирчиво оглядев результаты своего труда, мог бы поклясться: требуемая однородность достигнута. Он отложил лопатку, спрятал в ящик стола пергамент и, отодвинув засов, вышел на крыльцо лаборатории с зажженным фонарем.

Ночная свежесть приятно холодила взмокший лоб. Хольг поднял руку и, нащупав крюк, повесил фонарь на столб около входа.

Это был сигнал Ральфу, что господин немедленно вызывает его к себе.

* * *

– Ты обещал, что это будет совсем недолго! Максимум два месяца… И что же?!

– Обстоятельства изменились, дорогая. Нужно потерпеть еще немного.

– Сколько?

– Не знаю. Не хочу лгать тебе.

– Ты уже солгал, когда говорил про два месяца! Они превратились в целых шесть!

– Ты же знаешь, это в интересах дела…

– Знаю. Но мне от этого не легче!

– Я понимаю…

– Вот как? Понимаешь? – голос женщины нервно завибрировал, и он насторожился, безошибочно определив, что Гемма на грани истерики. Это случалось с ней крайне редко, но если уж на нее накатывало, то успокаивалась она очень нескоро. – Ты уверен, что можешь это понять?! Да разве вы, мужчины, способны…

Она на секунду умолкла, переводя дыхание. Потом грянула буря:

– Ни один мужик не поймет, что значит терпеть прикосновения слизняка, которого ненавидишь! Раздвигать перед ним ноги, изображая бешеную страсть! Шептать ласковые слова, прикидываться, будто он возбуждает меня до безумия! А самой думать: чтобы ты провалился, проклятый, чтобы тебя паралич разбил! И это уже длится полгода, слышишь, целых полгода!

Джервис был слишком умен и опытен, чтобы начать утешать ее. Он понимал: это все равно что пытаться затушить огонь маслом.

Надо просто подождать. Помолчать и подождать. Даже самое сильное пламя иссякнет, когда закончится растопка…

* * *

Лес остался позади, сменившись редким кустарником, потом перед ними возникла живая изгородь, за которой чернела высокая стена.

Одноглазый не сбился с пути, вывел их прямо куда нужно. Последний участок люди Барона преодолели ползком, чтобы не попасться на глаза караульным. Теперь они притаились за изгородью, и тем из них, кто решился осторожно раздвинуть ветки кустов, были видны ворота, защищенные частыми рядами туго натянутой проволоки.

Малютка просто дрожала от возбуждения, Барон отчетливо слышал ее прерывистое, нервное дыхание и еще раз пожалел, что взял с собой. Надо было приказать ей остаться в лагере.

Впрочем, приказать-то он мог, а вот послушалась бы она – это другой вопрос! Уж если что приходило Малютке в голову, переубедить ее было невозможно. Она поступала по-своему, с истинно женским упрямством, не задумываясь о последствиях…

Стражник, оскорбивший ее, должен быть захвачен живым, и точка. Никому другому она это не передоверит и пойдет на дело вместе со всеми.

Разве что оглушить ее или крепко связать? Но это уже из области сказок.

Да, Вайсу невероятно повезло…

Малютка тогда еще не успела стать любовницей главаря. Говоря откровенно, он и сам не мог понять, зачем принял ее в шайку. Наверное, просто от удивления: не каждый день к разбойникам просятся графские дочки! Получается, эта глупышка в самом деле влюбилась в него без памяти, потеряла голову, раз решилась сбежать, порвав с семьей! Но он-то тут совершенно никаким боком, он при встречах не давал ей надежд, не допускал двусмысленных намеков. И уж точно не питал к ней нежных чувств, ни раньше, ни теперь: она выглядела недоразвитым подростком, а у него к тому времени был весьма солидный опыт в амурных делах, причем с самыми что ни на есть созревшими дамочками, в расцвете женской силы и красоты. По сравнению с ними хрупкая узкобедрая Малютка выглядела как невзрачный полевой цветок на фоне пышной розы.

Красивая, хорошо развитая грудь – это прекрасно, но к ней должны прилагаться такие же красивые бедра и все прочее, что радует мужской взгляд…

Родственники Вайса согласились уплатить выкуп за его освобождение, естественно, не подозревая, что это ему не поможет: шайка приняла горе Одноглазого близко к сердцу, как свое собственное. В виновности рыцаря никто не сомневался, а его ли люди жгли заимку, убивали жену и дочку и прятали их трупы или наемники – это уже мелочи, не менявшие сути дела.

Но родственники выставили категорическое условие: перед тем как они отдадут деньги, их доверенный человек должен увидеть пленника живым и невредимым. Что же, это было весьма разумное требование, против него никто не возражал… Главное – получить выкуп, ради этого Одноглазый потерпит лишнюю пару суток! Тем сладостнее потом будет его месть, когда он доберется до рыцаря.

Кто же знал, что чертову Малютку так бесит это самое слово!

Он только-только прилег отдохнуть после обеда, едва успел сомкнуть глаза, как снаружи вдруг раздались громкие крики и ругань. Барон вскочил, будто вздернутый могучей рукой, схватил лежавший у изголовья меч и вылетел из своего угла пещеры, занавешенного суконным пологом, ничего еще не понимая, но уже охваченный недобрым предчувствием… И, выбежав со всех ног на поляну, растолкав сгрудившихся разбойников, закрывавших ему обзор, с первого же взгляда понял: предчувствие, увы, не обмануло: выкуп за Вайса растаял в туманной дали.

Рыцарь, лежа на спине, сдавленно хрипел и судорожно дергался, инстинктивно царапая землю связанными руками, закатившиеся глаза быстро стекленели. Жизнь уходила из него вместе с последними ударами сердца, выталкивавшими кровь из распоротых сонных артерий.

Трюкач и Одноглазый крепко держали растрепанную, злую Малютку. На ее правой скуле быстро темнел, наливаясь лиловой густотой, синяк: кто-то приложил от души, не пожалев девичьего личика.

Если бы пленника зарезал мужчина, он тут же отрубил бы ему голову. Но виновницей оказалась девчонка! И это было так неожиданно, так потрясло его, Барона, что рука, уже потянувшая меч из ножен, замерла.

– Зачем?! – прорычал он одно-единственное слово, придя в себя.

Девчонка гордо вскинула голову. Ее глаза горели яростным, испепеляющим огнем.

– Этот хам назвал меня шлюхой! А я…

Многоголосый возмущенный рев тут же заглушил ее слова. Разбойники были вне себя от бешенства: из-за такой чепухи лишить их честно заработанных денег!

Он мог выхватить меч и зарубить ее на месте. Мог властно указать пальцем сначала на нее, потом на подходящую крепкую ветку – и через пару минут она повисла бы, корчась в муках удушья. В конце концов, мог вернуться в пещеру, равнодушно бросив: «Делайте с ней что хотите!» Вот этот вариант понравился бы его людям больше всего, можно не сомневаться…

Вместо этого он, клокоча от ярости, не мигая уставился ей в глаза. Мало нашлось бы храбрецов, выдержавших этот взгляд.

Она выдержала. И в эти секунды, показавшиеся вечностью, он увидел и прочел в ее глазах очень многое, то, чего никогда не доводилось видеть прежде, чем не могли похвастаться даже обладательницы восхитительно пышных бедер и божественно красивых попок…И в душе что-то дрогнуло, перевернулось.

Он повелительным жестом приказал Трюкачу и Одноглазому отпустить девушку, взял ее за руку и повел в свое убежище, чувствуя, как с каждым шагом его все сильнее охватывает жгучее, внезапно вспыхнувшее желание.

Разбойники, остолбенев, застыли на месте.

Вайс, еще раз судорожно дернувшись, затих. До него долетел последний, чуть слышный хрип…

Это было недавно, меньше года назад. А кажется, будто прошла целая вечность…

Барон усилием воли прогнал воспоминания, нахлынувшие в самый неподходящий момент. Он оглядел своих людей, прильнувших к земле за изгородью, потом напряг слух.

Где-то совсем недалеко в кустах переливчато зачирикала пичужка. И почти сразу ее пение перекрыл донесшийся со стороны караульной вышки звук, самый красивый и замечательный в мире: мощный, здоровый храп крепко спящего человека. В унисон ему, подхватывая и дополняя, раздался второй, еще более благозвучный…

Барону приходилось слушать игру музыкантов-виртуозов, заставлявших плакать от восторга даже самых черствых и равнодушных людей. Но никакая музыка не казалась ему столь восхитительной, как этот дуэт, которому оставалось звучать считаные минуты. Ни один лицедей, сколь бы талантлив он ни был, не смог бы воспроизвести такую точную имитацию храпа. Караульные действительно спали, крепко и беспробудно.

Значит, старина Трюкач, дай боги ему здоровья и прямую дорогу в рай, не подвел. Сонное зелье попало по назначению, путь в усадьбу Хольга был открыт.

Он всем сердцем надеялся на это – и все-таки не смог сдержать нервной дрожи. Руки и ноги предательски ослабли, на глаза навернулись слезы. Ему понадобилось сделать изрядное усилие, чтобы прийти в себя и отбросить сразу две несвоевременные мысли.

Одна из них звучала так: «Теперь я – Пятый!»

У него хватило ума обуздать ликование. Сначала нужно довести дело до конца.

Вторая же взывала к остаткам благородства и великодушия: «Может, все-таки не убивать Трюкача…»

Но он быстро опомнился. Все решено, раз и навсегда. Когда на кону такие ставки, ни жалости, ни благородству нет места. В стае может быть только один вожак, иначе это не стая, а стадо…

Барон махнул рукой, подавая знак разбойникам, и первым перескочил через изгородь.

* * *

Джервис осторожно, стараясь не разбудить, вытянул затекшую руку из-под головы спящей женщины. Гемма слабо охнула, пробормотала что-то неразборчивое, а потом вскоре снова раздалось легкое похрапывание.

Он невольно улыбнулся, глядя на нее с любовью и снисходительной жалостью. Как она бушевала совсем недавно, упрекая его в черствости, себялюбии, лживости, непорядочности, равнодушии, безразличии, неспособности понять тонкую женскую натуру и еще во многих других прегрешениях! И даже в том, что он не оправдывается, не возмущается, не жалеет ее, а специально молчит, чтобы еще больше разозлить и уязвить, то есть ведет себя как стопроцентный мужчина – это слово она буквально выдавила с усилием, произнеся его так, будто речь шла о чем-то неописуемо мерзком и гадком.

Дождавшись, когда Гемма окончательно выдохнется и умолкнет, испепеляя его яростным взглядом, он ласково улыбнулся и спокойно, уверенно произнес:

– Все сказала? А теперь послушай меня. Ты и права, и неправа одновременно…

Он говорил с безупречной вежливостью, не повышая голоса, не срываясь на крик, не прибегая к упрекам:

– Ты жалуешься, что устала притворяться, что тебе противно спать с ним. Любой нормальной женщине было бы противно! Но ты знала, что без этого не обойтись? Знала, и все-таки дала согласие. Тебя кто-нибудь заставлял, прибегал к угрозам или, не дай боги, к насилию? Нет, ты пошла на это добровольно. Потому что этого требовали наши общие интересы. В конце концов, лейб-медик не такой уж уродливый, еще не старый, не страдает постыдной болезнью… А ты думаешь, мне легко притворяться, с утра до ночи изображая скромного трактирщика? Легко выносить пьяные вопли и непристойные шуточки, вдыхать запах подгорелого бараньего жира, от которого меня просто мутит? Улыбаться всякому пьяному ничтожеству, терпеть брань: «Эй, Джервис, толстый боров, мать твою так-то и так-то, куда ты пропал с моим заказом, чтобы тебе лопнуть!» Одно мое слово – и эта мразь, оскорбившая меня, ползала бы в ногах, целуя башмаки и умоляя о прощении… А нельзя! Понимаешь, нельзя, наше время еще не пришло. Вот и терплю, стиснув зубы…

Его взгляд внезапно посуровел, в голосе зазвучали металлические нотки:

– Я, глава Семейства, терплю, а ты, значит, терпеть не можешь?! Да что ты о себе возомнила?!

Гемма испуганно вздрогнула, и он тут же, сбавив тон, ласково привлек ее к себе:

– Понимаю, девочка, ты просто устала… Прошу тебя, продержись еще немного! Ради меня, ради нашего дела.

Она долго плакала, уткнувшись мокрым лицом в его плечо, потом позволила себя успокоить, поначалу принимая его ласки с равнодушным, все еще обиженным видом, но вскоре позабыв и про обиду, и про равнодушие…

Честно говоря, ради экономии времени он охотно ограничился бы нежными поглаживаниями и такими же нашептываниями на ушко, но попробуй-ка объясни это молодой и пылкой женщине, только-только разогревшейся и вошедшей в охоту! Волей-неволей пришлось совершить и все остальное, дабы не оконфузиться и не нанести ущерба своей репутации.

Никогда еще близость с женщиной не давалась с таким трудом, не отнимала столько сил! Конечно, его молодые годы остались далеко позади, но дело не только в этом, уж ему-то лейб-медик готовит правильные снадобья. Просто он ни на секунду не мог забыть, что именно сейчас, в ближайшие часы, должно решиться если не все, то очень многое. Именно сейчас присутствие Геммы, которой нельзя было рассказать правду, перед которой требовалось таиться, скрывая страшное волнение, было столь же нужно ему, как пресловутое пятое колесо телеге.

Говоря откровенно, она выбрала самое неудачное время, чтобы явиться к нему и уж тем более устраивать сцены…Разумеется, она не знала и не могла знать этого. Но почему-то ни одна женщина никогда не подумает о том, что являться к мужчине без предупреждения, мягко говоря, не совсем правильно, что ее неожиданный приход может помешать, нарушить его планы.

А если даже и подумает – можно смело биться о заклад, что это не остановит ее и не смутит ни в малейшей степени…Если же она вне себя, если ее распирает от праведного гнева и должна разразиться буря – какие, к демонам, у мужчины вообще могут быть планы! У него только одна-единственная святая обязанность: послужить громоотводом, стоически перенеся водопады слез и разящие молнии упреков.

И едва ли в подобную минуту найдется мужчина, который рискнет сказать: «Извини, дорогая, но мне некогда, у меня очень важные дела, ты не могла бы прийти в другой раз?» Поскольку при одном взгляде на нежное огнедышащее создание, внезапно возникшее на пороге, ему станет совершенно ясно: если он произнесет такие слова, одним богам ведомо, чем все закончится. Хорошо, если просто страшным скандалом, а может дойти и до кровоточащих царапин на лице, и даже до разбитой головы, если разъяренной дамочке подвернется под руку ваза или канделябр…О святые угодники, какой болван додумался назвать женщин слабым полом?!

Джервис, сокрушенно покачав головой, подошел к окну, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить Гемму.

Заунывный крик стражника, в шестой раз за ночь извещавший жителей квартала, что их сон охраняют, раздался буквально несколько минут назад. До рассвета оставалось меньше двух часов. Соответственно, ровно столько же времени было и у Барона, чтобы осуществить свой план.

Если, дай боги, ему улыбнется удача, это будет просто грандиозный, неслыханный успех! Какая жалость, что такой умный, незаурядный человек должен умереть…Но так надо. Барон – всего лишь блестящий актер, и не более того. Он сыграет свою роль, насладится заслуженными овациями, а потом его уберут со сцены: так требует сценарий, написанный им, Джервисом. Ведь судьбой всех актеров – и любимцев публики, и скромных статистов – распоряжается хозяин труппы. Невидимый и всемогущий. Такой, как он, глава Первого Семейства, играющий роль скромного, ничем не примечательного трактирщика, у которого не хватает денег даже на патент торговца второй гильдии…

Милостивые боги!

Он ждал этого момента, надеялся и верил, что он наступит, но все-таки волосы шевельнулись на голове, и сердце сначала замерло, а потом забилось с удвоенной силой и частотой.

В той стороне, где была усадьба Хольга, занималось зарево пожара. Джервис торопливо распахнул окно, высунулся в ночную темноту, придерживаясь руками за подоконник.

Высокие, пляшущие языки огня вздымались к небу. Даже издали было видно, что пожар охватил большую территорию.

Глава Первого Семейства еле сдержал громкий, ликующий крик, так и рвавшийся из груди. Молодец, Барон! Умница!! Гений!

Он устроит так, чтобы тело Барона не зарыли где-то на безлюдной пустоши, тайком, как исстари обходились с трупами особо опасных преступников, а отдали родственникам для погребения, и закажет самую пышную панихиду по нему. Не пожалеет денег на лучший гроб из самого редкого и дорогого дерева. Распорядится, чтобы на всем пути от храма, где будут отпевать новопреставленного раба божьего, до вырытой могилы разбрасывали охапки самых красивых цветов…

Только, само собой, все это будет сделано не от его имени. Альфар сказал истинную правду: нельзя допустить даже намека на то, какую роль в смерти Хольга сыграли Четыре Семейства.

* * *

Люди Барона старались резать проволоку как можно осторожнее, но она все-таки лопалась с таким громким, дребезжащим звоном, что, если бы караульные не были сморены сонным зельем, а просто уснули, они непременно бы пробудились.

Но не было ни грубых окриков, ни шума поднимаемой тревоги. Лишь по-прежнему звучал громкий, рокочущий храп двух ничего не подозревавших людей, съевших добрую порцию горячей похлебки с приправой, не предусмотренной никакими рецептами…

Последняя колючая струна, лопнув с особенно пронзительным и жалобным звуком, бессильно упала вниз, и ее сразу же оттащили в сторону, освобождая проход. Кто-то в темноте громко охнул, видимо поранив руку об острые, как бритва, шипы, и высказал все, что думает об этой самой проволоке и о человеке, который ее придумал.

При иных обстоятельствах Барон подозвал бы к себе болтуна и без лишних слов врезал бы ему по зубам, чтобы напомнить о выдержке и дисциплине. Но сейчас он даже не взглянул на него, потому что с другой стороны ворот послышался тихий свист, а затем – приглушенный лязг и скрежет: кто-то пытался вынуть из железных гнезд тяжелый дубовый брус.

Этим человеком мог быть только Трюкач.

* * *

Граф стоял на верхней ступени невысокой лестницы, ведущей от аллеи к главному входу в дом. Он был облачен в легкий, но надежный панцирь, украшенный изящной чеканкой, который был сделан лучшими мастерами-оружейниками Эсаны. Увы, несмотря на все старания собственных мастеров, вельские панцири были тяжелее и грубее с виду. Они с грехом пополам могли устроить небогатого эсквайра или рыцаря, вынужденного экономить на всем, чтобы обзавестись полным комплектом доспехов, но не такого человека, как Хольг.

Зато кольчуги у имперских оружейников получались очень хорошие – легкие, прочные и удобные…

Поверх панциря, чтобы не замерзнуть, граф надел плащ, подбитый волчьим мехом, капюшон которого надвинул на голову. Шлем, тоже эсанской работы, был пристегнут к поясу: Хольг собирался надеть его в самый последний момент, когда злодеи уже войдут в усадьбу.

Собственно говоря, в доспехах не было особой нужды: граф вовсе не собирался лично вступать в схватку с разбойниками, отщепенцами и отбросами общества. Это не господское дело, любой потомственный дворянин опозорил бы и себя, и свое родовое имя, скрестив меч с подобными прохвостами. На то есть стражники, но и у них, благодаря его плану, дело не дойдет до рукопашной. Хольг надел панцирь только из разумной предосторожности, на тот случай, если у кого-то из разбойников окажется метательное оружие: праща, лук или арбалет.

Послышались легкие, осторожные шаги: к графу приблизился новый сотник.

– Все сделано, как я приказал? – спросил Хольг.

– Все, ваше сиятельство.

– Арбалетчики и лучники?

– Заняли позиции, ваше сиятельство.

– И на вышке тоже?

– Конечно, ваше сиятельство. Там, правда, места почти не осталось, из-за тех двух, ну да ничего, потерпят…

– Вы их предупредили, чтобы лежали тихо, как мыши?

– Предупредил, ваше сиятельство.

– Ну, что же… О боги, поскорее бы все закончилось!

Гумар, почуяв возбужденное волнение господина, тихо сказал:

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство. Придут, окаянные, никуда не денутся! Сердцем чую, что придут. Дожидаются, чтобы порошок подействовал наверняка.

– Как мой сын? – таким же тихим голосом спросил Хольг.

– Спит, ваше сиятельство. Ваш секретарь сидит у его изголовья.

Граф усмехнулся, вспомнив веселую сцену, разыгравшуюся несколько часов назад.

Секретарь Робер безумно любил рыцарские романы, поглощая их в неимоверных количествах, поэтому порой не в силах был отличить житейскую реальность от книжной фантазии. Слушая графа, бедняга отчего-то решил, что господин намерен лично сойтись в поединке с главарем шайки злодеев, дерзнувшей посягнуть на усадьбу, а ему, Роберу, отведет почетную роль второго участника: должен же быть у разбойничьего вожака свой собственный секретарь, или, в крайнем случае, помощник! Бледный трясущийся человечек чуть ли не на коленях умолял освободить его от столь высокой чести, поскольку он никогда не держал в руках никакого оружия, кроме ножичка для очинки перьев, да к тому же миролюбив и с детства не выносит вида крови. Хольг сначала нахмурился, не сразу поняв, в чем причина странного поведения секретаря, а потом, разобравшись, смеялся до слез и заверил, что вовсе не хочет подвергать Робера такому суровому испытанию, для него есть задание по силам.

Само собой, мальчика не станут будить. Зрелище, которое разыграется во дворе усадьбы, не для детских глаз…

Ночную тишину нарушал только храп мертвецки пьяных слуг, хоть и приглушенный изрядным расстоянием, но звучащий вполне разборчиво. Больше не раздавалось никаких посторонних звуков: не было слышно ни шороха, ни лязга оружия, ни самого тихого разговора.

Издалека снова донесся протяжный, чуть слышный крик караульного стражника: «Спите спокойно, добрые люди, ваш сон охраняют!» Четыре часа пополуночи.

И почти сразу же от ворот донесся негромкий свист.

* * *

Вход в усадьбу открывался медленно, словно с неохотой. Хорошо смазанные петли почти не скрипели, но все-таки он инстинктивно напрягся, ожидая резкого окрика с караульной вышки. Точь-в-точь как пару минут назад, когда его люди резали проволочное заграждение.

И снова окрика не последовало. Вместо него продолжал звучать благословенный двухголосый храп.

Этим стражникам повезло: они ничего не узнают и не почувствуют. Смерть во сне – божья милость.

И другим стражникам тоже повезло. Всем, кроме того чернобородого… Может, все-таки шепнуть на ухо Одноглазому, чтобы и его тоже прирезали, будто бы впопыхах, в темноте… Конечно, Малютка будет вне себя от бешенства, но не всегда же ей потакать!

Впрочем, это немного подождет, сейчас надо решить самый неотложный вопрос…

Трюкач, распахнув тяжелые створки, вышел им навстречу.

– Где вас демоны носили, ребята? – ухмыляясь, веселым, звенящим от нервного напряжения шепотом спросил он. – Уж думал, не придете!

Разбойники хорошо помнили строжайший приказ о соблюдении тишины, но сдержаться было просто немыслимо. К счастью, все обошлось нестройным и довольно тихим гулом, в котором смешались самые разные чувства: от радостного одобрения до обожания, граничащего с религиозным экстазом.

Восторженно завизжала (слава богам, вполголоса) даже Малютка. И Барон сразу загасил слабенький, едва заметный огонек сомнения и жалости, снова затеплившийся в груди.

Трюкач сыграл свою роль и теперь должен уйти со сцены. В стае может быть только один вожак. И его самка должна принадлежать только ему – и на деле, и в мыслях. Иначе это не стая.

Сердитым шепотом он потребовал порядка, дождался тишины и приказал, сопроводив свою команду повелительным жестом:

– Начинайте!

Три десятка людей, сорвавшись с места, устремились в проход. Трюкач почему-то задержался рядом с ним, но это было только к лучшему…

– А ты чего ждешь? – с притворной строгостью прошипел Барон Малютке.

Она удивленно взглянула на него, но не споря последовала за другими.

– Ну, вот… – вздохнул Барон, когда последний бегущий миновал его и у ворот остались только они с Трюкачом. – Прости!

Это слово еще не успело сорваться с губ, когда распрямившаяся рука направила острие кинжала в нужную точку.

Барон не оплошал, удар был хорошо рассчитан. Но отточенное лезвие встретило не живую плоть, а твердую преграду.

Раздался металлический лязг. Трюкач качнулся, и его лицо исказилось – но не в предсмертной агонии, а от испуга и лютого бешенства. И в следующую секунду, яростно закричав: «Сукин сын!», он ударом ноги с такой силой отшвырнул остолбеневшего, растерянного Барона, что главарь шайки, влетев в открытые ворота, не удержал равновесие и покатился по земле.

Наверху, на сторожевой площадке, что-то громко щелкнуло, и вспыхнул факел. Барон, поднимаясь, отчетливо разглядел двух стражников, вовсе не похожих на людей, чудом стряхнувших сонное оцепенение. Они стояли, выпрямившись во весь рост, и выглядели вполне бодрствующими, а двухголосый заливистый храп продолжал звучать по-прежнему.

В первую секунду Барону показалось, что он сходит с ума, но злорадная ухмылка Трюкача, стоявшего по ту сторону ворот, объяснила все без слов, с беспощадной ясностью… Он со всей своей шайкой угодил в западню.

В следующее мгновение факел, описав дугу, полетел к подножию вышки, и тотчас исчез в ревущем огне, который взметнулся вверх невероятно жарким и мощным столбом, перекрыв спасительный выход. Почти сразу у самой стены усадьбы, справа и слева от ворот, тоже вспыхнуло пламя. Оно побежало длинными трепещущими лентами по обе стороны аллеи, осветив людей в белых налобных повязках – растерянных, застигнутых врасплох, сбившихся в кучу перед внезапно открывшимся препятствием…

Через считаные секунды гигантский замкнутый четырехугольник бушующего огня превратил ночь в день. А потом засвистели стрелы…

* * *

Глубокий ров, вырытый графскими стражниками и слугами, тянулся вдоль границ прямоугольного участка, длиной в шестьдесят шагов и шириной в тридцать, размеченного таким образом, чтобы одной из его меньших сторон служила стена усадьбы. Извлеченную землю насыпали так, что сразу за рвом образовался невысокий, но довольно крутой вал. Затем по всей длине гребня вала вкопали заостренные колья, доходившие до груди рослому человеку.

За воротами, на весь их проем, также выкопали широкую и глубокую канаву.

В обычных условиях эта работа заняла бы не меньше суток, но люди графа, подгоняемые хорошо дополнявшими друг друга стимулами: ненавистью к разбойникам, страхом перед господином и ожиданием обещанной награды, – управились с ней за двенадцать часов. Потом, немного передохнув, они принялись заполнять ров и канаву, забивая их вперемешку охапками сухой соломы и вязанками хвороста. К двум часам пополуночи и с этим делом было покончено, после чего растопку полили горючей смесью, лично изготовленной Хольгом. Графскому повару оставалось только оплакивать свое лучшее оливковое масло, безжалостно конфискованное по приказу его сиятельства и пошедшее на приготовление основы…

Почти четверть смеси ушла на ту самую канаву перед воротами, поскольку ее невозможно было дополнить ни валом, ни вкопанными кольями, и единственной преградой для злодеев могла быть только сила огня. Остальные три четверти аккуратно, маленькими порциями, разлили по всей длине рва, стараясь не пропустить ни одного участка.

«Смесь сохранит свою полную силу под открытым небом не менее шести часов, если, конечно, не будет дождя…»

Боги услышали его молитвы, и ни одна капля не пролилась с небес на землю. И теперь граф видел: покойный алхимик сказал правду, волшебная смесь сработала великолепно, даже самые маленькие ее количества производили потрясающий эффект. Растопка загоралась мгновенно, выбрасывая высоко вверх языки невероятно жаркого, мощного пламени.

Хольг торопливо сбросил плащ, надел шлем, жестом приказал сотнику следовать за ним и начал спускаться по лестнице, не отрывая взгляда от картины, представшей его глазам.

Внутри огненной ловушки, спотыкаясь, налетая друг на друга, метались обезумевшие от страха люди с белыми повязками на головах. Их лица, искаженные злобой и отчаянием, в неверном свете огня казались неестественно желтыми; в руках блестело оружие – мечи, топоры, кинжалы. Как с невольным облегчением отметил граф, ни луков, ни арбалетов у них не было.

Хольг не был трусом, но разумная осторожность – одна из главных добродетелей любого человека, а уж тем более будущего Правителя…

Один разбойник, молодой высокий парень с небольшой, аккуратно подстриженной бородкой, вел себя как предводитель: не поддавшись смятению, пытался успокоить своих людей, что-то кричал, размахивая руками, но его не было слышно из-за рева бушующего огня и воплей обезумевших от страха злодеев. И тут за дело принялись стрелки…

С такого расстояния не промахнулся бы даже ребенок. Первым рухнул на землю тощий, жилистый мужик с черной повязкой на правом глазу, пораженный в сердце. Сначала он медленно качнулся, удивленно глядя единственным уцелевшим глазом на короткое оперенное древко, торчавшее из груди, затем упал вниз лицом, нанизав себя на стрелу, как на вертел, и жало наконечника выскочило у него из спины меж лопаток. Сразу за ним свалились еще двое, потом еще и еще… Разбойники, окончательно обезумев, заметались вдоль огня, тщетно стараясь отыскать хоть крохотную лазейку, но беспощадное обжигающее пламя отбрасывало их прочь, а стрелы продолжали собирать свою кровавую дань.

Граф, торопливо приближаясь ко рву, крикнул Гумару:

– Передайте стрелкам мой приказ: вожака не трогать! Того, что с бородкой! Похоже, это и есть Барон, он нужен мне живым.

Сотник метнулся в сторону. Разбойники тем временем попытались прорваться обратно через ворота, но там бушевал гораздо более сильный огонь, а со сторожевой площадки тоже полетели стрелы. Два лучника Хольга, которые были вне себя от злости из-за того, что пришлось несколько часов пролежать рядом с мертвецки пьяными, храпящими болванами, дыша исходившим от них перегаром и терпя боль в сведенных судорогой мускулах, теперь сполна отвели душу, выбирая цели по вкусу.

Граф подошел к ограде так близко, как только позволял жар от огня. Его охватил буйный, ликующий восторг. Хольгу приходилось разить врагов собственной рукой, и ему было хорошо знакомо пьянящее упоение кровью. Но никогда прежде это не доставляло такой радости.

Он смотрел, как стрелы впиваются в тела разбойников, и чувствовал наслаждение, граничащее с экстазом. Жалкие ничтожества, слизняки! На кого посмели покуситься, чью жизнь задумали оборвать! Так подыхайте же, подыхайте, как крысы в ловушке!

То ли Гумар успел передать приказ, то ли стрелки инстинктивно почувствовали волю графа, но разбойничий предводитель в зеленой куртке оставался невредимым, будто заговоренный. Стрелы проносились мимо, не задевая его, а жалкая кучка еще живых разбойников редела на глазах. Кто-то в панике бросался на землю, стараясь укрыться за телами мертвых товарищей, кто-то бешено вращал мечом, тщетно надеясь отразить летевшую со всех сторон смерть. Один разбойник, отшвырнув оружие, упал на колени и с мольбой протянул вперед руки, что-то выкрикивая… Так, на коленях, он и умер, получив три стрелы почти одновременно.

К вожаку, видимо ища защиты, прижался низенький щуплый паренек, совсем еще мальчишка. В широко раскрытых глазах, устремленных прямо на графа, застыл смертный ужас, смешанный с какой-то безумной надеждой. Парню страстно, беспредельно хотелось жить – граф прочитал его мысли с такой же легкостью, как если бы они были написаны на пергаменте. Наверное, с таким же ужасом и надеждой смотрят приговоренные к смерти на дверь камеры, когда в ее замке с лязгом проворачивается ключ.

Не колеблясь, Хольг повелительным жестом подозвал к себе ближайшего арбалетчика. Значит, змееныш хочет жить. А те, кого он убивал, разве не хотели?! Это теперь он маленький, глупый и беспомощный. Перед своими жертвами, наверное, представал совсем другим… Сколько ему лет – шестнадцать, семнадцать? Пора бы уже соображать, что к чему. Хотя бы на детском уровне: убивать и грабить очень нехорошо. А если даже такого соображения нет, тогда, во имя всех святых, какое право он имеет осквернять своим присутствием землю?!

Граф, усмехнувшись, отдал приказ арбалетчику, и короткая тяжелая стрела с гудящим щелчком отправилась в полет. Парень дернулся, инстинктивно попытавшись схватиться за древко, торчащее из горла, и медленно осел вниз.

Дикий крик разбойничьего предводителя чуть не перекрыл рев пламени. Вожак уставился на Хольга с такой лютой, убийственной ненавистью, что граф невольно вздрогнул и потянулся к рукояти меча.

«Младший брат, что ли?» – недоуменно подумал он.

И тут кто-то сильно дернул его за рукав. Он неожиданности и испуга Хольг чуть не подскочил, а сердце, на секунду замершее, бешено заколотилось о ребра. Не будь на его голове шлема, волосы могли встать дыбом.

– Папочка!

Потрясенный граф, оглянувшись, увидел сына. Мальчик, прибежавший сюда босиком, в одной ночной рубашонке, красный от обиды и возмущения, чуть не плакал. В руках он сжимал свой игрушечный арбалет, взведенный и снаряженный тупоконечной стрелой, а его большие, всегда печальные глаза сверкали от гнева.

– Папочка! Ты же обещал мне! Обещал!

Граф успел только подумать: «Куда смотрел идиот Робер?!» В следующую секунду, подхватив с земли короткое копье, оброненное кем-то из убитых разбойников, вожак испустил хриплый, яростный вопль, в котором уже не было ничего человеческого, и бросился к нему. Прямо через бушующий огонь.

В черное небо взлетел целый сноп искр. Взметнувшийся язык огня в одно мгновение спалил все волосы на голове злодея, уничтожил бородку, усы, брови и ресницы. Загорелась одежда, омерзительно запахло паленым мясом. Вожак, истошно воя, повис всей тяжестью на ограде, и несколько кольев, не выдержав, подломились. Живой факел грузно шлепнулся на кучу рыхлой земли, завертелся, сбивая пламя…

Арбалетчик, шепча молитву трясущимися губами, торопливо крутил рукоятку ворота, натягивая толстую тугую тетиву.

Вожак поднялся и, спотыкаясь, как пьяный, двинулся к графу.

Хольг никогда не был трусом. Но сейчас он застыл на месте, словно парализованный. Зрелище, представшее его взгляду, было столь ужасным, что графа чуть не стошнило. Не отрываясь он смотрел на кусок обугленного, кровоточащего мяса, которое минуту назад было человеческим лицом. Ненавидящий взгляд глаз, каким-то чудом уцелевших, буквально пригвоздил его к месту.

– Стреляйте! Стреляйте же, олухи! – кричал он, но ни одна стрела не просвистела в воздухе.

Графу только казалось, что он кричит. На самом деле из его горла вылетал слабый, чуть различимый шепот, и стрелки, естественно, ничего не слышали.

А почему они сами не стреляли – боги ведают. То ли точно так же были парализованы страшным зрелищем, то ли по-прежнему соблюдали приказ господина: брать вожака живым. А может, просто боялись попасть в графа или его сына…

Но приказ все же был услышан. Дрожащий от страха мальчик вскинул свое оружие и, зажмурившись, с пронзительным криком потянул спусковой крючок. Тонко прозвенела тетива, и деревянная тупоносая стрела ударила разбойника прямо в обожженный лоб.

Вожак взвыл от ярости и боли так, что у графа заложило в ушах, и, повернувшись к ребенку, занес копье.

Стряхнувший оцепенение Хольг потянулся заслонить сына, но его опередили. Гумар, выскочив из темноты, в отчаянном прыжке успел отбросить мальчика в сторону.

Через долю секунды наконечник копья с чудовищной силой ударил сотника в грудь. И сразу же раздался гулкий хлопок спущенной тетивы: арбалетчик, наконец-то приведший оружие в готовность, почти в упор выпустил в разбойника стрелу.

Вожак, закатив глаза к небу, пошатнулся, сделал несколько заплетающихся шагов и рухнул навзничь.

Со всех сторон, громко стуча подкованными сапогами, мчались стражники:

– Ваше сиятельство! Вы целы?! А что с молодым графом?..

Хольг, чувствуя противную слабость во всем теле, повернулся к сыну. Мальчик, поднявшийся на ноги, был белее простыни. Его губы мелко тряслись, в расширенных глазах, неотрывно смотрящих на Гумара, застыл ужас.

Сотник неподвижно лежал на спине, широко раскинув руки.

Имперские оружейники делают очень хорошие кольчуги. Именно поэтому Трюкач, надевший ее под куртку, не получил даже царапины. Но никакая кольчуга не спасет от удара копья, нанесенного человеком, чью силу, и без того немалую, удесятеряет жгучая, беспредельная ненависть…

Острый узкий наконечник, пробив кольчужные кольца, глубоко вонзился в грудь Гумара, на ладонь ниже правой ключицы.

Хольг отчетливо расслышал, как стучат зубы сына. Мальчика колотил нервный озноб.

Он поспешно потянулся к ребенку, чтобы обнять и успокоить. Но не успел. Малыш, страшно закричав, упал и забился в припадке.

Часть вторая

Глава I

В комнате царил густой сумрак, лишь слегка разгоняемый трепещущим пламенем одной-единственной свечи. Потому резкие, суровые черты лица сидевшего за столом мужчины казались особенно грубыми, даже отталкивающими, из-за длинных теней. Его руки, большие, крепкие, как железо, двигались с удивительным проворством. Они быстрыми, четкими движениями раскладывали на столешнице в правильном порядке предметы, каждый из которых мог подвести его под суд и публичную казнь: согласно строгому Кодексу давно почившего Правителя Норманна, в Империи разрешались лишь магические ритуалы Первого уровня Просветления. Остальные были вне закона. Человек же готовился провести ритуал наивысшего, Пятого уровня.

Он не знал, сколько осталось в Империи магов, способных совершить такое. Но можно было не сомневаться: для подсчета хватит пальцев… ну, если не одной руки, то двух – наверняка. Покойный Норманн славился своим дотошным педантизмом и усердием, и если уж брался за какое-то дело, то старался довести его до конца. Особенно когда речь шла о жизненных интересах государства.

«Конечно, братья во многом сами виноваты. Не обуздали сатанинскую гордыню. Не смогли вовремя остановиться… Забыли, что гласит Священная Книга: каждый пусть занимается своим делом!»

Мужчина, осторожно устанавливая на самом краю стола зеркало в массивной серебряной оправе, горько усмехнулся. Ну а он смог бы остановиться, если бы ему довелось быть взрослым во времена Великой Смуты?

Многие сотни раз он мучил себя этим вопросом. И не находил ответа… Как же права Священная Книга: не вводите человека в искушение, ибо он слаб и подвержен соблазнам! Тогдашние маги, особенно приближенные к сильным мира сего, позабыли свое истинное предназначение. Их ослепил блеск золота, смешанный с порочной сладостью всемогущества. Изведав, что это такое – держать в своих руках чужие судьбы, уподобиться земным владыкам и даже превзойти их, – они отринули главный завет Вседержителя: маг никогда, ни при каких обстоятельствах не должен приносить свой волшебный дар в услужение светской власти.

И полились потоки крови. Содрогнулась вся Империя, раздираемая в клочья междоусобицей… Полководцы, привыкшие воевать по-честному, предварительно послав противнику освященный веками вызов: готовься, мол, я иду! – с ужасом и омерзением привыкали к тому, что их теперь могут атаковать абсолютно внезапно, причем не только такие же смертные люди, но и драконы, призванные магами противной стороны! И что эти драконы, в отличие от людей, практически неуязвимые…

Когда безумие наконец-то закончилось (главным образом из-за полного истощения сил), взошедший на трон новый Правитель во всеуслышание поклялся никогда больше не допустить ничего подобного. А поскольку обескровленная страна, где почти нельзя было найти семьи, не потерявшей близких людей, жаждала мщения, он дал слово также найти и наказать виновных. И не потратил на это много времени: прежде всего под его карающую руку попали все наместники провинций, которых публично казнили на Торговой площади, забитой народом так, что яблоку негде было упасть. Ни мольбы о милосердии, ни обещания богатого откупа, ни личное поручительство остальных членов Тайного Совета, сопряженное с неприкрытой угрозой возмущения дворянства, вплоть до новой смуты, – ничто не поколебало Норманна, и единственная милость, которую он согласился оказать осужденным, состояла в том, что их обезглавили, а не повесили.

А через некоторое время такая же участь постигла и поручителей – не всех, конечно, а самых активных и непочтительных. И уже никто не посмел вступиться, тем более грозить возмущением и новой смутой… Все как-то сразу поняли, что этого Правителя лучше не сердить и что неприкасаемых в Империи не осталось.

А потом настал черед магов…

«Да, многие братья провинились и заслуживали суровой кары… Но как тяжело сознавать, что наряду с виновными пострадали совершенно безвинные!»

Человек, водрузивший в самый центр стола магический шар – так, чтобы отблеск от свечи падал точно на зеркало, – передернул могучими плечами, будто от холода, хотя в наглухо занавешенной и запертой комнате царила теплая духота.

Он снова увидел белое, без единой кровинки лицо матери и ее широко раскрытые от ужаса глаза, устремленные сквозь узкое зарешеченное оконце, больше напоминавшее щель, на середину внутреннего двора их родового замка. Там взбесившаяся толпа рвала на куски его деда, заглушая многоголосым хриплым ревом отдельные робкие попытки призвать к разуму: опомнитесь, что же вы творите, это же хороший господин, справедливый, мы от него ничего, кроме добра, не видели… Пусть маг, зла же не делал! В подобные минуты взывать к рассудку разошедшейся черни бессмысленно – это он в тот страшный день понял накрепко, на всю жизнь.

А также понял, что если бы его, шестилетнего, вместе с матерью не успели спрятать в крохотной потайной комнате, где они еле поместились, то и их постигла бы та же участь… И если бы отец накануне не уехал по делам в Кольруд – разорвали бы в клочья и его. Когда толпе нужна кровь, она не успокоится, пока ее не увидит.

Поэтому при крайней необходимости нужно без колебаний пролить эту самую кровь. Только не свою, а чужую. И не терзаться глупыми угрызениями совести…

Мужчина выдвинул ящик стола и, нашарив едва выступающий сучок, осторожно надавил на него. С чуть слышным щелчком открылся тайник – узенькая щель, куда не смог бы просунуть палец даже маленький ребенок.

Силач вынул из ножен кинжал, подцепил самым кончиком острия крохотный плоский сверток и с величайшей осторожностью, затаив дыхание, извлек наружу.

* * *

Женщина медленно занесла мотыгу, ударила по последнему комку, раскрошив его в мелкие кусочки. Придирчиво оглядев приствольный круг и убедившись, что он взрыхлен на совесть, она заковыляла к скамейке, чтобы передохнуть. Едкий соленый пот заливал глаза, а противная разламывающая боль в пояснице, не утихающая с самого утра, неумолимо напоминала о возрасте.

– Эйрис!

Служанка досадливо поморщилась, услышав оклик из открытого окна. До скамейки оставалась пара шагов, она уже предвкушала, как откинется на спинку, с наслаждением вытянув гудящие ноги. А теперь изволь идти на зов хозяйки. И можно смело биться о заклад, что ей доведется услышать все тот же вопрос: не видна ли на дороге повозка священника.

Правда, для этого нужно иметь что поставить в виде заклада… А все ее имущество, кроме той одежды, которая сейчас на ней, – смена платья, пара старых залатанных ночных рубашек да запасные башмаки, которые она надевает только по праздничным дням, когда идет в церковь.

Впрочем, у хозяйки осталось немногим больше… Святые угодники, а ведь когда-то их имение процветало!

С кряхтением и тихой руганью – проклятая поясница сегодня особенно разболелась – Эйрис отряхнула башмаки от пыли и вошла в прихожую.

– Ну, долго тебя ждать, копуша?! – женский голос гневно завибрировал, чуть не сорвавшись на визг.

– А я давно уже не молоденькая, бежать не могу! – едко отозвалась служанка, переступая порог комнаты.

– Что?! Ах ты, дерзкая! Да я тебя…

Тощая, с ввалившимися щеками, седовласая дама в стареньком вылинявшем платье и кружевном чепце, сидевшая возле окна в скрипучем кресле-качалке, гневно сдвинула брови и наморщила узенький лобик. Видимо, она считала, что ее вид достаточно грозен, чтобы вселить в служанку должный страх перед господской немилостью.

Эйрис, снисходительно хмыкнув, скрестила руки на груди.

– Зачем звали? Говорите быстрее, я устала!

– Да это просто… Какая наглость! Ты переходишь все границы! Почему боги до сих пор не испепелили тебя молниями?!

– Потому что они не такие глупые.

Госпожа чуть не задохнулась от негодования:

– Не смей кощунствовать, мерзавка! Я прикажу тебя высечь!

– Кому, интересно, прикажете? – вздохнула Эйрис. – Забыли, что кроме меня здесь никого нет?

– Ничего, я сама тебя поучу!..

– Угу, конечно. Так я и далась…

На глаза дамы навернулись слезы, тонкие, брезгливо поджатые губки задрожали.

– Как ужасно оказаться в столь печальном положении! – всхлипнула она. – Терпеть общество этой мерзкой грубиянки, неотесанной мужички…

– Мужички, которая вас кормит и ухаживает за вами, – докончила Эйрис. – Конечно, куда мне тягаться с благородными в манерах, но что могу – делаю. И буду делать, пока жива. Ведь ваш муженек, царство ему вечное, когда умирал, что говорил мне? Ты, Эйрис, не оставляй госпожу, она ведь без тебя пропадет, она хуже дитя малого…

Хозяйка громко всхлипнула:

– Зачем ты так? Мне вредно волноваться, у меня больное сердце, а ты, бесчувственная, напоминаешь… Специально хочешь меня расстроить? Прочь с моих глаз!

– Ну уж нет! Сначала скажите, зачем звали.

– О боги, за что мне такое наказание?! Уже в собственном доме оскорбляют, и кто!..

– Кто – мы уже выяснили, – вздохнула служанка. – А то, что осталось от вашего дома, давно бурьяном заросло… Еще раз спрашиваю: зачем звали? Если насчет отца Дика – я его не видела. Дорога пустая, до самого поворота.

– Пошла вон!

Эйрис с тяжелым вздохом направилась к выходу.

– Подожди! Что у нас сегодня на обед?

– То же, что и вчера, и позавчера. Отдохну немного и разогрею.

– О боги! Опять одни овощи?!

– Не одни, а с ячменной лепешкой.

– Но это… Да ты что, издеваешься надо мной? Ничего мясного или рыбного?!

– Мясо или рыба денег стоят, – вздохнула служанка, мысленно прося святых угодников послать ей терпения. – А они у вас есть? И вообще, я устала! Пойду посижу хоть немного…

И, не обращая внимания на плач и упреки, Эйрис вышла из комнаты.

– Так-то ты выполняешь обещание, негодяйка? – донеслось ей вслед. – Ох, если бы случилось чудо, если бы муж ожил…

«Это было бы очень хорошо, – невольно подумала служанка, спускаясь с крыльца. – Вскопали бы лишний участок!»

Да уж, господин, оказавшись в таком положении, не побрезговал бы никаким трудом, не то что его дражайшая половина… Хоть и был потомственным дворянином и честью своей дорожил как следует.

С другой стороны, мужчина на одной овощной диете не протянет, ему хоть иногда, но нужно мясо… Но это уже его забота! В крайнем случае, подал бы прошение сюзерену, графу Сауорту, выхлопотал бы какой-никакой пенсион. Неловко, унизительно, кто спорит… Но если судьба крепко возьмет за горло, тут уж не до гордости, быть бы живу.

С трудом переставляя затекшие, будто налитые свинцом ноги, Эйрис добралась до скамейки, уселась удобнее, страдальчески кряхтя и утирая рукавом мокрый лоб. Все тело разламывалось, будто ее долго и усердно избивали дубинками, обмотанными мягким тряпьем: следов почти не остается, а боль сводит с ума.

– Ничего мясного или рыбного! – передразнила она хозяйку, искусно имитируя ее визгливые, недовольные нотки. – Мать твою благородную… Скажите пожалуйста, уже и овощи в глотку не лезут!

Она снова оглядела аккуратные, тщательно прополотые грядки с зеленью, луком и чесноком, потом – безупречно ровные ряды бобов, шпалеры со стручками фасоли и гороха и, наконец, участок с желто-полосатыми тыквами. Такой работой гордился бы самый опытный и умелый огородник. По справедливости, ее должны были похвалить, но разве от хозяйки дождешься! Вот рыцарь Тобин, царство ему вечное, тот умел ценить усердие и преданность…

Глаза защипало – не поймешь, то ли от соленого пота, скатившегося по лбу, то ли от слез.

* * *

«Наберись терпения, поскольку я при всем желании не смогу сказать, когда вернусь к вам…»

Отец Нор обмакнул перо в чернильницу, обдумывая следующую фразу. Пожалуй, вот так…

«Несмотря на все старания лучших медиков Кольруда, состояние молодого графа не только не улучшается, но внушает все более сильную тревогу. Его сиятельство страшно переживает, буквально места себе не находит, осунулся и исхудал. Он постарел за эти дни на добрый десяток лет. Дворецкий Ральф, единственный человек, которого он допускает к себе, украдкой шепнул мне, что беспокоится о здравости рассудка господина. С его слов, у графа до сих пор маковой росинки во рту не было…»

Священник смущенно потупился, вспомнив обильный и очень вкусный обед, только что поднесенный ему. Конечно, негоже впадать в грех чревоугодия, тем более когда у собрата по вере, под чьим кровом ты живешь, такое тяжкое несчастье! Хотя бы из моральной солидарности с несчастным графом надо было попоститься… Или по крайней мере уменьшить свою порцию… Но с другой стороны, он оказался под этим самым кровом не по своей воле! К тому же граф просил его молиться о здравии сына и наследника, причем без устали, усердно и непрерывно. А для этого нужны силы, долгие молитвы – нелегкое дело…

Да, именно так!

