Диана Ибрагимова

Гедонис. Этот счастливый токсичный мир

© Ибрагимова Д., 2024

© Орлова А. (Lososandra), иллюстрации, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Художественный редактор и дизайнер обложки Н. Вдовина

* * *

Глава 1

Хонди. Худшее из пророчеств

Священные земли, Главная обитель,

4 яблоня[1] 1025 г. эры гедонизма

В пещере сладко пахло хурмой, завезенной к нам из садов возле Рива-Рацо. Здесь, в темноте и прохладе, обложенная мягкими бананами, она спела гораздо быстрее, чтобы успеть как раз к Празднику богов[2].

Я сидела за сквозной перегородкой из тростника, затаив дыхание. Сердце стучало так сильно, что я боялась, оно меня выдаст. Пару часов назад я прошла инициацию и стала младшей говорящей, но уже умудрилась нарушить предписание. Мне нельзя было заходить в Зал Совета, но я была уверена – ночью тут не будет ни души. Однако Ирида – Первая говорящая – не отправилась отдыхать после церемонии, а пришла сюда почти сразу же после меня.

Я едва успела спрятаться.

Ирида зажгла факелы на колоннах и села на круглый пуф из меха коалы. Вздохнула шумно, массируя виски. Я замерла всего в паре шагов позади нее, и оранжевый свет пламени выдавал меня, заглядывая в отверстия между узорами перегородки. Я не решалась отодвинуться в темноту. В этой опасной тишине я боялась даже шороха собственных ресниц и молилась, чтобы пришел кто-нибудь еще и своим шумом скрыл мое присутствие.

Наконец раздались шаркающие шаги – это брел скрюченный, как забитый неумехой гвоздь, старик Маккин в своих стоптанных шлепках.

Он смахнул со лба длинные волосы и долго стоял возле своего пуфа, не садясь, хотя ноги держали его с трудом.

– Как это понимать, Ирида? – спросил он хриплым от постоянного курения датуры[3] голосом и указал на черный ящик, стоявший перед Первой.

– Подождем остальных, – спокойно сказала она. – Я все объясню, когда Совет соберется.

По чуть-чуть отползая в тень во время каждого приступа кашля Маккина, я смотрела, как входят остальные говорящие и рассаживаются вокруг стола, выдолбленного в каменном полу пещеры и украшенного разноцветной смальтой и ракушками с берегов озера Спасенных.

– Ирида! – всплеснула руками Ола, ждущая дитя и оттого похожая на гусеницу в своем зеленом платье, которое давно стало ей мало. – Да не оставят нас боги! Кто посмел? Кто додумался принести сюда эту мерзость? Она оскверняет Священные земли и оскорбляет богов!

Я невольно подалась вперед и прижалась к перегородке. Мое горло от волнения превратилось в пересохший ручей. Значит, это правда: пока я проходила инициацию, человек из Рива-Рацо привез странный ящик, который играет музыку, поет песни и разговаривает разными голосами. Младшие отзывались о нем с таким восторгом, что я поняла – не прощу себя, если не взгляну на эту диковинку, прежде чем ее уничтожат.

– О великий Раций, о милосердная Вита, – пробормотала старуха Дарья́. Ей уже исполнилось пятьдесят, и она была самой древней в нашей обители. – Я думала, дети сочиняют глупости, но это, и правда, вещь из Отделенного мира.

Когда я была маленькой, Отделенный мир представлялся мне эдакой деревушкой на окраине, отгороженной от Священных земель частоколом. Но когда нас впервые привели в эту пещеру и показали карту, нарисованную на потолке, я увидела, что Отделенный мир просто гигантский. Основную его часть занимал материк, похожий на бабочку с горным хребтом вместо туловища, распростершую крылья с востока на запад. А Священные земли находились на юге, в хвосте «бабочки», и составляли лишь малую ее часть. Материк назывался Гедон, а весь мир целиком – Гедонис: в честь великого царя Гедона, который спас людей от погибели, убедив богов вернуться на землю и остановить Всеобщую войну.

Моего воображения не хватало, чтобы представить, насколько огромен Отделенный мир. Он расходился во все стороны песками пустынь, степями и болотами, стыл ледяными шапками полюсов, бурлил океанами, дробился на десятки архипелагов и тысячи мелких островов. Этот мир жил совсем не так, как наш, он развивался иначе. Там поющие коробки были обычным делом, но зато там никто не умел говорить с богами.

– Объяснись, – потребовал старый Маккин, наконец-то устроивший больные ноги на пуфе.

– Это был мой приказ, – сказала Ирида. – Мне пришлось нарушить Закон ради блага всего Гедониса.