Успокоив свою совесть, отец Нор продолжил письмо жене:

«Ты сама понимаешь, какая ответственность лежит на мне. Жизнь невинного ребенка теперь не только в руках искусных медиков, но и в моих, недостойных, ибо, хоть все обитатели усадьбы горячо молятся о скорейшем выздоровлении молодого графа, я все-таки служитель божий, мои мольбы дойдут до Них быстрее и легче, нежели мольбы мирян. Отказать несчастному отцу в его просьбе было бы не только противно моему сану, но и попросту бесчеловечно…»

А также смертельно опасно, мысленно добавил священник. При одном воспоминании о безумных глазах Хольга, на руках которого дергался и извивался дико кричащий мальчик, по спине снова пополз холодок.

Да уж, события той ночи никогда не изгладятся из его памяти, сколько бы лет ему еще ни отпустили боги…

Окна комнаты, ставшей его пристанищем, – очень роскошным и удобным, хоть и невольным! – выходили как раз на ту сторону двора усадьбы, где и был вырыт ров-ловушка. О, конечно, сначала он был вне себя от возмущения, негодуя на насилие, совершенное над духовной особой, но превосходная пища с божественно вкусным вином (граф сдержал слово, надо отдать ему должное!) быстро смягчила его праведный гнев. Приставленный лакей был услужлив и расторопен, мебель необыкновенно удобна, к тому же по распоряжению дворецкого, ему принесли несколько книг, дабы нежданному гостю было чем скоротать вынужденную скуку… В конце концов, какому священнику низшего сана еще выпадет такая удача – погостить в графских покоях! А деньги, отсчитанные ему за венчание, очень пригодятся семье.

Конечно, домашние будут волноваться, но тут уж ничего не поделаешь. Ральф, выслушав просьбу передать жене хоть самую краткую весточку, чтобы не терзалась понапрасну, только покачал головой:

– Простите, святой отец, но это решительно невозможно. По приказу его сиятельства ни один человек – ни конный, ни пеший – не может сегодня покинуть пределы усадьбы.

Дворецкий был безукоризненно вежлив и почтителен, но сразу стало яснее ясного: просить и настаивать бесполезно, для этого человека приказ господина все равно что божья воля. Значит, так тому и быть… Ему и раньше неоднократно приходилось отлучаться, не предупредив жену, когда за ним присылали из окрестных деревушек: просили исповедать умирающего или окрестить новорожденного младенца… Ничего, поволнуется, зато как обрадуется нежданному заработку!

К тому же… Да, вот об этом надо написать:

«Кроме того, дорогая, хотя я никоим образом об этом не просил и даже не намекал, граф дал слово, что, если боги услышат мои молитвы и его сын поправится, он сделает щедрое пожертвование на наш храм…»

Отец Нор, не удержавшись, зябко передернул плечами. «Дал слово» – это, пожалуй, самое мягкое определение…

Он снова увидел пляшущее пламя факелов, услышал тяжелый топот, лязг оружия и дикий, пронзительный крик ребенка, которому вторил визгливый, захлебывающийся от рыданий голос секретаря Робера:

– Ваше сиятельство… Помилуйте меня, дурака, не лишайте жизни! Клянусь всеми святыми, не виноват! На минутку вышел, всего на минутку, кто же мог знать…

На лицо Хольга страшно было смотреть. Растерянный, перепуганный до полусмерти, граф быстро шел по коридору, крепко прижимая к себе бьющегося в припадке сына. Он то кричал, требуя немедленно послать за лучшими лекарями, то принимался что-то шептать на ухо ребенку, пытаясь погладить его по голове… А потом граф резко остановился, чудом удержав равновесие: окончательно обезумевший секретарь с истошным воплем упал навзничь и обхватил ноги господина:

– Ваше сиятельство!..

Отец Нор, застыв на пороге своей комнаты, дрожа и непрерывно осеняя себя крестным знамением, слушал, как распростертый на полу человечек снова и снова клялся в том, что в точности исполнял господскую волю, глаз не спуская со спящего ребенка. Но когда злодеи вошли в усадьбу и он увидел зарево пожара, проклятая человеческая натура взяла верх, у него скрутило живот с перепугу, он же человек миролюбивый, покладистый, никогда никакого оружия в руках не держал, кроме ножичка для очинки перьев, как и докладывал его сиятельству…

– Убери руки, мерзавец! – нечеловеческим голосом взревел Хольг, тщетно пытаясь высвободить сапог, в который секретарь вцепился мертвой хваткой утопающего.

Даже у священника волосы чуть не встали дыбом от ужаса. Клацая зубами, отец Нор с трудом разбирал смысл слов секретаря, продолжавшего удерживать господина за ноги: мол, срочно понадобилось отлучиться… да, конечно, он помнил приказ его сиятельства, но терпеть не было никакой возможности… а осквернять ночной горшок графского наследника было просто немыслимо, это же посягательство на все устои Империи… выскочил на минутку, не больше, ребенок крепко спал… кто же мог предвидеть, что он именно тогда проснется, увидит зарево, выглянет в окно и убежит! И куда смотрели слуги, как допустили, чтобы мальчик вышел из дома?! Этих негодяев, подлецов, олухов безмозглых нужно…

Какой кары, по мнению Робера, заслуживали бестолковые и нерадивые слуги, священнику узнать не довелось: два человека – дворецкий Ральф и какой-то стражник – все-таки сумели оторвать секретаря от господина, и Хольг, высвободив ногу, носком сапога ударил рыдающего человечка прямо в трясущийся рот. Почти без замаха, но очень сильно, судя по жалобному скулящему визгу и потекшей крови.

– Чтоб духу твоего здесь не было! – зарычал граф, испепеляя секретаря яростным взглядом. – Вон из усадьбы! Сию же минуту! И будь счастлив, что сохранил голову, идиот!

Он быстро двинулся дальше по коридору, сопровождаемый грузно топающими стражниками. Поравнявшись со священником, внезапно остановился, круто повернулся к нему, так что отец Нор от неожиданности и испуга чуть не прилип спиной к дверному косяку:

– Ваше…

– Молитесь, святой отец! Молитесь без устали, просите богов, чтобы с моим сыном ничего не случилось! Я озолочу и вас, и ваш храм!

– Слушаюсь… ваше сиятельство… – кое-как пролепетал священник, не решаясь отвести взгляд от безумных, обжигающих глаз графа.

– Начинайте сейчас же, не теряйте времени! – проревел Хольг, срываясь с места.

– Да-да, конечно… Слушаюсь… Сию минуту… то есть секунду… О бог-отец и бог-сын, осененные святым духом… – Пятясь на подгибающихся ногах, священник переступил порог своей комнаты и торопливо, дрожащими руками захлопнул дверь.

О своем тогдашнем страхе жене лучше не писать, незачем волновать ее. Она и так весьма впечатлительная.

«Поэтому могу лишь повторить: наберись терпения и уповай на лучшее».

На лучшее… Сердце отца Нора снова учащенно забилось, точь-в-точь как от разговора с дворецким, случившегося на следующее же утро после той незабываемой ночи:

– Я охотно и со всем усердием молюсь о здравии молодого графа, боги тому свидетели! – обратился он к Ральфу, улучив удобную минуту. – Но не считаете ли вы, что было бы куда проще и естественнее, если бы его сиятельство поручил это своему духовнику?

Дворецкий вздрогнул, и по его лицу пробежала тень, что изрядно озадачило отца Нора.

– У господина графа нет духовника, – ответил Ральф с заметным напряжением в голосе. – То есть, конечно, раньше был, но уже год, как… Ну, в общем… – дворецкий замялся, с досадой глядя на священника. – Простите, святой отец, я очень спешу, как-нибудь в другой раз…

И он торопливо направился прочь, оставив священника в полном недоумении, смешанном со жгучим, растравленным любопытством. Чтобы у дворянина высшего ранга не было личного исповедника?! Просто невероятно, неслыханно! Ведь Хольг – истинно верующий, в этом можно не сомневаться…. Может, духовник умер или так тяжело заболел, что не в состоянии исполнять свои обязанности? Но, со слов дворецкого, прошел целый год, неужели граф за столько времени не удосужился…

Отец Нор затрепетал от возбужденного волнения, как гончая, идущая по следу. У графа, члена Тайного Совета, просто-напросто должен быть духовник! По-другому и быть не может. Так почему бы…

Священник боязливо оглянулся, будто кто-то мог подслушать его сокровенные мысли. Строго говоря, это грех гордыни… Но с другой стороны, разве не святой долг любого служителя церкви заботиться о бессмертных душах собратьев по вере? Сколько добрых дел он сможет совершить, будучи рядом с графом, воздействуя на него словом божьим, смягчая его необузданную натуру и отвращая – по мере сил, конечно! – от дурных поступков. А уж какая польза от этого будет семье, ведь у него дети, их надо кормить, одевать… Да и жене, как любой женщине, было бы приятно получить обновки.

Наверное, тогдашний духовник чем-то не угодил графу. Скорее всего, слишком резко и откровенно осуждал его грехи, забыв о том, что одни лишь боги безупречны, даже у святых угодников были недостатки. С людьми надо быть мягче, деликатнее. Ласковое слово быстрее и вернее найдет путь к ожесточившемуся сердцу, нежели гневный, пусть и справедливый окрик.

Личный исповедник члена Тайного Совета! О боги, будьте милосердны, пошлите удачу…

Дверь за спиной громко хлопнула, и отец Нор, грубо сброшенный с высот мечтаний на грешную землю, обернувшись, инстинктивно вскочил, а потом замер, будто парализованный. Он не мог двинуть ни рукой, ни ногой, только мелко подрагивали губы, и часто-часто моргали глаза.

* * *

Человек медленными, аккуратными движениями развернул тончайшую шелковую ткань. Открывшаяся его взору маленькая прессованная плитка темно-коричневого цвета с приторно-пряным запахом стоила неизмеримо дороже, чем такая же, изготовленная из золота наивысшей пробы. Известно: чем скуднее источник товара, тем выше его цена. Здесь же причина заключалась не только в скудости, но и в риске.

Способ изготовления этого вещества со звучным названием «аллара» всегда хранился в строжайшей тайне, доступной лишь избранным магам, и передавался из уст в уста, от учителя к ученику. Без аллары, многократно усиливающей ментальную мощь, не мог быть совершен обряд Призывания. Еще перед Великой Смутой не только маги, но и лучшие алхимики Империи потратили кучу времени и усилий, пытаясь отыскать ей замену – если не равноценную, то хотя бы мало-мальски сносную. Но все было тщетно.

Только под воздействием аллары можно было войти в состояние, необходимое для контакта с драконами, договориться с ними… и тем более подчинить. Вот потому-то главная ярость Правителя Норманна обрушилась на магов высшего уровня – тех, кто знал или по крайней мере мог знать, как изготовляется волшебная смесь…

Надо отдать ему должное: все было организовано и исполнено с максимально возможным усердием. Носителей этого бесценного знания травили и истребляли, как бешеных собак. За теми, кто успел скрыться, охотились по всем правилам, выслеживая, как хитрых матерых волков, не оставляя ни единого шанса на спасение. Их находили повсюду: в самых отдаленных деревушках, в заброшенных лесных хижинах, в горных пещерах… Отец, уцелевший в тот страшный день, сделал все, чтобы уберечь хотя бы его, последнего отпрыска древнего, благородного рода. И уберег, спас от верной смерти. А вот себя не смог… Хорошо хоть успел передать сыну часть того, что сам знал и умел! В том числе научил, как изготавливать аллару…

Временами он ловил себя на страшной мысли: а что, если магов, способных провести этот ритуал, не просто очень мало – если их, кроме него, просто-напросто не осталось?! Ведь сколько уже лет прошло после ухода Норманна из жизни, а ни один дракон еще не появлялся в пределах Империи! Уже второе поколение видит их только на картинках. А кое-кто даже сомневается в их существовании, считая рассказы старших сказками…

Он гнал эту мысль, но она снова и снова упрямо возвращалась, причиняя ему невыразимые страдания. А потом…

Потом ему во сне явился дед и сообщил, что долгожданный срок вот-вот настанет, ему пора быть готовым к тому, чтобы осуществить свое высокое предназначение.

– Может быть, ты – единственный оставшийся в живых маг такого уровня! Ты не имеешь права уклониться от своей миссии, бросив Империю на произвол судьбы!

Он, строго говоря, и не думал от нее уклоняться. Он видел и понимал: Империя катится в такую бездну, по сравнению с которой даже Великая Смута может показаться не особо страшной. Ее надо спасать. Но одно дело – рассуждать об этом как о чем-то отвлеченном, чисто теоретическом, и совсем другое – услышать, что это должно произойти в ближайшее время и что именно тебе придется выступить в роли спасителя! Он невольно затрепетал, страшась той огромной, беспредельной ответственности, которая вот-вот может пасть на его плечи.

Словно почуяв его колебания, дед строго произнес:

– Не смей трусить! А не то я буду являться тебе каждую ночь!

Он проснулся с хриплым, сдавленным криком, весь в холодном поту. Потому что дед, произнеся эти слова, внезапно принял ужасный облик, как в тот день, когда пресытившаяся кровью толпа отхлынула, оставив посреди двора замка жуткое месиво из растерзанного мяса, переломанных костей и рваных жил…

* * *

– Едет! – крикнула Эйрис. – Показался из-за поворота!

– Что ты там бормочешь? Я не слышу, приди и доложи как надо! – сварливо откликнулась хозяйка.

– Прекрасно слышите. Впрочем, я не гордая, могу повторить: отец Дик едет!

– О боги, ну и манеры! Зачем так надрывать глотку! Впрочем, что взять с неотесанной деревенщины…

Эйрис только отмахнулась, как от назойливой мухи.

Ведь если злиться на хозяйку, то ежедневно… да что там, ежечасно! Ее разум повредился безвозвратно с того злополучного дня, когда граф Сауорт принес им черную весть… Впрочем, справедливость не велит забывать, что сначала-то он явился светлым вестником! Точнее, избавителем. Спасителем. Благодетелем. Да как ни назови, факт остается фактом: господин сражался отчаянно, но силы иссякали. Еще немного, и злодеи одолели бы его… Граф со своим отрядом телохранителей появился в самый нужный момент.

Пятерых мародеров тут же зарубили, двое уцелевших с воплями и плачем бросили оружие и подняли руки, умоляя Сауорта о помиловании. С тем же успехом они могли обращаться к старой яблоне, на ветвях которой повисли через считаные минуты.

А потом… Потом граф, спешившись, приблизился к рыцарю Тобину, взмокшему и тяжело дышавшему, повелительным жестом пресек слова благодарности за спасение и заверил, что это он должен благодарить богов за ниспосланную возможность помочь своему преданному вассалу, много лет служившему еще его отцу верой и правдой. После чего cпросил, какой кары, по мнению рыцаря, заслуживают слуги, бросившие его в беде (они тем временем, убедившись, что с разбойниками покончено, выбрались из зарослей густого кустарника на краю усадьбы и робко приближались к господину, пряча глаза).

– Пусть убираются куда хотят! – отрезал Тобин, даже не удостоив их взглядом. – Трусы и предатели мне не нужны.

– Воля ваша, – не споря согласился граф. – Вон, презренные!

Повара, садовника и лакея – именно они, кроме нее, Эйрис, еще оставались в услужении у господ к тому дню – как ветром сдуло.

Выдержав паузу, сюзерен почтительно склонил голову перед пожилым рыцарем и уже не столь уверенным голосом, слегка запинаясь, произнес слова, от которых Тобин пошатнулся и, наверное, упал бы, если бы его не поддержали крепкие руки молодого господина…

«С чего это он так гонит?» – насторожилась Эйрис, обратив внимание, что повозка священника приближалась необычно быстро, вздымая целое облако пыли.

Отец Дик являл собою солидность и в прямом, и в переносном смысле. Ходил всегда неторопливо и размеренно, будто ощупывал ногою поверхность земли, прежде чем доверить ей вес своего грузного тела, говорил медленно, одним и тем же спокойным, убаюкивающим тоном, словно цедил густой мед. И ездил, в точности соблюдая старую пословицу: «Тише едешь – дальше будешь». Представить святого отца взволнованным или спешащим было столь же немыслимо, как ожидать снежной метели в разгар жаркого лета.

Каждое воскресенье, пока был жив хозяин, священник приезжал к Тобину, чтобы принять его исповедь и дать свое пастырское благословение, и всегда между ними происходил один и тот же разговор:

– На все воля божья, – пытался втолковать поседевшему рыцарю отец Дик. – Смиритесь, сын мой!

– Но почему, почему боги призвали к себе молодых юношей, а не меня? – неизменно возражал Тобин. – Где в Священной Книге сказано, что родители должны переживать детей?!

– Пути господни неисповедимы, и не нам, жалким смертным, осуждать их.

– Я не осуждаю, святой отец, я лишь пытаюсь понять! И не могу!

– Если бы вы, сын мой, были сдержаннее, если бы не впали в смертный грех гнева, может быть, ваши дети остались бы живы. Не спорю, они поступили очень дурно, ослушавшись отцовского запрета. Но родительское проклятие…

– О-ооо, вы снова пронзаете мне сердце, святой отец! Знали бы вы, сколько раз я жалел, что мой язык не отсох в ту минуту! Но опять-таки, почему боги не покарали меня? Почему они обрушили свой гнев на моих детей? Я согрешил – меня и наказывайте, при чем тут сыновья?! Это жестоко, слишком жестоко!

– Сын мой, мне больно видеть вашу скорбь, но еще больнее слышать эту хулу на богов-хранителей. По справедливости, я должен был бы наложить на вас епитимью, но боги заповедали нам прощать грешников. Молитесь и уповайте на их бесконечное милосердие.

«Да что это, в самом деле?! – всполошилась служанка, убедившись, что зрение ее не обмануло: старенькая повозка отца Дика, влекомая его рыжей кобылой, неслась во весь опор. Уже можно было разглядеть фигуру священника, и Эйрис изумленно открыла рот, увидев, как святой отец нахлестывает лошадь, понуждая ее наддать ходу. – Уж не волки ли за ним гонятся?!»

Она оглянулась по сторонам, лихорадочно обдумывая, что бы использовать в качестве оружия. Мотыгу? Лопату? Или, пока еще есть время, поспешить в домик, где на стене у двери висит старый верный меч покойного хозяина? О-ох, какая только ерунда не придет в голову с перепугу, да на такой жаре! Меч! Из нее фехтовальщик, как из хозяйки – огородница. Разве что волки лопнут со смеху, увидев ее с грозным оружием в руках…

Хотя какие, к демонам, волки! Летом они сытые, людей не трогают… О святые угодники, да что же это…

Глаза служанки округлились так, что едва не вылезли из орбит. В повозке рядом с отцом Диком сидела женщина. И не просто сидела – бесстыдно прильнула к нему, чуть не обнимая, положив голову на плечо!

Ах, развратница! А этот-то, этот… Хорош служитель церкви, нечего сказать! Средь бела дня, не стыдясь ни богов, ни людей! А она, дура, еще переполошилась, готова была грудью – тьфу, садовыми инструментами! – защищать его от cерых разбойников… Ну, погоди же, сейчас я тебя так «защищу», мало не покажется…

К обоюдному счастью и священника, и Эйрис, негодование служанки было столь велико, что на нее напал временный паралич, лишив возможности нанести святому отцу оскорбление словом и действием (точнее – черенком мотыги, которым она собралась вразумить грешника и наставить на путь истинный). Поэтому отец Дик, осадив взмыленную, тяжело дышавшую кобылу, беспрепятственно выбрался из повозки и успел, торопливо поклонившись хозяйке, смотревшей на него из окна, крикнуть:

– Эйрис, помоги! Бедняжке совсем плохо!

Хотя служанка все еще была охвачена праведным гневом, испуганный вид и голос священника, а главное – мертвенно-бледное лицо «развратницы», бессильно опрокинувшейся набок, быстро привели ее в чувство. Отбросив ненужную мотыгу, Эйрис заспешила к повозке, передвигаясь со всей скоростью, какую только могли развить ее уставшие, отекшие ноги.

Священник семенил следом, испуганно бормоча:

– Она шла передо мной по дороге, шаталась из стороны в сторону… Я еще, грешным делом, подумал: какой позор, пьяная! И вдруг как упадет! Чудом ее не переехал, еле успел остановить Форри… Вылезаю из повозки, гляжу: нет, не пьяная, хуже! Умирающая!

– Типун вам на язык, святой отец! – сердито прикрикнула служанка. – Боги милостивы, нечего всякие страшные вещи наговаривать! Полежит, оклемается. Ну-ка, берите ее за ноги, а я – под мышки, несем в дом!

Эйрис злилась не столько на отца Дика, сколько на себя: за то, что всего минуту назад так дурно подумала о несчастной, которой оставалось жить всего ничего. Молодая женщина вплотную приблизилась к черте, отделявшей живых от мертвых. Служанке пришлось видеть слишком много умирающих на своем веку, и она не могла ошибиться.

Может, если позвать к ней лекаря… Так ведь ему нужно заплатить, а они бедны, как церковные мыши! Да и пока до него доберешься, пока привезешь…

– О боги, что это такое?! – взвизгнула хозяйка при виде появившейся на пороге процессии: сначала осторожно пятившейся служанки, потом горизонтального тела в измятом грязном чепце и изодранном черном платье и, наконец, смущенного и запыхавшегося святого отца.

– Не что, а кто! – еле выговорила Эйрис. – Несчастная, которой нужна помощь.

– Помощь? Но почему? Как? Откуда? Что все это значит? Не смей отворачиваться, я к тебе обращаюсь! О святые угодники, что ты делаешь?! Эту грязную оборванку – на мою кровать!

– Сейчас я ее раздену и оботру, и она не будет грязной, – с трудом переводя дух, ответила служанка, выпрямляясь и скрипя зубами от боли в пояснице. – Святой отец, принесите воды, не сочтите за труд. Вон ведро в углу, а где колодец, вы знаете.

– Да-да, конечно! – с готовностью кивнул cвященник. – Заодно прихвачу ее вещи, осмотрим их – может, узнаем, кто она такая…

– Что за наглость! – возопила хозяйка. – Как ты смеешь обременять святого отца своими обязанностями, тунеядка?! Если тебе так необходима вода, сама сходи и принеси!

– Но, госпожа Мелона, мне совсем не трудно, уверяю вас! К тому же Эйрис устала… – забормотал отец Дик, пятясь к двери.

– Ей не с чего уставать, разве что от собственного безделья! Вы только представьте: у этой лентяйки не находится времени приготовить хороший обед! Я уже не припомню, когда в последний раз ела мясо или рыбу… Одни овощи! О, если бы мой супруг был жив…

– Конечно… безусловно… – священник, торопливо подхватив ведро, с явным облегчением скрылся за порогом.

Эйрис, мысленно прося богов и всех святых послать ей терпения, стала осторожно расстегивать крючки на платье женщины.

«Боги послали тебе тяжкую ношу, дочь моя, – часто говорил ей отец Дик. – Будь великодушна и терпелива, помни, что твоя госпожа как дитя малое. Потерять двух сыновей – ужасный удар, неудивительно, что ее рассудок помутился. Ухаживай за ней, делай, что в твоих силах, с покорностью и выдержкой, и будет тебе награда в жизни вечной…»

Ох, как же тяжело сохранять эту самую выдержку! Она ведь тоже живой человек, не бесчувственное железо. А награда то ли будет, то ли нет, это еще вилами по воде писано.

Веки умирающей, дрогнув, приоткрылись. Большие карие глаза, медленно оглядевшись, остановились на лице служанки.

– Где… я? – чуть слышно прошелестели слова.

– У друзей. Тебе стало плохо на дороге, ты лишилась чувств. Немудрено, в этакую-то жарищу! – торопливо заговорила Эйрис, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно и беззаботно.

– Да, действительно, очень жарко! Возьми веер и обмахивай меня! – донесся от окна новый приказ хозяйки.

– У… друзей? У меня… нет друзей. Все предали… отвернулись…

– Ты что, не слышишь, негодница? Возьми веер! – повысила голос хозяйка, нахмурившись и сверкая глазами.

«И веера-то ни одного не осталось, все в пожаре сгинуло…» – внезапно с острой нахлынувшей тоской подумала Эйрис.

– Как отвернулись, так и снова повернутся! – с неестественной веселостью отозвалась она, управившись со всеми крючками и завязками. – Ну-ка, постарайся, чуток приподнимись…О боги, снова рвется, а ведь платье-то хорошее было, одной материи, небось, на пяток серебряных таларов… Не горюй, зашью, залатаю, еще послужит!

– Не… послужит… Я умираю.

Служанка застыла, невольно охнув и прижав к груди рваное платье, только что снятое с незнакомки.

– Оглохла, мерзавка?! – раздался злобный визгливый оклик. – Да я тебя…

Эйрис медленно повернулась к хозяйке, и та, испуганно вжавшись в спинку кресла-качалки, поперхнулась на полуслове.

– Не ты меня, а я тебя, зараза, своими руками придушу, если еще разок откроешь пасть! – страшным свистящим шепотом произнесла служанка. – И плевать, что мне на этом свете голову снимут, а на том придется гореть в геенне огненной! Поняла?!

– А-аа-оооо….

Госпожа Мелона, стуча зубами, издала какой-то невнятный, стонущий всхлип.

– Похоже, поняла, – точно таким же шепотом добавила Эйрис. – Вот и славненько!

Она снова повернулась к женщине, бессильно распростертой на кровати.

– Ах ты, глупышка! Чего придумала – умирать собралась! Отлежишься, подкормим тебя – вон какая худющая, кожа да кости… Прямо живой скелет, простите, святые угодники… Сейчас оботру, грязь смою – сразу лучше будет! – бормотала служанка, стараясь сдержать слезы и инстинктивно подмечая, что у женщины тонкие и изящные кисти рук и ступни, а белье, хоть и заношенное до неприличия, было пошито явно для благородной дамы – простолюдинки таким не пользуются. Да и сбитые, рваные башмачки, которые она только что сняла с нее, когда-то, в лучшие времена, стоили немало… Что все это значит, святые угодники?! Бедностью ныне в Империи никого не удивишь, но даже вконец разорившиеся дворянки не доводят себя до такого состояния. В крайнем случае находят приют в монастыре или идут в приживалки к более благополучным родственникам…

– О-оох!.. – с изумлением и испугом, не сдержавшись, выдохнула она, отпрянув от женщины, как от зачумленной.

– Вот, я принес! – раздался голос отца Дика, и обливающийся потом толстяк шумно брякнул об пол деревянное ведро, полное воды, а чуть погодя – плетеный короб, видимо, с вещами неизвестной. – Что такое, дочь моя? У тебя такой вид, будто ты увидела ядовитую змею!

– Боюсь!.. – завизжала госпожа Мелона, позабыв от страха угрозу служанки. – Где змея?! Какая змея?! Откуда здесь змея?! Караул, спасайте…

Эйрис резко обернулась к священнику (хозяйка, неверно истолковавшая ее движение, тут же запнулась, зажав рот ладонями) и трясущейся рукой указала на то, что считаные мгновения назад открылось ее взору.

Святой отец, осторожно приблизившись к кровати, посмотрел туда же и, побледнев, осенил себя крестным знамением:

– Да смилуются над нами боги! Это эсанка!..

* * *

В трактире «Золотой барашек» яблоку негде было упасть. Туда набились не только постоянные клиенты, но и их родственники и приятели, а также случайные прохожие, привлеченные громовым ревом: «Да здравствует Хольг! Слава Хольгу!», который разносился далеко вокруг. Духота стояла невообразимая; тепло, струившееся от потных, распаренных до красноты тел, смешивалось с чадящим жаром от кухонных плит, и спертый влажный воздух буквально застревал в груди.

Самые нестойкие, чувствуя, что вот-вот лишатся сознания, время от времени протискивались наружу, чтобы хоть немного перевести дух и прийти в себя. К каждому освободившемуся месту тут же устремлялось несколько желающих, вспыхивала яростная перепалка, но дальше пары подбитых глаз и расквашенных носов пока еще не доходило. И снова от оглушающего многоголосого вопля: «Да здравствует Хольг!» дребезжали плохо протертые окна и тряслась паутина в углах потолка…

Точно такое же зрелище можно было увидеть в любом другом трактире Кольруда.

Имя храброго и умного графа, в одночасье уничтожившего целую шайку разбойников, уже три дня было у всех на устах. Горожане ликовали, превозносили до небес решительность и прозорливость Хольга, огорчались при мысли, что подлые злодеи отделались легкой смертью, – «Истыкали стрелами – всего-то! Их бы, демонских отродий, помучить как следует, раздробить все косточки, вытянуть жилы… ну да ладно, не все сразу!» – и изумленно крутили головами, обсуждая поступок сына графа. (Тут мнения разделились: одни считали, что малыш – настоящий герой, другие до хрипоты утверждали, что такое «геройство» заслуживает хорошего ремня). Все дружно восторгались мужеством и преданностью нового начальника графской стражи, чудом успевшего отвести от ребенка неминуемую гибель, и искренне жалели, что малыш от пережитого потрясения заболел нервной горячкой и до сих пор мечется в бреду, а бедняга Гумар получил такую тяжелую рану, что неизвестно, сумеет ли выжить.

Трактирщики, валившиеся с ног от усталости, благословляли графа не только за уничтожение опасной шайки, но и за резкий приток посетителей. В неполные три дня они заработали больше, чем за иные две недели.

А потом случилась самая естественная вещь. Чью-то голову посетила мысль: если истреблена одна разбойничья шайка, почему нельзя точно так же поступить с остальными и навести в Империи долгожданный порядок?!

Она распространилась со скоростью лесного пожара, охватив весь Кольруд. Само собой, разбойниками мечты горожан не ограничились: все как-то сразу вспомнили, что в Империи предостаточно и продажных хапуг-чиновников, и дворян, сдирающих с простого люда три шкуры…

Жители столицы были охвачены таким возбуждением, что требовался лишь самый малый толчок, самый ничтожный повод, чтобы накопившаяся смесь многолетней обиды, бессильной злости и внезапно пробудившейся надежды вскипела и выплеснулась бурлящим, стремительным потоком. Они дошли до такого состояния, когда люди готовы решительно на все: и на светлые свершения, и на гнусные непотребства. Нужен был лишь вожак.

По прихоти судьбы, он отыскался в скромном, ничем не примечательном трактире «Золотой барашек», приняв облик Рамона, когда-то неплохого сапожника, а теперь известного всему кварталу бездельника, драчуна и пьянчуги.

* * *

В комнате с плотно задернутыми занавесками за небольшим сервированным столом сидели два человека. Один был пожилой, с изрядно поседевшей шевелюрой и глубокими морщинами на высоком лбу и в уголках рта, другой – в расцвете молодости и силы, стройный, крепко сбитый, с черными как смоль густыми и волнистыми кудрями.

– Очень жаль, что такая важная информация дошла до меня с большим опозданием, – укоризненно произнес седой. Он говорил на языке Империи, но с заметным акцентом.

Кудрявый брюнет нахмурился, собираясь резко возразить, но собеседник опередил его, быстро добавив:

– Это не в упрек, я прекрасно понимаю, как нелегко было организовать нашу встречу… Повторяю, это очень важная информация, точнее сказать – бесценная, и я от имени его величества даю слово, что ваши заслуги будут должным образом отмечены. Разрешите поднять кубок за ваше здоровье! Или, может быть, вы предпочитаете какой-то другой напиток? Вам стоит только сказать…

– О нет! – покачал головой черноволосый. – То, что я предпочитаю, вот здесь!

И он с улыбкой указал на хрустальный графин посреди стола.

* * *

Лицо Хольга могло вогнать в панический страх даже храбреца. Ну, а отец Нор отвагой никогда не отличался…

– В… Ва… Сия…. – что-то нечленораздельное срывалось с его помертвевших губ, упорно не желая складываться в слова. Ослабевшие ноги противно подгибались, словно в них откуда – то возникло несколько пар лишних суставов. Священник непременно свалился бы, не успей он ухватиться обеими руками за столешницу.

У графа, стоявшего на пороге комнаты, было лицо человека, прошедшего через самые страшные муки, доступные воображению. Особенно пугали его глаза – наполненные беспредельным отчаянием, дикой яростью и бессильной, жуткой тоской.

Медленно ступая, Хольг приблизился к священнику. С каждым его шагом душа отца Нора уходила все ниже и ниже, пока не добралась до пяток.

– Ваш-шшш… – отчаянным усилием он попытался выговорить титул графа, но омертвевший от ужаса язык отказывался повиноваться.

– Мой сын умрет, – деревянным, безжизненным голосом сказал Хольг. – Медики только что признались: они бессильны.

Естественная жалость к несчастному отцу переборола страх, и священник почувствовал, как охватившее его оцепенение исчезло.

– Ваше… сиятельство! Не теряйте надежды… – все еще с трудом, но уже вполне разборчиво забормотал он. – Божья милость беспредельна…

– Я обещал осыпать их золотом с ног до головы, – то ли не расслышав, что говорил святой отец, то ли просто пропустив его слова мимо ушей, тем же мертвым голосом продолжал граф. – Я просил, умолял их спасти мальчика! А они говорят, что надежды нет. Я поклялся отдать им половину моих земель, даже… – тут голос графа задрожал, – даже фамильный замок, где жили многие поколения Хольгов! Ответ тот же: надежды нет. Тогда я сказал: если не спасете сына, вас подвергнут таким пыткам, что будете просить о смерти как о величайшей милости… Что, вы думаете, они ответили? Мол, я могу делать что хочу и боги мне судьи, но надежды все равно нет, потому что они-то – не боги! Они сделали, что могли, но мальчик не доживет до утра.

Страшные глаза графа впились в священника.

– Вы обещали молиться, чтобы мой сын выздоровел. Ну, и?..

– Ваше сиятельство! – возопил рыдающим голосом отец Нор. – Клянусь всеми святыми: я молился усердно и без устали! Вот только пару минут назад отвлекся, чтобы весточку жене написать, она ведь волнуется, бедняжка…

– Вы молились усердно и без устали… – повторил граф. – А боги глухи! Почему? Либо вы плохой священник, либо они злые и не любят людей…

– Ох… Сын мой… то есть, прошу прощения, ваше сиятельство… Вас ослепила скорбь, вы не верите в божье милосердие!

– Да, не верю. Нет никакого милосердия в том, чтобы убивать невинного ребенка! Боги жестоки и несправедливы!

– Умоляю вас… Это… это самое настоящее кощунство!

– А прерывать жизнь шестилетнего ребенка – не кощунство, по-вашему?!

– Ваше сиятельство…

– Я знаю наперед все, что вы мне скажете! Мол, пути господни неисповедимы, боги наказывают людей за грехи и так далее… Какие грехи могли быть у моего мальчика? Честно, откровенно – какие?!

– Ваше сиятельство… Вам больно, вы страдаете, потому не отдаете отчета своим словам… Я могу сказать лишь одно: не теряйте надежды! Боги могут наказывать, но могут и миловать. Искренне покайтесь в грехах своих, и они спасут молодого графа.

Слова отца Нора произвели эффект, прямо противоположный тому, на который он рассчитывал.

– Так и знал! – с презрением и ненавистью воскликнул Хольг, будто окатив священника целым ушатом ледяной воды. – Вы, святоши, все одинаковые! Несете один и тот же бред! Мол, я сам виноват, это наказание за мои грехи. Да, я грешен – так накажите меня, за что страдает мой мальчик? Как можно убивать ребенка, чтобы пристыдить отца?! Не всякий душегуб решится на такое злодейство, а вашим богам хоть бы что!..

– Ваше сиятельство! – чуть не завыл отец Нор, чувствуя, как душа снова уходит в пятки при мысли, что сейчас грянет гром небесный и богохульник падет хладным трупом.

– Наберитесь мужества и признайте, что я прав! – прорычал Хольг, прожигая священника ненавидящим взглядом. – Или возразите! Только без этого: «На все воля божья, пути господни неисповедимы…» Можете ли вы хоть что-то сказать?! Ну?!

Ужас, охвативший священника, парализовал его ум, и в обычных-то условиях не слишком глубокий и острый. Трясясь и клацая зубами, святой отец, не отдавая отчета словам, залепетал:

– Ваш сын выживет, боги троицу любят… Его спасут, боги троицу любят… Да, боги троицу любят… любят… Очень любят…

При чем тут была троица, как всплыла она в его помутившемся рассудке – он не смог бы объяснить даже под угрозой казни.

А потом, когда отец Нор пришел в себя и прислушался к тому, что лепечет, он сдавленно охнул и зажмурился.

Несколько невыносимо долгих секунд прошли в мертвой, жуткой тишине. Потом священник, собрав последние остатки храбрости, рискнул слегка приоткрыть один глаз. И тут же, ойкнув, захлопнул его снова. Даже лютая ярость на лице графа испугала бы его меньше, чем эта рассеянная, добрая улыбка.

Священнику все стало ясно: несчастный отец от горя тронулся умом. И одним богам ведомо, что он сейчас примется делать и какие приказы будет отдавать…

– Боги троицу любят! – послышался веселый, бодрый голос Хольга. – Как же я сам не догадался! Это же так просто!

Одежда отца Нора насквозь пропиталась ледяным потом от смертного ужаса.

Он чувствовал, как крепкие руки графа обнимают его, слышал восторженные слова: «Святой отец, вы – гений! Я приближу вас к себе, вы будете моим духовником!» Но вместо ликующей радости от осознания того, что безумно дерзкая мечта, возникшая считаные минуты назад, по какому-то волшебству может осуществиться, испытывал лишь животный, панический страх. Больше всего ему хотелось проснуться и обнаружить, что все это – лишь кошмарный, затянувшийся сон.

Объятия разжались, потом хлопнула дверь. Судя по звукам, донесшимся из коридора, граф куда-то удалялся с большой скоростью, почти бегом.

Священник, бессильно всхлипнув, повалился на колени и стал читать первую пришедшую на ум молитву.

* * *

Человек отломил от плитки аллары небольшой кусочек (тут важно было не ошибиться: слишком малое количество не вызвало бы нужный эффект, слишком большое – могло запросто нанести непоправимый урон разуму) и положил его под язык. Дожидаясь, пока волшебное средство растает, аккуратно завернул остаток в тот же лоскут шелка и спрятал в потайную щель, закрыл тайник и задвинул ящик.

Язык стало неприятно пощипывать, потом вдруг его от кончика до корня пронзила мгновенная сильная боль – человек знал, что так будет, поэтому был готов и удержался от крика, – и тотчас же наступила блаженная, ни с чем не сравнимая легкость. Словно все его массивное тело – крепкий костяк, могучие узловатые мускулы, жилы, наполненные горячей пульсирующей кровью – вдруг воспарило, поднявшись над дубовым табуретом. Чистая, ликующая волна радости и ощущения сопричастности к великому и святому делу хлынула всесокрушающим потоком, мгновенно заполнив каждую клеточку его плоти.

Силач устремил сосредоточенный взгляд на зеркало.

Все его знания, вся бурлящая в нем мощь, терзавшие его сомнения и одолевшая их решимость – все это воплотилось в невидимую тончайшую стрелу, посланную туда, где должен был скрываться невидимый собеседник.

«Услышь меня, откликнись! Я призываю тебя, ты нужен мне!»

Зеркало оставалось неизменным, но это его не смутило. Снова и снова он повторял свой зов, с прежней силой и сосредоточенностью.

«Надо смотреть на него не отрываясь, внимательно, но без лишнего напряжения. Прямо на поверхность – и в то же время как бы вглубь. Надо представлять, что это не твердое вещество, а рыхлая субстанция, надо верить, что твой взгляд способен ее пронзить… Просто верить, не думая об этом…»

Блестящая полированная поверхность вдруг помутнела, приняв зловеще-багровый оттенок, а тусклая серебряная оправа, давно покрывшаяся темной пленкой (чистить оправу зеркала Призывания категорически возбранялось: это могло намного уменьшить силу мага во время ритуала, если вообще не свести ее к нулю), напротив, ярко вспыхнула, словно превратилась в золотую.

Потрясенный и взволнованный до глубины души человек с замиранием сердца наблюдал, как сквозь мутную пелену медленно проступает изображение чешуйчатой морды с гребнем и горящими глазами.

А потом он отчетливо разобрал ментальный ответ:

«Что тебе нужно, двуногий? Зачем ты потревожил меня?»

* * *

– И у вас нет никаких догадок?

– Увы, никаких.

– Жаль… – Седой человек задумчиво покачал головой, потом медленно поднялся, прошелся взад-вперед по комнате, сцепив за спиной руки. – Все-таки постарайтесь вспомнить, может, он хоть намекал…

– Господин посол, о чем, по-вашему, я думал в эти дни? – как ни старался сдержаться жгучий брюнет, в его голосе все-таки прозвучали раздраженные нотки. – Я перебирал в памяти всю нашу беседу много раз! Ни имени, ни намека – даже самого малого! Джервис – хитрый лис, из него слова клещами не вытянешь.

– Полагаю, вы все-таки преувеличиваете, – усмехнулся тот, кого назвали послом. – Сомневаюсь, чтобы нашелся хоть один человек, который выдержит допрос с пристрастием. Впрочем, допускаю, что у вас в Вельсе их и проводить-то толком не умеют… А у нас мастера-допросчики даром хлеб не едят. Попади господин Джервис к ним в руки – выложил бы все, что он знает, и даже то, чего не знает.

Брюнет чуть заметно поморщился: собеседник вольно или невольно задел чувствительную струнку, не назвав его родину Империей, как предпочитали говорить сами вельсцы, – с точки зрения любого эсана, Вельса была слишком мала и слаба, чтобы претендовать на столь почетное и величественное определение…

– Впрочем, это неважно! – решительно воскликнул седоволосый, снова присаживаясь к столу. – Кого бы он ни выбрал на должность Наместника, его будет ждать разочарование… И весьма горькое!

– А вы, господин посол, знаете имя будущего Наместника Империи? – с многозначительной улыбкой спросил брюнет, слегка подчеркнув последнее слово.

– Разумеется, знаю, поскольку в данный момент я имею честь находиться в его обществе. Вы позволите еще раз поднять кубок за ваше здоровье, господин Борк?

– Благодарю вас, господин посол! Признаться, обожаю ваши ликеры…

* * *

– Это эсанка! – с благоговейным ужасом повторил отец Дик, глядя на маленький позолоченный кружочек, выбившийся из-под расстегнутого ворота нижней рубашки женщины.

На тонкой цепочке висело изображение Маррнока – верховного бога Эсаны, существа, которое могло привидеться любому добропорядочному жителю Империи только в кошмарном сне либо после затянувшейся пьянки: крылатого полубыка-получеловека с огромными кинжаловидными рогами и столь же чудовищно огромным, неприлично вздыбленным фаллосом.

– Эсанка! – машинально повторила Эйрис, чувствуя, как инстинктивное отвращение борется в ее душе с жалостью.

– О боги! – раздался истошный визг. – Где эсанка? Сюда идут эсаны?! Прячьте столовое серебро, прячьте все ценное, быстро! Эйрис, бездельница, шевелись!

– Замолчи! – топнув ногой, заорала служанка в таком бешенстве, что чуть не сорвала голос. Отец Дик, испуганно отшатнувшись, покачал головой, и на его толстощеком, мокром от пота лице появилось укоризненное выражение.

Госпожа Мелона горько всхлипнула:

– О боги, за что? Вы видите, святой отец: в собственном доме уже оскорбляют! Если бы мой бедный муж…

– Вы принесли воды? – переведя дух, спросила Эйрис. – Ах да, спасибо…

Столовое серебро… Она бы еще вспомнила про фамильные бриллианты, несчастная и проклятая дурочка…

Все когда-то было! И красивый, уютный дом, славившийся своим гостеприимством на всю округу, и поля, и огороженные тучные пастбища, и амбары, и конюшня… Было – и схлынуло, развеялось по ветру пеплом пожарища. От всей процветающей усадьбы рыцаря Тобина остался только чудом уцелевший крохотный домик привратника, где они поселились и живут по сей день.

Если бы хоть молодые господа не погибли! Какие демоны подбили их искать ратной славы? Тайком сбежали из дому, солгали сюзерену, графу Сауорту, будто отец сам благословил их и послал к нему на службу вместо себя…

– Что ты делаешь?! – испуганно прошептал отец Дик.

– Разве вы сами не видите, святой отец? Раздеваю ее, чтобы вымыть!

– Эсанку?!

– Да неважно, кто она! – яростно выдохнула Эйрис. – Ей плохо, это-то вы понимаете?! Помогли бы лучше, я уже не молоденькая, рук и поясницы вообще не чую!

– Ой… Конечно, боги велят нам быть милосердными… Но… ты вовлекаешь меня в грех!

– Чем?!

– Ты хочешь, чтобы я не только смотрел на обнаженную женскую плоть, но и касался… да смилуются надо мной боги…

– Святой отец, во-первых, вы не мужчина…

– Как это?!

– Да что вы дергаетесь, будто шилом в зад кольнули! Я хотела сказать, что вы в первую очередь – священник, и только потом – мужчина, не так ли?

– Ну… Вообще-то так…

– И потом, она тощая как скелет, все ребра наружу… Чтобы соблазниться такой плотью, надо быть или редкостным дураком, или извращенцем! Вы, к счастью, ни тот ни другой! Хватит упрямиться, помогайте! – вконец рассердилась служанка.

– О святые угодники! Ну, хорошо, хорошо…

* * *

Кубки снова сдвинулись с тонким хрустальным перезвоном.

– За будущего Наместника!

– Ваше здоровье, господин посол!

– Кстати, дорогой господин Борк, за несколько лет, что я провел… в Империи, – слегка улыбнувшись, произнес эсан, – меня все время занимал вопрос: как вы ухитряетесь обходиться одним-единственным именем? С высшей знатью понятно: их всего-то несколько десятков человек. Но остальные?!

– Клянусь всеми святыми, никогда не задумывался, – пожал плечами брюнет, пребывавший в благодушном настроении после нескольких порций своего любимого напитка. – Вот я – Борк, и никакого другого имени мне не надо.

– Да-да, конечно… И все-таки странно. Как определить, к какому роду или семейству относится человек? Мое имя – Геро, и моего отца звали Геро, и деда, и прадеда… Это вовсе не обязательно, просто у нас такая семейная традиция. Но у меня есть и родовое прозвище, или, как любят выражаться ученые мужи, фамилия, – Деспас. И у каждого жителя Эсаны, будь он родовитым дворянином или последним бедняком, тоже есть фамилия.

– А у короля? – поинтересовался глава Четвертого Семейства.

– Безусловно! Полное имя его величества, да хранит его всемогущий Маррнок и пошлет долгую жизнь, – Торвальд Карнсен.

– Ну, в каждой стране свои порядки, – кивнул Борк.

– Само собой, но, согласитесь, ваши порядки сопряжены с немалыми сложностями. Вот, к примеру, Правители могут выбирать своим первенцам какие угодно имена, а высшее дворянство – нет. Старший сын графа или барона обязан носить то же имя, что и отец. Почему? Какой в этом смысл?

– Не знаю, господин посол, так исстари повелось… Кстати, надеюсь, ваш король не будет вводить вторые имена и прочие штуковины, которых в Империи отроду не было?

Геро Деспас решительно покачал головой:

– Не волнуйтесь, его величество очень рассудительный человек и не захочет безо всякой нужды беспокоить своих новых подданных.

Борк продолжал улыбаться, но глаза его внезапно посуровели.

– Я вот что скажу, господин посол, уж не взыщите за прямоту. Даже если бы народ и не захотел – со вторым-то именем он худо-бедно смирился бы. Может, поворчал бы немного, пошумел да и успокоился. Не то это дело, чтобы из-за него бучу поднимать. А вот если, упаси боги, он захочет нашу веру переменить да заставит кланяться этому вашему Маррноку…

– Это исключено. Слухи о том, будто бы наш король фанатично нетерпим в вопросах религии, абсолютно ложны, их злокозненно распространяют враги моей страны. Да, его величество ревностно придерживается веры предков, но вам будет предоставлена полная свобода – молитесь своим богам, исполняйте все обряды, на здоровье! Конечно, нельзя исключить того, что некоторые жители Ве… Империи, – с чуть заметным напряжением подчеркнул посол, – захотят поменять веру, но это будет их собственный выбор.

– Что же, прекрасно… И все-таки, господин посол, вы сами понимаете, чем я рискую, поэтому не сочтите за обиду, поклянитесь именем вашего бога.

– Вы… не доверяете мне? Отпрыску одного из самых древних и славных родов Эсаны?

– Доверяю, господин посол. Но, знаете ли, у нас есть пословица: «Береженых и боги берегут, а не береженых тюремщики стерегут». Уж не взыщите, поклянитесь!

С видом человека, не способного держать зла на ближнего своего, даже если тот допустил вопиющую бестактность, посол извлек левой рукой из-за пазухи золотого Маррнока и, подняв раскрытую правую ладонь к потолку, торжественно провозгласил:

– Именем верховного бога нашего, который видит и слышит меня, памятью предков и честью своей клянусь, что все слова и обещания, сказанные и данные мною будущему Наместнику Империи, в обществе которого я имею честь находиться, – истинная правда. А если я лгу, да постигнет меня тяжкое возмездие и в земной жизни, и в вечной!

Спрятав обратно изображение крылатого чудовища, он сухо спросил:

– Удовлетворила вас моя клятва, господин Борк?

– Конечно! – расплылся в улыбке глава Четвертого Семейства. – Прошу прощения, но это было необходимо. Теперь я спокоен.

* * *

Олень понимал, что обречен, но из последних сил упрямо цеплялся за жизнь. Инстинкт самосохранения влек его к хорошо знакомому лесному озерцу с крохотным островком посередине. Если бы удалось прыгнуть в воду и доплыть до него…

Из пересохшего горла вырывался клокочущий, хриплый сип. Потемневшие от пота бока вздымались и опадали, точно кузнечный мех, с губ слетали хлопья кровавой пены, сердце только чудом еще не лопнуло. Много раз мелькала мысль: все напрасно, лучше упасть в прохладный мох, закрыв глаза, чтобы не видеть ни оскаленных собачьих пастей, ни человека, который нанесет ему последний удар.

Но она сразу же исчезала, и трясущиеся от страшного перенапряжения ноги все еще продолжали нести его вперед, к мелькнувшей за деревьями голубой глади озерца. Стая гончих неслась по пятам.

* * *

Женщина чуть слышно простонала и заворочалась.

– Дочь моя! – тут же встрепенулся отец Дик. – Ты хочешь что-то нам сказать?

Большие, глубоко запавшие карие глаза смотрели на него с мольбой и испугом.

– Ре…. Ребе….

– Что, что? – священник наклонился пониже.

– Ребе…. Ребенок…. Д-дочка…

– Она бредит, бедняжка, – развел руками святой отец. – Попробую спасти ее душу, пока еще не поздно. Выслушай меня, дочь моя, и постарайся вникнуть…

Маленькая исхудавшая кисть, с трудом поднявшись, вцепилась в рукав его рясы.

– Ребенок… Ко…. Короб… В коробе….

– Какой ребенок? – изумленно спросил отец Дик.

– Да уж не в этом ли самом? – ахнула Эйрис, бросаясь к плетеному коробу, оставленному священником у входа.

– О боги, что за деревенщина! – запричитала хозяйка. – Сколько раз можно повторять: слуги в приличных домах не бегут сломя голову, они ступают степенно, с достоинством…

Не обращая на нее внимания, Эйрис возилась с застежками. Жалобный писк, похожий на мяуканье голодного котенка, заставил служанку на секунду замереть, а потом с удвоенным рвением возобновить работу.

– Откуда в моем доме кошка?! – гневно сдвинула брови госпожа Мелона. – Немедленно выгони ее! И кстати, подавай обед: я проголодалась!

Эйрис отбросила крышку и, сдавленно ахнув, схватилась за голову:

– Святые угодники! Действительно ребенок!

Священник торопливо, насколько позволяла его грузная комплекция, подскочил к ней, взглянул на пищащий сверток и закрестился, шепча дрожащими губами:

– А я чуть не бросил короб на дороге: думал, надо живую душу спасать, не до вещей… О боги, какое счастье, что положил-таки в повозку!

* * *

Бывший сапожник Рамон в этот вечер напился до такой степени, когда человек способен на многое. Например, принять еще столько же алкоголя, почти не замечая его действия (похмелье будет невероятно тяжелым, но оно еще впереди, а пока исстрадавшейся душе хорошо и уютно). Или подраться и после сразу же побрататься с полудюжиной собутыльников. Или внезапно обнаружить в себе задатки непризнанного гения, до сих пор мирно дремавшие в самой глубине проспиртованного организма… После некоторых колебаний судьба выбрала последний вариант и сделала так, что невероятной силы галдеж, раздававшийся в «Золотом барашке» с самого утра, утих именно в ту секунду, когда Рамон, вскочив и опрокинув табурет, истошно возопил:

– Братья мои!

Многие десятки голов инстинктивно повернулись к бывшему мастеру сапожного ножа и дратвы, и даже те, кто рванулся к освободившемуся месту, решив, что клиент уходит, замерли, уставившись на новоявленного оратора.

– Дорогие мои, выслушайте! – принялся вещать Рамон, воздев левую руку к потолку, а правой ударив себя в могучую волосатую грудь. – Граф Хольг – наша надежда! Мы хвалим его, мы кричим: «Слава ему!» – и это хорошо, потому что неблагодарный человек хуже скота бессловесного. Но этого мало! Мы должны помочь ему!

Все удивленно переглянулись. Чтобы люди низших сословий помогали высшим?! Это было что-то новое, неслыханное!

– Вы все знаете, что произошло, – продолжал витийствовать новоиспеченный пророк. – Никто не мог сладить с разбойниками – а граф Хольг сладил. Злодеи явились к нему темной ночью, чтобы ограбить и убить, а вместо этого сами нашли свою смерть – туда им и дорога, демонским отродьям!

Толпа отозвалась громовым ревом одобрения, хотя ничего нового Рамон не сказал, лишь повторил то, о чем третьи сутки судачил весь Кольруд.

– Стража ничего не могла сделать с разбойниками – а Хольг сделал! – распаляясь, продолжал бывший сапожник. – Наш Правитель не смог с ними справиться – а Хольг справился! Если бы Хольг стал Правителем, как хорошо бы мы зажили!..

Вот тут у слушателей округлились глаза от изумления и испуга, а принятый алкоголь волшебным образом улетучился. Не у всех, конечно, но у многих…

Граф Хольг стал кумиром горожан, они готовы были молиться на него, но сказанное Рамоном уже ни в какие ворота не лезло… более того, попахивало государственной изменой.

Продлись наступившая тишина, очень нехорошая и зловещая, еще несколько секунд – быть бы Рамону нещадно битым, и это в лучшем случае. В худшем ему пришлось бы сначала протрезветь в камере городской тюрьмы, куда его отволокли бы как бунтовщика, посягнувшего (хоть и только словесно) на священный порядок Престолонаследия. А потом долго и истошно орать от боли уже в другой камере, допросной… Но судьба была милостива к нему: он продолжил свою пламенную речь вовремя.

– Но Хольг не может стать Правителем, ибо таков закон! А что из этого следует, братья мои? Из этого следует, что мы должны помочь ему стать Наместником Империи!

Снова наступила гробовая, звенящая тишина, но она очень скоро взорвалась воплями – не негодующими, а восторженными.

Потом, когда уже немного улягутся страсти, каждый начнет утверждать, что эта мысль пришла ему в голову давным-давно, а молчал он исключительно от скромности: ну, зачем лезть со своим мнением, когда вокруг столько умных и уважаемых людей! Но сейчас слова Рамона произвели такое же действие, как раскаленный кусок угля, упавший на охапку сухой соломы.

Стекла в трактире задребезжали с новой, куда большей силой, когда из множества луженых глоток вырвался дружный, могучий рев:

– Ура-а-ааа! Хольга – в Наместники!

Бывший сапожник, сверкая глазами, с побагровевшим от духоты и волнения лицом, вскочил на стол, принялся размахивать руками и отбивать ногой такт, скандируя:

– Сла-ва Холь-гу! Сла-ва Холь-гу!

И толпа, на удивление быстро подхватив этот ритм, взвыла в унисон:

– Сла-ва Холь-гу!

Пример оказался заразителен: то в одном, то в другом месте люди принялись карабкаться на столешницы, сбрасывая кружки и блюда, точно так же топая и размахивая руками. Мастер Джервис, благоразумно укрывшийся за стойкой, схватился за голову и что-то беззвучно шептал, с трепетом оглядывая этот воцарившийся хаос.

Со стороны могло показаться, что он молит богов вернуть людям рассудок и уберечь его трактир от неминуемого разгрома. Однако с его губ срывались не слова молитвы, а самая черная и мерзкая ругань вперемежку с проклятиями.

Он проклинал этот гнусный пьяный сброд, впавший в дикое умопомешательство, проклинал бывшего сапожника, прежде неспособного связать двух слов, а теперь так некстати открывшего в себе талант оратора, проклинал идиота Барона, попавшего в детскую ловушку: именно поэтому его, Джервиса, план, блестяще разработанный и продуманный, провалился ко всем демонам…

Но больше всего он проклинал графа Хольга.

И сейчас его не только терзала ненависть – его мучил самый настоящий страх.

* * *

– Дочь моя! – деликатно, но настойчиво воззвал священник. – Ты слышишь меня? Если тебе трудно говорить, просто мигни, подай знак!

Эсанка, одетая в запасную рубашку Эйрис – ветхую, залатанную, но чистую, – приоткрыла глаза.

– Слышу…

Голос был едва различимым, словно прошелестела трава от легкого порыва ветра.

– Кто отец твоего ребенка?

Женщина медленно покачала головой, в уголках глаз блеснули набежавшие слезы.

– О боги! – не на шутку разволновался отец Дик. – Ты не знаешь его имени?! Может быть… ты стала жертвой насилия?

– Погодите, святой отец! – вмешалась Эйрис. – Дайте мне с ней потолковать, женщине она расскажет, а вас может застесняться.

– Долго я буду ждать обеда?! – донесся возмущенный голос хозяйки.

Тут уж даже священник скорчил страдальческую гримасу, весьма далекую от милосердного снисхождения к недостаткам ближнего.

– Госпожа Мелона, имейте терпение, у нас неотложное дело…

– Поболтайте с ней о чем-нибудь, – сказала служанка, подталкивая святого отца к креслу-качалке. – А я поговорю с бедняжкой.

* * *

Рамон вскинул обе руки, требуя тишины, и – о чудо! – она наступила.

– Братья мои! Знаете, что нам надо сделать?

«Братья» – мокрые от пота, распаренные, возбужденные и донельзя счастливые – уставились на него во все глаза, затаив дыхание.

– Надо прямо сейчас, сию же минуту идти к графу Хольгу и просить его стать Наместником!

– Ура-а-ааааа!

На этот раз стекла из переплетов не вылетели только чудом. И голосовые связки не лопнули только по милости божьей – с такой дикой, необузданной силой грянул общий ликующий вопль.

Рамон попытался спрыгнуть со стола, но его подхватили, подняли вверх, как знамя или икону, и понесли к выходу, громоподобно скандируя:

– Сла-ва Холь-гу! Сла-ва Холь-гу!

Толпа повалила из трактира, опрокидывая столы и лавки, ломая табуреты, разбивая глиняные блюда и тарелки, а заодно прихватив несколько десятков оловянных кружек – то ли по забывчивости, то ли в память о столь значимом событии.

При подобных обстоятельствах любой трактирщик бросился бы спасать свое имущество или по крайней мере возмущенно возопил, призывая громы и молнии на головы забулдыг, но сейчас Джервис будто превратился в безжизненную статую, только глаза его горели яростным, ненавидящим огнем.

Все рушилось. События вышли из-под контроля…

Самое ужасное и обидное – что в Империи действительно будет Наместник! Но не тот, кого он выбрал. А о последствиях страшно было даже подумать.

* * *

Пятясь к невысокому, но густому и колючему кусту, чтобы избежать нападения со спины, олень из последних сил водил опущенной головой, удерживая собак на дистанции прыжка.

До спасительной водной глади оставалось совсем немного, но с тем же успехом она могла быть в паре миль отсюда. Добраться до озерца не суждено, и его жизнь закончится здесь, на опушке леса. Что же, он боролся за нее честно, до конца. Гончая с пропоротым брюхом и переломанными ребрами могла бы это подтвердить, если бы осталась живой. Но ее тут же милосердно добили загонщики.

Перед глазами плясали кровавые круги. Он смутно видел, как из-за деревьев выезжают всадники, как один из них, огромного роста, крепкий, с грубым обветренным лицом, торопливо спешивается, и ему подают короткое копье с широким блестящим лезвием. Значит, вот он какой – его убийца.

Снова в измученном до предела мозгу мелькнула мысль: лечь и закрыть глаза…

Но тот же инстинкт, который приказывал ему бороться за жизнь, вновь властно вмешался и заставил его гордо вскинуть голову, испустив яростный рев. Пусть даже он оказался похожим на предсмертный хрип – как, в сущности, и было…

Лесной зверь умирает в схватке, а не идет покорно на бойню!

* * *

– Давайте выйдем на минутку, святой отец. Здесь так душно, просто голова раскалывается…

– Охотно! – кивнул священник. – В самом деле, день очень жаркий.

– Вы сговорились уморить меня голодом?! – снова напомнила о себе хозяйка.

– Пойдем, пойдем! – заторопился отец Дик, первым устремляясь на крыльцо. – Бедняжка, как ты только ее выносишь!

– Как сами учили: в надежде на награду в жизни вечной! – с грубоватой едкостью отрезала Эйрис. – Ладно, сейчас речь не обо мне… Эту бедную дурочку, что вот-вот преставится, обрюхатил барон Гермах – знаете такого?

– О боги! – простонал священник, хватаясь за голову. – Мало ему было наших баб… то есть женщин и девушек, он еще за эсанок принялся!

– Так он вам знаком? – заинтересовалась служанка. – Я-то немного слышала о нем, но не видела ни разу!

– На твое же счастье, дочь моя! А то он, чего доброго, и тебя наградил бы «подарочком»… Тьфу! О святые угодники, что только не ляпнешь из-за таких богомерзких грешников!

– Ах вы, бесстыдник, прямо в краску вогнали! – притворно нахмурилась Эйрис, втайне посмеиваясь над страшно смущенным и покрасневшим отцом Диком. – В мои-то годы, и вдруг «подарочек»… Что только вам, мужикам, в голову взбредет!

– Вот-вот, дочь моя, в самую точку! Это не барон – это самый настоящий мужик! Просто какой-то зверь похотливый! Ему без разницы: дворянка или служанка, красавица или уродина – лишь бы юбку носила!

– Ну и ну… – присвистнув, покачала головой служанка. – Я-то думала, таких мужиков уже нет.

– С тех пор как он поселился в наших местах, а было это пять лет тому назад, начался самый настоящий кошмар! Не счесть, сколько семей он опозорил! – продолжал гневно выкрикивать отец Дик. – Ни один муж, ни один отец, имеющий взрослую дочь, не может быть спокойным, когда рядом этот… этот… – священник, не нашедший подходящего по точности и крепости эквивалента, умолк, переводя дыхание.

– С дочерями-то понятно… У молодых девчонок ветер в голове, улыбнись им да шепни украдкой пару слов – готовы плюхнуться на спину. А с замужними-то как, неужели только силой берет? – с неподдельным интересом спросила Эйрис.

– Если бы! То есть… я хотел сказать, что в таком случае его можно было бы привлечь к суду Правителя как злодея и преступника. Но все происходит по доброй воле, не придерешься! Так что оскорбленным мужьям остается или молча сносить бесчестье, или вызывать его на дуэль. Если они принадлежат к дворянскому сословию, конечно…

– И которых больше? Тех, кто вызывает, или тех, кто сносит?

– Он лучший фехтовальщик во всей округе! – с досадой пожал плечами отец Дик. – К тому же силен, как ломовая лошадь. Желающих вызвать давно уже не было.

– Понятно… Чего же удивляться, что баб к нему так и тянет! Храбрый боец, наглый и сильный, – на нашу сестру это действует.

Священник, еще больше покраснев, зачем-то оглянулся по сторонам и понизил голос:

– Дочь моя, дело не только в этом. Упорно шепчутся… О-ох, грехи наши тяжкие… Ну, в общем, ты видела, как выглядит это богомерзкий Маррнок?..

– Тьфу, не приведи боги увидеть такую пакость во сне! – сплюнула служанка. – Не разберешь, то ли мужик, то ли бык, да еще с крыльями…

– Да при чем тут крылья! – святой отец, с досады махнув рукой, склонился к уху женщины и что-то зашептал.

Глаза Эйрис медленно округлились, а челюсть слегка отвисла.

– Правда это или выдумки – одним богам ведомо, – смущенно откашлявшись, уточнил отец Дик. – Я, знаешь ли, его в первозданном виде не наблюдал… хвала тем же богам! Конечно, дыма без огня не бывает, опять же, не зря женщины тянутся к нему, как осы на сладкое! Но все-таки всему есть предел, и любому размеру тоже…

– Надо же! – выдохнула потрясенная служанка. – Сколько живу, о таком чуде и не слыхивала! Он-то как, женат?

– Да, у него есть жена, вот только детишек им боги не послали – видно, в наказание за баронские грехи.

– То ли она счастливица, то ли мученица… – Эйрис машинально перевела взгляд на грядку с продолговатыми тыквами. – Так сразу и не разберешь!

Посмотрев в ту же сторону, священник возмущенно топнул:

– У вас, баб, только одно на уме! Возьми себя в руки, дочь моя, и возблагодари судьбу, что тебе не доводилось встречаться с этим богомерзким искусителем!

– Верно, пока еще не доводилось… Но я его точно увижу, и сегодня же.

– Милостивые боги! Неужели и ты готова впасть в смертный грех блуда?! Постыдись, ты ведь уже старая…

– Нет, это у вас, мужиков, только одно на уме! – рассердилась служанка. – А за «старую» могу и по шее дать, не посмотрю, что духовная особа! Вы дослушайте-то сначала, святой отец, а потом несите всякую чушь… Эта бедная дурочка хочет перед смертью с ним проститься. Просит, чтобы его привезли сюда. Ясно?

– Несчастная! Да у нее помутился разум! – огорченно всплеснул руками священник. – Он наверняка давным-давно забыл о ней, для него она – песчинка на берегу океана…

– Песчинка или не песчинка, а только это ее последнее желание. Сами знаете, что это такое, святой отец!

– Да, конечно… Последнее желание умирающего священно, и не исполнить его – великий грех.

– Вот именно. Так что садитесь-ка в повозку, святой отец, поезжайте за бароном. И поторопитесь: бедняжка совсем плоха, еле дышит, долго не протянет.

– О святые угодники! Да ты только взгляни, Форри тоже еле дышит, я ее чуть не загнал… Падет в дороге – что я буду делать?!

– Боги милостивы, авось не падет. Поезжайте, не теряйте времени!

* * *

Люди, полукругом обступившие своего господина, молчали, недоуменно пожимая плечами и переглядываясь. Даже гончие, минуту назад заходившиеся яростным лаем, умолкли, инстинктивно сообразив: произошедшее настолько невероятно, настолько неподвластно их собачьему разуму, что лучше на всякий случай не привлекать внимания хозяина. Кто знает, что с ним случилось и что взбредет в голову! Возьмет, к примеру, и прикажет побросать всех в озеро – как этого оленя… Тот, правда, сам прыгнул, но это уже мелочи… Не утонут, конечно, но ведь и не спаниели какие, чтобы в холодной воде бултыхаться!

Высокий широкоплечий человек с исказившимся лицом застыл неподвижно, как статуя. Только мелко, едва заметно, подрагивало в могучих руках копье, лезвие которого так и не обагрилось кровью добычи.

Олень, все еще с трудом верящий в свое чудесное спасение, шумно расплескивая воду, выбрался на островок.

– Ваша милость! – решившись, обратился к господину один из слуг. – С вами… все в порядке?

Силач медленно повернул к нему голову, и слуга, побледнев и сдавленно охнув, инстинктивно отшатнулся: так испугали пустые, мертвые глаза, будто смотревшие сквозь него.

Ментальный всплеск, опять донесшийся со стороны Кольруда, подобный тому, который заставил мужчину насторожиться несколько дней назад, в самый разгар любовных утех с одной из соседок, но неизмеримо более мощный, продолжал крепко удерживать его в своих незримых могучих объятиях.

«Милостивые боги, неужели и впрямь пятый уровень?!» – боясь поверить в это, с благоговейным трепетом и ужасом думал он.

* * *

Они простились так, как было принято в Империи – крепким рукопожатием. Глава Четвертого Семейства оценил деликатность посла, воздержавшегося от обычая своей родины – поцелуя в щеку. Конечно, в каждой стране свои порядки, но, честное слово, это уже чересчур! Чтобы мужчины целовали друг друга, как какие-то… тьфу! Хочется верить, что король Эсаны и впрямь не будет навязывать жителям Империи то, без чего прекрасно обходились многие поколения их предков…

Вообще-то они и без короля Торвальда прекрасно обошлись бы! Но надо быть реалистом и смотреть правде в глаза.

Империя обречена. Силы слишком неравны. Джервис верно сказал: рано или поздно Торвальд заполучит деньги, потребные для строительства большого флота. Это всего лишь вопрос времени, а зная неуемную настойчивость эсанского повелителя… В крайнем случае возьмет заем у ливерийских или маронских банкиров, пусть даже под чудовищно высокие проценты.

Конечно, дипломаты Империи давно и настойчиво советуют главам крупнейших банкирских домов не ссужать короля Эсаны, но… Империя далеко, за океаном, и слаба, а Торвальд близок и силен. И его аргументы могут показаться куда весомее.

Если этот флот будет построен, на что тогда надеяться? На бурю, которая внезапно налетит и разметает корабли Торвальда, перетопив и выбросив на скалы? Так ведь может и не налететь…

План Джервиса прекрасен, спору нет. Вопрос лишь в том, кто будет этим самым Наместником.

Когда во время последней встречи танов на втором этаже «Золотого барашка» его внезапно пронзила мысль: «Почему не я?!», в первую минуту он подумал, что лишился рассудка. А потом… потом это уже не казалось столь невозможным и недостижимым. Он молод, здоров и умен, так что довольно ограничиваться собственным Семейством, надо подниматься выше.

А еще через некоторое время нахлынули мысли: просто стать Наместником недостаточно. Сможет ли Наместник быстро подчинить своенравное дворянство, свести в один кулак провинциальных гвардейцев, чтобы было чем ответить на вторжение Эсаны, – это еще очень большой вопрос. И нет никаких гарантий, что ответ на него будет положительным. Так почему бы не сделать так, чтобы Эсане незачем стало вторгаться…

– Всего хорошего, господин Борк! – раскланялся седоволосый.

– И вам всего хорошего, господин посол.

Негромко хлопнула дверь.

Граф Геро Деспас, чрезвычайный и полномочный посол эсанского королевства, выждав некоторое время, вернулся в комнату и надавил на едва заметный рычаг в углу. С тихим скрипом отъехала в сторону дубовая панель обшивки.

– Вы все слышали, друг мой? – улыбнулся граф человеку, выходящему из тайника.

– Все, и очень отчетливо.

– Позвольте выразить свое восхищение: вы оказались абсолютно правы! Признаться, я до последней минуты не верил, что он придет… Да, моему государю очень повезло, у него будет великолепный Наместник! Умный, прозорливый, опытный.

– Ну, а клятва? – добродушно усмехнулся гость, неторопливо усаживаясь в кресло. – Два Наместника в одной провинции, знаете ли, все равно что два медведя в одной берлоге. Даже если провинция такая большая, как Вельса…

– Постарайтесь припомнить, друг мой, как именно я поклялся. «Все слова и обещания, сказанные и данные мною будущему Наместнику, в обществе которого я имею честь находиться…» Имени-то я не называл! Должность Наместника была предложена вам раньше, чем ему. И сегодня вы тоже пришли сюда раньше него и никуда не отлучались из этой комнаты – то есть я действительно находился в вашем обществе… А то, что вас не было видно, так это его проблемы, а не наши! Стало быть, именно вы – будущий Наместник, а моя клятва к Борку никоим образом не относится. Не так ли?

– Сдаюсь! – грузный краснолицый человек шутливо поднял руки. – Вы и впрямь непревзойденный дипломат, господин посол.

– Очень сожалею, что вам пришлось провести столько времени в тайнике, там так тесно! Честное слово, я рассчитывал, что он уберется раньше! Не сердитесь, друг мой.

– Помилуйте, о чем разговор!

– Просто если бы я поторопил его, это наверняка показалось бы подозрительным… Не желаете ли выпить?

– С удовольствием! Только не ореховую тянучку… Пожалуй, это единственное, в чем я солидарен со стариной Джервисом: терпеть ее не могу.

– Если честно – я тоже! Никогда не понимал, что мои земляки находят в ликерах… Давайте-ка лучше вашего любимого дауррского, специально распорядился, чтобы его доставили сюда!

– О-о-о, вы очень любезны! Благодарю! Ваше здоровье, господин посол!

– Ваше здоровье, почтенный тан Кристоф…. то есть господин будущий Наместник!

* * *

Дворецкий Ральф в последние три дня истерзал себя мучительными сомнениями больше, чем за всю прожитую жизнь. Он жестоко страдал, в бессчетный раз задаваясь вопросом, надо ли было тогда открывать глаза графу. Сколько мужей носят рога, не догадываясь об этом и потому не испытывая ни малейших неудобств! И счастливы в браке, и в могилу сходят, так ничего и не узнав… Не лучше ли было промолчать? Молодая графиня осталась бы жива, ее камеристка, смазливая куколка с простодушным личиком и душой змеи, – тоже. И дурачок секретарь, посмевший посягнуть на то, от чего должен был бежать, как от чумы, продолжал бы радовать мамашу, почтенную вдову-чиновницу.

Откровенно говоря, его вина самая малая: только cлепой устоял бы перед чарами молодой хозяйки! Столь обворожительной красавицы ему, Ральфу, никогда не доводилось видеть…

Дай боги, и впредь не доведется! Правильно говорят: от излишней красоты одни несчастья.

Может, все-таки не надо было… Но, с другой стороны, промолчать, скрыть правду, пусть и невыносимо позорную, означало предать своего господина. А это самый тяжкий и непростительный грех, который только может взять на душу слуга, – так без устали втолковывал ему в свое время покойный отец.

Уже многие поколения его предков жили под одной кровлей с графами Хольгами, пользуясь их расположением и полным доверием. Такая удача выпадает только самым достойным, поэтому дворецкий должен быть усердным, преданным и абсолютно честным. У него не может быть секретов от господина.

Так изо дня в день внушал ему отец. То же самое он внушает и собственному сыну, которому в будущем предстоит стать новым дворецким у нового графа Хольга.

Точнее, предстояло… Ведь молодой граф не выживет.

Дворецкий застонал и обхватил руками виски, совсем побелевшие за эти дни.

Может быть, это небесная кара? Как там говорят святые отцы: «Жернова божьи мелют не скоро, но верно…»

Глупый мальчишка секретарь принял самую легкую смерть. Он, наверное, не успел ни испугаться, ни даже понять, что происходит. Внезапная боль, пронзившая сердце, – и все.

Графиня страдала дольше. И ему до сих пор невыносимо стыдно вспоминать свое возбуждение при виде ее прекрасного обнаженного тела, корчившегося в муках удушья…

Ну, а камеристка уходила на тот свет так долго и страшно, что его потом несколько месяцев терзали ночные кошмары, и он просыпался с диким криком, пугая жену. Именно тогда в его черных волосах появились первые седые пряди.

Потом, конечно, привык, стало легче. Время – лучший лекарь.

Но каждый раз, встречаясь с молодым графом, он чувствовал острый укол совести: ведь именно из-за него мальчик лишился матери. Он гнал от себя эту мысль, но она упорно возвращалась вновь и вновь, доводя до отчаяния. Почему, собственно, из-за него?! Он лишь исполнил свой долг! Если бы эта бесстыдница не растоптала клятву, данную в храме, если бы не осквернила супружеское ложе…

Хотя, строго говоря, его-то она и не осквернила – любовники предавались блуду в уединенном домике за пределами усадьбы, куда вел потайной ход, прежде известный только самому графу и его верному дворецкому. И если бы опьяневший от любви граф не показал его молодой женушке, может быть, дело не зашло бы так далеко.

Опять это «если бы!»

* * *

Хольг стремительно шел по коридору, чувствуя невыразимое облегчение и ликующую радость, знакомую лишь людям, которые чудом избежали неминуемой гибели.

Два лакея, попавшиеся ему навстречу, шарахнулись в разные стороны, стараясь вжаться в стену и горько жалея, что не могут стать невидимыми: так испугало их лицо господина. Все уже знали, что молодой граф обречен, что лучшие врачи Кольруда, включая ректора медицинской академии, лишь бессильно развели руками в ответ на мольбы и угрозы убитого горем отца… Все ожидали вспышки безудержной ярости, громокипящего гнева – и были готовы к чему угодно.

Но только не к веселой, доброй улыбке, не к радостно сияющим глазам.

Господин сошел с ума, это было яснее ясного.

* * *

Толпа, переполошившая всех псов – и цепных, и бездомных – на добрую милю вокруг, разбухала с каждой минутой, как река, вбирающая в себя ручьи. И громовое скандирование «Сла-ва Холь-гу!» становилось все более оглушительным.

Рамона по-прежнему несли на руках, будто статую святого угодника. Бывший сапожник что-то кричал, потрясая кулаками, и его небритое, опухшее лицо сияло.

Изо всех окон выглядывали люди, привлеченные невероятным, неслыханным со времен Великой Смуты шумом, – кто испуганно, кто с любопытством. Спросить, что происходит, и получить ответ было немыслимо – все заглушали вопли, непрерывно вырывающиеся из многих сотен глоток. Уверенно слышалось только имя графа. И те, кому этого было достаточно, торопливо выбегали на улицу и присоединялись к шествию.

Скорее случайно, нежели осмысленно часть народа принялась кричать:

– Хотим Наместника Хольга!

Некоторое время звучала сущая нелепица, потому что примерно половина толпы продолжала истошно декламировать: «Сла-ва Холь-гу!» Немного погодя, сначала нестройно, робко, потом все более уверенно голоса стали сливаться в общий рев:

– Хо-тим На-мест-ни-ка Холь-га! Хо-тим На-мест-ни-ка Холь-га!

Четкие, как барабанный бой, слоги призыва звучали все громче и громче, пробуждая в людях первобытные инстинкты, разгоняя кровь и вселяя надежду.

Слабый в эти минуты казался себе сильным, трусливый считал себя смелым, глупый – умным, бездарный – талантливым, уродливый – неотразимым…

Каждый шедший по улицам Кольруда чувствовал себя частью общего и великого дела и не променял бы это ощущение ни на какое богатство.

* * *

Дверь распахнулась без стука, и Ральф, оборачиваясь, гневно сдвинул брови и уже открыл рот, чтобы отругать невежу, посмевшего войти к дворецкому его сиятельства, словно в деревенский трактир. И замер, точно так же потрясенный видом господина, как и лакеи минуту назад.

– Ваше…

– Где Гумар? – перебил граф.

– В доме сотника, ваше сиятельство. Вы же сами изволили приказать…

– Пойдемте к нему, немедленно!

Дворецкий торопливо зашагал за графом, стараясь не отставать и мысленно взывая к богам и всем святым сразу. У него тоже не осталось сомнений: несчастный отец, не выдержав горестного известия, тронулся умом.

Что теперь будет?!

* * *

Эйрис, сидевшая на крыльце домика, встрепенулась, подняла голову.

В подступившей темноте уже нельзя было различить дороги, но она отчетливо расслышала дробный, приближающийся стук копыт.

Глава II

Граф Хольг шел по аллее усадьбы быстрой, уверенной походкой, полный восторженной радости, искренне удивляясь, как он мог проклинать самого себя, злую судьбу и весь окружающий мир.

Еще совсем недавно ему казалось, что жизнь потеряла всякий смысл, и он с полным равнодушием отнесся даже к привезенному письму Правителя, чем немало озадачил дворцового фельдъегеря. Его совершенно не тронули хвалебные фразы: «Мы очень довольны Вами, граф», «Истребление шайки злодеев доставило Нам большую радость и заслужило Наше полное одобрение» и целый ряд им подобных. С тем же успехом его могли бранить и проклинать.

Всего несколько минут назад он, один из влиятельнейших людей Империи и первый ее богач, был несчастнее последнего нищего. Огромное состояние, высокий титул, родовое имя, прославленное многими поколениями предков, – все это теперь стоило не дороже жалкой горсточки медных монет, потому что не могло спасти его единственного ребенка. Оставалось надеяться только на чудо. Но он с бессильным отчаянием чувствовал, как эта надежда тает, подобно последнему снегу в погожий мартовский день.

И тут прозвучали слова отца Нора…

Граф весело, от души рассмеялся, не видя, как исказилось от страха и жалости лицо дворецкого, поспешавшего следом.

Он с удовольствием подметил, что мастерски устроенная злодеям ловушка – ров и вал с частоколом – исчезла, сровнена с землей, словно ее и не было. Работа исполнена очень хорошо, надо похвалить того, кто распорядился. И непременно выполнить обещание, данное стражникам: они честно заслужили эти деньги. Более того – удвоить награду, даже утроить! А в придачу – несколько бочонков лучшего, отборного вина вроде того, которым напились те два олуха.

Не только стражникам – и слугам тоже выдать вино! Ведь они так искренне желали выздоровления мальчику… Пусть празднуют и радуются!

Святые угодники, как могло случиться, что он, отец, сам не додумался до такой простой вещи?!

Гумар уже дважды спасал жизнь его сыну. Первый раз – когда выследил и поймал разбойничьего лазутчика, сорвав их злодейский план. Второй раз – когда успел оттолкнуть ребенка, приняв на себя удар разбойничьего копья. Значит, спасет и в третий раз, тут не может быть сомнения!

Ведь боги троицу любят.

* * *

Двое верховых ехали по пустынной дороге, освещенной тонким нарождающимся месяцем. Впереди был рослый, широкоплечий мужчина в охотничьем костюме и шляпе с соколиным пером, сидевший на могучем вороном жеребце, казавшемся угольно-черным в сгустившихся потемках. Сзади трясся, отчаянно вскрикивая и непрерывно поминая святых угодников и нечестивых демонов, грузный толстяк в рясе, бестолково хватавшийся то за гриву серой в яблоках кобылы, то за высокую переднюю луку седла.

Даже человек, нисколько не разбирающийся в лошадях и во всем, что с ними связано, уверенно заявил бы, что головной всадник – опытный наездник, а святой отец то ли давно не ездил верхом, то ли вообще занялся этим впервые в жизни. Не менее очевидно было, что вороной безупречно вышколен и чует крепкую руку хозяина, а красавица кобыла, мягко говоря, с норовом.

Священник чуть не сорвал голос, умоляя попутчика сбавить скорость, но человек в шляпе с пером, то ли не слыша его жалобных воплей, то ли притворяясь, что не слышит, напротив, резкими и гортанными выкриками понуждал своего жеребца держать прежний темп. Тот шел довольно быстрым, ровным галопом, а серая в яблоках не отставала, время от времени вскидывая круп и сопровождая это движение ехидным ржанием. Точнее – издевательским…

Бедный святой отец, получая увесистый толчок сзади, чуть не утыкался лицом в шею серой бестии и только чудом не вылетал из седла, после чего оглашал окрестности особенно жалобными и пронзительными криками. Они могли бы смягчить даже самое черствое сердце.

Но попутчик оставался глух к его мольбам.

* * *

Правитель Ригун, неподвижно глядя в потолок опочивальни, чувствовал, как охватившее его отчаяние понемногу сменяется усталым, тупым равнодушием.

Снадобья, подносимые лейб-медиком, были бесполезны. Они не помогли ни прежде, ни теперь. Тело любимой женщины, по-прежнему красивое и желанное, хоть и немного расплывшееся из-за родов, ее голос, всегда казавшийся ему самым мелодичным и звонким на свете, мягкие шелковистые волосы, запах – все было неизменным. Все это раньше действовало быстро и надежно, теперь же не помогало, плоть оставалась вялой и бессильной.

О боги, что делать?!

* * *

Хольг махнул рукой, жестом приказав сесть вскочившему дежурному стражнику, и направился в спальню, где лежал раненый сотник. Из-за приоткрытой двери до него доносился негромкий голос:

– Поверь, приятель, я вовсе не держу на тебя зла, хоть ты здорово огрел меня по башке и вообще выставил дураком, каких мало! Ручаюсь, ты поправишься, все будет в порядке…

Увидев входящего графа, бывший разбойник Трюкач осекся на полуслове и поспешно вытянулся в струнку:

– Здравия желаю, ваше сиятельство!

– Здравствуйте, старший десятник. Я вижу, пришли навестить начальника?

– Так точно!

– Что же, похвально…

Граф склонился над Гумаром.

– Сотник! Вы слышите меня?

Никакой реакции не последовало.

– Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, он сейчас в беспамятстве, – почтительно понизив голос, сказал Трюкач. – Недавно приходил в себя, а потом опять забылся! Лекари говорят, оклемается, встанет, но не скоро, рана-то больно тяжелая… Велели с ним беседовать и всякие хорошие вещи говорить, даже когда не слышит: мол, он как-то все-таки осознает, и ему это полезно.

– Эти лекари – безмозглые ослы! – усмехнулся граф. – Они ничего не понимают! Гумар встанет прямо сейчас, чтобы спасти моего сына.

Трюкач, остолбенев, выпучил глаза, хотел что-то произнести, но промолчал, встретившись с умоляющим взглядом Ральфа, стоявшего на пороге.

Хольг снова наклонился к раненому, осторожно тронул его за плечо:

– Сотник, очнитесь! Вы нужны моему сыну, слышите? Вы очень, очень нужны моему сыну!

Дворецкий закрыл лицо руками.

Трюкач, затаив дыхание, инстинктивно подался вперед: ему показалось, что веки Гумара дрогнули.

– Мой сын нуждается в вашей помощи! – громко повторил граф.

Глаза раненого медленно раскрылись.

– Ваше… сиятельство…

– Вот, вы пришли в себя! – ликующе возгласил Хольг. – Я знал, что так и будет!

– Ваше сиятельство… Как… молодой господин?

Сотник говорил чуть слышно, на лбу от усилий выступили капли пота.

– Ему очень плохо, он в нервной горячке. Дураки медики полчаса назад заявили, что мой сын умрет.

– Что?!

Гумар отчаянным усилием попытался подняться, но тут же со стоном откинулся на подушку.

– Но он не умрет! – уверенно заявил граф. – Хвала богам, есть человек, который может его спасти!

– Кто… этот… человек?

– Как это кто? – искренне удивился Хольг. – Конечно же, вы!

Раздался чуть слышный стон: дворецкий, несмотря на весь свой опыт и хладнокровие, не выдержал этой мучительной сцены.

– Я?!

– Разумеется! Вы уже дважды спасали его, теперь спасете снова!

И, выдержав небольшую паузу, с ликующей, доброй улыбкой граф договорил:

– Ведь боги троицу любят!

* * *

Эйрис, подняв над головой масляный фонарь, вышла на дорогу.

Грохочущий топот все нарастал, и через считаные секунды из мрака вырвался огромный черный жеребец, тут же резко осаженный уверенной и сильной рукой седока. Всхрапнув, конь встал на дыбы, опустился и мгновенно замер как вкопанный, а мимо него пронеслась кобыла, в седле которой бесформенным кулем болтался священник. Неизвестно, сколько бы она еще проскакала, если бы рослый человек в охотничьем костюме не выкрикнул громким голосом команду, сопроводив ее пронзительным свистом. Серая в яблоках остановилась, в последний раз и с особенно ехидным ржанием подкинув круп. Передняя лука снова глубоко вонзилась в многострадальный живот святого отца, и он со стоном и проклятиями, цепляясь за гриву своей мучительницы, кое-как сполз на землю, утвердившись на широко раскоряченных, сведенных судорогой и жестоко растертых ногах.

– Боги, угодники и демоны! – возопил он прерывающимся от негодования голосом, придя в себя. – Барон, это переходит все границы! Вы обещали дать мне смирную, тихую лошадку, а подсунули настоящее исчадие преисподней! И какого… то есть для чего, во имя всех святых, вам понадобилось нестись сломя голову?!

– Но вы же сами торопили меня, отец Дик! – сильным, звучным голосом отозвался тот, кого он называл бароном. – А что касается бедняжки Клу, о которой вы столь нелестно отозвались, то она действительно… не самая смирная. Каюсь, я впал в смертный грех гнева, и мне захотелось немного позабавиться. Но это уже ваша вина: я изрядно устал на охоте, проголодался, да еще страшно злой из-за того, что упустил прекрасного оленя, а вы набросились на меня, как ястреб на цыпленка, не дав ни поужинать, ни переменить одежду, и потащили куда-то к демонам…

– Не к демонам, а к умирающей! – гневно выкрикнул священник. – Мне стыдно за вас, сын мой! Как можно думать о каких-то суетных и мимолетных удовольствиях вроде еды или чистой одежды, когда речь идет о последнем желании?! Или для вас оно – пустой звук?

– Нет конечно, но повторяю: женщина лжет, что я сделал ей ребенка! Это не моя дочь! Она не может быть моей!

– Вы кощунствуете! По-вашему, несчастная лгала на пороге вечности, рискуя погубить свою душу?..

Тут отец Дик запнулся, стараясь вспомнить, верят ли поклонники нечестивого Маррнока в бессмертие души и считается ли у них грехом ложь на смертном одре.

– Хорошо, хорошо, я скажу по-другому: она ошибается. Мало ли какой бред может прийти в голову женщине! Теперь вы довольны? Ведите меня к ней, раз уж это так необходимо, а потом я поеду назад.

Эйрис, молча слушавшая этот диалог, не выдержала:

– Это было необходимо, сударь, но вы опоздали. Бедняжка скончалась. Пока она была в сознании, все время повторяла ваше имя и говорила, что любит вас… несчастная дурочка! Хвала богам, она не слышала ваших недостойных слов и не узнала, каков ваш истинный облик!

– Как ты разговариваешь с благородным дворянином, негодяйка?! – послышался пронзительный визг из окна, и служанка, страдальчески закатив глаза, заскрежетала зубами. – Простите ее, сударь, она всего лишь глупая деревенская баба…

– И очень храбрая баба, как я погляжу! – с неожиданным благодушием, к которому примешивалось уважение, отозвался барон, спешившись и пристально глядя прямо в глаза Эйрис, для чего ему пришлось нагнуться, а ей – запрокинуть голову. – Не сердись на меня, добрая женщина. Даю слово, я вовсе не такой бесчувственный чурбан, каким ты меня, без сомнения, вообразила. Где лежит эта… покойница, мир ее праху?

* * *

Они пересекли Торговую площадь, прошли по всей улице Оружейников от начала до конца, по-прежнему скандируя что было сил: «Хо-тим На-мест-ни-ка Холь-га!» и, перейдя Арочный мост, загудевший и задрожавший от топота многих сотен ног, оказались перед восточными воротами Кольруда. Прямо за ними, в каких-то двухстах шагах, виднелась стена усадьбы графа.

Если бы предки нынешнего Хольга предвидели, что неуемный Правитель Норманн расширит столицу так, что их загородная усадьба окажется скорее «пригородной», они наверняка построили бы ее в более отдаленном месте.

Но и тогда толпу бы это не остановило. Она прошагала бы и милю, и пять миль, и десять, и даже больше, шатаясь от усталости, стирая ноги в кровь, но не свернула бы с пути.

Охваченные ликующим энтузиазмом люди хотели узреть своего кумира, и горе было бы тому, кто вздумал бы преградить им дорогу.

Впрочем, таких сумасшедших не нашлось.

* * *

Теперь Эйрис с полной уверенностью могла поклясться: барон Гермах и впрямь не чурбан. Во всяком случае, не бесчувственный.

Она не отрываясь смотрела на загорелое, с резкими чертами лицо гиганта, застывшего над хрупким телом умершей эсанки, и видела, как предательски блестит влага на его глазах.

– Сударь, не желаете ли вина или фруктов? Вы, верно, устали с дороги! – снова не утерпела хозяйка, чтобы боги поразили ее немотой…

Откуда у них вино! И яблоки, даже самые ранние, еще не созрели, надо ждать не меньше двух недель.

– Нет, благодарю вас, – тотчас обернувшись, почтительно, но с заметной дрожью в голосе ответил Гермах.

– Наш дом скромен, но все лучшее в нем – ваше! Эйрис, проводи господина барона в его комнату! – продолжала говорить госпожа Мелона, в помутившемся сознании которой всплыли освященные веками законы гостеприимства.

– Сударь, я объяснял вам… – подмигнув Гермаху, прошептал отец Дик.

– Эйрис, бездельница, почему ты стоишь на месте?! Ты позоришь меня перед гостем! Ох, если бы мой муж был жив…

– С вашего позволения, сударыня, я останусь здесь, тем более что уеду очень скоро, – произнес барон. – Я охотно и с удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством в другой раз.

Он говорил безупречно вежливым, но таким властным тоном, что госпожа Мелона сочла за лучшее умолкнуть, инстинктивно почувствовав: этот человек не привык к прекословию.

Эйрис перевела дух, искренне радуясь, что удержалась от искушения пожелать хозяйке как можно скорее присоединиться к покойному мужу.

Хотя бы потому, что обрадуется ли этой встрече рыцарь Тобин, светлая ему память, а также другие обитатели рая – большой вопрос… Понятно, что, госпожа сначала наверняка окажется в аду, но с ее невыносимым характером сумеет перессорить всех демонов, и те будут рады-радешеньки изгнать ее в райскую обитель.

Гермах снова повернулся к кровати, на которой лежала покойница, освещенная трепещущим пламенем толстой восковой свечи, вложенной ей в ладони. Лицо эсанки, худенькое и заострившееся, казалось по-детски невинным, умиротворенным, будто она перед смертью успела завершить все свои земные дела и уже ни о чем не сожалела.

– Эта женщина когда-то много значила для меня… – медленно сказал барон, и Эйрис сама чуть не заплакала, увидев, как по его обветренной щеке скатилась слеза. – Клянусь, если бы я только… Если бы она пришла ко мне или хотя бы прислала письмо, дала знать, что ей нужна помощь! – Он сокрушенно махнул рукой, потом резко повернулся к священнику: – Почему вы сразу не сказали, кто она?

– Да откуда же я знал, кто она?! – взмолился отец Дик. – Бедняжка не назвала своего имени!

– Но хотя бы о том, что она эсанка, вы могли сказать?!

– Я… Я не думал, что это так важно… – пролепетал перепуганный священник.

– Хотя что теперь говорить! – Гигант медленно покачал головой. – Уже ничего не поправишь. По крайней мере, спасибо вам, святой отец, что не бросили ее умирать на дороге, как собаку. И тебе спасибо, добрая душа, за то, что облегчила ее последний вздох, – он положил широкую жесткую ладонь на плечо Эйрис с такой деликатной осторожностью, какой трудно было ожидать от огромного силача. – Боги наградят тебя в жизни вечной, а я… – Гермах понимающе обвел глазами убогую обстановку и, понизив голос, договорил: – А я позабочусь, чтобы вы больше не нуждались. Даю тебе слово дворянина.

При других обстоятельствах служанка испытала бы ликование и невыразимое облегчение, узнав, что унизительная нищета останется позади, что не придется с оголтелой самоотверженностью экономить каждый медный ронг. Но сейчас, торопясь использовать удобный момент, она выпалила:

– Сударь, а как же с ребеночком-то?!

Словно тень пробежала по посуровевшему лицу Гермаха.

– Я не сержусь на эту несчастную за ее ложь. Наверное, она бредила.

– Сударь, клянусь вам, она оставалась в здравом рассудке! Если бы вы были здесь, если бы сами все видели и слышали… Бедняжка не лгала, она говорила правду!

Барон после небольшой паузы – Эйрис смотрела на него, затаив дыхание и всем сердцем надеясь, что он сейчас скажет: «Покажи мне моего ребенка!» – снова покачал головой:

– Не беспокойся о девочке, я устрою ее в хороший приют. Или отдам на воспитание своему управителю, у него трое сыновей, а единственная дочка померла в этом году, не прожив и месяца. Уж как они с женой горевали, убивались! Полюбят, как родную…

– Но это ваш ребенок! – упрямо повторила Эйрис.

– Не смей спорить с дворянином, мерзавка! – раздался негодующий визг хозяйки. – Что за манеры!

– Этого не может быть! – нахмурился барон.

– Но почему?!

– В самом деле, сын мой, – набравшись храбрости, вступил в разговор отец Дик. – Ведь вы признали, что были… э-э-э… близки с этой несчастной, упокой боги ее душу. Так почему же ваша… э-э-э… связь не могла… – священник, смущенно откашлявшись, уставился на Гермаха.

– Вот именно, не могла! – резко ответил тот. – И давайте прекратим этот разговор!

– Сын мой, уж простите за откровенность, мне странно слышать это, ведь вы известны всей округе как… – священник, покраснев, отчаянно пытался подобрать нужное слово.

– Как развратник и разрушитель семейных очагов, – с ядовитым смешком договорил барон.

– Ну… Вы очень уж… категоричны. Я бы сказал по-другому, помягче…

– Зачем же помягче? Смысл-то остается прежним… А-а-а, ладно! Видимо, придется объясниться, а то решите, что барон Гермах струсил, не захотел признать свое дитя.

– Так оно и впрямь ваше! – не утерпела Эйрис, в душе которой снова затеплилась надежда.

– Не перебивай меня, женщина! – грозно рыкнул рассерженный гигант, и служанка отшатнулась, сдавленно охнув. – Закрой рот и слушай!

* * *

То, что произошло в спальне графского наследника, в самом скором времени стало обсуждаться на всех углах Кольруда, передаваясь из уст в уста. Слухи носились по улицам и переулкам, обрастая все новыми и новыми подробностями, как снежный ком. Через считаные часы каждая городская кумушка знала, что молодой граф Хольг находился при смерти, что лучшие столичные лекари во главе с ректором медицинской академии, признав свое бессилие и объявив горестную весть графу-отцу, в последний раз сошлись у изголовья умирающего. И тут распахнулась дверь, и в опочивальню вошел сотник Гумар… точнее, не вошел, а был внесен, поскольку еще не оправился от тяжелой раны.

Далее следовали самые невероятные и разнообразные версии. Одни утверждали, что умирающий мальчик тотчас же открыл глаза и, соскочив с кровати, с радостным криком кинулся на шею Гумару, а высокоученые медики застыли в изумлении с открытыми ртами. Другие клялись всеми святыми, что ребенок даже не шевельнулся, и Гумару пришлось приблизиться вплотную и взять его за руку, тогда-то и свершилось волшебное исцеление, ввергшее врачей в вышеописанный столбняк. Третьи рассказывали, что сотник и не думал касаться руки мальчика, а стал громко читать какую-то странную молитву, обращенную неизвестно к каким богам. И будто бы ректор медицинской академии, возмущенный таким святотатством, обратился к графу-отцу с просьбой прекратить это безобразие, но Хольг так глянул на почтенного медика, что тот чуть не помер от испуга на месте. А ребенок выздоровел сразу после молитвы…

Слушатели вели себя по-разному: кто с испуганным аханьем хватался за голову, кто с ликованием спешил в ближайший храм, чтобы поставить свечку во здравие графского наследника, кто несся в трактир, торопясь обсудить эту невероятную новость с друзьями за кружкой пива…

На самом деле все было иначе.

Гумара внесли в опочивальню мальчика вместе с кроватью, на которой он лежал, поскольку встать и пойти раненый, естественно, не смог, а носилок не нашлось во всей усадьбе. Старший десятник Трюкач, временно по должности ставший начальником стражи, предложил графу выбор: либо послать верховых в город, чтобы они позаимствовали носилки в ближайшей лечебнице, а при необходимости просто забрали их силой, либо изготовить что-то подобное из жердей и досок. Но Хольг, опасаясь потери драгоценного времени, распорядился по-другому.

Трюкач тут же отобрал восьмерых крепких стражников примерно одного роста, которые по команде «Раз-два!», поднатужившись, оторвали кровать от пола и понесли, стараясь ступать в ногу: граф строго-настрого приказал нести раненого плавно, без резких толчков. Вскоре лежащий Гумар оказался рядом с мальчиком.

Врачи, повинуясь жесту графа, отошли в сторону. Их вид красноречиво выражал, что именно они думают, но свои мысли они держали при себе.