Даже в полутьме пещеры я разглядела тревогу в глазах старших. За долгую минуту никто не произнес ни слова, и я понимала почему. Все мы задавались одним и тем же вопросом: какая беда могла заставить Первую преступить Закон, которому больше тысячи лет?

Говорящие никогда не выходили в Отделенный мир и никогда-никогда-никогда не принимали и не привозили оттуда никаких вещей. Нашей задачей было сохранять Священные земли в том первозданном виде, в каком их оставил Гедон. Мы, как его потомки, чтили традиции и жили жизнью наших предков столетиями, выражая тем самым почтение богам, чтобы они не оставили нас. Говорящие были созданы служить связующим звеном между Рацием и Витой и простыми людьми. Следуя заветам Гедона, мы защищали мир от войн и катастроф, и я не смогла найти ни одного оправдания поступку Ириды, рискнувшей всеобщим благом.

– Я не хотела говорить вам раньше времени, – сказала она, оглядев Совет. – Прежде я собиралась убедиться кое в чем, и эта вещь должна была мне помочь. Боги благословили меня использовать ее.

Она говорила тихо, но уверенно, и все успокоились, внимая ей. Я всегда восхищалась Иридой и часто представляла себя на ее месте. Не только потому, что мечтала однажды стать Первой, но и потому, что Ирида – та, кто родила меня.

Хотя все дети у нас считались общими, я точно знала, что появилась из живота Первой. Мы с ней были так похожи, что люди путали нас со спины, когда мы вместе купались в озере Спасенных. Мне передались от Ириды кудрявые темные волосы, обрамляющие голову пышной копной, жилистое тело, довольно светлая для нашего народа кожа, на которой проступали веснушки; черные глаза, пухлые губы и крупноватый нос. Только лицо Ириды, которой исполнилось уже тридцать пять, было худое, с острыми скулами, а я в мои шестнадцать ненавидела свои круглые щеки и могла только мечтать о золотых татуировках Первой – ее губы и веки украшали блестящие узоры.

– Пророчество сбывается, – сказала Ирида, помолчав. – Великий Раций поведал мне, что появился человек, способный изгнать Богов. И что он уже вошел в силу.

Старуха Дарья положила ладони на каменный стол и стала биться о них лбом, причитая:

– Боги, не оставляйте нас! Не оставляйте!

У меня самой от этих слов так задрожали руки, что многочисленные браслеты на запястьях зазвенели, но за воплями Дарьи никому это не было слышно. Я не ожидала, что пророчество древних сбудется так скоро. Я думала, впереди целые тысячелетия, и надеялась, что на самом деле это чудовище никогда не придет. Потому что как может простой смертный изгнать богов? Что за кошмар он сотворит, чтобы заставить их снова уйти от нас? Если это произойдет, в мир вернется эпоха войн. Люди из Отделенного мира давно позабыли о ней, но мы, говорящие, хранили память о тех временах. Росписи внутри этой пещеры, нарисованные кровью, не давали нам забыть о битвах тысячелетней давности.

Я невольно взглянула на изображения безумных воинов, убивающих друг друга, и меня обдало жаром. Тело покрылось липким, как млечный сок, потом при мысли, что все это может повториться из-за одного-единственного человека.

– Кто он? – спросил Лихан, чья кожа была такой темной, что в полумраке я видела только яркие белки его глаз и зеленую накидку. – Сказал ли тебе Раций, кто этот человек и где его найти?

– Нет, – ответила Ирида. – Будь все так просто, он был бы уже мертв. Все, что я знаю о нем… Все, что великий Раций знает о нем, – это то, что наш враг имеет большое влияние и находится где-то в столице Отделенного мира. Я имею некоторые догадки на этот счет и хочу их проверить. – Она кивнула на говорящую коробку. – Эта вещь передает новости из Тизоя. Каждое утро и каждый вечер Орланд Эвкали выступает для народа, и его слова можно услышать отсюда. Я хочу больше знать о его образе мыслей и о том, подчиняется ли он нашим законам на самом деле.

Тизой – это столица Отделенного мира, а Орланд Эвкали – глава тамошнего Совета. Я знала об этом человеке немного. Только то, что, хотя Отделенный мир намного больше Священных земель, Орланд стоит на ступень ниже нашей Ириды, потому что обязан подчиняться говорящим.

– Что заставило тебя подозревать его? – прохрипел старый Маккин. – Он был избран народом, и народ любит его. Раций внутри моего тела говорил с Рацием внутри его тела и убедился, что он хороший человек, который желает Гедонису лишь мира и процветания. Ты сама беседовала с ним, Ирида. И бог внутри тебя сказал то же самое, разве нет?