Сотник молча всматривался в исхудавшее, красное от жара лицо ребенка. Потом медленно, с трудом вытянув руку, положил ладонь на лоб мальчику и тихо позвал:

– Молодой господин!

Граф, затаив дыхание, впился глазами в сына. Он готов был поклясться, что веки ребенка дрогнули… или ему это только привиделось?

– Молодой господин! Прошу вас, очнитесь! – настаивал Гумар, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал достаточно громко. По изможденному лицу сотника ручьем катился пот, орошая бороду, глаза лихорадочно сверкали.

Веки мальчика, дрогнув, слегка приоткрылись. Граф прижал ладони ко рту, силясь унять рвущийся крик.

– Ваше сиятельство! – не выдержал ректор академии. – Я не могу… я считаю своим долгом… Вы же убьете этого человека!

Хольг стремительно обернулся, и его глаза полыхнули таким дьявольским огнем, что ректор тут же испуганно забормотал:

– Молчу, молчу… Делайте что хотите.

– Гумар! – взмолился граф. – Попробуй еще!

Сотник, испустив сквозь крепко сцепленные зубы мучительный стон, нечеловеческим усилием приподнялся, навис над мальчиком, опершись на локоть и стиснув обеими руками его крохотную ладошку.

– Сынок, очнись… – разнесся в наступившей мертвой тишине всхлипывающий, рвущий душу голос. – Прости меня, дурака! Открой глаза! Ну, пожалуйста… Умоляю тебя, сынок…

Через секунду, закричав, Хольг метнулся к ребенку.

Глаза мальчика, широко открытые, безмерно уставшие, но без следа лихорадочного блеска, озирали комнату. Когда он увидел лицо Гумара, его губы дрогнули, растянулись в улыбке:

– Это ты! Ты живой!

Онемевшие от изумления медики застыли на месте.

Граф, заливаясь счастливыми слезами, подхватил сына на руки, крепко прижал к себе, обнимая исхудавшее тельце.

В это мгновение сотник лишился чувств. Медленно качнувшись, он завалился набок, на кровать мальчика, и уткнулся щекой в подушку. Нагрудная повязка, насквозь пропитавшаяся кровью, испачкала белоснежную расшитую простынь.

– Гумар! – отчаянно закричал ребенок.

– Не бойся, сынок! – торопливо стал успокаивать его граф. – Гумар просто устал, ему сейчас помогут, сменят повязку… Ну, что же вы стоите?! – сердито набросился он на медиков. – Займитесь им, быстро!

Чтобы лишний раз не тревожить раненого, его, с согласия Хольга, оставили лежать на кровати графского наследника. Мальчика хотели перенести в другую комнату, но он яростно запротестовал:

– Нет, папочка! Я хочу быть рядом с Гумаром! Ведь он спас меня.

В голосе ребенка была такая мольба, что отец не решился возразить. Молодого графа разместили на кровати сотника, застелив ее другим бельем.

Утомленный этой вспышкой, мальчик очень быстро заснул. Хольг, прислушавшись к его ровному, чистому дыханию и осторожно коснувшись губами лобика – теперь, благодарение богам, холодного и сухого, – облегченно вздохнул: опасность миновала.

Медики, оказав помощь раненому, поочередно осмотрели ребенка и с видом людей, переставших верить не только себе, но и всему окружающему миру, развели руками:

– Это необъяснимо, ваше сиятельство! Это чудо, самое настоящее чудо!

* * *

Отец Дик, озадаченно хмыкнув, почесал в затылке:

– Ну и ну! Никогда бы не подумал… Вот, оказывается, в чем дело.

– Боги свидетели, я очень жалею, что недостойно поступил с той бедной девчонкой, – вздохнул барон. – В свое оправдание могу лишь сказать, что это случилось, когда я был совсем молодым и легкомысленным. Мне и в голову не могло прийти, что она так к этому отнесется! Если бы каждая простолюдинка, которую дворянин взял силой, накладывала на себя руки, в Империи почти не осталось бы женщин.

– Эх, мужики! – не сдержавшись, укоризненно воскликнула Эйрис. – Вас бы хоть разок изнасиловать, по-другому бы запели!

– Дочь моя! – ахнул священник.

– Что ты мелешь, сумасшедшая?! – возопила хозяйка. – Сударь, не слушайте ее, она давно не в своем уме!

– Да уж, конечно! – негромко проворчала Эйрис. – Кто бы говорил…

Барон, нахмурившись, погрозил служанке пальцем:

– Женщина, не путай божий дар с яичницей! Как говорится, каждому свое… Вскоре после этого я женился, тут-то и сбылось ее проклятие: «Пусть у него не будет детей, пусть пресечется его род!» За все годы нашего брака жена ни разу не понесла! Ни разу! Я обращался и к святым отцам, и к лекарям – никто не смог помочь! Молился, постился, заказывал поминальные службы за упокой души той бедняжки, помогал храмам, больницам, приютам – без толку! Пять лет назад объявился какой-то высокоученый медик, посоветовал перебраться в ваши края: мол, климат тут особенный, благоприятствует зачатию… Я догадывался, конечно, что это чушь, но утопающий-то хватается за соломинку: а вдруг повезет?! Увы, не повезло: ребенка как не было, так и нет.

– Но, сын мой… – священник деликатно откашлялся. – Почему вы уверены, что вина лежит на вас? Может быть… э-э-э… бесплодна ваша супруга? Если так, то святая церковь разрешает развод…

– Я бы развелся по одной-единственной причине, – отрезал Гермах. – Если бы хоть одна из моих любовниц забеременела!

– Сын мой!

– Святой отец, вы сами вынудили меня на откровенность, так что теперь не взыщите! Да, я все эти годы надеялся, что сумею преодолеть проклятие. Знаете, как при осаде крепости: если долбить таранами стену в разных местах долго и упорно, где-нибудь да пробьешь!

– Милостивые боги, ну и сравнение!

– Уж какое есть. Но даю вам слово: та злосчастная история так подействовала на меня, что я поклялся никогда больше не прибегать к насилию. И ни разу не нарушил клятвы! Все женщины, с которыми я имел дело, отдавались мне добровольно. Так вот, если бы хоть одна из них оказалась в тягости, женился бы на ней немедленно! То есть сначала развелся бы, потом женился. Будь она хоть простолюдинкой, хоть дурнушкой, лишь бы подарила мне ребенка!

– А если бы она была замужней? – с неподдельным интересом спросила Эйрис.

– Из замужних у меня были только дворянки, – усмехнулся Гермах. – Так что я сначала сделал бы ее вдовой, заколов мужа на дуэли. А потом обвенчался бы с ней строго по закону.

– Сын мой, но это же убийство! – негодующе вскричал отец Дик.

– На дуэли, святой отец! – наставительно повторил барон. – К тому же он сам бы меня вызвал: должен же дворянин сразиться за поруганную честь! Так что мне, уклоняться от поединка?

– А если бы не вызвал? Ведь ваша сила и ловкость в обращении с оружием общеизвестны!

– Тогда я сделал бы так, что ему пришлось бы вызвать.

– О боги! И вы так спокойно об этом говорите?!

– Святой отец, вы меня удивляете! Разве в Священной Книге не сказано, что даже слабый непременно одолеет силача, если сражается за правое дело и с истинной верой в сердце?

– Ну… – отец Дик бессильно развел руками.

– Вот именно. Так что, если поединщику не повезло, значит, он сражался не за то дело… или плохо верил. Согласитесь, это уже его проблемы… В общем, я надеялся, вплоть до недавнего времени. Очень надеялся! А теперь… Мне уже сорок пять лет, понимаете? Сорок пять, а ребенка все нет! Дальше ни к чему тешить себя бесплодными надеждами. Проклятие будет действовать вечно… Теперь-то вы понимаете, почему я сразу же сказал, что это не моя дочь?

Гигант, будто сгорбившийся под невидимой тяжестью, договорил:

– Мой род пресечется вместе со мною. Может быть, это справедливо, но очень жестоко. Надеюсь, теперь-то ее душа успокоится…

Из угла комнаты донесся жалобный писк.

– Эйрис, я же велела тебе выгнать кошку! – закричала госпожа Мелона.

– Малышка проснулась! – охнула служанка, доставая из короба пищащий сверток. – О боги, чем же ее кормить, у нас и молока-то нет…

– За ней вскоре приедут, я распоряжусь, – сказал Гермах. – Как-нибудь дотерпи до утра, добрая женщина. Мои люди заберут ребенка… – он, осекшись, перевел глаза на покойницу и докончил дрогнувшим голосом: – и тело.

– И… куда же девочку?..

– Как я говорил: или в приют, или в семью управителя. Не волнуйся, с ней все будет в порядке. Пойдемте, святой отец!

Барон, уже направившись к двери, на полпути обернулся, еще раз посмотрел на умершую.

– Она любила меня по-настоящему, – с болью произнес он. – Нам было очень хорошо друг с другом, и меня совершенно не заботило, что она иной веры… Ах, если бы ее дочка действительно была моей!

Эйрис тут же встрепенулась, решив использовать до конца последнюю возможность, сколь бы призрачной она ни была:

– Сударь, выслушайте меня! Конечно, я всего лишь простая служанка, но сердцем чую: девочка ваша! Мать не могла ошибиться, а перед смертью не лгут! Вы же столько лет верили, надеялись на чудо, так почему бы не случиться этому самому чуду?! Может быть, вы боитесь, что она хворая, с каким-нибудь изъяном? Так я вам сейчас ее покажу… – и служанка стала торопливо распеленывать плачущего ребенка.

– Выгони кошку, непослушная дрянь! – продолжала негодовать хозяйка. – У меня голова разболелась от ее мяуканья!

– Вот, посмотрите! – поспешно, чтобы не дать барону опомниться, подскочила к нему Эйрис. – Какой хороший ребеночек, ножки-ручки крепенькие, пупок совсем зажил, кожа чистенькая, что спереди, что сзади… Чудо, а не ребе… Сударь! Что с вами?! О боги! Отец Дик, помогите ему!

Перепуганный священник с удивительной прытью подбежал к качнувшемуся барону, схватил его под локоть:

– Вам стало дурно, сын мой? Немудрено, здесь такая духота!

Гермах, с трудом придя в себя, дрожащей рукой указал на крохотную спинку девочки:

– Посмотрите…

– Тьфу ты! – неподдельно рассердилась служанка. – Ну до чего же глупы эти мужики! Взрослый человек, вон какой здоровенный, а родимых пятнышек испугался, с демонской меткой спутал! Да никакая это не метка, господин ба… – осекшись, она испуганно попятилась, ошеломленная выражением лица Гермаха. Женщина отступила на несколько шагов и продолжала бы идти дальше, если бы не уперлась спиной в стену.

– Святой отец! – звенящим, прерывающимся голосом воззвал барон. – Посмотрите и скажите, на что похожи эти пятна?!

– О боги, какой позор! Гость заметил грязные пятна в нашем доме! Проклятая бездельница, я из-за тебя сгораю от стыда! – тут же подхватила госпожа Мелона, временно забыв про кошку.

Отец Дик, ничего не понимающий, склонился над жалобно хнычущим ребенком, внимательно всмотрелся, щуря глаза:

– Ну, сын мой… Тут можно сказать по-разному, одному привидится одно, другому – другое.

– А что привиделось вам? Быстро, не раздумывая – что?!

– Мне кажется… э-э-э… что-то похожее на половинку крыла бабочки… хотя, конечно, я могу ошибиться.

Гермах как-то странно, сдавленно всхлипнул, рванув ворот охотничьей куртки, словно она душила его.

– Сын мой, выйдем, быстро! – заторопился отец Дик. – На свежем воздухе вам полегчает!

– К демонам ваш свежий воздух! – завопил барон с такой силой, что даже госпожа Мелона чуть не подпрыгнула вместе с креслом, а Эйрис лишь чудом не уронила девочку.

– Милостивые боги и святые угодники… – залепетала она, крепко прижимая к себе малышку, которая то ли от испуга, то ли от естественной необходимости щедро оросила перед ее платья. – Да вы что, сударь, с ума сошли, так орать?! Ребеночек может стать заикой…

– Я в самом деле почти сошел с ума, – медленно произнес Гермах, глаза которого сверкали в полумраке комнаты каким-то странным, лихорадочным огнем. – От счастья! Потому что это действительно МОЙ ребенок!

– Вы… уверены? – робко прошептал священник.

– Да, теперь уверен! – ликующе возгласил гигант. – У меня на спине точно такое родимое пятно! И у моего отца было такое же, и у деда, и у прадеда… Это наша родовая метка! Значит, это моя девочка! Вы слышите?! Моя!..

* * *

– Прошу вас, перестаньте терзать себя. Вы не могли это предвидеть. Только боги не ошибаются.

Немолодой человек с уставшими, потухшими глазами бессильно махнул рукой:

– Знаю, но мне от этого не легче.

– И мне не легче… Ну, так что же теперь, волосы на себе рвать?

Джервис тяжело вздохнул.

– Если бы это помогло делу, клянусь, своими руками выдрал бы все, до последнего волоска! Знаете, что меня больше всего убивает?

– То, что ваш план сработал только наполовину, – усмехнувшись, прогудел собеседник. – В Империи, скорее всего, и впрямь будет Наместник, но не тот, кого вы присмотрели… Кстати, может быть, хоть сейчас назовете его имя? А то я уже всю голову сломал в раздумьях, даже обидно!

– Его имя вам ничего не скажет, друг мой, он почти не появлялся в Кольруде. Сомневаюсь, чтобы вы хоть раз слышали о нем.

– То есть он вообще не член Совета? – поднял брови краснолицый человек, сидевший напротив главы Первого Семейства.

– Вот именно.

– Но как же вы рассчитывали… А, ладно! Теперь уже это неважно.

Джервис задумчиво постукивал пальцами по подлокотнику.

– По крайней мере, еще не все потеряно: если даже Хольг согласится стать Наместником, большинство членов Совета наверняка будут против. Сомневаюсь, чтобы этот слизняк, по недоразумению называющийся Правителем, рискнул надавить на них. Для этого нужна твердость и решительность, а он слишком мнителен и слабоволен.

– С другой стороны, как раз его мнительность может сыграть с нами дурную шутку. Если он снова пытался подкатить к женушке со своими правами, и в очередной раз случился полный… ну, вы понимаете…

– Да-да, вы правы! Я уже приказал Араду прекратить пичкать его этой гадостью, но нужно время, чтобы все вернулось в норму. А времени-то у нас может и не быть… О демоны преисподней! Давайте-ка выпьем – может, полегчает.

– С удовольствием! У вас, полагаю, найдется мое любимое дауррское?

– Конечно, мой друг, вот оно! Разрешите за вами поухаживать!

– Вы очень любезны, Первый! Ваше здоровье!

– Ваше здоровье, господин несостоявшийся будущий Наместник!

– Ха-ха-ха!

С веселым звоном сдвинулись кубки.

– Бедный граф Деспас, мне его искренне жаль, – вздохнул тан Кристоф. – Небось уже отправил кучу шифрованных депеш своему Торвальду, расхвалил себя на все лады, прикинул, какую бы награду стребовать… Не иначе уже видел себя Наместником Эсаны, если там только существует такая должность… Ох, не хотел бы я быть на его месте!

– Сам виноват, надо лучше разбираться в людях, – жестко отчеканил Джервис. – Понятно, почему не устоял Борк: он молодой, глупый, тщеславный. Молодость безжалостна, хочет всего и сразу. А мы-то с вами, почтенный Второй, люди осторожные, привыкли все взвешивать и рассчитывать.

– Так-то оно так, но, признаться, дорогой Первый, и я поначалу колебался. Очень уж заманчиво: Наместник Империи! – слегка улыбнулся Кристоф.

– Но ведь устояли!

– Именно. Потому что, как ни глупо это может прозвучать, я боюсь богов и про совесть не забываю. Все мы люди, все грешны, и мне немало припомнят на Страшном Суде, но есть грехи, которые нельзя ни отмолить, ни искупить. И один из них – предать свое отечество и веру. Чем бы там ни клялся эсанский посол, если Торвальд овладеет Империей, он обязательно притащит в наши храмы изваяния этого уродца с рогами и огромным членом… По-другому и быть не может!

* * *

Отец Дик, постаравшись, чтобы его голос звучал твердо, но вместе с тем достаточно почтительно, обратился к барону:

– Сын мой, как теперь вы намерены поступить с ребенком? Ведь он, строго говоря, незаконнорожденный… Это я никоим образом не в укор, упаси боги, просто так оно и есть. Признаете ли вы девочку, возьмете ли на воспитание?

– Пока не могу. Клянусь всеми святыми: если бы ее мать не умерла, я в самом скором времени совершил бы развод и женился бы на ней. Она перешла бы в нашу веру, в этом можно не сомневаться – ведь те эсаны, что переселились к нам, никогда не отличались излишней религиозностью… Потому Торвальд и изгнал их.

Священник согласно кивнул головой.

– Но бедняжка уже в мире ином! – с горечью воскликнул Гермах, обернувшись к телу, распростертому на кровати. – И теперь, если я принесу в дом чужого ребенка, это будет слишком жестоко и несправедливо. Ведь моя супруга, по совести, ни в чем не виновата! Она бы с радостью подарила мне хоть дюжину детей, не виси на мне это проклятие… Так что придется отложить признание до подходящего момента.

Барон снова взглянул на покойницу и сглотнул комок, подкативший к горлу.

– Чудо, поистине чудо, – пробормотал он. – Что может совершить настоящая любовь!

– Так что вы решили, сударь? – вступила в разговор Эйрис, тщетно пытавшаяся успокоить голодного плачущего ребенка.

– Моя девочка будет расти, как подобает дочери барона, – твердо заявил Гермах. – Прежде всего я завтра же утром пришлю кормилицу. Хвала богам, среди моих крепостных хватает здоровых, крепких баб, недавно родивших, и управитель подберет самую подходящую. Они с мужем заодно будут помогать тебе по хозяйству, ты ведь уже не молодая…

– Погодите, погодите! – всполошившись, забормотала служанка. – Как это – «с мужем»? Небось еще и своего ребеночка прихватят, раз она кормящая? А жить они где будут, в одной комнате с нами?! Вы же видели: от господского дома одни развалины остались, и те бурьяном заросли!

– Не беспокойся, добрая женщина: вы переедете в уединенный, уютный дом, примерно в десяти милях отсюда. Там достаточно места, а при доме есть и пруд, и фруктовый сад.

– Да хранят меня все святые! Что вы такое говорите, сударь?! Как это – «переедете»?! С чего вдруг? Я всю жизнь здесь прожила, молодых господ вынянчила… – Эйрис всхлипнула, еле-еле удержавшись от слез. – Старого хозяина похоронила, а теперь что же, все бросить?

– Нельзя жить только воспоминаниями, – вежливо, но твердо ответил барон. – Теперь у тебя на склоне лет появился смысл жизни: вот этот ребенок! Ты будешь его нянькой. Само собой, с содержанием, и даю слово, тебе не придется жаловаться на мою скупость.

Целый ворох мыслей метался в голове несчастной служанки, словно табун перепуганных лошадей. Эйрис растерянно переводила взгляд с барона на священника, со священника на свою хозяйку, попутно обнаружив, что она, так и не дождавшись ужина, уснула в кресле-качалке, привалившись головой к подоконнику.

– Что боги ни делают, все к лучшему, дочь моя! – вдруг решительно поддержал Гермаха отец Дик. – Твое терпение и труды получили награду, теперь тебе не придется влачить жалкое существование и надрываться до седьмого пота, копаясь в своем огороде.

Это было последней каплей: служанка, не сдержавшись, разрыдалась.

– Столько трудов, и все насмарку! – всхлипывала она. – Вы видели, как я за ним ухаживала?! Ни комка, ни сорняка… и теперь, значит, все псу под хвост?!

Барон кое-как успокоил ее, клятвенно пообещав, что за огородом и садом будут следить специально назначенные люди.

– Дочь моя, ты можешь устроить огород и на новом месте! – улыбаясь, дополнил священник. – А я буду приезжать к вам по-прежнему, каждое воскресенье. И вроде ничего не изменится…

– Да уж, пожалуйста! – всхлипнула немного пришедшая в себя служанка.

– Хвала богам, что вы всегда приезжали сюда по воскресеньям! – воскликнул барон, с трепетом и нежностью глядя на плачущего ребенка. – Страшно подумать, что было бы, если бы вы, святой отец, заболели, или ваша лошадь ушибла ногу, или разразилась гроза, и вы остались бы дома… Послушай, добрая женщина, дай-ка мне подержать дочку!

– А сможете?

– Ох… Не уверен, но постараюсь!

* * *

Хольг неторопливо поднялся по крутой лестнице на площадку сторожевой вышки. Истинно великий человек никогда не суетится, не спешит там, где это не нужно. Особенно если на него устремлены тысячи глаз…

В следующее мгновение у него чуть не заложило уши. Собравшаяся на дороге толпа инстинктивно рванулась вперед, чтобы быть поближе к человеку, ради которого проделала этот путь, и страдальческие вопли тех, кто был буквально насажен на острые колючки туго натянутой проволоки, потонули в ликующем, страшной силы реве.

Сотни людей, не щадя голосовых связок, что есть мочи кричали: «Ура-а-аааа!» По багровым от натуги лицам текли слезы, на висках бешено пульсировали вены, сжатые кулаки вздымались к небу.

– Хотим Наместника Хольга! – снова, как по команде, подхватили десятки глоток, а через считаные секунды это же скандировали все без исключения.

Над дорогой и склоном холма, по которому три ночи назад украдкой поднимались люди Барона, над опушкой леса, из которого они вышли, и над кварталами Кольруда, прилегающими к восточным воротам, разносилось громоподобное:

– Хо-тим На-мест-ни-ка Холь-га! Хо-тим На-мест-ни-ка Холь-га!

Граф стоял, неподвижный, как статуя, ни один мускул не дрогнул на его лице, и только глаза, ослепленные светом множества факелов, почти сомкнулись, превратившись в узкие щелочки.

Наступал тот момент, о котором ему неустанно твердил отец: когда гладкий золотой ободок, увенчивавший прежде недостойное чело, должен поменять хозяина. Волшебная мечта, бывшая смыслом его существования, теперь могла стать явью…

Но хладнокровие и осторожность – прежде всего. Именно сейчас, как никогда, нужна выдержка. Главное – все точно рассчитать, говорить и делать именно то, что нужно, и так, как нужно.

Хольг резко поднял руку, требуя тишины. Конечно, она установилась далеко не сразу, поскольку это было бы самым настоящим чудом! Но через пару минут оглушающие крики все же сменились тихим, рокочущим гулом, и толпа даже чуть подалась назад, ослабив напор на проволоку.

Граф набрал больше воздуху в грудь, обдумывая, какими должны быть его первые слова. Как назвать тех, кто столпился внизу? Друзьями? Нет уж, много чести для безмозглой черни. Собратьями? Тем более! Жителями Кольруда? Слишком обыденно, к тому же в толпу могли затесаться и приезжие жители окрестных деревенек, а уж у них-то с горожанами вражда испокон веков…

Да, наверное, вот так будет лучше всего…

– Дорогие соотечественники!

Ликующий тысячеголосый вопль мгновенно грянул с еще большей силой, чем прежде, и толпа снова рванулась вперед, безжалостно вдавливая передних в стальные колючки.

Этими двумя словами граф Хольг покорил и накрепко привязал к себе пришедших. Член Тайного Совета, первый богач Империи, потомственный граф обратился к людям низших сословий, будто к равным! Теперь они ради него были готовы на все, хоть грызть зубами эту самую колючую проволоку…

* * *

Правитель Ригун, насторожившись, поднял голову, прислушался.

Тамира давно уснула, и, конечно же, не ее чуть слышное сопение могло вызвать его тревогу. Какой-то странный, ритмичный шум, явственно усиливавшийся с каждой секундой, доносился снаружи, со стороны Дворцовой площади.

Ригун отбросил покрывало, на ощупь всунул босые ноги в мягкие ночные туфли и, осторожно ступая, чтобы не потревожить жену, подошел к высокой двустворчатой двери, ведущей на балкон.

У него заколотилось сердце и чуть не вырвался испуганный крик при виде длинной огненной змеи, выползавшей на площадь из-за угла трехэтажного здания Имперского Департамента.

А когда схлынуло первое потрясение, когда Ригун разглядел и осознал, что это вовсе не змея, а колонна людей с факелами, его страх только усилился…

Глава III

Молодая женщина, притворно нахмурившись, провела пальчиком по морщинистому лицу лейб-медика:

– У-у-у, какие мы сердитые и озабоченные… Наша ласточка нас уже не радует, мы хотим другую птичку? А может быть, кошечку?

– Перестань, пожалуйста! – устало отмахнулся тот.

– Ну, в чем дело? – обиженно протянула Гемма, отодвигаясь. – Я что, действительно больше не нужна тебе?

– Нет, нет, ну что ты! Просто… – Арад запнулся. Не рассказывать же любовнице об интимных проблемах Правителя!

– Просто?.. Договаривай, малыш, договаривай! Ты же знаешь, я терпеть не могу тайн!

– Но это – врачебная тайна, пойми!

– Ох, какие мы важные и неприступные! А если вот так…

– Ой, щекотно! Что ты делаешь? Перестань! О боги…

– Потерпи немного, сейчас будет лучше… Ну как? Перестать, или?..

– Или! Продолжай, ласточка, продолжай!

– Твое пожелание – закон для меня, мой повелитель… Но я так огорчена, что ты мне не доверяешь!

– Доверяю, милая, доверяю, как самому себе! Но это чужая тайна, не моя… О-о-о, боги, как приятно… Еще, еще, не останавливайся!

– Мой птенчик, я умею хранить тайны…

* * *

Она была все так же мила и желанна, хоть, конечно, от девичьей стройности не осталось и следа, кожа потеряла былую упругость, а трепетная скованность невинной девушки давным-давно сменилась уверенным поведением опытной, знающей себе цену партнерши. Но она по-прежнему возбуждала, а временами просто сводила с ума. И была нужна ему. Особенно когда он испытывал раздражение, тем более – испуг, как сегодня (хоть не признался бы в этом даже под угрозой смерти).

Он любил ее и был ей благодарен за многое. За то, что выбрала именно его изо всех претендентов, причем до того, как ему суждено было стать вождем своего народа. За красивых и здоровых детей, которых он обожал и которыми по праву гордился, хоть иногда поругивал и даже наказывал (для их же блага, чтобы не портились и не впадали в излишнюю самоуверенность!). За образцовое исполнение супружеских обязанностей (попытки увильнуть со ссылками на плохое самочувствие и столь же плохое настроение, конечно, случались, но так редко, что он только снисходительно посмеивался, слушая жалобы других глав семейств). За то, что безупречно вела себя, понимая: к жене вождя приковано всеобщее внимание, каждый ее шаг, каждое слово, каждый поворот головы тут же становится предметом жарких обсуждений, и первый же ее промах сполна используют недоброжелатели мужа. За то, наконец, что терпеливо мирилась с его недостатками, которые у него, конечно же, были… Хотя, справедливости ради, у нее их как минимум столько же, а разве он не мирится с ними?!

В общем, он просто-напросто любил свою Корру! И ему было глубоко безразлично, что от ее девичьей стройности… Впрочем, не стоит повторяться. Тем более что и его собственная юношеская стройность тоже осталась в далеком прошлом.

Он приступил к любовной игре, как обычно: с грубоватым напором, но строго соизмеряя свою силу, шепча ей на ухо весьма вольные шуточки, однако не опускаясь до пошлости, которую она терпеть не могла. Очень скоро возбужденная партнерша сама крепко прильнула к нему и, закрыв глаза, начала покусывать его шею. Это было уже рискованно, но он знал, что может смело ей доверять: ни разу еще дело не дошло до по-настоящему серьезной раны. А небольшие шрамы только украшают мужчину… и служат причиной завистливых взглядов тех, чьи партнерши постоянно жалуются на недомогание.

Когда вскипевшая кровь зашумела в голове, а напряжение в паху стало невыносимым, он со стонущим рычанием вошел в жену одним могучим толчком. И она ответила еще более громким стоном, от которого по всей пещере разнеслось раскатистое эхо…

После, бессильно распластавшись рядом, они, как обычно, смотрели в сводчатый потолок, восстанавливая дыхание. И, как всегда, первой молчание нарушила Корра:

– Что-то случилось сегодня, дорогой?

Он только лишний раз подивился прозорливости женщин, удивительным образом сочетавшейся со слепотой и беспомощностью в самых элементарных вещах. Эх, что бы вы без нас делали! Впрочем, как и мы без вас…

Так или иначе сказать бы пришлось. И он еще раз почувствовал благодарность: за то, что избавила его от мучительной необходимости подбирать слова для начала разговора.

– Как ты догадалась?

– Это было нетрудно. Ты был… Ну, не такой, как всегда. Зажатый, напряженный… Словно думал о чем-то плохом.

Вождь драконов тяжело вздохнул (человека, каким-то чудом оказавшегося здесь, струей воздуха отбросило бы в сторону, как пушинку). По-прежнему не глядя на жену, он произнес:

– У меня был контакт с двуногим… А я так надеялся, что нас навсегда оставили в покое!

* * *

Граф Хольг, отпустив дворецкого, бессильно рухнул в кресло, чувствуя, как дрожит от мучительного перенапряжения каждый кусочек его крепкого, мускулистого тела.

Он был очень доволен собой. Что за великая и непонятная сила – вдохновение… Назвать этих простолюдинов соотечественниками, да еще и дорогими – прекрасный и очень удачный ход. Но то, что он сказал сразу после восстановившейся кое-как тишины, это вообще шедевр ораторского искусства!

– Спасибо вам, что вы пришли сюда, ко мне, разделить со мной мою великую радость! – громким и ликующим голосом воскликнул он, воздев руки. – Милостью божьей… мой сын, который был при смерти, выздоровел и сейчас вне опасности!

Минуту назад любой человек, находившийся в здравом уме, смело побился бы о заклад на всю сумму, которую мог наскрести в карманах, что испустить более громкий и ликующий крик просто невозможно. Ибо есть предел крепости голосовых связок и барабанных перепонок.

И с треском проиграл бы спор.

Толпа после секундной паузы взвыла так, что первым побуждением графа было отшатнуться, зажав уши. Невероятным усилием воли он заставил себя остаться на месте и улыбаться – широкой, счастливой улыбкой отца, которого пришли поздравить любимые и любящие дети.

Сотни людей вопили, рыдали, обнимались, впав в самый настоящий экстаз, граничащий с потерей рассудка. Граф Хольг еще не стал в их глазах равным богам, до такого умопомрачения они пока не дошли, но простым смертным он уже точно не был. Ему сопутствовала удача, он стал любимцем судьбы, – толпе это было столь же ясно и понятно, как то, что за ночью последует день, а за летом – осень.

И кто может стать Наместником, если не ОН?!

Каждый пришедший к усадьбе Хольга сейчас искренне верил и мог присягнуть: они явились сюда именно затем, чтобы поздравить своего кумира с чудесным спасением ребенка. Потому что любое слово графа в эти минуты было святой и непреложной истиной. Ну, еще и для того, чтобы просить Хольга согласиться стать Наместником, конечно… Но прежде всего – разделить с ним радость!

Хольг, снова воздев руку к небу, дождался, когда выдохшаяся толпа утихнет, и растроганным голосом воскликнул:

– Благодарю вас, дети мои!

«Дети», многие из которых были ровесниками графа или даже старше, не огласили вновь окрестности столь же могучим ревом по одной-единственной причине: их силы были близки к полному исчерпанию. Но глаза, уставившиеся на Хольга, могли все сказать без слов.

Они в самом деле видели в нем отца – сильного, заботливого, разумно строгого и беспредельно любящего, за спиной которого ощущаешь себя в такой же безопасности, как в самой надежной и неприступной крепости.

Пьяный Рамон, размазывая по опухшему лицу слезы вперемешку с кровью – колючки проволоки сильно расцарапали щеку, лишь чудом не повредив глаз, – снова завопил:

– Хотим Наместника Хольга!

И сотни луженых, надсаженных глоток дружно подхватили, быстро войдя в привычный ритм:

– Хо-тим На-мест-ни-ка Холь-га! Хо-тим На-мест-ни-ка Холь-га!

Граф замер, явственно ощущая прикосновение гладкого золотого ободка. И не сразу смог отогнать это видение, навязчивое и очень несвоевременное.

Пока еще сделан только первый шаг, хоть и очень важный…

– Дети мои! Ваша радость – моя радость! Ваша печаль – моя печаль!! Ваша воля – моя воля! Но я, как и вы, повинуюсь закону и Правителю, да продлят боги его дни! Ступайте к дворцу и изъявите свои пожелания! Пусть пресветлый Правитель Ригун услышит голос своего народа! Запаситесь по пути новыми факелами – пусть он не только услышит вас, но и увидит! Я согласен стать Наместником, но решение должен принять Правитель!

– Ура-а-ааааа! К Правителю! Да здравствует Хольг!

Рыдающая от восторга толпа, побесновавшись еще несколько минут и кое-как построившись в колонну, двинулась обратно.

Графу больше всего хотелось торопливо спуститься с вышки, пройти в дом и приказать подать кушанье – какое угодно, лишь бы поскорее: он внезапно ощутил самый настоящий волчий аппетит. А потом – два-три кубка своего любимого вина, и в горячую ванну… Но главное – сначала сесть, вытянуть гудящие, подкашивающиеся ноги… Дикое нервное напряжение последних трех дней, наложившееся на пост такой же продолжительности, дало о себе знать.

Но это было невозможно. Многие в толпе все время оглядывались, махали ему руками и продолжали восторженно вопить: «Да здравствует Хольг!», «Ура Хольгу!» И ему волей-неволей пришлось торчать на вышке, как огородному пугалу, пока последние ряды восторженной черни не втянулись в восточные ворота.

Только тогда он сошел вниз.

Корона Правителей пока еще не на его челе, значит, надо оставаться кумиром простонародья. Пусть эти безмозглые бараны думают, что их воля – его воля…

* * *

Ральф, придирчиво проверив, все ли необходимое собрано в комнате для омовений и до нужной ли температуры нагрета вода – граф любил, чтобы она была горячей, но не обжигающей, – направился к господину.

Зачем он по пути сунул руку в правый боковой карман камзола, дворецкий не смог бы объяснить никому и ни за что. Движение получилось совершенно необдуманным, как бы само собой.

Пальцы коснулись чего-то круглого и твердого. Ральф, удивленно подняв брови, извлек странный предмет. И в следующую секунду ахнул.

* * *

Правитель Ригун, чувствуя и понимая, что происходит нечто неслыханное и, возможно, опасное, что надо принимать какие-то решения и отдавать приказы, с мучительной и беспощадной откровенностью ощущал свое бессилие и полную неспособность.

Он – глава Империи по праву рождения, но не по сути. Плохая копия отца и жалкая, постыдная тень деда. Случись это при Норманне… Да такого просто-напросто не случилось бы! Норманн беспощадно подавил бы любой мятеж в зародыше, не дав ему выйти на улицы, а уж тем более на главную площадь столицы, перед собственным дворцом.

Хотя… Если это мятеж, то какой-то странный…

Огромная толпа, почти уткнувшись в хилую цепь его личных телохранителей, поспешно выстроившихся перед парадным входом, вдруг остановилась. Она продолжала бурлить, что-то выкрикивая, но явной агрессии не проявляла. А потом вдруг стала хором кричать, с каждым мгновением все громче и слаженнее:

– Пра-ви-тель! Пра-ви-тель!! Пра-ви-тель!

Проснувшаяся Тамира, ничего еще не понимая, с недоумением и испугом посмотрела на мужа. И Ригун внезапно, чуть ли не впервые в жизни, почувствовал себя сильным мужчиной и защитником.

Он не имеет права показать страх, когда на него смотрят глаза любимой женщины, матери его единственного и долгожданного ребенка, который сейчас спокойно спит в своей кроватке.

Его народ хочет, чтобы Правитель вышел к нему. Что же, он выйдет. Плох тот государь, который боится своих подданных…

Ригун ободряюще улыбнулся жене, накинул шелковый халат и, распахнув дверь, вышел на балкон.

* * *

Теперь они ехали тихой рысью, бок о бок, и первая же попытка кобылы поиздеваться над неумелым наездником, показав свой норов, была жестко пресечена бароном. Получив рукоятью хлыста по голове, она испустила такое пронзительное, обиженное ржание, что священник даже вступился за «неразумную божью тварь».

– Святой отец, я ваш вечный должник! – проникновенно сказал Гермах. – Вы мне теперь как родной брат! О боги, подумать только, ребенок! Мой ребенок! Ущипните меня, чтобы я убедился, что не сплю…

– Э, нет, сын мой! – усмехнулся отец Дик. – Поднимать руку на дворянина себе дороже!

* * *

Рассерженная женщина ведет себя всегда, везде и при любых обстоятельствах именно как рассерженная женщина. Даже если она с длинным шиповатым хвостом, гребенчатой спиной и несколькими десятками острейших клыков в пасти. Логики ждать от нее точно не следует… во всяком случае, пока не пройдет первый порыв гнева и не осядет мельчайшая каменная пыль, поднятая ударами вышеупомянутого хвоста.

К счастью, Корра выдохлась довольно быстро и понизила тон, к великому разочарованию доброй дюжины сплетников и сплетниц, которые, столпившись неподалеку от пещеры вождя, навострили уши в предвкушении пикантных подробностей скандала. Им было ясно только одно: бедняге Бруну досталось по первое число, а по какой причине – только драконьи Небожители ведают. Но все равно, повод для обсуждений и жарких споров выпал – лучше не придумаешь.

Немного остыв и смущенно потупившись, – все же сообразив, что супруге повелителя стаи не подобает вести себя как обычная рядовая самка, заставшая своего господина в чужих объятиях! – Корра уже почти спокойно спросила:

– Неужели ничего нельзя сделать?

Был соблазн напомнить – с едва заметным снисхождением, – что буквально пять минут назад он ясно сказал: увы, никак нельзя! И даже объяснил, почему именно… А потом вкрадчиво полюбопытствовать, будет ли и впредь обожаемая женушка либо обиженно дуться, либо превращаться в огнедышащую (в самом прямом смысле слова!) фурию при малейшем намеке на женскую логику… точнее, на то, что милые дамы разумеют под этим самым словом. Но он сдержался, потому что ясно видел и чувствовал, как она расстроена и как боится за него.

Ведь в предстоящем сражении место вождя будет впереди всех – так велит Кодекс Небожителей. И именно в него полетят первые стрелы, первые камни из баллист… или еще что-нибудь. Пятьдесят лет – немалый срок даже для долгоживущих драконов, а для двуногих это целая жизнь! Вполне могли придумать какое-то новое оружие, еще неизвестное в их мире…

Поэтому Брун, покачав гребенчатой головой, ограничился словами:

– Мы связаны клятвой, ты же сама знаешь!

* * *

Хольг с блаженным стоном вытянулся, чувствуя, как горячая вода приятно расслабляет тело.

Меньше двух часов назад он был в полном отчаянии и даже склонялся к мысли, что его постигла справедливая кара божья… Нет, не за смерть неверной жены и ее любовника, – человек, сомневающийся, что обманутый муж имеет право собственноручно лишить жизни изменницу и соблазнителя, не смел бы называться Хольгом! – а за гибель еще трех ни в чем не повинных людей и особенно за страдания, выпавшие на долю молоденькой камеристки. Воспоминания о ней всегда вызывали смутное беспокойство, раздражение и даже нечто похожее на угрызения совести.

Ну почему, почему женщины такие подлые и упрямые?! Что ей стоило сказать правду?! Ведь он поклялся честью дворянина, что тогда ее смерть будет мгновенной и безболезненной, насколько это вообще возможно… Кем надо быть, какую извращенную и черную душу надо иметь, чтобы добровольно пойти на чудовищную пытку, лишь бы досадить ему, заставить мучиться от неизвестности и страдать еще больше – словно он и без того недостаточно пострадал!

Ведь не принимать же за чистую монету тот дикий, уму непостижимый бред, который она упорно, раз за разом несла, пока еще была в силах отвечать осмысленно. Будто бы его жена сама соблазнила мальчишку секретаря, поскольку граф чересчур трепетно относился к ней, точно к богине, боялся даже дыхнуть на нее лишний раз, не то что заявить о своих супружеских правах. А ведь графиня была обычной женщиной из плоти и крови, и между ног у нее было то же самое, что и у всех других женщин…

Он, неестественно спокойный, несмотря на охватившую его лютую ярость, и оттого особенно страшный, продолжал кромсать кинжалом тело камеристки, поочередно отрезая ей пальцы, уши, кончики грудей, и снова и снова повторял вопрос: как осмелился этот нескладный прыщавый мальчишка посягнуть на его супругу? И неизменно получал все тот же лживый, издевательский ответ. Мерзкая сводница смеялась над ним, наслаждаясь перед смертью его страданиями и бессилием.

Мысль о том, что она говорила правду, никогда не приходила ему в голову… и не могла прийти. Ведь человек, способный признать, что это правда, тем более не смел бы называться Хольгом…

Его жена – такая нежная, хрупкая, светившаяся неземной красотой – никогда не опустилась бы до грубых чувственных инстинктов. Ведь даже близость с собственным мужем, который беспредельно любил ее, доставляла ей такие страдания, не только телесные, но и душевные, что он сам себе стал казаться мерзким, похотливым чудовищем! Увы, боги не придумали другого способа продолжения рода, а ему требовался наследник – будущий граф Хольг, а может быть, и Правитель, – поэтому он скрепя сердце вынужден был предъявлять свои права. Она всякий раз принимала его с покорностью и страхом, хотя он очень старался действовать как можно деликатнее. И этот страх тяжким камнем лег на его душу.

Когда стало ясно, что жена ждет ребенка, граф ощутил не только ликующую радость, но и невыразимое облегчение: теперь отпала необходимость подвергать ее столь тяжкому испытанию. Такое существо создано для поклонения, а не для грубых плотских утех…

Подлая камеристка лгала, нагло и цинично! Конечно же, этот прыщавый ублюдок насильно овладел графиней, а потом запугал ее, пригрозив опозорить в глазах мужа и общества, и принудил к продолжению бесстыдной связи. По-другому и быть не могло!

Одним богам ведомо, когда и как это случилось. Судя по всему, и здесь не обошлось без камеристки: сам он едва ли додумался бы до такого. Молодой мерзавец был усерден и аккуратен, но особым умом явно не блистал… Наверняка камеристка затаила злобу на госпожу за какую-то действительную или мнимую обиду и, чтобы отомстить, подучила его! А жена, бедняжка, не решилась рассказать мужу о столь неслыханном, чудовищно дерзком оскорблении: видимо, подействовали угрозы негодяя…

Это смягчает ее вину. Но не оправдывает!

И потому он твердо уверен, что поступил тогда единственно возможным образом. Если бы человек, увидев и услышав то, что довелось увидеть и услышать ему, не выхватил кинжал, он не имел бы права носить имя Хольгов.

А если кинжал вынут из ножен, он должен обагриться кровью! Вложить его обратно с чистым лезвием – великое бесчестье.

Связанная по рукам и ногам камеристка, лежащая у двери потайного хода с кляпом во рту, уже не могла поднять тревогу. Проклятый мальчишка не услышал, как граф входил в спальню, не заметил даже панического ужаса, мелькнувшего в глазах распластанной под ним любовницы. Он был слишком увлечен своим делом, судя по тому, с какой силой и частотой двигался его тощий зад, тоже густо покрытый красными воспаленными прыщиками – именно эти прыщики, намертво врезавшиеся в память, почему-то до сих пор особенно бесят, вызывая тошноту…

Хольг ухватил его левой рукой за длинные, мокрые от пота волосы и могучим рывком буквально сорвал с жены. Почти в то же мгновение правая рука, сжимавшая кинжал, нанесла удар.

Прелюбодей умер еще до того, как тощая мосластая фигура, казавшаяся графу в эти секунды неописуемо безобразной и уродливой, ударилась о пол возле кровати.

Душившая его ярость почему-то стала стихать, и он скорее с тягостным, мучительным недоумением, нежели с гневом и жаждой мщения, перевел взгляд на другое мокрое от пота тело – ослепительно красивое, совершенно не испорченное родами, увенчанное разметавшейся пышной гривой золотистых волос.

– Зачем ты это сделала?!

Это был полустон-полурев, от которого могло содрогнуться самое храброе и самое черствое сердце.

Если бы жена взмолилась о пощаде, обвиняя во всем убитого любовника, – пожалуй, он сохранил бы ей жизнь. Разумеется, в самом скором времени под каким-нибудь благовидным предлогом последовал бы развод, а потом – монастырская келья… Но она, встав на колени над мертвым телом, прильнула к нему, тонко и протяжно всхлипывая, как маленькая девочка, у которой отобрали любимую игрушку. А потом, медленно подняв голову и глядя на мужа пустыми, ненавидящими глазами, произнесла фразу, ставшую ее смертным приговором.

Впоследствии, в сотый, в тысячный раз возвращаясь мыслями к случившемуся, он убедил себя: жена сама не понимала, что говорит, ее рассудок помутился от стыда и страха. А тогда… Тогда им овладело неописуемое бешенство, и кроваво-красная муть заволокла взор. С яростным, хриплым воплем он схватил ее, швырнул обратно на кровать, несколько раз изо всех сил ударил по лицу, а потом, навалившись сверху, вцепился в горло. Внезапно возникшее возбуждение только подхлестнуло его, он стискивал пальцы все крепче и крепче, со злобной ликующей радостью ощущая, как она, задыхаясь, делает инстинктивные, жалкие попытки вырваться. И когда тело жены, корчившееся в конвульсиях, вдруг бессильно обмякло, его потряс такой оргазм, какого он никогда еще не испытывал.

Может быть, это грех – получать наслаждение в момент смерти другого человека? Он не знает. Спросить можно было разве что у духовника, но он отказался от его услуг сразу после похорон графини. Что толку в духовнике, постоянное присутствие которого не уберегло жену от столь позорного падения?! Много ли значат его слова и молитвы?

Конечно же, покойницу погребли со всеми подобающими почестями. Официальная версия гласила: графиня страдала головными болями, и медики предписали ей полную тишину, покой и лесной воздух. Поэтому она часто проводила время в уединенном домике, стоявшем посреди густого сосняка. Этот домик давным-давно построил один из предков графа и использовал его в качестве охотничьего (злые языки упорно утверждали, что «охотился» тогдашний Хольг главным образом на молоденьких красоток, скрываясь с ними в этом самом убежище от глаз ревнивой супруги). И однажды ночью туда ворвались разбойники, увы, не встретив должного отпора: граф понадеялся, что его грозное имя послужит самой надежной защитой жене, а потому не дал ей вооруженную охрану. В роковой час, кроме личной камеристки графини и секретаря, приставленного к ней для услуг, в домике находились еще лишь трое мужчин – сторож, повар и лакей… Но трудно обвинять несчастного вдовца в легкомыслии: кто знал, что в Империи могут отыскаться настолько дерзкие и безрассудные злодеи! До сих пор никто из разбойников не смел даже подумать о том, чтобы нанести вред члену Тайного Совета или кому-то из его семьи.

Увы, такие негодяи все же отыскались. Граф, каким-то образом заподозрив неладное, прискакал на рассвете к домику с десятком стражников, но злодеев и след простыл, и ему оставалось только рвать на себе волосы при виде того, что сотворили эти изверги рода человеческого. Слуг-мужчин и секретаря закололи, несчастную графиню задушили (злые языки шептались, что ее перед этим изнасиловали, причем неоднократно), а камеристку буквально изрезали на кусочки, видимо допытываясь, не спрятаны ли в домике еще какие-то драгоценности госпожи, кроме тех, что стали их добычей.

Вся Империя ахнула, узнав о таком зверстве. Правитель Ригун лично выразил соболезнования овдовевшему графу, после чего вызвал начальника городской стражи и имел с ним долгий и неприятный разговор – неприятный для начальника, само собой. Тот, вытянувшись в струнку и непрерывно поминая всех святых, клялся непременно отыскать преступников.

И сдержал слово! Правда, пойманные изуверы сначала яростно отрицали свою вину, точно так же клянясь всеми святыми, что никогда не видели ни графини, ни этого домика и вообще понятия не имеют, где он находится. Но после допросов с пристрастием, проводимых под личным руководством начальника стражи, у них улучшилась память, и они все признали.

Суд без долгих проволочек вынес приговор, и при огромном стечении народа негодяев вздернули на Торговой площади…

Граф равнодушно пожал плечами. Что значила жизнь полудюжины простолюдинов по сравнению с честью члена Тайного Совета и судьбой Империи!

Несчастный вдовец может занять трон, опозоренный рогоносец – никогда.

К тому же у них наверняка были грехи, даже немалые. Кто знает, может быть, они и впрямь заслуживали виселицы?

Во всяком случае, это не те люди, из-за которых надо терзаться угрызениями совести. Вот слуг – тех действительно жалко… Но после того, что случилось, он просто не мог оставить их в живых.

Грубо разбуженные, поднятые с постелей, слуги остолбенело таращились на мертвые тела и, крестясь, божились, что ни о чем подобном даже не подозревали, ведь спальня госпожи в другом крыле, да еще и отделена от холла комнатой, которую занимает камеристка! Боги свидетели, они ничего не видели и не слышали, никогда и ни за что не предали бы господина графа, не злоупотребили бы его доверием…

Он молча выслушал их, а потом убил одного за другим. Оледеневшие от ужаса, они даже не пытались сопротивляться.

Будь жив его отец, наверняка снова сказал бы, что это не жестокость, а всего лишь необходимость. Разумная, хоть и неприятная.

Для успокоения совести он устроил им похороны за свой счет и назначил их семьям хорошую пенсию. Вдовы, заливаясь слезами, целовали ему руки и благословляли его имя… Было невероятно тяжело выносить их бестолковый лепет, сочувственно кивая. У этих глупых баб не возникло даже тени подозрения!

Впрочем, у мамаши секретаря, посчитавшей своим долгом рассказать ему во всех подробностях, каким замечательным был ее единственный сыночек, – тоже.

Он только чудом смог сдержать клокочущую ярость, слушая ее всхлипы и глядя на безобразно распухшее от рыданий лицо. По справедливости, у этой жабы надо было отобрать все до последней нитки, оставить без крыши над головой, раздетой и разутой – лишь за то, что родила и вскормила негодяя! А вместо этого и ей пришлось назначить пенсию, чтобы не вызвать удивленных пересудов…

Да, никто ничего не заподозрил. У них с Ральфом с лихвой хватило времени, чтобы сначала разнести трупы мужчин по разным углам дома, затем заняться допросом мерзавки камеристки, а под конец перевернуть все вверх дном, создав весьма правдоподобную видимость разбойничьего налета. Конечно, нашлись люди, недоумевавшие, отчего даме столь высокого ранга прислуживала всего одна женщина, но недоумение – не уверенность и тем более не доказательство.

Свою верхнюю одежду, забрызганную кровью, он оставил в потайном проходе. Серьги, кольца и ожерелья жены хотел бросить там же, но потом все-таки взял с собой, спрятал в секретном ящичке своего стола и иногда, тщательно заперев дверь кабинета, доставал и долго рассматривал, утирая набежавшие слезы и чувствуя острую, мучительную ненависть к их прежней владелице. И не только к ней одной… Да, именно с того дня, когда его богиня обернулась падшей шлюхой, он возненавидел женщин. Возненавидел искренне, всей душой и без разбору.

Слухи о том, что граф избегает женщин, мгновенно расползлись по Кольруду, дав пищу долгим и упорным пересудам. Одни считали, что у несчастного просто помутился разум от горя, другие утверждали, что он таким образом хранит верность покойной жене, борясь с естественными желаниями плоти, а иные, злорадно хихикая, шептались, будто граф теперь находит утешение в крепких и надежных мужских объятиях.

Самое невероятное, что нашлись кретины, всерьез поверившие, будто он и впрямь стал мужеложцем! Более того, посмевшие предложить свои кандидатуры для «утешения»… Что же, отповедь, полученная ими, запомнится надолго.

А естественные желания…. Куда они денутся? И он уже давно не глупый подросток, чтобы заглушать их вульгарным онанизмом… К счастью, в Империи хватает женщин, готовых отдаться даже тому, кто их ненавидит и презирает, лишь бы ненавистник расплачивался звонкой монетой. Этих продажных тварей было много за прошедший год, и все они оставались живыми, не подозревая, что ходили по краю бездны… Самые разные: высокие и низенькие, худые и в теле, брюнетки и шатенки. Но с одинаковой черной повязкой на глазах: он не хотел, чтобы они видели его лицо.

Вот только среди них не было ни одной блондинки, даже крашеной, – незачем лишний раз мучить душу воспоминаниями о ее волосах.

Но перед годовщиной предательства – по-другому он не мог назвать то, что совершила боготворимая женушка, – ему стало ясно: очередная тварь должна умереть. Более того, она должна была походить на жену так, как только возможно: лицом, ростом, фигурой. И непременно – быть натуральной блондинкой, как и предательница. Это стало навязчивой идеей, и он не смог (да и не захотел, если уж говорить откровенно) ее отбросить.

Ральф отправился на поиски жертвы с самыми точными указаниями, а также с приказом не жалеть денег. И все шло как по маслу и завершилось бы так, как он задумал! Если бы не Гумар…

Хольг поморщился, мысленно упрекая себя в неблагодарности. Если бы не Гумар, его сына не было бы в живых! Едва только сотник поправится, он получит награду, о которой заговорит вся Империя. Всем станет ясно, что Хольги умеют ценить верность и преданность. И это будет только справедливо: как он старался, бедняга, спасти мальчика, напрягая последние силы, с такой-то раной! Немудрено, что стал бредить… Обращался к графскому сыну, будто к своему собственному, за что-то просил прощения…

Вода заметно остыла, и Хольг хлопнул в ладоши:

– Ральф, подайте полотенце!

К его немалому удивлению, дворецкий не поспешил на зов господина. Выждав время, граф снова окликнул его, повысив голос. И когда Ральф наконец-то переступил порог, у него был такой смущенный и растерянный вид, что Хольг тут же насторожился.

В сознании смутно забрезжило: когда дворецкий докладывал ему, что ванна готова, он вроде бы тоже выглядел как-то странно, необычно…

– В чем дело? Моему сыну стало хуже?! – испуганно спросил граф.

* * *

Правитель Ригун простер руку над только что утихшей толпой:

– Вы хотите, чтобы я назначил графа Хольга Наместником Империи?

Оглушительный, тысячеголосый вопль: «Да!», отразившись от дворцовой стены и мелко задребезжавших окон, пронесся над огромной площадью.

«Глас народа – глас божий!» – вспомнилось вдруг Правителю, и он расправил плечи, ощутив торжественность момента. Почти сразу же в памяти всплыли слова лейб-медика, неоднократно и настойчиво намекавшего, что государственные дела и заботы в его возрасте очень утомительны и самым негативным образом влияют на ре… Как там он ее называл, эту самую функцию? Репло… Репро… К демонам, и так понятно, о чем речь!

Он и сам уже подумывал, как было бы хорошо, если бы нашелся человек, взваливший на себя хоть часть этих дел и забот. И теперь его собственные подданные указывали на этого человека, ясно и недвусмысленно! Граф Хольг – именно тот, кто сможет навести элементарный порядок, при этом не руководствуясь недостойными, корыстными мотивами. Остается лишь один вопрос: согласится ли на это граф, тем более что его сын в столь тяжелом состоянии…

Должен согласиться! Для таких людей, как Хольг, интересы Империи на первом месте.

Ригун терпеливо дождался, когда собравшиеся под балконом горожане выдохнутся, устав кричать, и, набрав побольше воздуху в грудь, возгласил:

– Сегодня же я призову графа и предложу ему эту должность!

От восторженного, ликующего рева заболели уши. Но как приятно было слышать, что многие в толпе кричали: «Слава Правителю!» Громко и искренне, хоть и вразнобой.

«Все-таки мой народ любит меня!» – растроганно подумал Ригун.

А чуть позже на ум пришла мысль, что в эту минуту дед, пожалуй, был бы доволен внуком.

* * *

Он уже давно успокоился, но пальцы все-таки подрагивали – мелко, почти незаметно, и потому строчки не получались ровными и аккуратными, как обычно. Впрочем, жена от радости даже не обратит на это внимания!

А если и обратит, наверняка подумает, что у него дрожали руки от еще большей радости. Чтобы простой, ничем не примечательный священник стал личным исповедником члена Тайного Совета, а главное, чего уж скрывать, первого богача Империи, да еще без всяких там протекций – это граничит с чудом.

«Известно, что жернова божьи мелют не скоро, но верно. Обычно так говорят, намекая на возмездие, постигшее грешника, но в нашем случае, думаю, это является заслуженной наградой за терпение, смирение и честное служение Им…»

Отец Нор, отложив перо, скромно потупился. Не впадает ли он в грех гордыни, да еще и преждевременно? Конечно, граф обещал, но ведь слова – это только слова, а у высокопоставленных особ столько причуд и капризов! Чего доброго, еще передумает…

Нет, невозможно! Граф так счастлив, он не возьмет своих слов назад.

Интересно, на какое жалованье можно рассчитывать?

* * *

Как только Хольг выяснил главное – что с ребенком, хвала богам и всем святым, ничего дурного не произошло, – он с досадой выговорил дворецкому:

– Имейте совесть, Ральф! Видели бы вы свое лицо! Честное слово, после того, что я пережил, лишние волнения мне совсем без надобности!

– Простите, ваше сиятельство! Это моя вина, целиком и полностью. Я не должен был проявлять свои чувства, но…

– Но что? Говорите толком! Хотя нет, погодите, сначала я выйду.

Ральф помог господину выбраться из ванны и, обтерев большим полотенцем, подал купальный халат. Граф, надевая его, тут же обратил внимание, что руки верного дворецкого дрожали: всегда спокойный, невозмутимый, он был взволнован до глубины души.

– Так что, во имя всех демонов, случилось?! – с плохо скрытым нетерпением, к которому примешивалось любопытство, воскликнул он, прошлепав босыми ногами к креслу и устроившись поудобнее.

* * *

Тамира ободряюще улыбнулась:

– Ты правильно решил, дорогой. Пусть Хольг станет Наместником.

– Да, но Совет…

– Сделай так, чтобы он согласился.

– Легко сказать! Проклятый Леман скорее удавится, чем отдаст свой голос за Хольга. И Шруберт встанет на дыбы, он Хольга и без того терпеть не может… Пожалуй, это единственное, в чем они солидарны.

– О боги, неужели Шруберт до сих пор…

– Вот именно! Он считает, что в этом виноват Хольг, и переубедить его невозможно.

– Ужас! Как же так, ведь справедливость – одна из главных добродетелей… Даже в горе нужно быть справедливым.

– Я несколько раз пытался ему это объяснить, но он словно обезумел! А без его согласия нечего и думать, что Хольг наберет больше половины голосов.

– Что же, тогда воспользуйся своим правом.

Наступила пауза.

– Ты слышишь меня, дорогой?

– Разумеется. Надеюсь, ты понимаешь, что предложила?

– Поступить, как подобает Правителю.

– И ополчить на себя весь Совет, за исключением Хольга?!

– Рано или поздно тебе все равно пришлось бы это сделать. Сколько можно терпеть их своеволие?

Ригун, не сдержавшись, тихо застонал:

– Я не просто так терплю! Ради тебя, ради нашего мальчика!

– Знаю, дорогой. Но не забывай, что ты все-таки Правитель и что в тебе течет кровь Норманна…

* * *

Не сводя с господина испуганно-виноватого взгляда, дворецкий после едва заметной паузы продолжил свой рассказ:

– Утром, как только рассвело, я велел навести порядок: засыпать ров, выдернуть колья. А главное, убрать всю эту падаль! Вы уж простите, ваше сиятельство, что своевольничал, вас не спрашивая, но вам не до того было…

– Разумеется, Ральф! Так что все-таки произошло?

– Стражники, перед тем как свалить трупы на телеги, принялись их обшаривать. Я, конечно, прикрикнул, велел прекратить… Но тут этот разбойник, то есть, простите, новый старший десятник окрысился: мол, все правильно, законная добыча, взятая в бою, так что не лезьте! Наверное, надо было настоять на своем, но я засомневался. Демоны их знают, может, и впрямь так принято.

– И вы из-за этого так разволновались? – раздраженно спросил Хольг.

– Если бы! Минутку терпения, ваше сиятельство, сейчас все объясню. Ну, в общем, рылись они, искали эту самую добычу… И вдруг один как вскрикнет: «Ребята, да это баба!»

– Что-что?!

– В самом деле, ваше сиятельство, один разбойник оказался женщиной. Стражник-то углядел цепочку на шее, запустил руку за пазуху, ну и… – дворецкий деликатно замялся.

– Продолжайте!

– А со стороны не разберешь, парень и есть парень. Маленький, щупленький, с короткими волосами…

– Так это и была Малютка! – ахнул граф. – А я принял его… тьфу, то есть ее, за младшего братца!

– Простите, ваше сиятельство?

– Ничего, ничего, не обращайте внимания. Вы-то про нее не слышали, вам Гумар не рассказывал… Ах, какая жалость! Если бы знал, что это она, – обязательно велел бы взять живьем! Продолжайте, Ральф.

– Вот что висело у нее на цепочке, – дворецкий протянул графу изящное колечко с рубином. – Видно, на пальце носить побоялась – вдруг отнимут или призадумаются: «А откуда оно у нищенки?» – и от греха подальше на груди прятала… Этот самый старший десятник подлетел, как заорет на стражника: «Руки убери!», и уже хотел колечко-то заграбастать, но не тут-то было, я не позволил. Сказал: «Именем его сиятельства!» – и сам взял, хоть он и возмущался, и грозился вам пожаловаться… Ничего, хватит ему и цепочки, она тоже золотая была!

– Говорите дальше! – после затянувшейся паузы приказал Хольг, не отрывая взгляда от золотого ободка с красно-бордовым камнем.

– Я думал вам отнести, чтобы вы распорядились, как с ним поступить: вещь-то дорогая! А с молодым графом совсем худо, на вас лица нет… Какое тут, к демонам, колечко! Решил попозже спросить… И забыл про него! Начисто забыл, старый пень! Только полчаса назад спохватился, и то случайно.

– Не такой уж и старый! – машинально возразил Хольг, по-прежнему как-то странно глядя на кольцо.

– Ваше сиятельство! – взмолился Ральф дрожащим голосом. – Ради всех святых, не подумайте, что хотел утаить! Дескать, у стражника отнял, а господину не принес, себе оставил…Чем хотите поклянусь, да вы же знаете: я вам всю жизнь верой и правдой…

– О боги, какой же вы глупый! – не сдержавшись, нахмурился граф.

– Вот, вы рассердились… – дворецкий, всхлипнув, смахнул рукавом слезу.

– Конечно, рассердился! За то, что так плохо знаете своего господина! Да мне такая чушь и в голову бы не пришла!

– Значит, вы… доверяете мне по-прежнему?

– Как самому себе, неразумный вы человек! Нашли из-за чего переживать! Только испугали попусту.

– Ваше сиятельство!

– Ох, ну довольно, довольно! Перестаньте плакать, что вы как маленький! Давайте-ка сюда это злополучное кольцо, чтобы оно вас больше не смущало, и можете идти.

Взволнованный и донельзя счастливый, Ральф поспешно удалился, в душе кляня себя последними словами. Бедный граф едва перестал бояться за жизнь сына, только-только успокоился, а тут дворецкий с кислой физиономией и повинной головой…

Но с другой стороны, как иначе? У слуги не может быть секретов от господина – так учил его отец. Хуже нет оказаться недостойным графского доверия. Теперь же все в порядке! И с души будто камень свалился…

Он, Ральф, не особо разбирается в ювелирных вещицах, но готов присягнуть: колечко не из дешевых. Наверняка украла, мерзавка, или вовсе сняла с трупа! О боги, да куда же катится Империя, если совсем молоденькие девушки занялись разбойничьим ремеслом?! Как там называл ее граф – Малюткой? Интересно, кто такая? Надо будет расспросить нового старшего десятника…

Хоть тот и волком смотрел, рассердившись за колечко, но дворецкому его сиятельства ответит, никуда не денется. Если же вдруг проявит норов, заартачится, то он намекнет, что граф разгневался, узнав про «законную добычу», и ему, Ральфу, стоило немалого труда успокоить господина… После этого все расскажет да еще и поклонится, поблагодарит, что замолвил словечко, отвел беду.

А что теперь будет с этим кольцом – не их забота. Пусть решает граф!

* * *

Когда перед ними возникла аллея, в конце которой виднелись кованые решетчатые ворота, освещенные парой масляных фонарей, Гермах доверительно склонился к священнику:

– Надеюсь, святой отец, вы и сами понимаете: ни баронесса, ни кто-либо другой не должны знать о ребенке. То есть о том, что это моя дочь!

– Но вы же не возьмете назад своего обещания?! – встревожился отец Дик.

– Ни в коем случае! Повторяю, речь идет только о временной задержке. Жене я скажу, что стал крестным отцом несчастной сиротки, оставшейся без родителей, – пусть думает, будто это мое очередное доброе дело вроде пожертвований на храм или приют… Рассчитываю на вас: не проговоритесь!

– Можете быть спокойным! Но вот насчет Эйрис и тем более – госпожи Мелоны…

– Ну, госпожа Мелона, к счастью… то есть к несчастью, конечно, но мне это сейчас на руку – давно не в своем уме. Если и скажет что-то, это воспримут как бред сумасшедшей. А в служанке я абсолютно уверен: она будет нема как могила. Я, знаете ли, неплохо разбираюсь в людях и чувствую, на кого можно положиться… Ну-ка, лентяи, хватит спать, открывайте ворота! Вот мы и приехали, святой отец… Самое время перекусить после трудов праведных.

– Помилуйте, сын мой, сейчас уже глубокая ночь!

– Ну и что? Знаете, как говорят воины: когда можно есть – ешь, когда можно спать – спи, ведь неизвестно, что будет потом…

– Но я-то не воин! Кроме того, мне пора ехать домой, там волнуются. Бедняжка Форри наверняка успела отдохнуть, а если ее еще и накормили – совсем хорошо.

– Не беспокойтесь: и вычистили, и накормили – мои конюхи свое дело знают. А домой я вас ни за что не отпущу – время позднее, мало ли что может случиться в дороге! Так что будете моим гостем, святой отец, и никаких возражений! Отведаете жареную оленину под острым пикантным соусом – такую вам и в столице не подадут, ручаюсь.

– Ох искуситель! – с притворной укоризной простонал отец Дик, обожавший вкусно и обильно покушать.

– А разве это так плохо? – с такой же притворной обидой спросил Гермах, и они, не сдержавшись, расхохотались.

* * *

Перед тем как загасить свечу, Хольг снова достал из-под подушки кольцо, внимательно всмотрелся, еще раз убедившись, что зрение его не обмануло.

Губы графа растянулись в ехидной, торжествующей усмешке. Умница Ральф, дай боги ему здоровья, преподнес своему господину бесценный, сказочный подарок.

– Так вот как называется этот монастырь… – тихо рассмеявшись, пробормотал он.

Часть третья

Глава I

С детских лет, сколько себя помнила, Эйрис обожала сказки о девушках, которые много и тяжело трудились, стоически вынося придирки завистников и незаслуженные обиды, и в итоге получали награду: в срок, назначенный богами, за каждой из них являлся красавец принц и увозил в свой замок или в далекое государство за морем. И потихоньку, мало-помалу, в череде однообразных, будто штакетины в заборе, дней ею все настойчивей овладевала мысль, что и с ней непременно должен случиться точно такой же волшебный казус.

То есть, конечно, не в точности такой же… Здравый крестьянский смысл, изначально вложенный в голову некрасивой веснушчатой девчонки, подсказал, что на принцев особо рассчитывать не стоит, можно ограничиться графом, на худой конец – бароном. Она долго колебалась, выбирая, кого же из них все-таки счесть достойным себя, но так и не смогла определиться и решила спросить совета у барышни Мелоны, к которой была приставлена для услуг. В результате молодая госпожа едва не лопнула со смеху, а ее мать, которой та тут же рассказала о бредовой мысли, пришедшей в голову служанки, – от гнева.

– Вот тебе граф! Вот тебе барон! – приговаривала старая хозяйка (в девять лет любая женщина старше сорока кажется чуть ли не дряхлой бабушкой), стегая вишневыми прутиками девчонку, отчаянно рыдавшую от жестокой боли и такой же обиды. – Ишь чего захотела, дрянь крепостная! Я тебя проучу, запомнишь свое место!

Одно утешало: тех сказочных бедняжек тоже часто секли злые хозяева или не менее злые родственники. Из этого следовало, что ее страдания будут вознаграждены. Может, не граф и даже не барон, но хотя бы рыцарь появится непременно! Надо только подождать. Стиснуть зубы – и подождать…

И она ждала, терпеливо и послушно выполняя все, что от нее требовалось, взрослея рядом с молодой хозяйкой, вынося ее перемены настроения, капризы, истерики, терпя ругань, оплеухи, щипки, а временами и жгучие укусы розог. До двенадцати лет ждала рыцаря, с двенадцати до четырнадцати – эсквайра, потом готова была согласиться на купца, цехового мастера, аптекаря, трактирщика… После шестнадцати она просила богов послать ей хотя бы крестьянина – только непременно свободного и при деньгах, чтобы мог выкупить ее у господ. Лишь бы не видеть рядом Мелону и не слышать ее противный голос.

В день, когда ей исполнилось восемнадцать, она задумалась, каким способом лучше оборвать опостылевшую жизнь и надо ли предварительно сделать то же самое с Мелоной. Но тут появился рыцарь…

Его лицо казалось самым красивым на свете, несмотря на обветренную, покрытую сеточкой красных прожилок кожу, тяжелый, чересчур выдающийся вперед подбородок и длинный шрам над левой бровью. Сердце Эйрис замерло, ноги чуть не подкосились… Неужели волшебные мечты стали явью?! Она застыла на месте как вкопанная, только тряслись пальцы и часто-часто моргали увлажнившиеся глаза.

А когда до нее кое-как, далеко не сразу, дошло, что этот рыцарь приехал к господам просить руки Мелоны, стены поехали куда-то в стороны, а пол и потолок внезапно поменялись местами.

Когда она пришла в себя, очнувшись в людской, хлопотавшая над ней служанка рассказала, что о помолвке объявят на следующий день, а свадьбу сыграют через два месяца, сразу после праздника святого Мирка. И добавила, что господа страшно на нее рассердились, хотели жестоко наказать, дабы неповадно было лишаться сознания в самое неподходящее время и в самом неподходящем месте, но рыцарь Тобин – так зовут жениха – упросил их простить несчастную глупую девушку.

– Сегодня такой торжественный день, не омрачайте же моего счастья! – безукоризненно вежливо, но твердо заявил он. – Прошу вас, дайте мне слово, что с бедняжкой ничего не случится.

Господа, поколебавшись для виду, пошли навстречу будущему зятю. В глубине души они были вне себя от радости, что нашелся жених, подходящий по всем статьям и умудрившийся не заметить невыносимого характера их дочки, а потому вовсе не хотели его огорчать: упаси боги, еще передумает!

– Молись за него: если бы не он, быть бы тебе нещадно поротой! – закончила свой рассказ служанка. – По всему видать, прекрасный человек… Эх, везет же некоторым… Мелонам!

А некоторым совершенно не везет, подумала Эйрис, закусив до крови губу, чтобы не разрыдаться.

Ничего, осталось терпеть всего два месяца: Мелона после свадьбы переедет в дом мужа…

* * *

Человек с дряблым, неестественно желтоватым лицом, поморщившись, как от зубной боли, сломал восковую печать.

– Может, прочтешь после завтрака? – робко спросила женщина, сидевшая напротив.

– Предпочитаю узнавать скверные новости сразу, без задержек! – раздраженно отмахнулся муж, разворачивая свиток пергамента.

– Откуда ты знаешь, что они скверные? Ты же еще не начал…

– Мне достаточно знать, от кого письмо!

– О боги, да сколько можно… Ты что, собираешься ненавидеть его до конца дней своих?

– Вот именно! Впрочем, надеюсь всем сердцем, что до конца его дней, хоть он и моложе… И вообще, не мешай! Почему вы, женщины, вечно суетесь не в свое дело?!

У жены задрожали губы от обиды. Но ответила она спокойно, хоть и с заметным напряжением:

– Хотя бы потому, что я беспокоюсь о твоем здоровье! Ты же знаешь, тебе ни в коем случае нельзя волноваться! Твоя печень…

– Моя печень – это моя печень, тысяча демонов! Я сам о ней позабо… Что?! Да это же… Да как посмел… Негодяй!

Мужчина, сдавленно захрипев, рванул ворот сорочки. Желтоватое лицо мгновенно потемнело, приняв буроватый оттенок.

– За лекарем, быстро! – испуганно вскричала жена, обернувшись к лакею у двери.

– К демонам лекаря! – рявкнул взбешенный муж. – На-ка, почитай сама! Вслух! А ты выйди. Позову, когда понадобишься…

Лакей, поклонившись, удалился. Женщина дрожащими руками развернула свиток:

– Его сиятельству графу Шруберту, члену Тайного Совета Империи и хранителю…

– Свои титулы я знаю! Читай главное!

– Хорошо, хорошо, только не волнуйся… О боги, да где же… А, вот: «…потрудитесь сегодня к двум часам пополудни явиться в гостиницу „Ласточка“, что на южной стороне Дворцовой площади, и спросить мою особу, вас тотчас же проводят ко мне. Наша встреча совершенно необходима, хоть большой радости она мне не доставит (впрочем, вам тоже). Предупреждаю: если не явитесь, я снимаю с себя всякую ответственность за возможные последствия! Имею честь быть…» Да как он посмел?!

– А я что говорю?!

* * *

– Госпожа Эйрис, желаете отправиться в путь сразу или ближе к вечеру, чтобы было прохладнее?

– Да какая разница! Хотя…

Она выдержала время, мысленно браня себя за неуместную поспешность. Нянька единственной и долгожданной дочери барона – это не какая-нибудь служанка, ей теперь надо вести себя степенно, взвешивая каждое слово.

Пусть даже барон еще не признал малышку как родную дочь, предпочитая до поры до времени называть ее крестницей…

– Хотя лучше подождать. День очень жаркий, ребенку может напечь головку.

– Слушаюсь, госпожа Эйрис.

Эти слова бальзамом лились на ее сердце. Заветная мечта все-таки сбылась: хоть и на склоне лет, но пришла запоздалая награда.

Гермах сдержал слово: еще до рассвета его люди увезли тело умершей эсанки, а утром прибыла крытая повозка, запряженная парой крепких лошадей, которую сопровождали два конных стражника. Из-за спины кучера – широкоплечего здоровяка с густой копной темно-русых волос и простодушным скуластым лицом – робко выглядывала молодая женщина. Сняв шляпу, кучер поклонился и сказал, что их прислал управитель господина барона. К дому, где им предстоит жить, уже скачет верховой с точными инструкциями, так что пусть госпожа Эйрис не беспокоится: все будет сделано как следует…

«Госпожа», падавшая с ног от усталости и почти одуревшая от звона в ушах (голодная девочка орала всю ночь и все начало утра, делая перерывы лишь на несколько минут, чтобы пососать тряпочку, смоченную разведенным в воде медом – хвала богам, чуть-чуть меда в доме нашлось), прервала его, ткнув пальцем в сторону женщины:

– Это, что ли, кормилица?

Молодуха испуганно кивнула.

– Явилась наконец-то! – выпалила Эйрис, чувствуя наряду с огромным облегчением неописуемую злость. Она знала и понимала, что ее гнев направлен не по адресу, но сдержаться уже не смогла: крепость человеческих нервов не беспредельна. – Где тебя только демоны носили?!

Кормилица начала что-то лепетать в свое оправдание, малышка снова издала жалобный душераздирающий плач, и новоиспеченная нянька, не выдержав, рыкнула не хуже десятника, учащего уму-разуму новобранцев:

– Рот закрыть – раз! Сиську достать – два! Накормить ребенка – три! Живо!

* * *

Граф Шруберт, потрясая кулаками, метался по комнате:

– Ах, негодяй! Чернокнижник! Ученый червь! Это переходит все границы! Правильно говорят – от излишнего ума одни несчастья…

– Ты прав, дорогой, его письмо просто возмутительно!

– «Возмутительно» – это еще самое мягкое выражение! Да что он о себе возомнил?! Вот до чего доводит поклонение глупой черни! Он уже ведет себя так, будто и впрямь стал Наместником! Приказывать мне, хранителю Большой Печати…

– Но вообще-то он не приказывал, дорогой…

– О боги, что ты говоришь? А «потрудитесь явиться» – это не приказ, по-твоему?

– Ну… Скорее пожелание, выраженное в нетактичной форме…

– Пожелание?! Святые угодники, чтобы общаться с вами, женщинами, нужны просто нечеловеческие нервы! Может, скажешь, что он мне и не угрожал?!

– Хорошо, хорошо, дорогой, пусть будет, как ты хочешь, только не волнуйся! Твоя печень…

– А я вовсе не волнуюсь!

– Волнуешься, дорогой, и это очень вредно…

– Сказал же: не волнуюсь!

– Хорошо, хорошо, дорогой…

– Вот заладила! Ты другие слова, кроме «хорошо», знаешь?! Сама заставляешь нервничать, а потом: «не волнуйся, не волнуйся»!

– Хоро… То есть не кричи на меня, пожалуйста!

– Я не кричу!

– Кричишь!

– Да чтобы… О-о-оаааа…

– Что с тобой? Приступ?! Сядь, дорогой, сядь, я помогу тебе… Лекаря, скорее лекаря!

* * *

Эйрис придирчиво проверила, как идет кормление, и, убедившись, что все в порядке и молока с избытком хватает на двоих (к девочке присоединился ее молочный брат, проснувшийся в самый разгар процесса и громко заявивший о своих правах на тот же источник), снова повернулась к кучеру:

– Так что, говоришь, в повозке?

– В большом плетеном сундуке то, что для ребеночка: пеленки там разные, одеяльца… Да это лучше жена расскажет и покажет! – он махнул рукой в сторону кормилицы, бережно прижавшей к полным грудям два живых свертка. – В том, что поменьше – подарки для вас, госпожа Эйрис…

– Подарки?!

Первым побуждением няньки, в последний раз получавшей подарок очень много лет назад, было тут же, немедленно проверить содержимое сундука. Но у нее хватило ума не ронять свой авторитет в глазах этого простодушного доброго парня.

– Что же, посмотрю… как-нибудь потом, на досуге… – кивнула она, с немалым трудом изобразив вежливое равнодушие.

– Как угодно, госпожа Эйрис… А в деревянном сундучке, что возле малого плетеного – снедь из личных погребов его милости барона. Чтобы, значит, перед дорогой покушать, коли охота придет… в том-то доме своих припасов достаточно…

– Снедь?! – Новоиспеченная нянька невольно сглотнула голодную слюну, а затем, не сдержавшись, покраснела: такое звонкое урчание раздалось в ее животе.

Тут же, как по заказу, из окна донесся громкий сварливый голос:

– Эйрис, бездельница, сколько можно тянуть с обедом?! У тебя что, руки отсохли, бесстыжая?!

Нянька ахнула, лихорадочно обдумывая, что бы ответить хозяйке и как объяснить эту невозможную ситуацию посторонним, но ее опередили:

– Не извольте беспокоиться! – понизив голос и склонившись к ней, сказал кучер. – Его милость все объяснил господину управителю, а тот нам рассказал. Ох, госпожа Эйрис, вот тяжкий-то крест вам выпал, не приведи боги! Родная дочь, и та могла бы бросить бедную сумасшедшую, ведь бывает, что и железо лопается… А вы не бросили, все вынесли! Вы просто святая!

«Святая», несколько раз жалобно шмыгнув носом, внезапно разревелась – пронзительно, навзрыд, будто снова став девятилетней голенастой девчонкой, попавшей под горячую руку рассерженной матушки госпожи Мелоны.

Кормилица испуганно вздрогнула, конные стражники, недоуменно переглянувшись, строго уставились на кучера – не иначе сказал что-то дурное, расстроив няньку крестницы его милости, – и даже хозяйка, изрядно озадаченная, сочла за лучшее умолкнуть.

Эйрис старалась успокоиться, взять себя в руки, но это было невозможно: участливые слова кучера словно пробили брешь в плотине, слезы текли ручьем.

И это были счастливые слезы. Теперь у нее не осталось ни тени сомнения: боги наконец-то смилостивились.

Вообще-то, свое благоволение они иногда проявляли и раньше… Например, когда рыцарь Тобин, подъезжая к дому хозяев, случайно повстречал ее, бежавшую с безумными глазами (сразу после того, как Эйрис узнала, что Мелона хочет взять ее с собой в дом мужа, она решила утопиться), он заподозрил неладное, остановил и заставил рассказать правду. А потом, смущенно вздыхая, гладил по голове, когда она плакала и жаловалась на злую судьбу, называл бедной глупышкой и обещал, что после свадьбы с Мелоной, когда она по закону станет его собственностью, выпишет ей вольную грамоту.

И сдержал свое слово, дай боги ему райское блаженство… Таких людей и прежде было немного, теперь и вовсе – попробуй отыщи!

Как бесновалась Мелона, узнав, что муж хочет вывести ее служанку из крепостного сословия, – не передать. Но Тобин проявил твердость:

– Здесь решаю я! Кроме того, Эйрис никуда не уйдет, она останется с тобой, чем ты недовольна?

– Она не будет меня бояться и уважать!

– А я и не хочу, чтобы она боялась. Что же касается уважения, его надо заслужить, не так ли, дорогая?

– Заслужить?! – Мелону чуть удар не хватил. – Чтобы я, потомственная дворянка, унижалась перед всяким ничтожеством…

– Я тоже потомственный дворянин, к тому же мой род гораздо древнее твоего, не забывай! – в голосе мужа зазвучал стальной лязг. – Но я не считаю Эйрис ничтожеством. Напротив, она достойна всяческих похвал. Очень прискорбно, дорогая, что ты сама не додумалась до этого.

И, не обращая внимания на негодующие вопли жены, потоки слез, угрозы пожаловаться родителям и даже притворный обморок, придвинул к себе чернильницу и пергамент. Через минуту вольная грамота перешла в трясущиеся руки служанки.

Отныне и навсегда хозяин стал для нее первым после богов. И, если бы вдруг объявился безумец, дерзнувший напасть на рыцаря, Эйрис бросилась бы на его защиту с яростью рыси, спасающей выводок. Врагу, чтобы добраться до Тобина, сначала пришлось бы перешагнуть через ее труп.

Впрочем, господину ее помощь и не понадобилась бы – скорее, только помешала: Тобин мастерски владел оружием. Эйрис случалось наблюдать фехтовальные упражнения рыцаря, и, хотя она ничего не понимала в этом деле, ее глаза невольно расширялись от изумления и восторга при виде того, как длинный обоюдоострый клинок с тонким гудящим свистом описывал круги и восьмерки, вращаясь все быстрее и быстрее…

Той шайке мародеров, которая спустя много лет явилась поживиться немногим уцелевшим добром, довелось испытать его искусство на собственной шкуре. Тобин уже был немолод, к тому же заметно прихрамывал, но сохранил достаточно сил и ловкости, чтобы, встав в дверях дома привратника, где укрывались жена и Эйрис, какое-то время удерживать девятерых злодеев на дистанции длины меча, – тем более что они, набросившись на него скопом, лишь мешали друг другу. Но все-таки чудес не бывает: хотя он зарубил двоих, остальные семеро наверняка одолели бы его… Хвала богам, что граф Сауорт подоспел вовремя!

Кое-как успокоившись, Эйрис утерла слезы.

– Бери-ка сундучок с провизией и неси в дом! – велела она растерянному, смущенному кучеру, явно не ожидавшему, какое действие произведут его слова. – Посмотрим, что за припасы у его милости.

* * *

Граф Шруберт со страдальческим стоном откинулся на подушки. Боль отступила, но злость, смешанная с досадой и непониманием, осталась.

– Что ты собираешься делать? – робко спросила жена.

– Разумеется, потребую немедленного созыва Совета, а там уж ему достанется по первое число! На моей стороне выступят даже южане…

– Конечно, конечно! Но прости: я имела в виду, поедешь ли ты в эту, как ее… «Ласточку»?

– Ни в коем случае! О боги, почему вам, женщинам, вечно приходит в голову самая невероятная чушь?!

– Пожалуйста, не сердись, дорогой, но Хольг не стал бы просто так нарушать приличия… А вдруг он в самом деле может причинить тебе неприятности?

– Неприятности будут у него! Он метил в Наместники Империи, а вместо этого вылетит из состава Совета! Невежа, торгаш, позор своего рода и всего имперского дворянства! Да его отец в гробу бы перевернулся, узнав, чем занимается сынок…

– Конечно, дорогой, ты абсолютно прав. Но все-таки подумай: он ведь умный человек, верно?

– Ну, допустим… И что с того?

– А то, что умный не будет поступать как глупец!

– Ради всех святых, выражайся яснее! Я не в том состоянии, чтобы ломать голову над женскими загадками…

– Извини, дорогой… Я просто хотела сказать, что умный человек ни за что не написал бы такое резкое, оскорбительное письмо столь высокой особе, как ты, если бы не имел на руках сильных козырей!

– Святые угодники! Ты что, пристрастилась к картам?!

– Нет, нет, дорогой! Я просто так выразилась…

– Ох, женщины! Неужели нельзя было найти более подходящего определения: «чувствовал весомую поддержку» например, или «располагал компрометирующей информацией»?

– Вот именно, слово в слово! Как хорошо ты сказал! Я бы очень хотела научиться говорить столь же красноречиво, но где мне равняться с мужчиной, тем более – с Хранителем Печати…

– Да уж! – со снисходительным благодушием протянул Шруберт. – Хвала богам, у тебя хватает ума это понимать.

– Так что ты решил, дорогой? – скрывая иронично-торжествующую улыбку, спросила жена.

– Пожалуй, я встречусь с ним. Конечно, его угрозы всего лишь дешевый, недостойный трюк: чего еще ожидать от человека, позорящего свой титул! Но хоть выслушаю, все-таки он тоже граф и член Совета…

* * *

Госпожа Мелона, к счастью, умолкла, поскольку раздавать руководящие указания и распекать нерадивую служанку с набитым ртом оказалось весьма затруднительно. Так что Эйрис смогла без лишней нервотрепки, наслаждаясь каждым кусочком, оценить вкус и качество домашних припасов Гермаха.

А оценивать было что! Из деревянного сундучка, поставленного на середину стола, были поочередно извлечены: копченый олений окорок, два увесистых кольца домашней колбасы, круг светло-желтого сыра. Потом на свет божий явилась продолговатая коврига еще теплого хлеба, с ноздреватой хрустящей корочкой, явно испеченная не раньше нынешнего рассвета. За ней последовали два глиняных горшочка, закрытых белоснежными тряпицами: когда их сняли, оказалось, что один до краев заполнен коричневато-золотистым тягучим медом, а второй – янтарным топленым маслом. Завершили эту череду изобилия три емкости с напитками: прямоугольный хрустальный графин с высоким узким горлышком, заткнутый конической пробкой, и две глиняные бутыли в оплетках из ивового прута.

– Вы уж не взыщите, госпожа Эйрис, собирались наспех, господин управитель велел, чтобы как можно скорее: мол, ребенок голодный… Вот и прихватили совсем немного, – смущенно оправдывался перед новоиспеченной нянькой простодушный парень. – Но вы не беспокойтесь, на новом месте всего вволю, а если чего не достанет, так из усадьбы его милости мигом привезут, вам стоит только пожелать…

– Почему это она будет желать?! – естественно, не утерпела госпожа Мелона. – Я тут главная! И когда наконец подадут обед?! Что за безобразие!

Эйрис торопливо, словно опасаясь, что волшебное видение сейчас растает, исчезнет бесследно, оставив лишь голую столешницу, схватила нож и начала резать ломтями ковригу. Она инстинктивно понимала, что такая поспешность не подобает няньке крестницы барона, но ничего не могла с собой поделать. Только сейчас, глотая набежавшую слюну и чувствуя головокружение от упоительно вкусных запахов, расползшихся по комнате, она поняла, как соскучилась по куску хорошего мяса.

Овощи – вполне сносная, здоровая еда, но если долгими месяцами не видишь ничего другого…

– За что мне только такое наказание?! – продолжала сотрясать воздух хозяйка. – По доброте душевной приютила эту бездельницу, дала ей крышу над головой, а она, тварь неблагодарная…

Кучер торопливо предложил позвать жену: дескать, пусть сама исполнит эту работу, к чему госпоже Эйрис утруждать себя, – но та, придвинув к себе окорок, только отмахнулась:

– Пусть кормит! Это ее главная работа…

Через пару минут на коленях у госпожи Мелоны лежало деревянное блюдо с ломтями хлеба, окорока и колбасы, и негодующие возгласы хозяйки, призывавшей громы и молнии на голову нерадивой и ленивой твари, наконец-то – хвала богам! – сменились приглушенным чавканьем. Истосковавшаяся по сытной пище вдова рыцаря накинулась на мясо с волчьей жадностью, позабыв про хорошие манеры.

Тогда и Эйрис, облегченно вздохнув, принялась за еду. Божественно соблазнительные ароматы так и подбивали отдать обильную дань этим яствам, но у нее хватило ума понять, что отвыкшему от мяса желудку это не пойдет на пользу. Поэтому она поела всего понемногу. Окорок оказался просто замечательным, ломтики нежной и в меру жирной колбасы просто таяли во рту, вкуснейший сыр привел в восторг, а завершил трапезу кусок хлеба, – пшеничного, не ячменного! – намазанный маслом и медом.

Окончательно поняв, что жизнь на склоне лет улыбнулась ей, растроганная Эйрис возвела глаза к потолку и молитвенно сложила руки, чтобы возблагодарить богов-хранителей за их благодеяние:

– О бог-отец и бог-сын, осененные святым… ик!

Ее искренний порыв был прерван самой неблагозвучной и вульгарной отрыжкой. Эйрис страшно смутилась, инстинктивно втянув голову в плечи: неловко-то как, да еще при постороннем… Ох ты святые угодники, да что же с ней творится: даже не догадалась предложить поесть кучеру, сама уписывала за обе щеки, а славному парню, привезшему эти вкусности, – известную фигуру из трех пальцев!

– Ты это… может быть… – сгорая от стыда, забормотала она, делая рукой приглашающий жест: мол, кушай, не стесняйся.

Кучер яростно замотал головой, словно отгонял от себя искусителя-безбожника:

– Не извольте беспокоиться, госпожа Эйрис, мы с женой сытые: перед тем, как выезжать, поели! А пить что пожелаете? Вот здесь, в графинчике, вишневая наливка, ее госпожа баронесса очень уважает, а в бутылях – вино. Наше, домашнее, не привозное какое-нибудь, отменного вкуса! У его милости отличные виноградники, от прежнего хозяина усадьбы достались. Самые лучшие вина, ясное дело, идут на стол господину барону, но и нам перепадает, грех жаловаться…

– Давай-ка вишневой наливки! – решив довести праздник чревоугодия до конца, велела Эйрис. – А себе налей вина – вижу, ты его любишь: прямо глаза заблестели, как нахваливал!

* * *

При обычных условиях дорога верхом от ворот усадьбы до Дворцовой площади заняла бы около получаса. Если ехать тихой рысью, конечно, – пустив коня в галоп, можно было выгадать не меньше десяти минут.

Но в этот день Хольг и сопровождавшие его стражники потратили гораздо больше времени: едва миновав Восточные ворота, они буквально увязли в огромной толпе горожан, плотно облепивших графский кортеж с таким восторженным усердием и фанатичной решимостью, словно он был медовыми сотами, а они сами – пчелами. Хорошо вышколенный Гром, могучий гнедой жеребец Хольга, еле продвигаясь вперед крохотными семенящими шажками, недовольно храпел и дергал головой, искренне не понимая, почему обожаемый хозяин не подает команду встать на дыбы и замолотить копытами, разнося в кровавое месиво черепа этих истошно орущих и, скорее всего, опасных двуногих.

– Слава Хольгу! Хотим наместника Хольга! – всполошенно метался между стенами домов многоголосый вопль, от которого дребезжали окна.

Отцы сажали детей на плечи, чтобы они смогли увидеть этого необыкновенного человека, надежду Империи и баловня судьбы. Женщины, не обращая внимания на сбившиеся набок чепчики, оторванные оборки и застежки платьев, с истошным визгом протискивались поближе, чтобы прикоснуться к своему кумиру, будто к святому, исцеляющему болезни.

Затесавшиеся в толпу воры, громче всех крича: «Да здравствует Хольг!», ловко обчищали карманы восторженных ротозеев.

Граф, улыбаясь, кланялся народу – не слишком усердно, не опускаясь до панибратства, а со сдержанностью, подобающей столь высокой особе. Но его глаза при этом лучились такой искренней, неподдельной любовью, что у людей, которым довелось встретиться с ним взглядом, чуть не перехватывало дыхание от счастья.

А некоторые особо впечатлительные женщины даже падали в обморок, к великой радости тех же воров, которые подхватывали их под руки и выводили из давки на свежий воздух, по пути незаметно избавляя от денег и украшений…

Хольг продолжал улыбаться, попеременно кланяясь по сторонам.

Презренная, безмозглая чернь! Всегда готова падать ниц перед любым сладкоголосым обманщиком, сулящим золотые горы и рай на земле, божащимся, что сделает за нее всю работу – ей останется только вкушать плоды, палец о палец не ударив! И с такой же готовностью топчет того, кто призывает трезво смотреть на жизнь и не верить в сказки…

Но, пока гладкий золотой ободок не прикоснется к челу, надо улыбаться и кланяться. Делать вид, будто их дурно пахнущие рты, распяленные в истошном вопле, приятны ему, что истеричные бабы, тянущие к нему свои похотливые ручонки, приводят его в восторг.

Ради великой цели не только можно, но и должно притворяться и обманывать – так внушал ему отец…

* * *

Примерно в это же время из ворот графской усадьбы выехали еще два всадника – пожилой обрюзгший человек с глубоко запавшими глазами, в котором трудно было опознать бывшего молодцеватого сотника Монка, и сопровождавший его стражник – незадачливый воздыхатель злосчастной кухарки. Они повернули в сторону, противоположную Кольруду, и сразу же пришпорили лошадей, пустив их в галоп.

Медлить было нельзя: граф четко указал, что желает получить ответ на интересующий его вопрос как можно скорее.

* * *

Гостиница «Ласточка», расположенная неподалеку от дворца Правителей, была весьма примечательным заведением. Прежде всего потому, что ее владелец имел патент торговца первой гильдии, дающий ему право принимать, наряду с прочими клиентами, даже высшее дворянство, включая членов Тайного Совета, – так гласил один из законов покойного Правителя Норманна. Во-вторых, сам хозяин гостиницы, по имени Кайенн, могучий и кряжистый, словно вековой дуб, являлся не менее примечательной личностью. Он был известен не только Кольруду, но и всей Империи тем, что никогда не платил дани Второму Семейству, негласно властвовавшему в этой части столицы. Равно как и никакому другому Семейству. И не только остался жив, но и не понес ни малейшего ущерба – ни телесного, ни имущественного. Мало того – единственная дочка Кайенна, отцовская слабость и утеха, не поплатилась за столь немыслимую дерзость папаши ни пальчиком, ни ушком, ни тем, что порядочные девушки должны отдавать только после бракосочетания.

Правила, освященные кодексом воровской чести, были просты и понятны: человеку, которого намеревались обложить данью, сначала наносили предупреждающий визит, а потом, в зависимости от его результата, – уточняющий. Абсолютное большинство торговцев, содержателей трактиров, цирюлен и аптек, хозяев мастерских, пекарен и постоялых дворов безропотно соглашались с объявленными условиями уже при первой встрече с посланцами главарей шаек и во время второго визита выкладывали (кто с трусливо-заискивающей улыбочкой, кто с угрюмым молчанием, а кто и с руганью) оговоренную сумму. Тот же, кто проявлял упорство и огорчал непониманием, все равно расставался с монетами, получая в придачу щедрую россыпь синяков, а иной раз – сломанные конечности и ребра. Как правило, больше уточнений не требовалось.

Начинать сразу, при первой встрече, с насилия по отношению к упрямцу или к кому-либо из его родственников, равно как наносить ущерб имуществу, категорически возбранялось: кодекс требовал сначала предупредить.

Этот жутковатый ритуал работал с точностью и слаженностью безупречного часового механизма – кстати, часовых дел мастера тоже, естественно, облагались данью, – пока не дал сбой, натолкнувшись на Кайенна.

Откуда он приехал в Кольруд и каким образом добыл сумму, потребную для покупки столь дорогого заведения, как «Ласточка», – сия тайна была покрыта густым мраком. Сам Кайенн никому об этом не рассказывал, а желающих полюбопытствовать не нашлось: с виду вежливый, улыбчивый и спокойный, новый хозяин «Ласточки» мог внезапно прийти в такую ярость, что человек, имевший несчастье рассердить его, потом долго трясся от страха, вспоминая тот день. Вдобавок он обладал чудовищной силой, в чем на собственном опыте убедился охранник «Ласточки», бывший тюремный надзиратель, здоровый как бык и потому при необходимости выполнявший обязанности вышибалы, который попался на глаза новому хозяину в тот момент, когда с видимым удовольствием хлебал вино из кожаной фляги.

Кайенн тотчас рассчитал его, заявив, что такие работники ему не нужны.

Уязвленный до глубины души вышибала решил, что если уж уходить, так громко хлопнув дверью, и, подогрев обиду новой порцией вина, полез на хозяина с кулаками. В результате был нещадно бит и целую неделю отлеживался дома, утешаясь мыслью, что к обидчику вот-вот нагрянут бравые ребята из Второго Семейства, и горько жалея, что не увидит его выражения лица в этот момент.

Но никто к Кайенну не нагрянул, потому что через час после того, как стонущего вышибалу увезли на лекарской повозке, у входа в «Ласточку» появился большой лист пергамента, приколоченный так высоко, чтобы его невозможно было сорвать, со следующим текстом, крупным и хорошо различимым:

«Я, Кайенн, новый владелец этой гостиницы, объявляю и довожу до сведения всех подлых проходимцев, именующих себя воровским братством: забудьте дорогу сюда, ни единого ронга с меня вы не получите. Я скорее прокляну себя и отрекусь от собственного имени, нежели отдам хоть одну монету, заработанную честным и нелегким трудом, в ваши грязные, загребущие ручонки. Потому предупреждаю (а знающие меня люди подтвердят, что в таких вопросах я не шучу): первого же ублюдка, который посмеет явиться ко мне с требованием уплаты так называемой дани, я собственноручно сварю в самом большом котле, который только сыщется в „Ласточке“. Живьем и на медленном огне. Если явятся несколько ублюдков, им повезет больше: я убью их сразу, за исключением того, кого выберу, чтобы сначала оглушить, а уже потом связать и засунуть в котел.

Я предупредил – вы прочитали».

Тан Кристоф по праву считал себя человеком опытным, много повидавшим и – без хвастовства! – весьма умным. Но, узнав об этом объявлении, которое жарко обсуждал весь Кольруд, он впал в долгие и нелегкие раздумья, ибо создавшаяся ситуация грозила совершенно непредсказуемыми последствиями.

Проще всего, конечно, было решить, что хозяин гостиницы всего лишь берет на испуг, блефует, как игрок, изображающий, что у него на руках сильные карты…

Ну, а если это всерьез?! Если в самом деле сварит, наплевав на последствия для самого себя и своей девчонки?!

Его ребята далеко не трусы. И многие не раз смотрели смерти в лицо, ходя по самому краю пропасти: тот, кто занялся ремеслом вора и разбойника, всегда должен быть готов к худшему… Но все-таки в самой тяжелой передряге есть надежда уцелеть! А если ее не будет, если заранее знаешь: тебя посылают на верную гибель, без единого шанса на спасение? Да еще на такую гибель, которая может привидеться только в кошмарном сне?

Что, если тот, кому прикажут пойти к Кайенну, струсит и откажется? Мол, и тут смерть – и там смерть, но свои хоть прикончат быстро, без лишних мучений, а вариться в котле… тьфу, какая мерзость! Если же вслед за ним откажутся и другие – это уже будет похоже на погребальный звон. Не только по его Семейству, но и по всему кодексу воровской чести, по устоям, на которых зиждется их ремесло! Святые угодники, что же делать?..