Я, затаив дыхание, смотрела на татуировки Первой – мерцающие черные узоры в виде дерева на ее руках и наполовину оголенной спине. Его ветви были живыми и двигались, медленно перетекая под кожей и меняя форму. То был Раций – бог мудрости. Мы носили его в своих телах и благодаря этому могли не только общаться с ним, но и узнавать через него сущности других людей.

– Две причины заставили меня сомневаться в нем. – В словах Ириды было столько гнева, что, казалось, воздух вибрировал от него. – Он передал мне предложения, столь дерзкие, что я даже не стала выносить их на Совет. Первое исходило от Министра автоматизации Рикарды.

Я глотала чужеродные слова, как маслины без косточек. Они неприятно резали слух, но мне предстояло запомнить их и научиться понимать, если я хотела однажды стать Первой. Отчасти поэтому я пробралась сегодня в Зал Совета – чтобы побольше узнать об Отделенном мире и хоть на волосок приблизиться к своей цели.

– Это та, что придумывает существ из железок для прислуживания людям? – уточнила Кари-Кари – самая молодая из старших говорящих.

– Она самая, – кивнула Ирида. – Под ее руководством создают много странных вещей, в том числе и протезы – механические руки и ноги для калек. Они работают с помощью напряжения оставшихся в культе мышц, но не слишком ловко. И Рикарда предложила другой способ управления протезами, чтобы люди могли владеть ими так, будто это настоящие части их тел.

– Звучит не так уж и плохо, – осторожно заметил Лихан, который по-прежнему казался мне зеленой накидкой с глазами. – Мы всегда поддерживали то, что улучшает жизнь людей и делает их счастливее, так почему это предложение настолько тебя возмутило, Ирида?

– Не предложение, – отрезала та, – но способ. Рикарда заявила, что для воплощения ее задумки мы должны создать новый вид капсульных носителей, помимо удольмеров и талаников.

Я мало знала о капсульных носителях, потому что говорящие ими не пользовались. Когда нам исполнялось десять лет, старшие делали нам небольшие надрезы, через которые Раций проникал под кожу и превращался в узор в форме дерева, а после постоянно путешествовал по телу. Так мы становились носящими и учились понимать бога и пользоваться его мудростью, а в шестнадцать лет проходили инициацию и с тех пор назывались младшими говорящими. Лучшие из нас могли со временем стать старшими и войти в Совет или даже возглавить его, как Первая.

В Отделенном мире все происходило совсем не так, потому что люди там не были благословлены богами, в отличие от нас. Они не умели говорить с Рацием, и их слабые тела, не укрепленные милосердной Витой, могли носить в себе бога лишь в небольшом количестве и не всю жизнь, а только до старости. Поэтому деревья там рисовали несмываемой краской на руках, а посредине стволов делали шкалу с десятью уровнями и помещали в нее Раций. Каждое дерево соответствовало фамилии человека, происходившей от вида деревьев, которые его предки выращивали, чтобы увеличить свою жизнь. Раций попадал в тело обычного человека не через надрез, а в специальной капсуле, чтобы его можно было однажды извлечь из тела. Таких капсульных носителей было два вида: удольмеры и таланики. Удольмеры помещали в запястье, и бог, заключенный в них, следил за тем, насколько человек счастлив, и наделял его за это соответствующим уровнем.

Но учитывалось только духовное удовольствие, чтобы люди не теряли моральный облик, потакая низменным потребностям. Чем выше был уровень, тем больше благ получал человек. А самых счастливых Раций наделял особыми дарами через таланики – второй вид капсул, которые вживляли в основание черепа. И если бог в удольмерах находился в носителе, только когда его помещали и вынимали из тела, то из талаников Раций выходил лишь ненадолго, а потом снова прятался в капсулу, иначе люди умирали от его избытка в теле. Я иногда завидовала их дарам, потому что у нас, говорящих, дар был только один – понимать Раций.

– Что еще за новый вид носителей? – спросила Дарья, утирая слезы со сморщенных глаз. – Разве может существовать третий вид?

– Бионики. Так они это назвали. Раций в них должен передавать сигналы мозга искусственным конечностям, чтобы те работали напрямую от головы, как наши настоящие руки и ноги. – Ирида глубоко вдохнула и выдохнула раздражение. – Если говорить простыми словами – они хотят сделать из бога собачку на побегушках, которая будет подчиняться их приказам. Вот что они предложили.

– Ты должна была вынести это на Совет! – хлопнул по столу старый Маккин и закашлялся. – Почему ты скрыла столь возмутительное предложение, Ирида?

Та вздохнула снова.