Покарать первого отказавшегося с такой свирепой беспощадностью, чтобы угрозы хозяина «Ласточки» пугали меньше гнева главы Семейства? Но это просто ни в какие ворота не лезет… Он никогда не страдал излишним гуманизмом, однако всему есть предел! Разбойник вовсе не обязательно должен быть изувером.

Послать к Кайенну для предупреждения сразу целый десяток? Сраму не оберешься, на следующий же день весь Кольруд будет корчиться от смеха: глядите, угрозы-то подействовали, глава Семейства перепугался до мокрых штанов… А тех, над кем начинают смеяться, перестают бояться – это он знал твердо.

Махнуть рукой на кодекс и без долгих разговоров прикончить дерзкого упрямца? Или, проявив милосердие, сначала только покалечить, а доченьку лишить невинности у него на глазах? Но можно ли замахиваться на правила, освященные временем, и как потом требовать соблюдения кодекса от других?!

Советник, призванный на помощь, признался, что ничего путного не приходит в голову. Волей-неволей пришлось тану Кристофу отправиться к единственному человеку, которого он безоговорочно ставил выше себя, – к главе Первого Семейства.

И Джервис оказался достойным своего звания. Он коротко и убедительно объяснил, что в Империи, как и во всяком ином государстве, наряду с героями, трусами, талантами и бездарностями должны быть чудаки. Не сумасшедшие в строгом смысле этого слова, а именно чудаки: странные, непонятные люди не от мира сего, поступки и мысли которых непредсказуемы и не поддаются никакому здравому истолкованию.

– Так вот, надо сделать вид, что этот самый Кайенн и есть чудак. Или, как выразились бы ученые мужи, эксцентричная личность… Строго между нами, друг мой: точно такими же были, по моему глубокому убеждению, и все святые! Это не кощунство, упаси боги, а всего лишь констатация факта.

– Ну, может быть… – озадаченно прогудел Кристоф. – А нам-то какая в этом радость?

– Самая прямая, почтенный Второй! Чудак – он вроде нормальный, а вроде бы и нет. Что с него взять? Поэтому чудаку много прощается, такого обидеть – великий грех, вроде как блаженного.

– Так что вы предлагаете, Первый?

– Оставить его в покое, а по всему городу объявить: мол, в виде исключения прощаем эту дерзость, с ненормальных нам ничего не надо, боги и так его уже покарали, сделав не таким, как все!

– Однако!..

– Честное слово, это будет лучше всего. Конечно, жаль терять доходы с заведения первой гильдии, но дело того стоит.

– Ну, а если пример окажется заразительным? Если и другие…

– Не окажется! – решительно отрезал Джервис. – Я в этом уверен.

И после недолгой паузы добавил:

– Между бесстрашным героем и полусумасшедшим есть большая разница. Первого толпа готова носить на руках, над вторым будет либо смеяться, либо обходить с опаской…

Как всегда, Первый оказался прав. Желающих последовать примеру Кайенна не нашлось. А за хозяином «Ласточки» накрепко закрепилось прозвище: «Не такой, как все».

* * *

Ребенок, улыбнувшись, радостно залепетал, протянул к нему свои ручонки, и сердце Правителя словно воспарило в сияющую высь. Сколько ни твердила ему Тамира, что маленький Делор улыбается всем подряд и что пока не может уверенно поймать даже игрушки, подвешенные над кроваткой, Ригун не верил ей. Точнее, не хотел верить.

Его сын узнает отца, улыбается ему и пытается обнять! По-другому и быть не может.

Он с радостью ощущал, насколько тяжелее стал малыш, с восторгом смотрел на толстенькие розовые щечки, на крепенькие пальчики с аккуратно подстриженными ноготками и невольно усмехался, видя краем глаза, как нервничает кормилица, готовая в любую секунду рвануться вперед и подхватить ребенка, если неловкий папаша вдруг выронит его…

Какая она смешная! Да разве можно уронить такое чудо?!

– Ты видишь? Он все больше и больше походит на тебя! – с нескрываемой гордостью сказала Тамира.

– Надеюсь, я не такой пухленький! – рассмеялся Правитель.

* * *

Кайенн, стоя в холле гостиницы в нескольких шагах от главного входа, приветствовал Хранителя Печати с должной вежливостью, но без тени раболепного подобострастия, не в пример привратнику, склонившемуся перед графом чуть ли не до пола. Поклон владельца гостиницы, почтительный и вместе с тем исполненный достоинства, удивительно изящный для такого крепкого человека – ходячей груды мышц, укрытых белоснежной сорочкой, красным жилетом и черными тугими рейтузами, заправленными в невысокие кожаные сапоги с загнутыми носками, – сделал бы честь даже потомственному дворянину.

Шруберт пребывал в прескверном настроении отчасти из-за расшалившейся печени, но главным образом потому, что стражники Хольга, ожидавшие своего господина возле главного входа, отнеслись к нему безо всякого почтения, будто к гостинице подъехал не граф, член Тайного Совета, а какой-то нищий эсквайр. Однако он не счел необходимым срывать раздражение на хозяине «Ласточки». Уж он-то за стражников его заклятого врага точно не отвечает! А с тех невеж и мужланов что взять, они всего лишь следуют примеру, который у них перед глазами! Известно же: каков господин, таков и слуга…

– Меня должны ожидать, – сказал Шруберт, машинально окинув взглядом холл «Ласточки» и с одобрением отметив безукоризненную чистоту: квадратные черные и белые плитки пола, выложенные в шахматном порядке, высокие массивные вазы, стоящие по углам, стены, перила и ступени витой лестницы, ведущей на второй этаж, – все буквально сияло. Нигде не было даже пылинки; позолоченная рамка, обрамлявшая патент первой гильдии, висящий на стене возле массивной двустворчатой двери, горела ярким огнем, и можно было смело биться о заклад, что на ней не найдешь самого малого пятнышка или отпечатка пальца. И цветы, топорщившиеся из горловин ваз, наверняка еще сегодня на рассвете украшали грядки садовников: как ни вглядывался Шруберт, он не смог разглядеть ни одного увядшего лепестка.

Да, именно так: «меня должны ожидать», это самое лучшее объяснение. Сразу станет ясно, кто главнее.

– Совершенно верно, ваше сиятельство! – уверенным, звучным голосом, в котором явственно слышалась смесь почтительности и осознания собственной значимости, тотчас откликнулся владелец «Ласточки». – Позвольте проводить вас.

Снова последовал поклон – столь же изящный, как и предыдущий, – и Кайенн распахнул перед ним створки двери.

– Прошу покорнейше, ваше сиятельство!

Настроение у Шруберта заметно улучшилось. Сразу видно достойного человека: хоть и простолюдин, а какое безупречное поведение! Понимает, кто осчастливил его гостиницу своим визитом. Невежам и выскочкам вроде Хольга не мешало бы брать с него пример.

Если он станет… точнее, когда станет Правителем, – на радостях дарует ему титул рыцаря… Впрочем, довольно будет и эсквайра!

* * *

Лейб-медик Арад тихо, деликатно кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

Сияющий от счастья Ригун, повернувшись к нему, недовольно нахмурился: вот кого ему совершенно не хотелось видеть! По крайней мере, сейчас, когда он держит сына на руках.

Правитель с плохо скрытым раздражением смотрел на тощее морщинистое лицо Арада, ловя себя на мысли, что в последнее время непропорционально большой, крючковатый нос лейб-медика все больше и больше напоминает ему клюв хищной птицы.

– Приветствую вас, пресветлый Правитель! – произнес человечек в форменном вицмундире, расшитом золотой нитью, склонившись в поклоне.

И даже его голос напоминает сиплое карканье стервятника, не удержавшись, отметил Ригун.

– Привет и вам, – откликнулся он, с трудом одолев желание сухо сказать: «Разве вы не видите, что я занят? Извольте удалиться и ждать, пока вас не позовут».

– Осмелюсь просить вас, пресветлый Правитель, об аудиенции. Речь идет о вашем бесценном здоровье, которое так дорого всей Империи…

Маленький Делор с широкой, беззаботно счастливой улыбкой пролепетал что-то, дотронувшись мягкой ладошкой до отцовской щеки, и Ригуна просто передернуло при мысли, что надо будет выпустить это чудо из рук, отдав кормилице.

– Не сейчас. Позже!

– Но, пресветлый Правитель… – крючконосый человечек не смог сдержать изумления. Еще никогда не случалось, чтобы магическая фраза о здоровье не действовала на его не в меру мнительного, нервного пациента должным образом.

– Разве вы не расслышали? Позже! – слегка повысил голос Ригун, с нескрываемым удовольствием отметив растерянность и даже испуг, мелькнувший в глубоко посаженных под кустистыми сросшимися бровями глазках лейб-медика.

Тамира, тоже удивленная, хотела что-то сказать, но передумала, взглянув на лицо мужа.

К демонам и этого шарлатана, и его дурацкие микстуры, от которых никакого эффекта! Не считая, разумеется, омерзительного привкуса во рту… Теперь он сам займется своим здоровьем. Фельдъегерь еще утром отвез и вручил в собственные руки Хольгу его письмо. Граф был приглашен во дворец к трем часам пополудни для конфиденциальной и очень важной беседы.

Если Хольг согласится стать Наместником и взвалит на свои плечи тот груз, который не по силам ему, – все будет в порядке. Дай боги, Наместнику удастся приструнить даже наглеца Лемана… Империи это только пойдет на пользу.

Как и ему, Правителю! Не придется излишне нервничать – глядишь, унизительный страх перед грядущей неудачей в опочивальне исчезнет без следа… Никакие микстуры больше не понадобятся. Равно как и их создатель!

Хотя нет, не следует заходить так далеко, врач всегда может пригодиться. К тому же надо быть справедливым: ведь именно после слов Арада о вреде переутомления он окончательно решил, что Империи нужен Наместник…

* * *

Вишневая наливка была такой вкусной и ароматной, что Эйрис далеко не сразу поняла: напиток не настолько безобиден, как кажется. Только когда старенький, потемневший комод, стоявший у входа, начал как-то странно крениться из стороны в сторону, когда в ушах раздался нарастающий звон, а собственный язык подозрительно отяжелел, до служанки дошло, что она попросту опьянела.

«О боги, какой стыд!» – запоздало спохватившись, подумала новоиспеченная нянька. А через пару секунд эта мысль вылетела из головы, сменившись другой, куда более приятной: «Ладно, в кои-то веки можно себя и побаловать!»

– Ну-ка, налей бабушке еще немного! – скомандовала она кучеру.

– Да какая же вы бабушка, госпожа Эйрис? – с притворным смущением запротестовал тот, проворно исполняя приказ. – Вы, прошу прощения, женщина крепенькая, в самом соку…

– Ой, ну и сказал! – захихикала нянька. – Ишь, бесстыдник, напоил старушку да еще насмехается…

– Я насмехаюсь?! Да ни за что на свете! Ваше здоровье, госпожа Эйрис!

– Спасибо, миленький! И ты будь здоров…

* * *

Отдельная зала для особо важных гостей, куда хозяин гостиницы привел Хранителя Печати и где его уже ждал Хольг, точно так же сияла чистотой и была обставлена с подобающей роскошью, а стол, покрытый белоснежной эсанской скатертью – непременным атрибутом любого состоятельного дома, – ломился от яств, точно за ним должны были встретиться не два человека, а по меньшей мере полдюжины.

Резные дубовые панели, тяжелые бархатные портьеры, красивые витражи и начищенные до блеска бронзовые светильники порадовали взор Шруберта, но обилие пищи произвело прямо противоположный эффект. Хорошее настроение исчезло без следа: граф с детства отличался отменным аппетитом и слыл гурманом, но в последние годы из-за расшалившейся печени вынужден был ограничивать себя, полностью отказавшись от многих любимых блюд – тех самых, которыми был буквально заставлен стол. И негодяю Хольгу это наверняка было известно! Хоть из уважения к его титулу и должности воздержался бы… ладно, что еще можно ожидать от презренного книжника и торгаша!

Почтительный, безупречно вежливый поклон Хольга привел Хранителя Печати в еще большее раздражение. Как ни странно, Шруберту было бы легче, ограничься заклятый враг небрежным кивком: тогда можно было бы с полным основанием ответить столь же пренебрежительно. А теперь волей-неволей пришлось склониться, чтобы не показать себя невоспитанным невежей. Из-за этого, а также от вернувшейся злости утихшая боль в правом подреберье снова напомнила о себе, что отнюдь не прибавило Шруберту благодушия.

– Приветствую вас, граф! Благодарю, что любезно приняли мое приглашение… Вы, хозяин, можете идти, и проследите, чтобы нас не беспокоили, – сказал Хольг.

Кайенн не смог скрыть своего изумления:

– Но, ваше сиятельство… Осмелюсь спросить, а кто же будет прислуживать?

– Никто. Я сам поухаживаю за столь почетным гостем. Ступайте!

– Слушаюсь… – крепыш в красном жилете удалился, плотно прикрыв за собою дверь.

Шруберт, с трудом сдержавший вспышку гнева при издевательски-вежливых словах «любезно приняли», тут же бросился в атаку:

– Не стоило благодарить меня, граф, особенно если учесть, что ваше так называемое «приглашение» больше напоминало…

– Подождите, подождите! – запротестовал Хольг, укоризненно покачивая головой. – Позвольте мне сначала по праву хозяина угостить вас. Повара достопочтенного мастера Кайенна изрядно потрудились, чтобы порадовать ваш утонченный вкус, граф! Прошу покорнейше, – он кивнул в сторону стола.

Хранитель Печати перевел дыхание, стараясь обуздать душивший его гнев.

Именно этого и добивается проклятый торгаш – провоцирует, чтобы он вспылил, уподобился ему, растоптал свое достоинство. Нет уж, не дождется!

– Столь же покорнейше благодарю, – с наждачной вежливостью произнес он, – однако медики категорически запретили мне употреблять в пищу жареные и копченые блюда. Равно как и острые. То есть именно то, что я вижу на столе. А посему, как ни прискорбно, должен отказаться от угощения. Неприятно, конечно, но с врачами не поспоришь! Давайте сразу перейдем к делу. Тем более, если не ошибаюсь, в вашем… гм… приглашении было сказано: «большой радости эта встреча мне не доставит, впрочем, вам тоже».

– Разве я так написал?! – с притворным огорчением поднял брови Хольг. – Ай, как нехорошо, как неучтиво вышло! Простите меня, любезный граф!

– Сударь… – Шруберт осекся, сообразив, что он в порыве гнева употребил неуместное обращение. Так подобало называть эсквайра или рыцаря, в крайнем случае барона, но не графа! Ладно, сам виноват, мерзавец: издевается чуть ли не в открытую, так пусть не ждет соблюдения правил этикета… – Давайте постараемся по возможности сократить нашу встречу, и в самом деле весьма неприятную. Вы прислали мне недопустимо грубое, мало того – угрожающее письмо! Если вы думаете, что, истребив шайку жалких оборванцев, сдуру сунувшихся в вашу усадьбу, и став кумиром простонародья, вы получили право безнаказанно нарушать все нормы приличия, то я могу заверить: вы ошибаетесь! Надеюсь, вы понимаете, чем чреват ваш поступок – оскорбление человека, равного вам по титулу и к тому же занимающего одну из высших должностей в Империи?!

– Неужели вызовом на поединок? – со столь же притворным испугом спросил Хольг.

– Сударь, вам прекрасно известно, что Хранитель Печати не может быть дуэлянтом! – чуть не взорвался Шруберт. – Так ясно указано в одном из законов Норманна о статусе члена Тайного Совета…

– Значит, будет большой скандал? – скорбно вздохнул Хольг.

– И не только! Не забывайте, что именно гласит один из параграфов закона, упомянутого мною.

– О каком именно параграфе вы говорите, любезный граф?

– А вот о каком: если член Тайного Совета будет уличен в государственной измене, либо переходе в иную веру, либо в совершении проступка, пятнающего дворянскую честь…

– То он может быть выведен из состава Тайного Совета по требованию Правителя или иного члена Совета, при соблюдении следующих условий: во-первых, если его вина неопровержимо доказана, во-вторых, если за это проголосует больше половины членов Совета. Вышесказанное сохраняет силу и в том случае, если в государственной измене, отступничестве от веры либо порочащем дворянина проступке будет уличен близкий родственник члена Тайного Совета, – с улыбкой докончил Хольг, перебив собеседника. – Надеюсь, я ничего не забыл и не перепутал?

Шруберт, потрясенный и сбитый с толку, мысленно взывал к богам и всем святым, моля послать ему терпения и вразумить, чего же хочет и добивается этот демон в образе человеческом. Улыбаться в такой момент… да есть ли у него нервы, сердце и душа, в конце-то концов?!

– Оскорбительное письмо, посланное Хранителю Печати, это, без сомнения, тот самый поступок, который марает честь дворянина, – согласно кивнул Хольг. – И за «неопровержимым доказательством» дело не станет, поскольку оно написано мною собственноручно! Готов поклясться, вы уже представляли, как требуете срочного созыва Совета, как гневно потрясаете этим письмом и заручаетесь поддержкой даже вашего заклятого врага Лемана, а голоса северян у вас и без того в кармане… Правильно? По глазам вашим вижу, граф, что не ошибся! Вы давно ненавидите меня, и теперь представился такой удобный случай! Грех не воспользоваться…

Продолжая улыбаться, Хольг подошел к столу и, отрезав небольшой кусочек копченого мяса, наколол его на золоченую двузубую вилочку.

– Вы как хотите, а я проголодался, – сказал он Шруберту. – Жаль, что не можете составить мне компанию: ароматы просто божественные!

С этими словами он отправил мясо в рот и принялся с аппетитом пережевывать.

Хранитель Печати стиснул кулаки. Больше всего ему хотелось выйти, громко хлопнув дверью. Но чувство самосохранения – то самое, которое заставило согласиться с женой и все-таки приехать сюда, – властно приказало оставаться на месте.

Хольг нарочито неторопливо отрезал и проглотил второй кусочек, затем с видимым удовольствием отпил янтарно-золотистого вина из высокого хрустального кубка.

– О-о-о, просто превосходно! Мастер Кайенн знает свое дело, вино под стать мясу…

– Сударь, не тяните! – не выдержал Шруберт, лицо которого медленно, но верно принимало желтовато-багровый оттенок. – Зачем вы меня сюда позвали?!

– Что же, на прямой вопрос – прямой ответ. Для того, любезный граф, чтобы предложить вам союз.

В первую секунду Хранителю Печати показалось, что он ослышался.

– Союз?!

– Вот именно.

– С вами?!

– А вы видите здесь еще кого-то? – с наигранным удивлением оглянулся по сторонам Хольг.

– Да вы… Вы бредите!

– Никоим образом. Я хочу предложить вам честную и взаимовыгодную сделку.

– Сделку! – яростно взревел Шруберт, уже не в силах сдерживаться. – Вот она, ваша презренная сущность! Вы даже говорите как торгаш!

– Не волнуйтесь так, граф! Это вредно для вашей печени, – с притворным беспокойством отозвался Хольг.

– Оставьте мою печень в покое!

– Хорошо, если вам так угодно… Но почему, позвольте спросить, идея союза привела вас в такой гнев?

– И вы еще спрашиваете?!

– Да, мне очень хотелось бы узнать, за что вы меня так ненавидите! Что я вам сделал?

– Милостивые боги! Этот человек или сошел с ума, или лишился последних остатков стыда и совести, если задает подобный вопрос!

– Граф, я не стану отвечать вам в том же тоне, хотя это было бы только справедливо. Но меня действительно интересует: чем я заслужил вашу ненависть?

– Чем?! Разумеется, не только вашими занятиями, которые порочат звание дворянина и устои Империи…

– Погодите! Вы имеете в виду мои увлечения книгами, науками и изобретательством?

– Конечно же! А главное – занятие торговлей! Святые угодники, да если бы ваш батюшка встал из гроба…

– Оставьте в покое моего отца, мир его праху! Можете ли вы сказать, в каких именно законах Норманна или главах Священной Книги дворянину запрещено заниматься всем перечисленным?

– Э-э-э…. – побагровевший Хранитель Печати осекся.

– Уверяю, такого запрета нет нигде. Неужели вы думаете, что я рискнул бы пойти против законов Империи или религиозных догматов?

– Может быть, прямых запретов и нет, но это ничего не меняет. Абсолютно ничего! Люди благородного происхождения никогда, повторяю, никогда не занимались тем, что испокон веку было уделом низших сословий!

– Ну, так надо же когда-нибудь начать! – усмехнулся Хольг. – Ладно, не буду с вами спорить. Из ваших слов я понял, что это – далеко не главная причина…

– Вот именно, далеко не главная! Если бы ваша вина заключалась лишь в неподобающем поведении, с этим еще можно было смириться. Во всяком случае, вы заслужили бы презрение, но не ненависть. А вот то, что случилось с моей племянницей…

– Продолжайте, граф! – голос Хольга как-то странно зазвенел, а глаза прищурились.

Шруберт, тяжело дыша, оперся о высокую резную спинку стула, будто его ноги внезапно ослабли.

– Ее смерть, страшная и безвременная, на вашей совести, и этого я вам никогда не прощу. Слышите? Никогда!

Хольг несколько секунд, бесконечно долгих и зловещих, молча смотрел на Хранителя Печати.

– Разве вы не читали Священную Книгу, граф? – тихо спросил он наконец. – Там ясно сказано, что справедливость – одна из главных добродетелей. Вас ослепил гнев, ваш разум затмило горе, но даже в гневе и горе надо быть справедливым!

– Я любил ее, как родную дочь! – выкрикнул Шруберт, будто не расслышав слов Хольга. – Она могла быть счастлива, могла прожить долгую и безмятежную жизнь, дожить до преклонных лет! Увидеть правнуков! Разве она этого не заслуживала?! Красавица, умница, ангел во плоти, чистейшее существо, безупречное во всех отношениях…

– Да-да, конечно… – пробормотал Хольг. Его пальцы несколько раз судорожно сжались, а лицо стало чуть заметно подрагивать.

«Старый идиот с больной печенью, – подумал он, невероятным усилием воли сдержав вспышку обжигающего гнева. – Что бы ты сказал, оказавшись на моем месте, увидев голую прыщавую задницу между раскинутых ножек этого самого ангела?»

– Вам досталось сокровище, а вы не уберегли его! Вы не додумались до самой простой, элементарной вещи, которая пришла бы в голову даже последнему деревенскому олуху: приставить к ней охрану! Будь в том доме хоть несколько стражников… Я и впрямь ненавижу вас! И буду ненавидеть всю жизнь, пока нахожусь на этой земле! Вы виновны в ее смерти, это так же верно, как если бы вы сами, своими руками задушили ее!

Хольг невольно вздрогнул.

– Ваше горе вполне понятно, граф, – переведя дух, с заметным напряжением в голосе сказал он. – Хотя, должен заметить, даже ее родители ни в чем меня не упрекали, более того – выражали соболезнования!

– Это их право! – отрезал Шруберт.

– Да, безусловно… Но, позволю напомнить, ведь у вас есть еще одна племянница, ее двоюродная сестра. Почему бы вам не принять участие в ее судьбе, не окружить заботой, не устроить брак с каким-нибудь достойным дворянином, наконец? Может, ваша боль тогда утихла бы.

– Вы еще смеете издеваться над моим горем?! – Хранитель Печати взглянул на Хольга с такой злобой, что, если бы взглядом можно было убивать, граф упал бы бездыханным. – Ведь вам, сударь, прекрасно известно, что девочка, потрясенная ужасной смертью кузины, отреклась от мирских благ и посвятила свою жизнь богам. Она ушла в монастырь, чтобы до конца своих дней молиться за упокой ее невинной души…

– Очень достойное решение! – воскликнул Хольг, приложив ладонь к сердцу. – Какое благородство, какая самоотверженность! Кстати, любезный граф, не подскажете ли, что это за монастырь и где он находится?

– Зачем вам это знать? – насторожился Шруберт. – Что вам нужно от бедной девочки?

Хольг, сделав паузу, снова отпил вина из кубка.

– Потрясающий вкус… – пробормотал он. – Жаль, что в монастыре таких напитков не подают. Сестры ведут жизнь праведную и умеренную, насколько мне известно. Пища – самая простая, без изысков и излишеств, вместо вина – вода.

– Я еще раз спрашиваю: что вам нужно от нее?! – грубо перебил его Шруберт.

Хольг, улыбнувшись, поставил кубок на скатерть.

– Так… кое-что ей вернуть.

– Что именно?!

– Одну вещицу. Маленькую, но дорогую и памятную. А заодно выяснить, где и когда она могла ее потерять.

– Какую… Какую вещицу?

– Вот эту! – внезапно рыкнул Хольг, выхватив из кармана колечко с рубином и поднеся его к самому лицу Хранителя Печати.

* * *

Бывший сотник Монк, спешившись и передав поводья торопливо подскочившему мальчишке, прошелся взад-вперед, чтобы размять затекшие ноги. Потом опытным и придирчивым взглядом осмотрел постоялый двор, прикидывая, можно ли здесь отобедать.

Пожалуй, вполне подойдет! Дом с виду крепкий, добротный, ограда точно такая же, и на дворе порядок, нигде нет ни оброненного мусора, ни просыпанной соломы, ни выплеснутых помоев. Сразу видно, что хозяин хорошо ведет дело и прислугу вышколил должным образом… А что это там, у самого входа, под навесом? Бывший сотник подошел поближе, всмотрелся. Слева какой-то непонятный знак: прибитый к стене деревянный треугольник, выкрашенный зеленой краской, лопнувшей во многих местах и вздувшейся пузырями от времени, а справа… Справа патент торговца третьей гильдии, под стеклом в деревянной рамке. То что надо!

Обедать в полуразвалившихся лачугах не следовало, – люди графа Хольга не нищие! – но и бросать монеты на ветер было недопустимо. Тем более когда сзади сопит и буравит его спину ненавидящим взглядом проклятый гаденыш, приставленный к нему в качестве то ли охранника, то ли шпиона… Остановись они в заведении второй гильдии – можно не сомневаться: наверняка настучал бы, что Монк не бережет господских денежек, ведет себя так, будто по-прежнему носит нашивки сотника… У-у-у, змея подколодная! Ох, знать бы раньше, как повернется судьба, – в два счета выкинул бы его со службы! За плохую выправку, за небрежность и нерадение, за то, что не вовремя встал в строй или не следит за оружием как должно… Да мало ли по какой причине сотник может выгнать рядового, ни перед кем не отчитываясь!

Или можно было перевести его в охрану фамильного замка Хольгов, подальше от столицы. Чтобы ноги его не было в Кольруде!

И все было бы в порядке. Молодой идиот, сгоравший от неразделенной страсти и ревности, не проболтался бы разбойничьему лазутчику, тот не залез бы в усадьбу, не попался бы в ловушку и не навлек бы на его седую голову несмываемый позор и бесчестье. Он, Монк, по-прежнему был бы сотником и в охотку развлекался бы с Вейлой. А теперь он стал жалким рядовым, и проклятый Гумар – чтоб ему пусто было! – занял его место, поселился в его доме… О Вейле же, ставшей его законной женой, и думать невозможно без жгучего стыда и отвращения, после того что сделал с ней по приказу графа… Если бы мог – извернувшись, плюнул бы в собственную рожу! Ну почему, почему все эти несчастья случились именно с ним?! Ведь он не самый худший человек на земле… Какая ужасная и обидная несправедливость!

Полный жалости к себе и бессильной ярости на злую судьбу, Монк грохнул кулаком в дверь, не рассчитав силу удара, и тут же болезненно скривился, потирая ушибленные костяшки.

Ему открыла невысокая, плотная женщина с широким обветренным лицом, в темно-коричневом платье, белом накрахмаленном переднике и таком же кружевном чепце.

– Что угодно господину: отобедать или взять комнату? Или и то и другое? – низким грудным голосом спросила она.

– Обед, голубушка! На двоих, – уточнил Монк, указав через плечо большим пальцем на молодого стражника. – И передай-ка хозяину, пусть распорядится насчет наших лошадей.

– А вот этого не передам, извините! – лукаво улыбнулась она.

– Почему? – недоуменно спросил бывший сотник.

– Потому что хозяина здесь нет.

– А где же он?

– Боги ведают! Может, когда и объявится…

Видя, как брови Монка поползли вверх, женщина рассмеялась:

– Да я, я хозяйка! Третий год как овдовела, сама за двором слежу. Встречу достойного человека – выйду за него, а нет – значит, не судьба… Проходите, почтенные гости! За лошадей не беспокойтесь – все сделают наилучшим образом.

* * *

Эйрис, осторожно отставив опустевшую рюмку – она так и шевелилась в пальцах, норовя выскользнуть и укатиться, – подперла ладонью подбородок и с нескрываемой любовью посмотрела на кучера, молодецки опрокинувшего очередной стакан вина. Вишневая наливка привела ее в то блаженное состояние, когда жизнь по-прежнему кажется светлой и радостной, но уже тянет поговорить о ее смысле.

– Хороший ты парень, я вижу! – заявила она заплетающимся языком. – И твой господин тоже, судя по всему, человек что надо!

– Да уж, не жалуемся, – охотно подтвердил кучер.

– Вот и мой господин был… Ох, какой это был прекрасный человек, если бы ты только знал! Таких уже нет и не будет… Вот скажи мне, где справедливость? У какого-нибудь паразита, злодея мерзопакостного, детишек – хоть отбавляй. И внуков к старости – пруд пруди, на радость да на утеху. А у господина барона всего одна… – новоиспеченная нянька, вовремя спохватившись (вишневая наливка, хоть и крепко ударила ей в голову, все-таки не совсем отшибла память и разум), договорила после едва заметной паузы: – крестная дочка! И у моего хозяина, райское ему блаженство, оба сыночка погибли! Такие были красавцы, такие… – Эйрис, не выдержав, всхлипнула.

– Ах ты, вот беда-то… – посочувствовал кучер. – Как же это случилось?

– Да в Великую Смуту, чтоб ей пусто было… То есть тем, кто ее затеял! Графы дерутся, что-то поделить все не могут, а другие страдают.

– Это уж точно! – кивнул кучер.

– Рыцарь-то наш был уже в годах, к тому же хромал, какой из него воин! А молодые господа просто помешались: отпусти да отпусти нас к сюзерену, к графу Сауорту то есть. И прославимся, и добычу привезем. Не то, не приведи боги, война без нас кончится, стыд-то какой…

– Эх… молодые, глупые!

– Хозяин и думать об этом запретил, даже пригрозил: не послушаетесь – прокляну! Вроде притихли, смирились… Где там! Все-таки не удержались, сбежали. Графу наплели, будто батюшка сам бы рад с дорогой душой встать под его знамя, да нога совсем не гнется, вот их вместо себя и послал. И в первом же бою… Ох, налей-ка еще, помянем их души!

– Госпожа Эйрис, может быть… не стоит? – осторожно возразил кучер. – Не сочтите за дерзость, но вы уже изрядно выпили…

– За них – стоит, за мальчиков моих дорогих… Наливай, не спорь!

* * *

Ригун несколько раз глубоко вдохнул, стараясь унять непонятно с чего возникшее чувство смущения и испуга. До назначенного времени оставались считаные минуты, вот-вот на пороге Тронного зала должен был показаться гофмаршал с длинным резным жезлом, чтобы трижды стукнуть им о пол и возгласить: «Член Тайного Совета, его сиятельство граф Хольг!»

Нельзя, невозможно было допустить, чтобы граф увидел в глазах Правителя хотя бы тень растерянности или, того хуже, страха. Он вызвал Хольга не за тем, чтобы смиренно молить его о помощи! О нет, он предстанет перед ним не просителем, а благодетелем. Правитель милостиво, в знак своего величайшего доверия и расположения, дарует графу то, о чем тот не смел бы даже мечтать. Он будет говорить с Хольгом безукоризненно вежливо, но не опускаясь до дружеской фамильярности; он возвысит его над другими членами Совета, но ни на секунду не поставит вровень с собою.

Ибо подданный и государь – совершенно разные понятия. Так ясно и четко указано в законах деда. Будь на его месте Норманн – именно так он себя бы и вел.

Только, к сожалению, он совсем не похож на Норманна…

* * *

На лицо Хранителя Печати невозможно было смотреть без брезгливой жалости: таким растерянным и униженным оно стало после того, как нездоровая желтизна сначала сменилась буроватым румянцем, а потом – мертвенной бледностью.

– Вам это и в голову не приходило, не так ли, любезный граф? – с плохо скрытой издевкой допытывался Хольг. – Ясное дело, как вы могли подумать, что монастырь, куда удалилась от мирской скверны несчастная девушка с разбитым сердцем, носит весьма оригинальное название: «Разбойничий приют», к примеру… Или «Священный вертеп»!

Шруберт, качнувшись на стуле, издал мучительный, протяжный стон.

– Я никак не мог понять: почему лицо этого младшего братца показалось мне знакомым, будто бы я где-то его видел! – усмехнулся Хольг. – И что же выяснилось, о боги! Какой скандал! Дочь графа Зеера, мужа родной сестры Хранителя Печати, то есть его родная племянница…

– Граф, прошу вас…

Шруберт, захрипев, схватился за сердце.

– Понимаю и сочувствую, такая новость подкосит кого угодно! – безжалостно продолжал Хольг. – Ваша племянница, сбежав из родительского дома, сделалась Малюткой – любовницей главаря разбойничьей шайки, убийцей и садисткой. Мой новый старший десятник рассказал немало интересного про ее привычки… Милостивые боги, и этому чудовищу я еще подарил кольцо в честь бракосочетания с ее кузиной! Вот это самое кольцо!

– Клянусь всеми святыми, я не знал! Я понятия не имел…

– Верю, но вашу участь это не облегчит. Как вы меня называли: чернокнижник, ученый сухарь, презренный торгаш? Ну, а вам, любезный граф, придется привыкнуть к прозвищу «Малюткин дядюшка»! Народ у нас, сами знаете, на язык злой, авторитетов не признает.

– Граф… – умоляюще простонал Шруберт.

– Мало того: вас почти наверняка исключат из состава Совета, причем в полном соответствии с законом. Согласитесь, что поступок вашей племянницы – позор и срам для всего дворянства Империи, а к дальней родне ее никак не отнесешь… Представляю, как обрадуются южане! Леман ни за что на свете не упустит такой возможности. А ваши сторонники будут просто шокированы подобной новостью и едва ли выступят единой силой.

Хранитель Печати, бессильно всхлипнув, закрыл лицо руками.

– Прямо по Священной Книге: «Какою мерою меряете, таковою же да будет и вам отмерено!» – сурово отчеканил Хольг. – Вы оскорбляли меня, использовали любую возможность, чтобы причинить мне зло, – и теперь вы в моих руках! Я могу опозорить и унизить не только вас, но и ваш род боги знают до какого колена…

Наклонившись к Шруберту, он тихо, почти шепотом, договорил:

– Но, если мы столкуемся, я могу и проявить великодушие!

* * *

Хозяин «Ласточки» осторожно, стараясь не произвести ни малейшего шума, вставил обратно кусочек дубовой панели размером не больше фаланги пальца взрослого человека. Потом с ловкостью, почти невероятной для такого крупного, мускулистого человека, он выбрался из потайной каморки, примыкавшей к зале для особо важных персон, и так же бесшумно закрыл дверцу, полностью слившуюся с общим фоном обшивки. Лицо его оставалось абсолютно непроницаемым, и ни один сторонний наблюдатель не догадался бы, какая буря чувств бушевала в груди Кайенна.

Можно было, конечно, запереться в собственной спальне, расположенной прямо над залой, и подслушивать оттуда – для мага его уровня это не проблема. Но пришлось бы потратить лишнее время на совершение ритуала. А он инстинктивно почувствовал, что будут обсуждаться очень важные дела, и не хотел упустить даже самой мелкой детали…

Предчувствие, как всегда, не обмануло хозяина гостиницы.

Посольство любой страны купило бы у него только что подслушанную информацию, не раздумывая и не постояв за ценой. Особенно расщедрился бы граф Геро Деспас, справедливо рассудив, что королю Торвальду Карнсену это знать просто-напросто необходимо…

Граф Леман – наместник провинции Коунт и лидер партии южан – осыпал бы его золотом с ног до головы… А потом либо отпустил бы с миром, либо приказал бы казнить и забрать назад деньги – если, к несчастью для Кайенна, пребывал бы в дурном настроении из-за вздутия живота или желудочных колик (обжорство графа давно уже стало легендарным).

Само собой, этот приказ стал бы последним в жизни разжиревшего властолюбца: такого мага ой как непросто одолеть, сколько стражников на него ни натрави. И безнаказанной подобную дерзость он бы не оставил… Все равно потом надо будет прятаться, менять имя и внешность, так почему бы не поквитаться с обидчиком на прощание!

Особенно потому, что менять привычный образ жизни пришлось бы не только ему, но и дочке… Пока что им очень неплохо помогало его прозвище: «Не такой, как все»! Тысячу раз был прав покойный батюшка, наставлявший: если ты хочешь остаться незамеченным, привлеки к себе как можно больше внимания… Ну, кому придет в голову, что хозяин гостиницы, расположенной в самом центре столичного города, чудаковатый, эксцентричный и прижимистый, готовый удавиться за лишний серебряный талар, на самом деле – могущественный маг?!

Поэтому пусть граф Леман и дальше остается в неведении… Слишком велик риск.

Правитель Ригун тоже не поскупился бы на награду, долго сокрушаясь, до каких же пределов дошла человеческая подлость и низость, и со слезами на глазах говоря, как он благодарен этому доброму человеку, явившемуся с предостережением. Подумать только, чуть не пригрел змею на груди, чуть не вручил коварному негодяю собственную судьбу, а также судьбу семьи и всей Империи!.. Или, может, не поверил бы и велел убираться прочь, с презрительной усмешкой заметив: конечно, ему далеко до деда, но он, хвала богам, не настолько глуп, чтобы верить гнусной клевете на честного, благородного дворянина, единственного члена Тайного Совета, который в полной мере соответствует своему высокому званию! Или вообще приказал бы схватить и подвергнуть допросу с пристрастием: кто такой, кем подослан, с какой целью пытался оклеветать и опорочить его сиятельство графа Хольга… Тоже вполне возможный вариант.

Разумеется, мстить Правителю он бы не стал: Ригун хороший человек. Просто исчез бы в туманном облачке прямо на его глазах…

О боги, ну почему, почему вы не дали этому хорошему человеку хоть немного качеств, необходимых Правителю? Пусть малую толику того, чем в избытке обладал его дед?

Он тяжело вздохнул, вспомнив собственного деда – спокойного, добродушного человека с величественной осанкой и морщинками в уголках добрых, проницательных глаз, который очень любил качать его на колене, напевая песенку… И то, что от него осталось, когда вопящая толпа наконец-то отхлынула от тела…

А может, все-таки предупредить Ригуна? Послать грамоту, подписанную чужим именем, например…

Кайенн медленно покачал головой. Когда на кону судьба целого государства, сентиментальность не просто неуместна – преступна. И если его глава не хочет или не может проявить необходимую твердость – он должен освободить трон.

Империи нужен другой Правитель. И его имя он узнает сегодня вечером.

Глава II

Майя, законная супруга дворецкого Ральфа, всю жизнь безропотно исполняла заповедь Священной Книги: мужчина – хозяин в доме, а жене надлежит внимать каждому его слову так, словно это Божье откровение. Точнее, у нее хватало ума делать вид, будто она ее исполняет, а Ральф, соответственно, был достаточно разумен, чтобы не требовать большего, прекрасно понимая разницу между женой и прислугой, – к их полному взаимному согласию. Тем более что жаловаться на жизнь Майе было бы просто грешно: граф щедро платил своему преданному дворецкому, семья ни в чем не испытывала нужды, питалась с господского стола, занимала несколько просторных комнат недалеко от апартаментов самого графа – и в загородной усадьбе, и в фамильном замке. Что еще нужно людям неблагородного происхождения, чтобы искренне возносить хвалу богам за такие милости? Потому-то Майя старалась как можно терпимее и снисходительнее относиться к недостаткам мужа, среди которых на первом месте была неуемная педантичность, дошедшая в последний год до крайнего занудства.

– Наши предки больше ста лет жили под одной кровлей с графами Хольгами! Потому что они всегда были не только честными и преданными, но и аккуратными! – не уставал распекать домочадцев Ральф, требуя, чтобы каждая вещь имела только свое, раз и навсегда отведенное место, а любая пылинка безжалостно уничтожалась в ту же секунду, когда ее обнаружат.

Жена согласно кивала, всякий раз изображая на лице вежливое внимание к словам мужа и даже некоторый испуг: она знала, что для него это так же важно, как для юной красивой девушки – комплимент. Почему бы не доставить супругу невинное удовольствие?

Ведь ему, несчастному, столько пришлось вынести за этот самый год…

Никому, ни единой живой душе (даже священнику на исповеди) она не призналась, что произошло в ту ночь, когда Ральф снова разбудил и перепугал ее диким, нечеловеческим криком. А потом, с немалым трудом успокоившись и снова погрузившись в глубокий сон, внезапно произнес несколько бессвязных фраз, после которых ей все стало понятно…

Потому что она отчетливо разобрала слова: «Ваше сиятельство», «Пощадите ее», «Не надо» и «Уберите кинжал, сжальтесь!».

Никакие разбойники не вламывались в охотничий домик. Все, что там произошло, сделали два человека: сам граф и ее муж.

До утра она не смогла сомкнуть глаз, беззвучно шепча молитвы. Ужасная новость буквально раздавила ее, но все же не настолько, чтобы лишить здравомыслия. И Майя дала себе клятву держать рот на замке, ведь если мужу станет известно, что она узнала правду, ее участь будет очень незавидной.

Конечно, Ральф любит ее, но у него нет секретов от графа. А Хольг вряд ли пощадит женщину, узнавшую его страшную тайну. Уж если он не пощадил даже ту, которая была смыслом его жизни…

Ох эти мужчины! Мнят себя самыми умными, а не в состоянии увидеть и почувствовать то, что без труда бросится в глаза любой женщине. Ее Ральф тоже долго отказывался поверить, что графиня наставляет рога своему господину и повелителю. Когда она в первый раз завела об этом разговор, муж прикрикнул на нее, приказав выбросить из головы глупости, подобающие разве что рыночной торговке или крестьянке, но никак не жене графского дворецкого. А потом еще хуже: бессовестно намекнул, что в ней, Майе, говорит обыкновенная бабская зависть к ослепительной молодой красавице.

– Небось, тайком влюблена в его сиятельство, вот и бесишься, что его сердце занято! – со снисходительной улыбкой заявил он, не подозревая, как был близок к тому, чтобы получить по голове каким-нибудь увесистым предметом.

Только богам известно, чего ей стоило равнодушно пожать плечами: мол, не веришь – так не верь, твое дело. И нельзя было даже вволю нареветься в спальне, когда он ушел, – пришлось спрятать лицо в подушку и изо всех сил сдерживать рыдания, чтобы не услышали дети.

Граф Хольг был кумиром тысяч женщин Империи, готовых на все, лишь бы обратить на себя его внимание, и законная супруга его дворецкого также входила в их число. Элементарная логика должна была подсказать Майе, что ее безумные мечты так и останутся мечтами, что их разделяет пропасть невероятной ширины и глубины, что она и в молодости-то не могла похвастаться красотой и стройностью, а теперь, после долгих лет замужества и двух родов… Но где и когда, скажите на милость, страстно влюбленная женщина прибегала к логике?!

Разительный контраст между нею и молодой хозяйкой ранил ее в самое сердце. С маниакальным упорством Майя пыталась найти во внешности графини хоть какой-то изъян, но все было тщетно. А хуже всего было то, что граф даже не пытался скрыть своего обожания, бросая к ногам жены все новые и новые дары, ставшие особенно щедрыми после рождения сына. Он был пьян от любви и счастлив – беспредельно, безмерно. Взгляд же любящих и молящих глаз Майи встречал с вежливым равнодушием.

Ей оставалось только принимать ласки мужа, крепко зажмурившись и представляя, будто она в объятиях Хольга…

Ральф, не подозревая об этом, относился с нескрываемым уважением к целомудренной застенчивости своей супруги, успевшей родить ему двух детей, и считал, что ему очень повезло. С такой женой можно не волноваться за свою честь! Если бы еще ей в голову не приходили совершенно нелепые, абсурдные подозрения… Впрочем, у любого человека есть недостатки, а у женщины – тем более. Надо быть снисходительным. Но предупредить, чтобы держала язык за зубами, нужно непременно.

– Учти: если до графа дойдет, что ты болтаешь про его жену, – быть беде! – строго сказал дворецкий Майе после того, как она в очередной раз дала волю своим фантазиям, уверяя, будто это «настолько бросается в глаза, что не заметят только слепые». – Из-за твоего длинного языка мы можем лишиться всего, это-то ты понимаешь?!

– Но я никому, ни единой душе, ни полслова… Только тебе!

– Слава богам и всем святым, хоть на это у тебя хватило ума! – с иронией и нескрываемым облегчением воскликнул муж. – Может, ты еще узнала, с кем графиня изменяет его сиятельству?

– А чего тут узнавать-то?! – рассердилась Майя. – У них на лицах все написано, как на пергаменте!

Услышав имя прелюбодея, Ральф на мгновение остолбенел, выпучив глаза. А потом, согнувшись и обхватив руками трясущийся живот, даже не заплакал – просто зарыдал от хохота.

– Тоже мне, нашла любовника для графини! С такой прыщавой рожей! – простонал дворецкий, кое-как придя в себя и вытирая платком слезы.

– Рожа в этом деле не главное! – разозлившись по-настоящему, фыркнула Майя и хлопнула дверью спальни.

Ральф тяжело вздохнул. О боги, как вразумить женушку, чем выбить бредовые мысли из ее головы?! Будь он деревенским мужиком или ремесленником, долго бы не раздумывал. Ремень всегда под рукой, а если «вразумление» должно быть особо впечатляющим, можно нарезать и несколько подходящих веток – длинных и хлестких. Очень просто и очень эффективно. Но он-то не безграмотный мужлан, а дворецкий графа Хольга! К тому же он любит жену… Нет-нет, тут нужно действовать терпеливо и деликатно. «Будь терпим и снисходителен к недостаткам ближнего» – так учит Священная Книга. А уж ближе жены никого нет.

Однако в той же Книге ясно сказано: «Порою мудрость глаголет устами немудрых и глупый может посрамить умного»! А то, что женщина изначально уступает мужчине в уме, не подлежит обсуждению. Неужели все-таки…

Нет-нет, ведь ясно сказано же: «глупый», а не «глупая»!

Но почему тогда ее слова вызвали смутную, непонятную тревогу? Пожалуй, лучше все-таки проследить за графиней и мальчишкой-секретарем… Просто так, для собственного успокоения. Ну, и чтобы лишний раз убедиться в превосходстве мужского ума над женским, естественно.

* * *

В придорожной гостинице все дышало домашним теплом и уютом, и бывший сотник одобрительно кивнул, посмотрев на хозяйку. Он хотел похвалить ее, но промолчал, потому что именно в это мгновение его мысли устремились по неожиданному руслу:

«Не красавица, конечно, но и не уродина. И явно при деньгах, дело-то хорошо налажено, видно по всему. Сама ведь говорила: если встречу достойного человека…»

Почему бы и нет, тысяча демонов? Прежнего звания ему уже не видать как своих ушей, а служить рядовым и каждый день встречать множество свидетелей своего позора просто невозможно, это вынес бы только святой великомученик. Значит, от графа Хольга придется уйти. А поступить на службу к кому-то другому в его годы нереально: кто возьмет пожилого человека, когда от молодых нет отбоя! Хвала богам, за долгие годы он скопил изрядную сумму, вопрос заключается лишь в том, как ею распорядиться.

Открыть какое-то свое дело? Очень рискованно! Монку хватало ума понимать, что он неплохой исполнитель, но никуда не годный организатор. Как ни печально признаваться в этом, граф сказал сущую правду: его сотник занимал свою должность только из-за преданности и былых заслуг. Можно в два счета спустить все накопления, и что тогда? Сгорая от позора, просить милостыню на церковной паперти или выклянчивать пенсион у бывшего господина?

А если даже и не спустишь, если вдруг начнешь получать доход – тут же нагрянут ребята из Четырех Семейств и обложат данью. Раньше-то ему не было до них дела, а теперь…

Монк, откинувшись на высокую спинку крепкого, тяжелого стула, еще раз осмотрел трапезную комнату. Бревенчатые стены украшали незатейливые, но приятные на вид безделушки из тонких разноцветных прутьев и соломы. Пол был чисто выметен и кое-где устлан плетеными циновками, с потемневших от времени потолочных балок свисали плетенки лука и чеснока, в дальнем углу рядом с дверью виднелась икона святого Ноэля – покровителя путников, – исполненная не слишком умелым мастером, судя по неправильным чертам лица и излишне ярким краскам… Потом бывший сотник будто случайно задержал взгляд на хозяйке, скользнув глазами по ее фигуре.

Женщина крепкая и работящая, сразу видно. Не какая-нибудь болезненная цыпочка – есть за что подержаться! Конечно, ни скульптору, ни живописцу она бы не приглянулась, ну а ему в самый раз… Лишь бы избавиться от Вейлы!

Господин, отправляя его в дорогу, говорил сухо и властно, как и подобает начальнику:

– Я даю вам шанс заслужить мое прощение. На прежнюю должность вы не вернетесь, об этом и не мечтайте, но сможете обрести свободу. Узнайте то, что меня интересует, и я прикажу расторгнуть ваш брак.

– Ваше сиятельство… – еле пролепетал Монк, не в силах поверить своему счастью.

– Но имейте в виду: если вы сообщите мне неверные сведения, если хоть что-то исказите – случайно или по злому умыслу, – и я об этом узнаю (а я узнаю обязательно) – тогда, клянусь всеми святыми, вы пожалеете, что вообще родились на свет. Вам ясно?

– Ваше сиятельство, да чтобы я… чтобы мне…

– Это не угроза, а честное предупреждение, – слегка улыбнулся Хольг, и бывший сотник невольно вздрогнул, почувствовав, как по спине поползли ледяные мурашки. – Как говорится в Священной Книге, «человек слаб и подвержен искушению». Вот я и стараюсь спасти вас от искушения. А чтобы спасение было надежнее, а дорога – безопаснее, я дам вам напарника… – Граф, после небольшой паузы, договорил с усмешкой. – Причем такого, с кем вы при всем желании не сможете сговориться… Желаете что-то спросить перед отъездом?

– Ваше сиятельство… – набравшись храбрости, промямлил Монк. – Я, упаси боги, не смею сомневаться в ваших словах, только ведь обряд-то был совершен по всем правилам! Как же вы сумеете…

– Не беспокойтесь, сумею. Отец Нор, мой нынешний духовник, по рассеянности не сразу заметил, что дверь камеры была крепко заперта.

– Ура! – не сдержавшись, ликующе возопил Монк и тут же осекся, испуганно заморгал глазами.

Действительно, по законам Империи во время венчания двери церкви или иного помещения, где свершается таинство, должны быть открыты настежь – чтобы любой желающий мог зайти и заявить, по какой причине оно не может состояться (если, конечно, знает эту причину). Запертая дверь послужит веским доводом для признания брака недействительным.

Точнее, если бы он сам подал прошение о разводе, архиепископ Кольрудский мог бы и не признать этот довод веским. Но прошение, подкрепленное пожеланием его сиятельства, – это совсем другое дело.

– Не радуйтесь раньше времени! – наставительно сказал граф. – Сначала выполните то, что вам поручено. Еще вопросы есть?

– Только один, ваше сиятельство. Клянусь, я сообщу все в точности, что смогу узнать, словечка от себя не прибавлю и не убавлю! Но осмелюсь спросить: вы подозреваете Гумара в чем-то… – Монк замялся, подбирая подходящее слово, – в чем-то нехорошем?

Граф медленно покачал головой и презрительно усмехнулся.

– Не сомневаюсь, вам очень хотелось бы услышать утвердительный ответ… Не надо, не возражайте: хотелось бы, я вас насквозь вижу, любезный! Нет, я ни в чем его не подозреваю. А вот вам следовало бы сказать: «господина Гумара», ведь он – ваш начальник.

Монк вспыхнул и стиснул зубы, чтобы сдержать страдальческий стон.

– Но разумная предосторожность никогда не помешает, – уже более мягким голосом продолжил Хольг. – Тем более что речь идет о будущем воспитателе моего сына и наследника… Ну, что вы так выпучили глаза? Да, я решил назначить Гумара воспитателем молодого графа и объявлю об этом сразу после его выздоровления. Ступайте и постарайтесь управиться так скоро, как только сможете!

Бывший сотник не помнил, как выбрался за дверь. Его терзала мучительная, бессильная ненависть вкупе с бешеной завистью.

Стать воспитателем графского сына – такую великую честь оспаривали бы друг у друга самые прославленные бароны и рыцари Империи. А кого выбрал граф?! Ничтожного простолюдина-выскочку! Мало ему, подхалиму и приспособленцу, что стал сотником и выжил его, Монка, из собственного дома, теперь еще будет носить гордое звание «личный наставник его сиятельства графа Хольга-младшего»…

Нет, это просто невозможно, невыносимо! Увольняться со службы, и как можно скорее! Только бы получить развод и сразу после этого навсегда распрощаться с Кольрудом. Говоря откровенно, он за долгие годы так и не смог привыкнуть к его соленому морскому воздуху, густо смешанному с запахами рыбных рынков… То ли дело здесь: хрустальная чистота, всю жизнь дыши таким – не надышишься.

Надо тотчас же, не откладывая, намекнуть хозяйке, что «достойный человек» наконец-то появился, а дальше уже все зависит только от нее… Только бы как-нибудь избавиться от мерзкого соглядатая, а то ведь наверняка настучит, что бывший сотник обделывал свои делишки, пустив господские интересы побоку. Улучить минуту, когда отлучится в нужное место, что ли…

Из распахнутой настежь двери, ведущей в кухню, доносились такие упоительно вкусные ароматы, что Монк сглотнул набежавшую голодную слюну. Точно так же пахло и в поварне, где его ждала Вейла… Знала бы она, бедняжка, чем он ей отплатит за ее ласки!

Не сдержавшись, бывший сотник стукнул кулаком по столу. Довольно! Сколько можно терзать себя, презирая и ненавидя! Уже лучше исполнить графскую волю в точности и получить свободу.

– Сию минуту, почтенные гости! – заторопилась хозяйка, неверно истолковав его жест как проявление нетерпеливого недовольства. – Уже несу!

– Нет-нет, голубушка, не спеши! – с притворной любезностью отозвался Монк, решив ковать железо, пока горячо. – Не приведи боги, споткнешься, упадешь… Мы подождем, не велики господа.

Сидевший напротив стражник скривился, будто почуяв гнилостный запах, и чуть слышно пробормотал:

– Ну, ты и скотина!

– Как смеешь?! – прошипел бывший сотник, стиснув кулаки.

– Смею! Видел бы свою рожу – прямо как кот у миски со сметаной! Глазищами так ее и раздевал! Постыдись, ты ведь теперь женатый, сукин сын!

– А тебе-то что за дело?! – не выдержав, Монк повысил голос, и люди за соседними столами удивленно оглянулись в его сторону.

– Заполучил Вейлу, так не смотри на других баб! – заскрипел зубами побагровевший стражник.

Монку многое хотелось сказать, но тут подоспела хозяйка с двумя глиняными блюдами, над которыми клубился пар. Волей-неволей пришлось изобразить на лице самое радушное выражение и рассыпаться в похвалах.

– Так вы же еще не попробовали, почтенный! – удивилась простодушная селянка.

– А я по запаху сужу, он такой вкусный! – улыбнулся Монк.

– Вот именно! – с еще более широкой улыбкой вступил в разговор молодой стражник. – Когда его жена Вейла готовит, ароматы точно такие же, она стряпуха отменная и вообще хозяйка хоть куда.

Бывший сотник мысленно от души пожелал ему подавиться бараньей костью.

– Иной муж радовался бы, а этому все не по нраву, – неумолимо продолжал стражник. – На днях так ее отстегал, чуть дух не испустила! Клочка целой кожи не осталось ни на спине, ни на заднице.

– Кх-хммм! – закашлялся побагровевший Монк.

– Милостивые боги! – испуганно воскликнула хозяйка, ставя блюда на столешницу. – Чем же она провинилась, бедняжка, за что так сурово-то?

– А ни за что! Просто злость на ней сорвал, – с притворно-укоризненным видом отозвался молодой негодяй. – Его разжаловали с позором, из сотников в рядовые. Ну, обидно, конечно, захотелось отвести душу… На нашем брате-стражнике уже рискованно, можно и по морде получить, а жена-то сдачи не даст!

– Ах ты гаденыш! – не выдержав, рявкнул Монк. – Ничего я на ней не срывал, ни злости, ни обиды! Меня мешаешь с грязью, а сам-то ничем не лучше! Кто со мной на пару…

Он, побагровев, закашлялся: от бешеной злости перехватило дыхание. Слова «порол ее по приказу графа» так и не слетели с языка.

Как по команде в трапезной стихли голоса, стук ложек и приглушенное чавканье, и посетители повернулись к ним: кто с неподдельным интересом, кто с осуждением.

– Кушайте на здоровье! – сухо промолвила хозяйка и, презрительно фыркнув, пошла обратно на кухню, всем своим видом выражая негодование.

– Спасибо, голубушка! – улыбнулся молодой стражник и начал с большим аппетитом, громко причмокивая, поедать тушеную баранину.

Только страх перед грозным графом удержал бывшего сотника, уже схватившегося за края блюда, от того, чтобы швырнуть горячую дымящуюся массу в рожу сотрапезника. Пока поручение господина не выполнено, нельзя давать волю эмоциям. Надо пересилить себя и подождать.

Вот потом этот щенок жестоко поплатится за свою дерзость. И особенно за то, что разрушил его замысел, такой ясный, логичный и заманчивый.

* * *

Обширная поляна, раскинувшаяся недалеко от нависавшего над непролазной лесной чащей скалистого кряжа, была густо усеяна огромными валунами. Так показалось бы невнимательному путнику, случайно забредшему сюда, – тем более что сейчас как раз были сумерки, быстро сменявшиеся ночной тьмой. (В земле драконов то ли по какому-то необъяснимому капризу природы, то ли по желанию Небожителей сутки делились ровно надвое, и это была не единственная странность: само понятие «времена года» тут отсутствовало.)

Так что ошибка была бы простительной и легко объяснимой. Особенно если учесть, что во время контакта с Небожителями любому добропорядочному дракону полагалось замереть, сжавшись в комок, закрыть глаза, втянуть, насколько возможно, голову в плечи и сложить крылья… и вообще, стараться даже не дышать, всячески подчеркивая торжественность момента и свою собственную незначительность. Дабы Небожители, упаси Светлые Чертоги, не заподозрили никого из присутствующих в непочтительности и высокомерии или того хуже – в неподобающих мыслях и сомнениях по поводу их существования.

Точнее, в контакт с ними входил только вождь. А остальным самцам стаи полагалось брать с него пример. Самок же вообще не допускали к столь важному и ответственному обряду: не женское это дело, пусть лучше с дракончиками возятся.

По могучему телу Бруна пробежала судорога, его плотно прикрытые массивными кожистыми складками глаза широко раскрылись и полыхнули ослепительно-алым огнем. Это был знак того, что контакт благополучно завершен и что воля Небожителей сейчас будет доведена до всех членов стаи.

Вот тут недотепе, на свою беду забредшему на драконье сборище, полагалось бы сначала остолбенеть на пару секунд, потом испустить дикий вопль и помчаться наугад в темноту, не разбирая дороги, с бешено колотящимся сердцем и вставшими дыбом волосами… Но это было исключено: двуногие сюда не только не забредали, но и не могли забрести. Даже чисто теоретически. Невидимый, но могучий барьер, построенный в бесконечно далекие времена кем-то из Небожителей, надежно оберегал драконий народ от непрошеных визитеров. Сами драконы могли при необходимости его преодолеть, если искали приключений или добычи за пределами родной земли или если приходил вызов от двуногих с напоминанием об очень давней, но бесценной услуге, оказанной драконам их предками, которую до сих пор приходилось отрабатывать… Люди же – никогда. Пытались бессчетное количество раз (ибо как искателей приключений на то место, откуда у дракона растет хвост, так и просто жаждущих опорожнить драконьи сокровищницы было предостаточно), но невидимая сила властно отбрасывала их, попутно нагоняя такой необъяснимый и панический ужас, что даже самые отчаянные храбрецы удирали без оглядки…

Матерый, в расцвете лет и сил дракон, казавшийся угольно-черным в сгустившихся сумерках (хотя Брун был лишь темно-серым, с отдельными коричневыми пятнами), неторопливо обвел взглядом стаю, выдержал хорошо рассчитанную паузу, словно пытался прочитать мысли собратьев и определить, пришли ли они в должное смирение и в достаточной ли мере прониклись торжественностью момента.

– Братья-драконы! – наконец произнес он. – Небожители, вкушающие плоды безмерных заслуг своих в Светлых Чертогах, моими устами велят вам: слушайте и повинуйтесь!

– Слушаем и повинуемся! – раздался довольно слаженный хор, в котором смешались и высокие, дребезжащие от волнения теноры молоденьких новичков, впервые получивших право участвовать в собрании, и спокойные, уверенные баритоны опытных самцов, и хриплые басы старых, все повидавших драконов.

По поляне словно прошел могучий вихрь, деревья, задрожав, зашумели ветвями, кое-где посыпались листья.

Традиционные слова предупреждения и ответа были сказаны. Теперь можно было приступать к главному.

* * *

Граф Хольг шел за гофмаршалом, держась в трех шагах сзади, как полагалось по дворцовому этикету, стараясь приноровиться к его неторопливой, размеренной поступи.

А сделать это было непросто: ведь больше всего на свете ему хотелось пуститься в пляс. Злейший враг только что стал союзником – пусть по принуждению, из страха, но это только к лучшему. Чувство дружбы или благодарности преходящи, их легко забыть, а вот страх куда надежнее…

– Какие у меня гарантии? – дрожащим голосом спросил Шруберт, когда они обговорили все до мельчайших подробностей.

– Мое слово! – спокойно и твердо ответил Хольг. – Если вы исполните обещанное, то ни одна живая душа не узнает о вашем позоре.

По лицу Хранителя Печати было видно, что он далеко не в восторге и предпочел бы нечто более весомое, чем устные заверения… Но возразить он не посмел. Безоговорочная капитуляция потому и называется безоговорочной, что побежденный сдается на милость победителя безо всяких условий.

Гулкое эхо шагов пожилого гофмаршала – слегка шаркающих, негромких, и графа – четких, уверенных – разносилось по коридорам дворца. Очередной поворот, последний перед Тронным залом, резкий, безупречно отработанный сдвоенный удар – дежурные телохранители Правителя пристукнули древками алебард, приветствуя высоких особ, – и вот знакомая двустворчатая дверь, открывавшаяся перед ним множество раз…

Но открывали в ней только одну створку – согласно законам Норманна, обе створки распахивались только перед Правителем.

Ничего, ждать осталось недолго…

А гофмаршалом он сделает своего верного Ральфа. Даже если для этого придется изменить пару законов.

* * *

Объявление мужа, что сегодня к обеду пожалует гость, изрядно удивило Майю, ведь она никого не ждала. (Пунктуальный до мелочей дворецкий всегда предупреждал жену о таких событиях заранее.) Когда же было произнесено его имя, бедняжка не на шутку испугалась, с трудом удержавшись от желания приложить ладонь ко лбу супруга: не заболел ли.

Поскольку нового старшего десятника графской стражи Ральф до сего дня именовал не иначе как злодеем, висельником, каторжником, извергом рода человеческого и искренне удивлялся непостижимому великодушию господина. Принять на службу разбойника, да еще доверить ему такую ответственную должность! Поистине, то ли он уже стар и ничего не понимает, то ли господин, не приведи боги, слегка повредился в уме от постигших его переживаний.

– Да, он был разбойником, но ведь искупил свою вину! – пыталась втолковать мужу Майя. – Рассказал, что задумали его дружки, помог заманить их в ловушку…

– Не пригрози ему Гумар пытками, ничего бы он не рассказал! – убежденно качал головой Ральф. – Рта бы не раскрыл, мерзавец!

– Но ведь Гумар и не заикался о пытках!

– Да уж, конечно… Это он графу наплел, будто договорился с пленным по-хорошему. Цену себе набивал: дескать, правильно сделали, ваше сиятельство, что сотником меня назначили, вот какой я умный да способный, в два счета развязал злодею язык, и безо всякого насилия, одними уговорами!

– Почему ты так думаешь?

– Потому что иначе и быть не могло! По-твоему, он в самом деле рискнул бы выставить разбойника из усадьбы – ступай, мол, голубчик, на все четыре стороны?! Да какой человек в здравом уме решился бы на это? Ведь он же знал: граф не простит, а плетьми и штрафом не отделаешься – тут или топор, или веревка! Неужели сама не понимаешь?

– Понимаю. И все же я уверена: Гумар не солгал, он в самом деле договорился с ним по-хорошему…

– О боги! Какая только глупость не придет в голову бабам! И ведь скорее лопнут, чем признают свою неправоту!

– Ну, знаешь ли… – Майя чуть не поперхнулась от негодования.

Как ей хотелось выкрикнуть прямо в лицо мужу: «Про графиню ты тоже говорил, что я схожу с ума, что мне все только мерещится! Ну, и кто оказался прав?!» Но клятва, которую она дала себе в ту ужасную ночь, заставила придержать язык.

– Знаю! – отмахнулся Ральф. – И пословицу «Как волка ни корми, он в лес смотрит» тоже знаю. Из волка никогда не выйдет сторожевого пса, а из разбойника – честного человека. Предаст, негодяй, при первой возможности предаст, чует сердце! Или украдет чего и сбежит, ищи потом по всей Империи… Раскается его сиятельство в своем великодушии, горько раскается, да поздно будет.

Никакие доводы на Ральфа не действовали, и Майя оставила свои бесплодные попытки. Тем большим было ее потрясение.

– Ты не шутишь? – на всякий случай спросила она.

– Разве я похож на шутника? – недовольно сдвинув брови, ответил вопросом на вопрос муж.

Майя, изрядно озадаченная и сбитая с толку, решила больше ничего не спрашивать и отправилась распоряжаться насчет обеда. По дороге она запоздало спохватилась: надо же было уточнить, сколько перемен блюд требуется для нежданного гостя, а главное – готовить ли кушанье из говядины, как было всякий раз, когда они принимали у себя Монка. Но возвращаться к мужу и снова выслушивать его ворчливые придирки и обидные рассуждения про бестолковых женщин, не способных ни на что без чуткого мужского руководства, ей совершенно не хотелось. Немного поразмыслив, она решила ограничиться самым минимумом, чтобы только не нарушать приличий и не равнять нынешнего временного сотника со старым: этот самый Трюкач всего лишь старший десятник, более высокую должность занимает из-за тяжелой раны начальника. Невелика персона, нечего переводить на него говядину.

С другой стороны, потчевать гостя дешевым мясом для простонародья, уплетая за тем же столом более дорогое (они-то с Ральфом, к великой зависти стражников и прочей прислуги, вволю балуют себя говядиной, положение дворецкого его сиятельства дает свои преимущества), просто немыслимо. С гостем нельзя так поступать, даже если он – бывший разбойник. Значит, к столу подадут баранину, хоть муж терпеть ее не может.

Майя мстительно усмехнулась, представив выражение лица своего благоверного.

«При постороннем-то он промолчит, шуметь не станет. А если потом раскричится, скажу ему: сам виноват, надо было приказать толком, подробно! Все время же твердишь, что женщины глупые, своим умом ни до чего не доходят…»

* * *

Брун заворчал, выпустив слабую струю огня – в знак солидарности с членами стаи.

– Я хорошо понимаю вас, братья-драконы! Наглость двуногих возмутительна, просто беспредельна. Но что с них взять, с этих слабых, беспомощных существ? Их собственные Небожители поскупились, не наделив их ни чешуей, ни могучими хвостами, ни крыльями! Я уж не говорю о нашем главном оружии – огненном дыхании! Вот им и приходится просить у нас помощи…

– Вождь называет бесцеремонный приказ «просьбой»! И хочет, чтобы мы помогли этим наглецам! Слышали вы что-то подобное, братья? – раздался ехидный, скрипучий голос, и Брун, еще не повернувшись в ту сторону, откуда он донесся, уже знал, кому он принадлежит. Ну конечно же, это не утерпел Хаук!

Серебристо-серый дракон стал его ярым ненавистником еще в те далекие дни, когда они, молодые самцы, войдя в пору возмужания и обезумев от неизвестного прежде буйства гормонов, сражались за благосклонность первой красавицы Корры, отпугивая конкурентов. Главным образом – глазами, шипением и угрозами, но порой доходило до когтей и клыков. Брун взял верх, доказав, что у него не только хорошо подвешен язык (ехидные стишки, в которых имя соперника удачно рифмовалось со словом «паук», привели стаю в неописуемый восторг), но и с настоящим оружием все в порядке. А поскольку и сама девица отнюдь не возражала, скорее наоборот… надо ли удивляться, что родители молодых людей быстро столковались и драконья свадьба была сыграна по всем правилам?

Накануне нее случилось неслыханное дело: счастливого жениха попытались загрызть. Не в честном бою, даже не в глупой драке, а предательски, ночью, напав сзади. Мало того, покушавшимся оказался гостивший в стае чужой дракон – уж такого позорного нарушения всех мыслимых и немыслимых правил не припоминали даже старики.

Бруна спасла его огромная сила. Ну, и отменная реакция, конечно. И еще что-то необъяснимое… Некоторые драконы, неизвестно откуда нахватавшиеся мудреных словечек, называли это «интуицией», ну а Корра была свято уверена: жениха спасла ее любовь!

Он был не настолько глуп, чтобы возражать… И жалел только об одном: что у презренного негодяя, поправшего освященный веками обычай гостеприимства, не хватило сил ответить на его вопрос, выдохнув имя нанимателя. Из разорванного горла вылетел только хрип, в котором при большом желании можно было, конечно, разобрать слог: «Ха»… Но второй слог произнесен так и не был, а подозрения и даже уверенность – это еще не доказательство.

– Брат Хаук подвергает сомнению мои слова? – Брун с хорошо наигранным возмущением приподнялся с травы, и светло-алый огонь его глаз угрожающе потемнел, приняв пурпурный оттенок. – Он думает, что я передаю волю Небожителей неправильно, умышленно вводя свой народ в заблуждение?

Раздался довольно дружный ворчливый рокот: драконы выражали солидарность с вождем и негодовали по поводу столь наглого и неуместного поведения. Хаук своим несносным характером и спесью всем давно осточертел, и даже те, кто в мыслях метил на место Бруна, случись им выбирать между ними двумя, без колебаний «прокатили» бы серебристого зануду.

– Ничего подобного, ни в коем случае! – столкнувшись со столь явно выраженным общим осуждением, заторопился Хаук. – Я всего лишь, как и все, был возмущен новым тре… то есть новой просьбой, больше похожей на требование!

– Я тоже возмущен, брат Хаук, – внушительно проговорил вождь. – Но тем не менее слежу за своими словами… Хорошо, будем считать это недоразумение исчерпанным. Итак, мои братья-драконы: воля Небожителей ясна и не допускает никакого двоякого истолкования. Мы снова должны вмешаться в дела двуногих, придя на помощь тому, кто совершил священный обряд Призывания. Небожители считают: раз ему это удалось, значит, наш давний долг еще не до конца уплачен. Да будет так, и пусть никто не скажет, что благородные драконы забывают свои долги!

– А когда нам надо вылетать, вождь? – торопливо, словно опасаясь, что его перебьют, выкрикнул один из молодых самцов.

Кто-то из стариков недовольно заворчал, что совсем уж плохие времена настали, раз молокососы лезут впереди старших, позабыв и свое место, и правила хорошего тона. Кто-то запальчиво возразил, что на общем собрании все равны, а упрекать молодых за то, что еще не успели состариться, не очень-то и разумно и с теми же правилами не особо согласуется. Кто-то начал примирять обе стороны, но его перебил Брун:

– Тихо, братья-драконы! Не гневите Небожителей! Здесь не место ни упрекам, ни обидам!

И, повернувшись к дракону, который, похоже, и сам уже был не рад, что рискнул задать вопрос вождю, спокойно пояснил:

– Когда тот двуногий, чей зов я услышал сегодня, позовет меня снова и скажет, где и в какое время мы должны быть, – тогда мы и отправимся на битву. Не раньше и не позже… Точнее, со мной отправятся лишь те, кого я сочту достаточно подготовленными и… дисциплинированными.

В темноте нельзя было разглядеть жаркий румянец, заливший морду молодого самца, но вождь буквально физически ощутил, как ему неловко. Что же, это только к лучшему. Пусть учится сдержанности и терпению, ибо без этих качеств ему никогда не стать настоящим драконом…

* * *

Тронный зал Дворца Правителей поражал своими размерами и пышным убранством. Он был перестроен при Норманне, по его собственным чертежам, дабы внушать любому посетителю благоговение и невольный трепет перед богатством и мощью Империи. Прижимистый в личных тратах Правитель здесь проявил чрезмерное даже для него упорство, пропуская мимо ушей возражения главного казначея.

Тот время от времени, набравшись храбрости, начинал жаловаться Норманну: дескать, его грандиозные проекты и без того опустошают казну, податные сословия стоном стонут, а теперь еще и излишества в Тронном зале! Неужели нельзя обойтись колоннами из дауррского мрамора, зачем непременно понадобился коунтский, он же в несколько раз дороже да и добывается на самом юге Империи, одна перевозка во что встанет… Да, конечно, в нем изумительно красивые прожилки… но ведь можно приказать живописцам, они нарисуют такие, что не отличишь от настоящих. Или хотя бы мере уменьшить количество этих самых колонн, выйдет существенная экономия… А потолочные украшения из чистого золота! О боги и святые угодники, ведь вполне можно обойтись бронзой! И разве так уж необходимо выкладывать настенные орнаменты из самых дорогих и редких поделочных камней, а паркет – из розового маронского дерева и черного ливерийского? Ведь при одной мысли, в какую сумму это обойдется казне, перехватывает дыхание и шевелятся волосы…

– А в какую сумму вы оцениваете престиж Империи? – спокойным, но строгим тоном спрашивал его Норманн.

– Пресветлый Правитель, но всему же есть предел! – чуть не плакал казначей. – В бюджете и без того дыра на дыре.

– Ничего, на крайний случай повысим налоги.

– Да хранят нас все святые! Куда же еще повышать-то?!

– Значит, введем новые.

– Пресветлый Правитель, это слишком опасно! Может начаться бунт, а черни дай только попробовать крови, не остановишь!.. Вас-то народ любит, вам опасаться нечего, а я пощады не дождусь. И хорошо еще, если прикончат cразу, без лишних мучений…

– Не допустить бунта – это уж моя забота.

Когда же жалобы главного казначея начинали звучать особенно надоедливо, Правитель, не скупясь на добрые слова, хвалил его за смелую откровенность и подлинно государственное мышление, особо подчеркивая, что властителям нужны не льстецы и подхалимы, способные только поддакивать, а те, кто не боится говорить правду, даже горькую. После чего как бы невзначай упоминал, что он полностью доверяет сему рачительному и усердному мужу и не обращает внимания на глупые сплетни и слухи, распространяемые его недоброжелателями. Например, будто стоимость нового флигеля, недавно пристроенного им к столичному особняку, составляет минимум три его годовых жалованья, а купленной для летнего отдыха роскошной усадьбы – четвертой по счету, словно трех предыдущих было недостаточно! – и того больше. (Усадьба, правда, куплена на подставное лицо, но всем известно, кто настоящий хозяин.) Ведь это же и впрямь только слухи и сплетни? Казначей умный человек и не позволил бы себе спутать свой карман с государственным, он же помнит, какая судьба постигла его предшественника… Не правда ли?

– Истинная правда, пресветлый Правитель… – бормотал внезапно побледневший и покрывшийся испариной вельможа, перед мысленным взором которого представала виселица с трупом, облепленным стаей хрипло каркающего воронья.

– Я в этом и не сомневался, – после небольшой паузы, казавшейся казначею вечностью, согласно кивал Норманн. – Так как же, вы по-прежнему считаете, будто расходы на Тронный зал непомерно велики?

– Э-э-э… Пресветлый Правитель, я всего лишь человек, могу ошибаться… Сейчас, пожалуй, я в этом не уверен… Опять же, речь идет о престиже Империи, а его никакими деньгами не измерить!

– Вот именно – о престиже Империи. Отрадно, что вы это понимаете.

На некоторое время казначей успокаивался, благоразумно решив, что бунта может и не быть, а если даже он и случится, есть шанс спастись бегством или спрятаться в каком-то надежном укрытии. А вот навлечь на себя резкое недовольство и немилость Правителя – это верная смерть… Потом, получив очередной лист пергамента, исчерченный крупным угловатым почерком Норманна, с оттиском его личной печати и умопомрачительной суммой внизу, он снова мчался во дворец, умоляя проявить благоразумие и хоть немного уменьшить расходы.

– Пресветлый Правитель, ну к чему делать ножки трона из зуба нарвала?! И разве для украшения верха спинки непременно нужны бриллианты, да еще такие крупные и в таком количестве?!

– По-вашему, Правитель Империи должен принимать послов, сидя на дешевеньком стуле или табурете? – хмурился Норманн.

– Нет, конечно же!

– Тогда в чем проблема? Почему вы колеблетесь?

– За эти деньги можно купить два полных набора серебряной посуды для больших дворцовых приемов или четыре двухмачтовых корабля…

– Или десять карет вроде той, которую вы будто бы недавно преподнесли в дар своей любовнице… Естественно, вместе с десятью упряжками кровных лошадей! Но это же слухи, выдумки сплетников, не так ли? Всей Империи известно, что вы образцовый муж и семьянин, в противном случае я бы вам не позавидовал: нрав у вашей супруги не по-женски крутой, а ваш тесть – очень влиятельный человек, к тому же безумно любящий свою дочь… Почему вы побледнели, вам нехорошо? Может, позвать лейб-медика?

– Нет-нет, пресветлый Правитель! Немного закружилась голова, ничего страшного… Прошу прощения, сейчас все пройдет.

– Я понимаю: вас заботит состояние казны и все прочее… Конечно, если вы считаете, что инкрустированный бриллиантами трон с ножками из зуба морского зверя – недопустимая роскошь…

– О нет, пресветлый Правитель, я так не считаю! Ведь речь идет о престиже Империи.

– Вот именно! – благодушно кивал Норманн.

Когда работы в Тронном зале наконец-то были закончены, он повергал любого человека, впервые переступавшего его порог, в восторженное изумление. Даже эсанский посол, привыкший к роскоши и красоте дворцов своей родины, не смог скрыть чувств и вечером того же дня сказал секретарю:

– Это что-то грандиозное, неописуемое! Клянусь всемогущим Маррноком, я никогда и нигде не видел такого великолепия!

Король Эсаны, получив рапорт начальника секретной службы, которому, в свою очередь, направил шифрованное донесение секретарь посольства, был задет за живое таким заявлением. Не прошло и месяца, как верительные грамоты Норманну вручал другой посол, более хладнокровный и менее разговорчивый. Его предшественник, спешно отозванный на родину, растерянный и перепуганный, предстал перед своим повелителем, выдержал громокипящую бурю монаршего гнева и получил приказ как можно скорее представить подробное описание этого самого зала, а также присовокупить к нему возможно более точный рисунок, дабы лучшие мастера Эсаны могли немедленно приступить к переустройству дворца. Могущественнейшему королю мира просто неприлично принимать послов иностранных государств в менее роскошном помещении, чем у какого-то ничтожного Правителя маленькой и слабой страны, дерзостно именующей себя Империей!

Хольг хорошо понимал чувства незадачливого дипломата: когда его, еще мальчика, в первый раз привели в Тронный зал, все строгие наставления отца мгновенно вылетели из головы. При виде такой невероятной, божественной красоты и роскоши он просто застыл столбом на пороге, с округлившимися глазами и открытым ртом, что абсолютно не подобало отпрыску столь знатного семейства…

Потом он бывал в этом зале великое множество раз, но все равно не мог оставаться равнодушным, хотя чувства, конечно же, давно утратили первоначальную остроту и пылкость. Можно представить, что ощущали люди, впервые вошедшие сюда и к тому же оказавшиеся лицом к лицу с Норманном.

Вот это был настоящий Правитель, с большой буквы! Не то что его внук…

Пожилой гофмаршал, с величественной неторопливостью поднимая руку с жезлом, трижды стукнул им об пол. Гулкое эхо раскатилось под сводами зала.

– Член Тайного Совета, его сиятельство граф Хольг! – громко и четко произнес он его титулы и имя, после чего, отступив в сторону, слегка склонил голову, пропуская графа.

Человек с гладким золотым ободком на лбу, сидящий на троне, отчаянно пытался принять равнодушно-величественный вид, но с тем же успехом он мог притворяться, будто ему холодно в палящий летний зной. Граф, приближаясь к нему, видел и инстинктивно чувствовал его смущенную неловкость и испуг.

Милостивые боги, разве это ничтожество можно называть Правителем?!

* * *

Бывший сотник с великим трудом, через силу заставил себя проглотить несколько ложек тушеной баранины. Еда просто не лезла в горло, хоть и была очень вкусной.

– Нечего волком на меня смотреть, на правду не обижаются! – ухмыльнулся молодой мерзавец, с нарочито громким чавканьем управившись с очередной порцией мяса.

– Ну ты и тварь! – злобно прошипел Монк. – Это на какую же правду?!

– Сам знаешь, на какую. Жри давай, а не то, как вернемся, доложу, что графскими денежками швырялся: за еду платил, а в рот не брал, брезговал.

– Сукин сын! – чуть не задохнулся бывший сотник, побагровевший от ярости и бессильного гнева.

– От сукиного сына и слышу.

Монк в эту минуту не раздумывая отдал бы все свои сбережения, чтобы случилось чудо и время на один-единственный день повернулось бы вспять. Да что там на день – на час! Этого срока ему хватило бы с лихвой: власть сотника над рядовым была почти безграничной, а граф вряд ли стал бы вмешиваться…

– Небось, думаешь: ох, что бы я с ним сделал, будь моя воля! – злорадно ощерил зубы стражник, словно прочитав его мысли. – Не надейся понапрасну, нет больше у тебя этой воли. И не будет.

– Почем знаешь, что не будет, паскуда?! – страшным свистящим шепотом произнес Монк. – Ты же не слышал, что говорил граф, когда отдавал мне приказ!

– Ну, и что он тебе говорил? – в голосе молодого наглеца послышалось легкое беспокойство.

Может, бывшему сотнику это беспокойство только померещилось, но он уже не мог сдержаться. Накопившаяся смесь злости, жгучего позора и унижения властно требовала выхода.

– А вот что: как только Гумар оправится от ран, его назначат воспитателем молодого графа! Уразумел, чем тебе это грозит?

На лице сотрапезника изобразилась самая напряженная умственная работа, на которую он только был способен. Но, судя по беспомощно-растерянному взгляду, закончилась она плачевно.

– Честь, конечно, великая… Но мне-то что с того?

– А сам не понимаешь? – усмехнулся Монк, отправляя в рот добрую порцию мяса, – он внезапно почувствовал, что спазм, перехватывавший горло, исчез бесследно, сменившись здоровым аппетитом. – Мозгов в башке совсем нет или работать ими разучился?

– Ну, ты не очень-то… Объясни толком!

– Объясню, так и быть… Пока словами, а очень скоро начну объяснять кулаком или плетью. А ты, пес шелудивый, будешь стоять по стойке «смирно» и орать в полный голос: «Виноват, господин сотник!», «Исправлюсь, господин сотник!» Ясно тебе, тварь?!

Монк с истинным наслаждением проглотил очередную порцию баранины, любуясь смятением на лице молодого мерзавца.

Конечно, господин строго приказывал ему говорить одну лишь правду, но ведь речь шла о сведениях, касающихся Гумара, и только! На приставленного к нему то ли охранника, то ли шпиона графский приказ не распространялся. Таким образом, господская воля не будет нарушена.

А проучить негодяя надо! Ох как надо! Рассчитаться за похабные усмешки, за шакалью готовность растерзать того, перед кем еще вчера лебезил и пресмыкался…

– Ты это… – с явным испугом начал было стражник.

– Не ты, а вы, хамская твоя морда! – негромко, но зло оборвал его Монк. – Пусть твой папаша твоей мамаше тычет кое-чем кое-куда! Раз уж сам не понял, подскажу: Гумар станет воспитателем молодого господина, и должность сотника освободится! Теперь-то догадаешься, кому граф сказал, что снова назначит его сотником, или нет?!

На этот раз до стражника дошло. Его глаза медленно округлились, челюсть отвисла, а из ослабевших пальцев выскользнула ложка, с глухим стуком ударившись о столешницу и забрызгав ее жирной подливкой.

Бывший сотник, на душе которого все пело, укоризненно покачал головой, приняв вид сурового и неподкупного судьи перед вынесением смертного приговора:

– Вот так-то, парень… Может, ты по своему невежеству и Священную Книгу-то не читал, не знаешь заповеди: «Какою мерою меряете, таковою да будет и вам отмерено!» Но хотя бы мужицкую пословицу: «Не рой другому яму, сам в нее попадешь» должен был знать! А про колодец, куда плевать не стоит, тоже не слышал? Эх, дурень ты безмозглый! Сам отыскал приключения на свою задницу, да еще какие!..

В эту минуту торжества ликующий Монк готов был поверить, что все слова, сказанные им, – истинная правда. Чем больший страх охватывал молодого стражника, тем сильнее ликовал бывший сотник.

«А не надо было наглеть и злобствовать…Пусть теперь повертится как уж на сковородке!»

Монк с тяжелым вздохом человека, которому выпало сообщить другому скорбную весть, принялся неторопливо перечислять, какие именно неприятности ожидают в самом ближайшем будущем вышеупомянутую «пятую точку» злосчастного сотрапезника, не скупясь при этом на подробности и дав волю своей фантазии.

* * *

Судя по выражению лица мужа, обнаружившего в центре стола блюдо с жареной бараниной, Майю вечером ждал весьма неприятный разговор. Но недовольная гримаса почти сразу же исчезла: Ральф был слишком хорошо воспитан и вышколен, чтобы проявлять свои чувства при госте, даже если буквально вчера обзывал его последними словами.

– Милости просим отобедать чем боги послали! – сухо, но достаточно вежливо обратился он к Трюкачу.

* * *

Хольг, не дойдя пяти шагов до трона, остановился, как требовал дворцовый церемониал, громко и четко произнес: «Приветствую вас, пресветлый Правитель!», почтительно склонился и замер в этой позе, ожидая ответного приветствия.

– Привет и вам! – послышался голос Ригуна, и граф выпрямился во весь рост, откинув голову и расправив плечи.

– Благодарю вас… – начал было Правитель и тут же осекся, растерянно заморгав. Он хотел сказать: «Благодарю вас, любезный граф, за то, что вы прибыли сюда», но вовремя сообразил, что тем самым принизит себя, ведь подданный просто обязан явиться по вызову государя, даже если этот вызов облечен в самую вежливую и деликатную форму. – За то, что… – Правитель вновь замялся, нервничая и изо всех сил стараясь сохранить невозмутимо-величественный вид.

Хольг чуть поднял брови, изобразив на лице почтительное недоумение.

– За то, что вы так искусно и ловко расправились с разбойничьей шайкой! – подобрав наконец более-менее подходящие слова, воскликнул Ригун.

– Осмелюсь заметить, вы преувеличиваете мои скромные заслуги, пресветлый Правитель, – смущенно улыбнулся Хольг. – Я всего лишь сделал то, что обязан был сделать на моем месте любой честный и законопослушный человек, не более.

– Ничуть не преувеличиваю! Какой блестящий замысел, какой результат! Я слышал, ни одному злодею не удалось уйти живым?

– Совершенно верно, пресветлый Правитель ни одному.

– Замечательно! Просто замечательно! Вам в любом деле сопутствует удача: за что ни возьметесь, все получается как нельзя лучше. Вы просто любимец судьбы, граф!

Лицо Хольга словно окаменело.

– Увы, в прошлом году судьба оказалась ко мне жестокой, пресветлый Правитель.

– В прошлом году? Ох!.. Да-да, конечно, какое ужасное несчастье! Простите, что я невольно напомнил…

Ригун снова осекся на полуслове, одновременно и испытывая угрызения совести за свою неловкость, пусть даже неумышленную, и размышляя, может ли государь просить прощения у подданного, не уронив своего авторитета.

Хольг, пристально глядя ему в глаза, выдержал хорошо рассчитанную паузу.

– Что случилось, то случилось, пресветлый Правитель. Значит, так было угодно богам…

– Да, на все воля божья, – пробормотал Ригун, невольно съежившись под взглядом графа.

Хольг тяжело вздохнул:

– Хотя, признаться, я все время терзаюсь мыслью: почему боги призвали к себе мою жену, а не меня?! Она была такая… нежная, хрупкая, неземная… Настоящий ангел!

«Теперь добавить немного дрожи в голосе… Плечи поникли, в глазах скорбь… Ох, если бы еще удалось заплакать!»

Увы, как ни представлял он себе самые тягостные сцены, свидетелем которых ему довелось быть, до слез дело так и не дошло. Зато они предательски заблестели на глазах Ригуна:

– Мужайтесь, граф! Ваша жена была ангелом на земле, теперь она ангел и на небесах, в том не может быть сомнений. По крайней мере, она оставила вам драгоценный залог любви – сына!

– Только это и дало мне силы жить, – прошептал Хольг, опустив голову и стиснув кулаки.

«Ну же! Хоть одну слезинку…»

Но вместо него снова прослезился впечатлительный Правитель: ему во всех подробностях вспомнились те ужасные дни и ночи, когда Тамира металась в горячке между жизнью и смертью, а он мучился, сходя с ума от жалости, страха и бессилия.

– Какое счастье, что ваш сын выздоровел! Я был очень опечален, узнав о его тяжкой болезни…

– Благодарю вас, пресветлый Правитель. Да, хвала богам и всем святым, теперь он вне опасности.

– Вам хорошо известно, как долго мы ждали, пока боги не осчастливили нас, перестав забирать к себе наших детей… – Ригун, тяжело вздохнув, утер платком слезы. – Так что я могу понять ваши отцовские чувства, могу представить, что вы пережили! Я молился за вашего сына, граф. И моя супруга тоже молилась, со всем усердием и искренностью…

В следующую секунду, презрев строгий дворцовый протокол, Хольг метнулся вперед, к трону.

Потрясенный Ригун не успел произнести ни слова и даже пошевелиться, как граф упал перед ним на колени и, схватив его руку, приник к ней губами.

– О боги… Да что же это… Прекратите! Прекратите, прошу вас! Встаньте!

Но Хольг в ответ только яростно тряс головой и продолжал осыпать ладонь Правителя поцелуями.

– Прекратите сейчас же! Я… Я вам приказываю!

Последнее слово прозвучало робко, чуть ли не нелепо, однако граф тотчас повиновался, будто воин, услышавший хорошо знакомый ему сигнал боевой трубы. Он поднял голову, глядя на Ригуна с благоговейным восторгом.

«Этот слизняк еще осмеливается приказывать… И кому!»

– Моя жизнь отныне и навсегда принадлежит вам, пресветлый Правитель! Как я смогу отблагодарить вас за ваше бесценное благодеяние?

«Только бы не рассмеяться! Только не усмехнуться… О боги, пошлите выдержку…»

– О каком благодеянии… Нет, сначала встаньте! Сию же минуту… сию секунду!

Граф выпрямился, по-прежнему не сводя взгляда с Ригуна.

Правитель невольно поежился, ощутив нервный озноб. Он был растерян, испуган и решительно ничего не понимал.

– О каком благодеянии вы говорите, граф? И что означает ваше странное… ну, словом… – Правитель снова замялся, пытаясь подобрать подходящее выражение.

– Ради всех святых, прошу извинить мою пылкость, чрезмерную и непозволительную в присутствии вашей особы… Но я просто не смог сдержаться! Да и кто смог бы на моем месте?! Я обязан своим счастьем вам, пресветлый Правитель! И конечно же, вашей супруге, которой я покорнейше прошу передать мою самую горячую благодарность.

– Подождите, подождите… – забормотал окончательно сбитый с толку Ригун, но Хольг, даже не дослушав его, продолжил:

– Лучшие лекари Кольруда оказались бессильными. Молитвы моего нового духовника, отца Нора, ни к чему не привели. Мой сын умирал, понимаете, умирал у меня на глазах! И внезапно ожил! Врачи ничего не могли понять, они в один голос твердили: это самое настоящее чудо. Я тоже думал, что это чудо… А теперь все стало ясно! Оказывается, боги услышали ваши молитвы, пресветлый Правитель! Вы спасли моего мальчика!

– Но позвольте… – Ригун растерянно смотрел на графа, словно старался угадать, кто из них двоих повредился в уме. – Ведь всему городу известно, что именно ваш новый сотник…

– Ах, мой честный, преданный Гумар! – со снисходительно-доброй улыбкой воскликнул граф. – Он сделал все что мог и даже больше того. И я щедро его вознагражу. Но разве старания простолюдина, даже самого верного и усердного, можно приравнять к вашим искренним молитвам, пресветлый Правитель? Боги прислушались к вам и сохранили жизнь моему ребенку!

И, не давая Ригуну опомниться, Хольг нанес завершающий удар:

– Только неблагодарный негодяй посмел бы усомниться в этом, а у нас в роду, хвала всем святым, таких никогда не было! Теперь я ваш вечный должник, пресветлый Правитель. Распоряжайтесь мной как угодно, приказывайте, я все для вас готов сделать! Повторяю: все!

Взгляд графа, устремленный на Правителя, лучился беспредельной, идущей от чистого сердца любовью и преданностью – не зря он часами до боли в глазах упражнялся перед зеркалом в запертом кабинете, добиваясь нужного эффекта.

«Ну же, не тяни, приказывай! Или попроси, если приказать духу не хватит…»

* * *

Монк, утерев рот полотняной салфеткой и привычным жестом подкрутив кончики усов, посмотрел на раздавленного, уничтоженного стражника со снисходительно-брезгливой жалостью:

– Или уж простить тебя, в самом деле? – задумчиво протянул он. – Была охота руки марать о всякую падаль…

– П-простите в-великодушно, г-г-госп-подин с-сотник! – у перепуганного мерзавца даже застучали зубы. – П-простите, не п-п-пожалеете! От-т-тслужу, иск-куплю в-вину! Все д-для в-в-вас с-сделаю…

– Ишь, как запел-то! Обещать вы все горазды, а потом за медный ронг готовы удавиться… Ладно, посмотрю, на что ты годен! Для начала сделаешь так: когда хозяйка подойдет за деньгами, скажи, что все выдумал про меня и про Вейлу. Сам, мол, не знаю, что за моча в башку ударила… Пошутить решил, а ума-то не хватает, вот и намолол всякую чепуху. Господин сотник, мол, добрейший человек, пальцем никого не трогал, хоть рука у него тяжелая. Ну, а если и прикрикивал когда, не сдержавшись, так по-отечески, дело-то житейское… Ясно?!

– Яс-с-сссно-о-оооо…. – зубы стражника начали стучать с удвоенной силой и частотой.

Бывший сотник запоздало сообразил, что переусердствовал с местью: молодой негодяй испугался гораздо сильнее, чем следовало, оказавшись на грани полного умопомрачения. Не хватало еще, чтобы в самый ответственный момент у него отключились последние мозги!

– Да перестань трястись, придурок! – встревожился Монк. – Успокойся!

– С…Слуш-ш-шаюс-с-сссь…

– Ох, чтоб тебя… Нашел время зубами клацать! А ну, прекрати, живо! И запомни – как подмигну, начинай говорить: перепутал, пошутил, в голову ударило, сам не помню, что молол… Да постарайся, чтобы хозяйка поверила, а то я тебя, сукина сына! Ох, вот и она идет, легка на помине! Сядь прямо и улыбайся! Улыбайся, болван, кому говорю!

* * *

Манеры у «злодея и изверга рода человеческого» оказались, против ожидания, очень даже приятными, и Майя с затаенным торжеством взглянула на мужа.

Похоже, и Ральф засомневался, не поспешил ли с выводами относительно Трюкача. Во всяком случае, хоть он и держал его «на дистанции», давая понять, кто тут главный, за границы приличий это не выходило. Бывший разбойник, занимающий, пусть и временно, должность начальника графской стражи, вовсе не думал оспаривать его главенство; напротив, он сразу же очень вежливо и даже с некоторой робостью в голосе объявил, что счастлив, горд и почитает за честь получить приглашение к обеду от такого человека, как дворецкий графа Хольга. После чего смущенно попросил не судить его слишком строго за возможные оплошности, ибо ему еще не приходилось принимать пищу в столь высоком обществе. Растроганная Майя ободряюще улыбнулась ему, и даже Ральф счел необходимым успокоить гостя:

– Мы люди не чванливые, своим положением не кичимся. Милости просим, присаживайтесь к столу, не стесняйтесь! Откушаем, поговорим…

«Падок ты, папаша, на лесть, не хуже бабы, – подумал Трюкач, занимая предложенное место. – И такой же любопытный, по всему видать!»

* * *

– Желаете еще чего-нибудь?

– Нет, спасибо, голубушка! Я уверен, другие ваши блюда такие же вкусные, но мы уже наелись.

– Тогда с вас четыре медяка. И поскорее, пожалуйста, у меня много дел! – голос женщины в коричневом платье был холоден как лед.

Бывший сотник безропотно выложил требуемую сумму.

– Ну, зачем же так строго, голубушка! – с ласковой укоризной пробасил он. – Неужели вы поверили в эту чушь? Чтобы я запорол женщину, да еще собственную жену, чуть ли не до смерти?! – Монк всплеснул руками. – Конечно, я не безгрешен, но посмотрите на меня: разве я похож на изверга?

– Так внешность-то бывает обманчивой, – сердито отрезала хозяйка постоялого двора, собирая монеты со столешницы, но чуткое ухо бывшего сотника все же различило в ее голосе едва заметную нотку сомнения. – Да и с чего бы он возводил на вас поклеп? – она повернулась к молодому стражнику, застывшему на месте со счастливо-безмятежной улыбкой дегенерата: бедняга, перепуганный до полусмерти, чересчур усердно исполнил приказ Монка. – Какая ему от этого выгода?

– Никакой выгоды, голубушка! В том-то и дело, что никакой! – заторопился Монк. – Просто ляпнул первое, что в голову пришло! Прямо беда мне с ним: по делу, выгнать бы со службы, но ведь жалко! Тупой, как пень, зато усердный, исполнительный… Сами посудите: парень же не виноват, что боги его умом обделили!

– Ну… – все еще недоверчиво, но уже с явным сомнением протянула хозяйка.

– Порой с ним все в порядке, не отличишь от нормального, – спешил развить успех бывший сотник. – И рассуждает здраво, и ничего не путает. А иной раз найдет – тут только держись! Такого наговорит, такой чуши намелет, хоть святых выноси! Прямо как сегодня. И ведь не предугадаешь, когда это случится, вот что самое обидное. Ни за что не предугадаешь…

Посетители, давно отложив ложки, прислушивались, затаив дыхание и с нарастающим интересом.

Монк украдкой подмигнул сотрапезнику: давай, мол, начинай каяться в своей глупости.

Стражник сумел прервать клацанье зубов, но на большее его уже не хватило. Наставления «начальства» благополучно вылетели из головы, в помутившемся от страха уме всплывали лишь отдельные слова, упорно не желавшие складываться вместе.

Бывший сотник, грозно нахмурившись, подмигнул снова.

– Я… это… моча ударила… – сделав героическое усилие, запинаясь и путаясь, забормотал бедняга.

– Что-что?! – брови хозяйки поползли вверх.

– Вейла-то… Она добрейший человек, никогда господина сотника пальцем не трогала… Ну, разве что прикрикнет когда, по-отечески… по-матерински то есть… А тут господин сотник намолол всякой чепухи, ну и не сдержалась, дело-то житейское! А рука у нее тяжелая…

Кто-то в трапезной громко ахнул.

– Мать вашу… – потрясенно произнес широкоплечий лысеющий здоровяк с длинными вислыми усами. – Чтобы баба на мужика кричала да еще и била, где это видано?!

– Ну, так я же и говорю – он дурачок! – со снисходительно-жалостливой улыбкой воскликнул Монк. – Нагородит всякого, а потом и не вспомнит, что нес…

– Похоже, и впрямь дурачок… Только с каких это пор слабоумных в стражниках держат, а?! Мыслимое ли дело – доверить такому оружие! – усач сердито нахмурился.

– Вы откуда приехали-то? – не слишком любезно спросил Монка сосед по столу.

– Из Кольруда, – ответил бывший сотник.

– Ну, тогда понятно… В столице, почитай, нормальных мужиков уже не осталось: или психованные, или эти… тьфу, пакость какая! – которые вроде баб, хоть и штаны носят!

Задетый за живое, Монк уже хотел резко возразить, но тут кто-то подал голос:

– Зачем же всех-то под одну гребенку… Вон Хольг, тот настоящий мужчина! Целую шайку в одночасье – к ногтю!

Дружный гул одобрения прокатился под сводами трапезной.

– А мы как раз люди графа Хольга! – услышав знакомое имя, оживился молодой стражник.

Наступила тишина, потом кто-то громко прыснул со смеху, но длинноусый ударил кулаком по столу, и весельчак поспешно зажал рот ладонями: видимо, знал, что с этим человеком лучше не ссориться.

– Над убогими смеяться – тяжкий грех! – наставительно и строго произнес усач. – Он, бедняга, не виноват, что лишился разума.

* * *

Выждав, когда гость отведает понемногу от всех блюд, дворецкий Ральф решил, что теперь уже можно удовлетворить свое любопытство, и приступил к расспросам:

– Скажите, любезный, а отчего ваш бывший предводитель носил такое странное имя – Барон?

– Так это не имя, а титул! Он самый настоящий барон, взаправдашний… Ну, то есть был им.

– Да хранят нас все святые! Куда катится Империя! Чтобы высшие дворяне становились кровожадными разбойниками… Но почему, по какой причине?..

– Ну, кровожадным-то он как раз не был, – покачал головой Трюкач. – Понапрасну не лютовал, кровь зря не лил, удовольствия от этого не получал, чего не было, того не было, врать не стану. Не то что Малютка…

Трюкач вздрогнул, запнулся на полуслове и как-то странно закашлялся. Ральф кивнул прислуживающему лакею, тот торопливо наполнил кубок гостя.

– Ох… Благодарю! – кивнул Трюкач, большим глотком осушив добрую половину. – Извиняюсь, видать, что-то в горло попало…

– Как это печально! – вздохнула вдруг Майя, до того почти не принимавшая участия в разговоре. – Женщина, существо, созданное для того, чтобы давать жизнь, отнимала ее да еще получала от этого удовольствие… Наверное, она была больна и сама не ведала, что творила. В противном случае страшно даже представить такое чудовище!

– А вы и не представляйте, сударыня, не надо! – сказал Трюкач, как-то странно усмехнувшись. – Крепче спать будете. Потому что она действительно была чудовищем. Сущей дьяволицей в человеческом облике.

Ральф, невольно вздрогнув, перекрестился, супруга последовала его примеру.

– Милостивые боги, – прошептал дворецкий. – Как только носит земля таких тварей?!

– Как-то носит… – вздохнул Трюкач. – И кто-то в них влюбляется… И сами они могут влюбиться – насмерть!

* * *

Теперь, когда главные слова были сказаны, Ригун чувствовал невыразимое облегчение. Больше не было необходимости мучительно подбирать подходящие выражения, не было опасения показаться нелепым и неловким. Слова, с удивительной легкостью возникавшие в подсознании, сами собой ложились на язык.

– Граф, не скрою, такая мысль возникала у меня и раньше, но я не решался заговорить с вами об этом. Слишком уж тяжка и неблагодарна эта должность! Однако вчера ночью, когда огромная толпа собралась под моим балконом и хором выкрикивала ваше имя, я вспомнил мудрую истину: «Глас народа – глас божий!» Люди верят вам, люди надеются на вас. Империи нужен именно такой человек, как вы: умный, честный, благородный, неподкупный, при необходимости твердый, даже суровый. Вы говорили, что отныне считаете себя моим вечным должником? Дорогой граф, встаньте плечом к плечу со мной, сделайте то, на что у меня не хватает этой самой твердости и суровости – и тогда я буду у вас в долгу до конца своих дней!

– Пресветлый Правитель… – запротестовал было Хольг, но Ригун тут же прервал его повелительным жестом:

– Подождите, дайте мне договорить. Граф, рано или поздно это должно было случиться! Империя тяжело больна, ей нужен хороший лекарь! Я не смогу им быть. Очень хотел бы, но не смогу! Вот мой дед… О боги, ну почему, почему я нисколько не похож на него?! Почему я Правитель только по названию, но не по сути?! – Ригун в отчаянии воздел руки к потолку, словно взывая к усопшему деду.

– Вы просто слишком добры и великодушны, – мягко сказал Хольг, воспользовавшись паузой. – И всякие негодяи и прохвосты этим бессовестно пользуются.

– Увы, это так! Благодарю вас за деликатность, что сказали «великодушны» вместо «слабохарактерны». Я все понимаю: можно быть добрым и снисходительным в благополучное время, когда Империя процветает, а если она на краю гибели, Правитель просто обязан быть строгим и непреклонным… Но я не могу быть таким! Браню себя, презираю… и не могу! Сколько раз давал себе слово устроить показательный суд хоть над одним вельможным вором, для острастки – и даже на это не смог решиться. Спрашиваешь его: «А на какие средства вы сделали то-то и то-то…» – он нагло врет в глаза: выиграл, мол, кучу денег в карты! Или, дескать, велел вырыть новый колодец во дворе усадьбы, а слуги-то, копая землю, нашли припрятанный горшок с золотом! И не краснеет! Про начальника стражи и говорить нечего: вся столица знает, что он на содержании у Четырех Семейств, а попробуй-ка докажи это! Не пойман – не вор! Позор, срам, бесчестие… В казне жалкие крохи, Империя слабеет с каждым днем, а Эсана спит и видит, как бы нас проглотить. Хвала богам, пока у Торвальда нет флота, но ведь раздобудет. Или купит, или построит. И что тогда?!

Ригун перевел дыхание, сокрушенно махнув рукой:

– Граф, я не хочу ловить вас на слове и пользоваться вашим благородным порывом, может быть необдуманным… Если вы откажетесь стать Наместником, клянусь, я все пойму и не обижусь. Но если согласитесь – вы очень, очень меня обяжете! И не только меня – весь наш народ, все государство!

«Может, преклонить колени снова? Нет уж, хватит! И одного раза достаточно – такое ощущение, будто помоями облили».

Граф низко склонился, приложив ладонь к сердцу.

– Хольги всегда были верной и надежной опорой трону, и не мне нарушать эту добрую традицию. Я согласен, пресветлый Правитель!

* * *

В комнате стояла мертвая, звенящая тишина, дыхание затаили все: и Ральф, и Майя, и лакей, застывший, как статуя, с кувшином вина в руках.

– Вот так и началась их любовь, – выдержав паузу, договорил Трюкач. – Можно сказать, прямо над свеженьким покойником с перерезанной глоткой.

– О боги… – прошептала трясущимися посеревшими губами Майя. – И это у них называлось любовью?!

– Да еще какой, сударыня! Видели бы вы эту чертовку – просто расцвела, аж светилась от счастья! И Барон готов был ее на руках носить! Что он в ней только нашел?! Ведь по-честному, ничего, кроме сисек… Кх-х-ммм! Тысячу раз прошу прощения, проклятый язык… Я хотел сказать: угловатая она была, тощая, просто уколоться можно. Ни тебе бедер, ни заду, одна грудь…

– Полагаю, не стоит вдаваться в такие подробности! – строго и в то же время смущенно сказал дворецкий.

– Как пожелаете, господин Ральф. Ну, в общем, ничего особенного, как говорят в народе, «ни кожи ни рожи». А Барон вдруг запал на нее, будто приворожила! Ребята украдкой шептались, что она и впрямь с черной магией знается, да только я в это не верю. Просто было в этой худющей чертовке что-то… Ну, особенное, такое, что даже словами не описать! – Трюкач, махнув рукой, умолк.

– Похоже, вы и сами были к ней неравнодушны, любезный! – снисходительно улыбнулся Ральф, чтобы шуткой разрядить напряжение и успокоить жену: вон как испугалась, услышав про убийство пленного рыцаря, до сих пор не может опомниться. – Судя по тому, как ее браните…

Бывший разбойник, вздрогнув всем телом, повернулся к нему, и дворецкий поперхнулся на полуслове, увидев его глаза.

– А вот об этом не надо, господин Ральф! Договорились?

– Д…Дого…

– Вот и славненько!

* * *

Монку стоило немалого труда убедить посетителей постоялого двора, что на этот раз молодой дурачок не соврал и ничего не перепутал. Сначала от его слов просто снисходительно отмахивались, потом, рассердившись, пригрозили поколотить, если он не уймется и будет по-прежнему порочить славное имя графа Хольга – гордости и надежды Империи. Хозяйка, встревожившись, как бы в ее трапезной не началась потасовка, ясно намекнула, что дорогим гостям, пожалуй, пора отправляться в путь-дорогу: покушали, рассчитались честь по чести, чего еще надо? И только тут Монк вспомнил, что за пазухой хранится грамота графа… Как он мог позабыть про нее!

– Не верите, смеетесь, да? Так я вам докажу! Ну-ка, есть среди вас умеющие читать? – и он торжествующе извлек свиток пергамента, скрепленный личной печатью Хольга.

– Ты того, однако… – проворчал усатый здоровяк. – Не задавайся! Думаешь, только в столице грамоте обучают?

– Значит, есть?

– А то! Вот я, к примеру, и читать могу, и писать, хоть и не скоро…

– Отлично! На-ка читай вслух, пусть все убедятся, что мы именно те, за кого себя выдаем.

Широкоплечий усач, осторожно, словно боясь порвать, взял пергамент, развернул и начал вчитываться в первые строчки. Глаза прищурились, на лбу от умственных усилий кожа собралась глубокими складками.

– Ну, что там написано, что? – нетерпеливо зашумели вокруг.

– А ну, тихо! С мыслей сбиваете… Значит, так: «Мы, мило… милостью богов – хра… хранителей… член…»

– Чего?!

– Того! «Член Тайного Со… Совета…»

– А-а-а…

– Кто про что, а вшивый про баню! Молчите и слушайте! «… Совета Импе… Империи граф Хольг…» О-о-о, похоже, они и впрямь ему служат! Раз так, извиняемся, ошибочка вышла!

– Да ты дальше, дальше-то читай!

– Зачем? И так все ясно.

– Ну, читай же, не томи! В кои-то веки выпадет графскую грамоту послушать!

– Вы позволите, почтеннейший? – вдруг спросила Монка хозяйка, протягивая руку к пергаменту.

Сотник кивнул скорее от удивления, нежели в знак согласия: грамотные женщины низших сословий были великой редкостью. Вейла, к примеру, даже собственное имя не могла ни начертать, ни прочесть…

Здоровяк отдал пергамент не сразу, с видимой неохотой. Правда, украдкой вздохнул с нескрываемым облегчением.

– Мы, милостью богов-хранителей, член Тайного Совета Империи граф Хольг, удостоверяем и подтверждаем, что предъявители сей грамоты состоят на нашей службе и действуют по нашему личному повелению. Всем должностным лицам Империи предписывается не чинить им помех, а, напротив, оказать всяческое содействие, буде в нем случится необходимость. Подписано собственноручно в собственной графа Хольга усадьбе, что у Восточных ворот Кольруда… – быстро, почти без запинок прочитала хозяйка.

Все восторженно загудели, уставившись на Монка и молодого стражника, словно на бродячих святых, каким-то чудом оказавшихся в их компании.

Женщина, аккуратно свернув пергамент, чуть ли не с благоговейным поклоном вручила его бывшему сотнику.

– Я, конечно, не должностное лицо, но любое содействие оказать рада. Пожелаете еще откушать – ни ронга с вас не возьму! Захотите заночевать – отведу лучшую комнату, тоже бесплатно! Люди графа Хольга здесь желанные гости! Ведь вы, наверное, были там, в усадьбе, когда напали разбойники?

– А как же! Были, голубушка! – приосанился Монк, буквально нежась в лучах славы. – И не просто были, от нас им тоже досталось!

– Расскажите, пожалуйста! – она просительно сложила руки на полной груди.

– Да-да! Просим! – мужские голоса слились в общий хор.

Бывший сотник, выпрямившись с видом полководца, триумфально въезжающего во взятый штурмом вражеский город, откашлялся, прочищая горло:

– Ну, что же! Значит, дело было так…

* * *

Растроганный Ригун, позабыв, что он собирался предстать перед Хольгом в роли благодетеля, а отнюдь не просителя, крепко обнял его и прижал к груди:

– Если бы вы знали, какую тяжесть сняли с моих плеч! Я бесконечно обязан вам.

– Осмелюсь напомнить, пресветлый Правитель, что моего согласия недостаточно, это решение должно быть утверждено Советом…

– Да, конечно! Но я… – Ригун замялся. Слово «прикажу» прозвучало бы нелепо, а «попрошу» – унизительно. – Я уговорю их, граф. Даю слово, уговорю! Ведь не безумные же они!

– Совершенно верно, не безумные, – как-то странно усмехнулся Хольг. – Они во много раз хуже безумцев… Пресветлый Правитель, раз уж вы почтили меня своим высочайшим доверием и вместе с тем – скажем откровенно! – возложили на меня огромную ответственность, позвольте мне в данном случае поступить по своему усмотрению.

– Да, конечно… Но что вы собираетесь сделать?

– Я избавлю вас от необходимости выносить их своеволие и непочтительность. На этот раз им придется иметь дело со мной. Огласите свое решение, поставьте их перед фактом – а дальше уже буду действовать я.

– Боюсь, в таком случае они не согласятся! Из чистого принципа, из чувства уязвленного самолюбия… Если бы вы, дорогой граф, уже были Наместником, тогда они подчинились бы вам, хоть и скрепя сердце. Но пока что вы – только один из них.

– Повторяю: предоставьте действовать мне, пресветлый Правитель. Я не подведу вас. Даю слово.

– Хорошо, раз вы так считаете…

* * *

– А знаете, что самое интересное? – грустно усмехнулся Трюкач. – Она ведь тоже была из дворян!

«И не из простых дворян: то ли баронская дочка, то ли вообще графская», – мысленно добавил он. Однако вслух не произнес: Хольг строго-настрого приказал держать язык за зубами и никому без его личного дозволения не открывать этой подробности.

– О боги, возможно ли это! – ахнул Ральф. – Стыд и срам!

– Очень даже возможно. Потому-то многие ее сразу невзлюбили: дескать, одно дело, когда в разбойники нужда да несчастье гонят, и совсем другое – если с жиру бесишься! Горя не знала, росла как у богов за пазухой, куда же тебя несет?!

– Какой позор! – поддержала мужа Майя.

– Так ведь любовь, сударыня! Я слышал, она влюбилась в Барона, когда он еще не был Бароном… ну, то есть еще не стал предводителем шайки. Он-то у женщин всегда большой успех имел: мужчина видный, обходительный. Ну, несколько замужних дамочек и не убереглись, преподнесли своим благоверным ветвистые подарочки.

– Какой позор! – повторил слова жены дворецкий.

– Само собой, без дуэли не обошлось. Барон заколол одного рогача, а тот оказался племянником какой-то очень важной персоны… В общем, хоть дуэль была честная, по всем правилам, дело повернули по-другому, Барона обвинили в убийстве, и пришлось ему бежать. Вы же знаете, господин Ральф: закон что дышло! Ну, и что ему оставалось делать? Сколотил шайку и начал купцов «трясти»…

– И эта мерзавка сбежала из дома к любовнику?

– Сбежала, господин Ральф. Только любовниками-то они еще не были, мне так кажется. А вот когда она перерезала глотку Вайсу, тогда и стали. И не расставались вплоть до самой смерти в огненной ловушке.

Майя, не выдержав, тихо и робко спросила:

– А вам… не было их жалко?

– Если честно – было, сударыня, – вздохнул Трюкач. – Еще как было! Вместе горе мыкали, вместе по лезвию бритвы ходили… Да ведь куда денешься? Не зря говорят: своя рубашка к телу ближе. Его сиятельство могли меня отправить на лютые пытки, на самую жуткую смерть, а оказались великодушны, на службу к себе приняли, да еще не рядовым, а сразу старшим десятником! Значит, я должен был отплатить добром за добро и сделать так, как им угодно. А уж когда этот сукин… простите, сударыня! – предводитель-то мой бывший пырнул меня кинжалом, тут и последние сомнения исчезли. Дай боги здоровья господину Гумару, что надоумил кольчугу под куртку надеть, а то не пришлось бы мне сейчас с вами беседовать! В самое сердце метил, Барон демонов…

* * *

Захмелевшая Эйрис, в последний раз обведя взглядом убогую комнатку, где они с госпожой прожили столько лет, утерла слезы и махнула рукой:

– Ну, посидели на дорожку, и хватит! Поднимаемся! Пора ехать.

Глава III

Туча, еще совсем недавно видневшаяся в большом отдалении, заволокла зубчатые вершины гор, словно укутав их грязно-серой пеленой. Она приближалась с невероятной скоростью, а молнии, прежде вспыхивавшие по ту сторону перевала, теперь вспарывали небо в опасной близости от изрядно напуганных всадников.

Бывший сотник Монк, успевший мысленно обозвать себя самыми крепкими словами, какие только помнил (за то, что попусту потратил время на постоялом дворе, описывая свой героизм в ту ночь, когда шла расправа над разбойниками), смотрел на водную преграду, которую им предстояло преодолеть вброд, и ощущал нехороший холод в животе. Рисковать жизнью ему совершенно не хотелось, а судя по тому, как храпел и дергал головой его конь, четвероногий друг человека и подавно не испытывал ни малейшего желания увековечить себя вместе с хозяином в посмертной статуе, будь она мраморной, бронзовой или даже позолоченной.

Лошадь молодого стражника упорно пыталась пятиться назад, не обращая внимания на угрожающие окрики, рывки поводьев и даже удары хлыстом. Хотя сам стражник, похожий на человека, который перед смертью просит друзей не поминать его лихом, не особо и усердствовал, наказывая заупрямившуюся скотину лишь для виду: чтобы господин Монк, упаси боги, не подумал, будто он проявляет нерадивость. А в глубине души он страстно молил тех же богов вразумить начальника, послав ему спасительную мысль: пока не поздно, повернуть лошадей обратно и переждать непогоду на том самом постоялом дворе, где так тепло, уютно и так вкусно кормят.

Мелкий ручей, вобрав в себя дождевую воду и грязь, вышел из берегов и превратился в бурлящий поток, разбухая на глазах со скоростью, которую люди, никогда не бывавшие в горах, даже не могут вообразить. Рокочущий рев пенящейся темно-коричневой воды, нарастающий с каждой секундой, леденил и кровь, и внутренности.

Бывший сотник шептал трясущимися губами молитвы, мысленно проклиная и графа, и Гумара, и ненужного свидетеля, из-за которого ему придется все-таки поставить жизнь на кон.

Хольг не прощает тех, кто служит ему без должного рвения и усердия. Он ясно дал понять: ответы на интересующие его вопросы должны быть получены и доставлены в самое краткое время. Конечно, стихийное бедствие всегда и везде считалось уважительной причиной… Но вот сочтет ли граф этот ручей, разлившийся из-за грозы, бедствием? Поверит ли, что он превратился в весьма полноводную и бурную реку? А если еще проклятый мальчишка нашепчет: мол, не так уж и велика была опасность, а бывший сотник струсил, не захотел мочить сапоги в грязной водице… Тогда не видать ни почетной отставки, ни обещанного развода с Вейлой!

Яростно мотнув головой и стиснув зубы, Монк пришпорил коня, заставляя его идти в воду. Жеребец тонко, пронзительно заржал, будто отчаянно пытался вразумить явно свихнувшегося хозяина. И тут ослепительная ветвистая молния вспорола сгущающиеся сумерки рядом, в какой-то полусотне шагов, громовой удар больно стегнул по ушам, перепуганные лошади заметались. Словно разверзлись хляби небесные, и ледяные струи дождя обрушились на всадников, стегая их, как колючими плетьми, в одно мгновение промочив до нитки.

– Вернемся, господин сотник! Ради всех святых, вернемся на постоялый двор! – завопил, надрывая голос, стражник.

Монк готов был расцеловать его. Раз первым заговорил о возвращении – значит, не донесет. Сделав вид, что задумался – на какую-то пару секунд, только для престижа, – он махнул рукой:

– Поворачиваем!

Лошадей не пришлось ни подстегивать, ни пришпоривать – они сразу же взяли в галоп, развив максимально возможную на раскисшей дороге скорость. Поэтому очередная молния, ударив в то самое место, где только что находились два всадника, попусту растратила свою смертельную силу.

* * *

Створки ворот почти бесшумно, с едва слышным скрипом, раскрылись.

Хольг чувствовал такую усталость, был так измотан и опустошен, словно вместо аудиенции у Правителя ему пришлось побывать в жестокой рукопашной схватке. Поскорее бы очутиться в горячей ванне, которая всегда так хорошо помогает, снимает мышечную боль и нервный озноб… Но вместо того, чтобы въехать без промедления во двор усадьбы, граф удивленно осмотрел опорные столбы, переводя взгляд с одного на другой. Удивление постепенно сменялось раздражением: Хольг никак не мог понять, почему ему кажется, будто что-то изменилось, и досадовал на себя.

Ах, конечно же! Исчезла яма и росший на ее краю куст – тот самый, под которым прятался разбойничий лазутчик.

– По чьему приказу? – указав на свежий пологий холмик земли, коротко спросил он у дежурного стражника, застывшего в открывшемся проеме по стойке «смирно».

– Осмелюсь доложить, по приказу господина старшего десятника, который временно командует стражей вашего сиятельства!

Кивнув, Хольг тронул коня.

Значит, по приказу Трюкача… Очень хорошо! Конечно, Гумар говорил, что и яму, и куст следовало бы ликвидировать. И он, Хольг, соглашался с ним, но прямого распоряжения все-таки не отдавал…Выходит, Трюкач взял инициативу на себя. Превосходно! Просто превосходно! Именно такой человек и нужен для осуществления его плана: не только всем ему обязанный, послушный и исполнительный, но и инициативный, имеющий голову на плечах.

Надо сразу же после ванны и ужина вызвать Трюкача для очень важного разговора. И провести его со всей серьезностью, ни на секунду не расслабляясь! Битый жизнью, побывавший в разных передрягах бывший разбойник – это не Правитель, его так просто вокруг пальца не обведешь…

* * *

«Ваша милость!

Мы добрались до места, хвала богам, благополучно и без каких-либо сложностей. Малышка чувствует себя превосходно (насколько я вообще могу в этом разобраться) – кушает хорошо, срыгивает не так чтобы обильно, пеленки мочит и пачкает не редко и не часто, а ровно как требуется. Во всяком случае, так уверяет добрая старушка Эйрис, и Лана тоже согласна с ней, а уж она-то в этом разбирается.

Кстати, о Лане. Приказ вашей милости она выполняет исправно, вот только все еще стесняется меня и переживает, что негоже изображать супругов, коли не венчаны, а в одной постели спать и вовсе грешно. Мол, покойный муж с укором на нее смотрит с небес: не прошло и трех месяцев после похорон, а уж к другому мужику под одеяло забралась. Пришлось поклясться всеми святыми, что пальцем до нее не дотронусь без ее согласия, того пуще – буду класть между нами нож, чтобы муженьку-то на том свете было видно, что у нас все по-честному. Только тогда успокоилась и даже от ножа отказалась.

И в самом деле, ваша милость, не могу же я в другой комнате ночевать, или в той же, но где-то на полу или походной койке: вдруг до старушки дойдет, что муж с женой спят поврозь! У нее сразу возникнут подозрения, ведь она, несмотря на почтенные годы, умом отнюдь не ослабла, иному молодому одолжить может. Так что я всячески стараюсь из роли не выходить и почтительно именую ее „госпожа Эйрис“. Ей приятно, прямо расплывается в улыбке, и голос масленым становится – точь-в-точь как от вишневой наливки ее милости.

Да, признаюсь, перед отъездом она захотела попробовать наливки. Я-то думал, выпьет рюмочку-другую, а ей так понравилось, что добрую половину графинчика осушила. Не вырывать же было из рук! Не то чтобы опьянела, но разморило ее изрядно, захотелось излить душу, рассказала мне всю жизнь свою с детских лет. Всплакнула, вспоминая покойного господина, рыцаря Тобина, и его сыновей, погибших в Великую Смуту, а Вашу милость похвалила: мол, сразу поняла, что Вы хороший человек.

Душевная старушка! Не то что госпожа Мелона… Вот уж поистине, таких женщин убивать надо еще во младенчестве! Спасибо Вашей милости за точные инструкции: я сразу же по приезде запер ее в дальней комнате, что с зарешеченными окнами, и приставил к ней личную горничную, которой передал Ваш приказ относиться к ехидне со всем почтением, кормить как на убой, но за порог не выпускать. (Также передал Ваше обещание насчет добавочной платы за вредность.) А то и впрямь можно было смертный грех на душу взять: она меня по дороге так взбесила своим нытьем и жалобами, что рука уже тянулась к ножу. Что вынесла от нее бедная старушка Эйрис за долгие годы – подумать страшно! Теперь же она отдыхает и радуется… правда, крики этой самой Мелоны все-таки слышны, но мы уже привыкли и внимания почти не обращаем.

И дом, и сад Эйрис очень понравились, прямо в восторг пришла. А вот пруд ее озадачил: вздыхала, что слишком глубок. Дескать, как бы ребеночек, когда подрастет, невзначай туда не сунулся и не утоп, сохрани боги, поэтому надо или осушить, чтобы было курице по колено, или оградить забором… А потом зачем-то взялась выбирать место под огород, прикидывая, что будет высаживать в будущем году! Сколько я ей ни доказывал, что в кладовых любого припаса вволю, а если чего и не достанет, так из Вашей усадьбы привезут, – без толку. С тем же успехом можно было упрашивать Великий Океан, чтобы он круглый год оставался тихим и не штормил.

Не извольте беспокоиться, Ваша милость, я с малышки глаз не спускаю, и Лана тоже. А уж про Эйрис и говорить нечего: трясется над ней, как над сущей драгоценностью. Покуда мы живы, девочке ничего не грозит.

Низко кланяюсь и остаюсь покорным слугой Вашей милости.

Дамир, сын Вашего управителя».

Крупный широкоплечий человек, чуть заметно улыбнувшись, свернул пергамент в тугую трубку и спрятал в карман.

– Твоя любимая наливка пришлась по вкусу няньке моей крестницы, – сказал он жене. – Пожалуй, надо послать ей еще немного.

* * *

Мальчишка, принявший поводья, на этот раз не улыбался, а негромко, но вполне разборчиво пробурчал сквозь зубы несколько нелестных фраз. Видимо, он считал, что в такую собачью погоду добрые люди должны сидеть дома, а не разъезжать по постоялым дворам, выгоняя его под ливень.

У насквозь промокшего и продрогшего бывшего сотника не нашлось ни сил, ни желания проучить малолетнего щенка за дерзость. Придерживая шляпу – и чтобы не сдуло крепнувшим ветром, и чтобы защитить лицо сгибом руки от хлещущих ледяных струй, – он торопливо заковылял к входной двери. Сапоги, хлюпая, разъезжались на раскисшей глине.

Молодой стражник, стуча зубами, старался не отставать от начальства, злым шепотом поминая так некстати разразившуюся грозу.

* * *

Стражники графа Шруберта, промокшие ничуть не меньше, ерзая в мокрых седлах, тоже негромко, но разборчиво высказывали все, что думают о капризах погоды и об умственных способностях своего господина, которому вдруг взбрело в голову, несмотря на явно надвигавшуюся грозу, отправиться с загородным визитом к родственникам. Как будто этот визит никак нельзя было отложить до более подходящего момента!

Если бы ушей графа достигло даже самое мягкое определение, слетавшее с их губ, – не миновать бы стражникам суровой кары. Шруберт тем охотнее сорвал бы на них злость, что он был разозлен до крайности и прескверно чувствовал себя (больная печень расшалилась сразу же после злополучной встречи в «Ласточке» и никак не желала униматься).

Но граф, сидя в надежном укрытии со страдальческой миной на лице, разумеется, слышал только топот десятков копыт, стук колес и грохочущие удары водяных струй по крыше кареты.

* * *

Хольг неторопливо проглотил последний кусочек, допил вино и кивнул Ральфу, подавая знак, что ужин окончен. Дворецкий проворно поднес господину свежую салфетку, граф утер губы и бросил ее в опустевшую тарелку.

– Уберите со стола, потом пришлите ко мне старшего десятника.

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

* * *

Скромная трапезная придорожной гостиницы показалась двум промокшим до нитки людям раем земным: настолько там было тепло, уютно, спокойно. Тяжело дыша, они застыли на пороге, смущенно улыбаясь посетителям, с которыми простились совсем недавно.

Те встретили их громким радостным гулом.

– Я же говорил: останьтесь, подождите, гроза будет! – качая головой, воскликнул длинноусый. – В речку-то хоть не полезли?

– Не п-полез-з-зли… – с трудом шевеля губами, отозвался Монк.

– Хвала богам! Хоть на это ума хватило…

– Да вы же насквозь промокли! – ахнула хозяйка, выскочившая из кухни на шум. – Вам надо немедленно переодеться, а то расхвораетесь!

Бывший сотник, запоздало сообразивший, что запасная смена одежды и белья осталась в притороченных к седлам сумках, беззвучно выругался от досады. Выходить снова под проливной холодный дождь ему совершенно не хотелось, а посылать стражника было рискованно: вдруг озлобится и все-таки наплетет графу всяких небылиц!

– Ничего страшного, голубушка. Мы и так обсохнем… Люди привычные, закаленные…

– А рисковать-то попусту зачем?! Ну-ка идите за мной, быстро! От мужа-покойника осталась одежда, посмотрим, может, вам и подойдет.

Монк, поломавшись еще немного для приличия – мол, не стоит беспокоиться, невелики господа, – последовал за хозяйкой, мысленно обдумывая, как бы лучше намекнуть ей, что с затянувшимся вдовством стоило бы распрощаться. Сзади грузно топал стражник.

«Лучше всего, если бы одежда муженька пришлась впору, тогда скажу: надо же, как хорошо сидит, будто на меня пошита! Вроде и ненавязчиво, безо всякого намека, а если сказать с выражением да прямо в глаза при этом посмотреть… Не каменное же у нее сердце!»

* * *

Хольг медленно откинулся на спинку кресла, не сводя внимательного, испытующего взгляда с человека, вытянувшегося перед ним в струнку.

«А ведь я до сих пор не знаю, как его зовут!» – внезапно подумал он, искренне удивившись, почему такая простая мысль не пришла ему на ум раньше.

– Я позвал вас по важному делу, старший десятник.

– Я весь внимание, ваше сиятельство, – почтительно отозвался Трюкач, склонив голову.

– Прежде всего, как ваше имя?

– Гийом, ваше сиятельство.

– Довольны ли вы службой, Гийом?

– Доволен, ваше сиятельство. Премного доволен и благодарен.

– Это хорошо, что вы благодарны. Надеюсь, вы понимаете, что я рисковал вызвать неодобрение и даже осуждение высшего общества, беря вас на службу к себе…

Хольг сделал паузу.

– Понимаю, ваше сиятельство, – тихим, но твердым и уверенным голосом произнес Трюкач. – Моя жизнь принадлежит вам, и я сделаю все, чтобы вы никогда не пожалели о своем великодушии.

– Слова достойного человека! – одобрительно кивнул Хольг. – Я все больше убеждаюсь, что не ошибся в вас. Как жаль…

Он снова запнулся, сделав вид, что эти слова случайно слетели с его губ.

«Так, теперь немного нахмуриться, отвести взгляд, будто чем-то смущен и расстроен…»

– Сядьте, Гийом! – внезапно распорядился граф, указывая на стул, стоявший недалеко от кресла.

Изумленный Трюкач повиновался скорее инстинктивно, нежели осмысленно, чуть слышно пролепетав: «Слушаюсь, ваш-ш-шшш…» Окончание графского титула он произнес чуть слышно, почти шепотом.

– Поверьте, мне очень, очень неприятно говорить то, что я сейчас скажу. Я дорого дал бы, чтобы в этом не было необходимости…

«Опять нахмуриться, сплести пальцы, сжать губы и вздохнуть, потом постучать по подлокотнику…»

– Меня сегодня вызывали во дворец, к Правителю. Думаю, вы слышали об этом.

– Слышал, ваше сиятельство, – кивнул Трюкач, с нарастающей тревогой следя за изменившимся лицом господина.

– Правитель пожелал узнать все подробности той ночи… ну, вы понимаете, о чем я говорю.

– Понимаю, ваше сиятельство.

– Ни для кого не секрет, что наш Правитель – да продлят боги его дни! – слабоволен, мнителен и не способен принимать быстрые и бескомпромиссные решения.

– Э-э-эээ… – Трюкач замялся, не зная, как реагировать на подобные слова. С одной стороны, это истинная правда, знакомая любому мальчишке; с другой – подданному не подобает хулить Правителя, даже в достаточно деликатной форме.

– Поэтому я совершенно не ожидал его бурной реакции, – продолжал Хольг, будто не заметив замешательства Трюкача. – Поистине, он повел себя так, будто в нем внезапно взыграла кровь деда!

Граф снова нахмурился, но на этот раз не отвел взгляда, а, напротив, посмотрел прямо в глаза Трюкачу с жалостью и нескрываемым гневом.

– Я дал слово пощадить вас, простить и забыть ваше прошлое, и я сдержал его. Не так ли? – резко, отрывисто спросил он.

– Так точно, ваше сиятельство!

– Но я повинуюсь Правителю! А он, к несчастью, придерживается другого мнения…

* * *

Бывший сотник Монк вновь с искренним сожалением убедился, что боги, наделив его недюжинной силой, статью и выносливостью, одновременно поскупились на ум и везение.

Одежда мужа-покойника пришлась впору не ему, а молодому стражнику. Она облегала его фигуру как влитая, без единой морщинки. Вдовушка, постучав и войдя в отведенную для примерки комнату, даже растроганно всплеснула руками, приговаривая: «Ох, прямо как мой Паул, один в один!» А стражник, глупо ухмыляясь, отозвался:

– Ну надо же, как хорошо сидит, будто на меня пошита!

Монк, героическим усилием сдержав поток площадной брани, уже готовой сорваться с губ, и пытаясь застегнуть пуговицы рубахи, никак не сходившейся на его широкой груди, с запоздалой, бессильной злостью подумал:

«Надо было его, подлеца, первого в воду погнать! Утоп бы за милую душу, а с меня взятки гладки: стихийное бедствие! Э-эх, не догадался, дубина!»

* * *

Изумленный привратник прильнул к забрызганному водой оконцу, потом протер глаза. Убедившись, что зрение его не обмануло, он со всех ног выскочил из сторожки под ливень и торопливо принялся вытягивать из воротных колец крепкий дубовый засов.

Через считаные секунды в открывшийся проем въехала четверка вороных лошадей, запряженная в карету, на дверце которой красовался герб Хранителя Печати.

* * *

Граф говорил неторопливым, бесстрастным голосом, но по всему было видно, что это спокойствие дается ему очень нелегко:

– Не знаю, что нашло на него. Просто не знаю! Он никогда не проявлял такую… – Хольг замялся, будто подбирая подходящее слово, и мысленно отметил, что Трюкач, хоть и держится просто превосходно, все больше нервничает, – такую… ожесточенность. И такое упрямство! Он прямо и недвусмысленно заявил, что не одобряет моей мягкотелости и требует, чтобы ни одного разбойника из шайки Барона не осталось в живых. Да, прямо так и выразился! Вы можете себе это представить, Гийом?! Уж кто бы говорил про мягкотелость! – граф досадливо махнул рукой, но тут же осекся, с растерянным смущением глядя на Трюкача.

Тот судорожно сглотнул слюну, словно его горло внезапно пересохло.

– Я сделал все что мог, поверьте! Я просил за вас, говорил, что вы искупили свою вину, особо указывал, что дал вам честное слово дворянина и не могу взять на душу смертный грех клятвопреступления. Он в ответ заявил, что возьмет этот грех на себя, а мне не о чем беспокоиться! Ну, что тут можно поделать?! Он Правитель, а я хоть и член Совета, всего лишь его подданный…

– Я… Я понимаю, ваше сиятельство… Благодарю вас за то, что защищали меня, – голос Трюкача, хоть и задрожал, все же прозвучал достаточно твердо, и Хольг едва удержался от одобрительного возгласа.

«Точно, я не ошибся! Он именно тот, кто мне нужен!»

– Не отчаивайтесь, еще не все потеряно! Мне удалось добиться отсрочки. Если вы, Гийом, проявите усердие и преданность, помогая мне выполнить очень важное поручение Правителя, он может отменить приговор.

Трюкач встрепенулся, подался всем телом к графу:

– О каком поручении идет речь, ваше сиятельство?!

* * *

Невысокая стройная девушка с красивым бледным лицом осторожно присела на пол, прижавшись спиной к стене и поджав скрещенные ноги, немного поерзала, выбирая позу удобнее.

– Я могу начинать, сестра? – нетерпеливо спросил Кайенн.

– Начинай, брат!

Во время ритуала о родственных либо дружеских связях полагалось забыть. Здесь, в этой запертой комнате, сейчас были не отец и дочь, даже не учитель с ученицей, а равноправные маги. Прекрасно знающие, что их ждет в случае разоблачения.

Мало того, молодая магичка была не просто Ясновидящей, а Истинно Ясновидящей, к великой гордости и радости отца: Кайенн не уставал возносить хвалу богам за то, что его дочь может входить в это состояние каждый раз, когда возникала настоятельная необходимость, а главное – без приступов мучительной, нечеловеческой боли…

Аккуратно и в строгом соответствии с тайным знанием было проделано все, что непосредственно предшествует ритуалу. Запертая комната с наглухо занавешенными окнами осветилась волшебным светом магического шара, пальцы свисавшей правой руки коснулись кусочка угля на пергаменте, прозвучали ответы: «Готова!», «Даю!», «Знаю!», «Клянусь!». Когда же напряженный, как перетянутая струна, Кайенн произнес: «Смотри и говори!», девушка внезапно вздрогнула всем телом, а ее глаза так широко раскрылись, что чуть не вылезли из орбит:

– Ах!

– Что тебе открылось, сестра? – тут же спросил Кайенн, невероятным усилием воли подавивший естественный отцовский инстинкт, который чуть не заставил его подскочить к своему ребенку, прервав ритуал Ясновидения.

– Какая сила! Какая мощь! Какой глубокий ум! Это что-то невероятное!

– О чем ты говоришь, сестра?

– Я вижу человека, сидящего на троне Правителей. Но это не Ригун… Он возвышается над ним, как гора над крохотным бугорком!

– Что это за человек, сестра? Ты знаешь его? Видела когда-нибудь?

– Нет. Но… Но я… Я могла бы полюбить его. Даже наверняка бы полюбила!

– Почему? – тут же поинтересовался Кайенн, в котором отцовская любовь и страх за дочь едва не заглушили одну из главных заповедей мага: во время ритуала проявлять спокойствие, ни в коем случае не отвлекаясь на посторонние мысли.

– Он очень сильный. Не только мышцами, нет… У него могучий ум. Огромное обаяние. Он вовсе не красавец, но перед ним невозможно устоять… И еще… Я чувствую… Нет, я не хочу… Я не должна… Это грех… Так нехорошо, неправильно… Ну и пусть! – вдруг с каким-то исступленным бешенством выкрикнула девушка, и ее глаза сначала вспыхнули ослепительно-ярким огнем, потом, закатившись, быстро начали тускнеть.

– Пиши, кто он! – закричал Кайенн, ощущая, как его спина словно покрылась ледяной коркой, в то время как сердце обливалось горячей кровью.

Сквозь навернувшиеся слезы он смутно, нечетко видел, как пальцы дочери движутся по пергаменту. Потом она уронила уголек, судорожно вздохнула, совсем по-детски прошептав: «Мама!», и соскользнула по стене, бессильно распластавшись на полу.

Отец, скрипнув зубами, выдернул лист пергамента из ее пальцев.

Он долго и зло вчитывался в два слова, обозначавшие титул и имя неизвестного ему человека. Сейчас он испытывал к нему такую неприязнь, граничащую с самой настоящей ненавистью, что на ум даже пришел испуганный вопрос: «О боги, неужели я ревную?!»

Потом, опомнившись, торопливо начал прятать магические предметы.

* * *

«Сир!

Без греховной гордыни, но и без ложной скромности сообщаю: мои усилия принесли плоды, и в скором времени под властью Вашего Величества окажется новая провинция. Наша же мать-церковь обретет множество новообращенных рабов Великого Маррнока, да будет прославлено имя Его на вечные времена.

Слабость и неспособность верховной власти, беспредельное своеволие высшего дворянства, неслыханный прежде разгул преступности и полное бесправие податных сословий – все это привело к потере управления, поставив Вельсу на грань новой Великой Смуты, за которой почти наверняка последовал бы распад государства минимум на две части (может быть, на еще большее количество частей). Правитель Ригун не обладает ни силой воли, ни должным умом; он лишь беспомощно взирает на воцарившийся в его государстве хаос. Ежедневно наблюдая горькие плоды его слабоволия и нерешительности, я имею лишний повод горячо благодарить судьбу, что Эсаной управляет такой мудрый и могущественный государь, как Ваше Величество! Смиренно прошу не принять это за грубую лесть, сир.

Эгоизм членов Тайного Совета не знает предела. Им даже не приходит в голову простейшая мысль: их склоки и интриги ослабляют собственное государство. Хвала Великому Маррноку, помрачившему их разум! Эти безумцы помогают нам, сами того не понимая. Единственный же человек, обладающий бесспорным умом и проницательностью – граф Хольг, – для нас не опасен, ибо играет в Совете роль изгоя. Его ненавидят и презирают за образованность и увлечение неподобающими, с точки зрения этих глупцов, занятиями.

Видя полную неспособность членов Совета, один житель Вельсы решил исполнить их обязанности и спасти свою страну от неминуемого распада и кровопролития. Сир, наверное, Вам покажется невероятным, невозможным, что им оказался даже не дворянин, а простолюдин. Более того, презренный вор и разбойник! Умоляю не счесть это плодом моей фантазии или бредом больного. Клянусь, я в добром здравии и ни в коем случае не позволил бы себе увлечься воображением, отправляя донесение своему государю, да еще когда речь идет о столь важных вещах.

Да, спасителем Вельсы решил выступить вожак ее преступного мира, по имени Джервис, возглавляющий так называемое „Первое Семейство“, то есть, попросту говоря, самую крупную и хорошо организованную шайку. На последнем тайном собрании главарей Четырех Семейств он изложил свой замысел. Суть его заключается в следующем: поскольку члены Совета никак не могут договориться, а Правитель Ригун никак не может на них повлиять, необходимо поспособствовать тому, чтобы он фактически устранился от верховной власти, назначив Наместника Империи – именно так звучит титул, и только поэтому я называю это слабое и незначительное государство Империей.

Замысел, надо отдать должное его автору, очень даже хорош! К тому же он полностью соответствует законам Вельсы: действительно, Правитель может в случае необходимости назначить Наместника. Другое дело, что при жизни Норманна никто не осмеливался даже заикнуться об этом, да и столь энергичному, властному Правителю никакой Наместник был не нужен; а после его смерти (точнее, убийства) членов Совета вполне устраивал установившийся порядок вещей (правильнее сказать, полный беспорядок!). Теперь же Джервис решил „подтолкнуть“ Правителя Ригуна к назначению Наместника, дабы тот обуздал своеволие высшего дворянства и прекратил вечные распри в Совете, а главное – отвел угрозу перехода Вельсы под власть нашего государства. Ибо сей презренный вор, как ни странно, является истинным патриотом своего отечества и ревностно блюдет его интересы (воздадим хвалу Великому Маррноку, что Джервис не входит в число членов Совета, а уж тем более не сидит на троне Правителей!).

Кандидатура человека, подобранного им на должность Наместника, держится в строжайшей тайне, он не назвал его имени даже своим ближайшим пособникам, главам других Семейств. Бесспорно одно: это должен быть очень незаурядный человек, умный и сильный, терпеливый и жесткий одновременно. В противном случае он не совладает со своевольными членами Совета.

Чтобы вернее достичь своей цели, Джервис разработал поистине дьявольский план: организовать убийство графа Хольга вместе с чадами и домочадцами. Его расчет был основан на том, что столь неслыханное злодейство потрясет всю Вельсу, а также вызовет у членов Совета не только возмущение (несмотря на их ненависть к Хольгу, они не смогут закрыть глаза на убийство человека, равного им по положению), но и страх за собственную безопасность. Одновременно Правителю Ригуну, доведенному с помощью снадобий подкупленного лейб-медика Арада до крайнего беспокойства, мнительности и угнетенного состояния духа (прошу прощения у Вашего Величества за упоминание о столь деликатных вещах, но эти снадобья привели к временному мужскому бессилию Правителя), настойчиво внушалось, что его проблемы вызваны нервным перенапряжением и утомительными государственными заботами. (Разумеется, это внушение проводил все тот же Арад.) По расчету Джервиса, слабовольный и нерешительный Ригун должен был „сломаться“ и переложить ношу, которая оказалась ему не по силам, на чужие плечи, то есть на Наместника.

Как я уже указывал, никто не знает, кого Джервис подобрал на должность Наместника. Учитывая расстановку сил в Совете, можно смело утверждать, что будущий Наместник не относится ни к приверженцам графа Лемана, предводителя партии южан, ни к сторонникам графа Шруберта, главы „северной“ партии. Он должен быть классической „серой лошадкой“ (я часто с восторгом вспоминаю образное и красочное выражение Вашего Величества), более-менее устраивающей обе стороны. И можно не сомневаться, что злодей Джервис рассуждал точно так же.

Сир, Вы легко можете представить, какую опасность представлял его замысел! Хвала Великому Маррноку, убийство графа Хольга сорвалось: разбойничья шайка, которая должна была осуществить задуманное, сама попалась в ловушку, ловко устроенную графом, и была полностью истреблена. Хольг мгновенно стал самым уважаемым человеком среди простолюдинов Кольруда; наши люди доносят, что во всех трактирах пьют за его здоровье и восхваляют его имя. К счастью, даже если Правителю Ригуну, доведенному до крайней степени страха и мнительности (по вышеуказанной причине), придет в голову мысль назначить Хольга Наместником, другие члены Совета не проголосуют за его кандидатуру: успех графа наверняка вызовет у них лишь еще большую неприязнь… Таким образом, никто и ничто не помешает Вельсе и дальше слабеть, все глубже погружаясь в хаос и беспорядки, дабы Вы, сир, в итоге могли принять ее под свою высокую руку.

О замысле Джервиса я узнал от его ближайших пособников: главы Второго Семейства по имени Кристоф и главы Четвертого Семейства, которого зовут Борк. Только преданность Вам, сир, а также осознание того, что я действую в интересах нашей матери-церкви, помогли мне перебороть естественную брезгливость и дали силы вынести общество этих закоренелых негодяев. Злодеи лишний раз показали свою порочность, оказавшись еще и предателями: они донесли на своего вожака, раскрыв его планы. И Кристофу, и Борку хватило ума понять, что рано или поздно Вельса неминуемо окажется под Вашей властью. Поэтому они решили заранее продемонстрировать преданность новым господам, чтобы не только сохранить свои презренные жизни, но и выхлопотать немалую награду за „услуги“.

Сир, ради великой цели не только можно, но и должно притворяться и обманывать (естественно, только безбожников, исповедующих ложную веру!) – Вы сами наставляете в этом духе своих верных подданных. Поэтому я без колебаний пообещал этим презренным (каждому поочередно, ибо первым явился ко мне Кристоф) Ваше расположение и высокую награду – вплоть до назначения на ту самую должность Наместника. Видимо, у Борка все же оставались сомнения, поскольку он предерзостно потребовал, чтобы я поклялся именем нашего Бога, что говорю истинную правду, а особенно – что Вы, сир, не станете принуждать своих новых подданных отречься от их еретической веры. Я исполнил его требование, да простит меня Великий Маррнок! Глупый глава Четвертого Семейства был очень доволен, ему ведь невдомек, что клятва, даже именем Бога, данная неверному, для нас ничего не значит.

Взамен эти негодяи поклялись незамедлительно сообщать мне о планах своего главаря и обо всех решениях, принимаемых на их сборищах, а главное – добыть любую информацию, могущую хоть как-то пролить свет на личность этого таинственного „Наместника“, выбранного Джервисом.

Оба предателя (сначала Борк, а затем и Кристоф) покинули меня в прекрасном расположении духа, будучи уверенными, что должность Наместника уже у них в кармане. Избавившись от их мерзкого общества, я немедленно принялся за это письмо, ибо сведения заслуживают того, чтобы быть представленными Вашему Величеству без малейшей задержки. Через считаные минуты оно будет отправлено Вам.

Я никоим образом не осмеливаюсь подсказывать Вашему Величеству, кого назначить Наместником, когда Вельса станет Вашей провинцией, да и нужен ли будет он вообще? Но если бы Вы, сир, оценили мои скромные заслуги и преданность и удостоили меня доверием, клянусь, я сполна оправдал бы его!

Остаюсь верным слугой Вашего Величества,

Граф Геро Деспас».

* * *

Человек невысокого роста, с худощавым вытянутым лицом, узкой впалой грудью и неестественно длинными руками, довольно улыбнувшись, бросил прочитанное письмо в камин. Языки огня лизнули свиток пергамента, он, обугливаясь по краям, зашевелился, задергался, словно чувствуя боль, и улыбка на лице длиннорукого стала шире и счастливее.

Повелителю Эсаны всегда нравилось смотреть на пламя. Особенно когда оно что-то пожирало. Или кого-то…

Конец первой книги

Content

Борис Давыдов
Манящая корона

Пролог

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Часть третья

Глава I

Глава II

Глава III