– По той же причине, по какой ты сомневался в моих подозрениях минуту назад. Орланд Эвкали – единственный мост между нами и Отделенным миром. Изобретатели постоянно норовят протолкнуть через него свои бредовые затеи. Как бы Орланд ни был хорош, даже в лучший фильтр попадают соринки. Я решила, что он просто недосмотрел…

– Но? – грозно спросил Маккин.

– Было еще одно прошение. Личное. Орланд попросил разрешения на разработку машин, способных взлететь в небо и покинуть пределы Гедониса.

Моя кровь от гнева забурлила, словно молодое вино, играющее в бутыли.

– Как он только посмел! – выразил мою ярость всегда молчаливый гигант Тоур, ударив огромными ладонями по столу так, что, казалось, все в пещере задрожало.

– И этот человек стоит у власти! – возмутилась Ола, нервно гладя себя по круглому животу. – Подумать только! Зная, что боги пришли с Луны, он намерен добраться до нее? Куда подевались его рассудок и совесть?

– Какова была причина прошения? – спросил Лихан, как всегда, слишком спокойный в момент, когда всех вокруг объяло гневное пламя. Как остывший уголь, из которого уже не высечь искру, отметила я про себя, и такой же темный.

– Не помню толком, – призналась Ирида. – Я уничтожила то письмо, дабы не гневить богов… Кажется, он писал, что мы получим точные карты благодаря этим штуковинам, что сможем лучше предсказывать погоду, и все в таком духе.

Шум возмущения, поднявшийся за столом, долго не стихал.

– Но почему, – осторожно спросил Лихан, – бог не назвал Орланда тем самым человеком из пророчества? Почему ты сомневаешься до сих пор и хочешь проверить свою догадку? Переданный образ был слишком мутным, чтобы разобрать его?

За столом сразу стало тихо.

– Он не был мутным, – возразила Ирида. – Его просто не было.

– Что это значит? – скорее пролаял кашлем, чем спросил старый Маккин.

– Образа не было, – повторила Первая. – Это тревожит меня больше всего. Раций соприкоснулся с человеком из пророчества, но почему-то не смог передать его образ. Только эти две особенности – влиятельный – тот, кому подчиняются, – и живущий в столице. А потом связь оборвалась. Бог внутри его тела замолчал и уже не заговорил. Так я это ощутила.

Хотя нас и называли говорящими, мы не беседовали с Рацием так же, как с людьми. Понимать бога было сложно, ведь вместо слов он использовал образы, оттенки чувств, эмоции. Его язык был эфемерным и полным загадок. Требовалась сильная интуиция, чтобы расшифровать его, и чем дальше находился первоисточник, то есть человек, из тела которого Раций посылал сообщение, тем сложнее было разобрать его, ведь оно проходило по цепочке через множество носителей, прежде чем попадало к нам. Я без труда могла связаться с богом внутри любого человека в нашей Обители, но не за ее пределами. Первая была настолько сильна, что улавливала послания Рация даже от людей, живущих в Рива-Рацо, – столице Священных земель. Но и ей нужны были посредники, чтобы узнать новости из Тизоя.

– Я не думаю, что эта коробка поможет тебе утвердиться в догадках, Ирида, – заметил Лихан. – Далеко не все свои планы политики говорят народу. Мы должны вызвать Орланда на личную встречу и узнать подробности от Рация внутри него.

– В таком случае он заподозрит неладное и может попытаться скрыть свои намерения, – возразил старый Маккин, хмуря густые брови. – Что-то мне подсказывает, что импульс прервался неспроста. Что, если Орланд каким-то образом не дает богу говорить?

– Это абсурд! – воскликнула Ола, грозя протереть дырку в своем животе и выпустить дитя раньше времени. – Как может простой человек…

– Он способен изгнать богов, – тихо сказала Ирида, и все замолкли. – Я думаю о том же, Маккин. Но какой у нас тогда есть выбор?

За столом воцарилась тягостная тишина. Старуха Дарья снова начала тихонько подвывать, моля богов не оставлять нас.

– Выход только один, – спокойно сказал Лихан. – Мы должны поймать зверя в его логове. Придется отправить кого-то из говорящих в Отделенный мир, чтобы он лично проследил за Орландом и его делами. Можно сделать это под предлогом, что разрыв между нами в последнее время стал слишком велик, и нам хочется лучше понять нужды простых людей.

– Нет, – отрезала Ирида. – Говорящие не должны покидать Священные земли. Никогда. Это основа Закона.

– Ты только что нарушила другую его основу. – Лихан кивнул на странную коробку.

– Это не одно и то же! – вскипела Первая. – Сама суть говорящих состоит в том, чтобы всегда оставаться здесь. Мы не должны выходить во внешний мир, чтобы сохранить наследие Гедона, его историю, традиции, уважение к богам. На этом держится весь род людской.

– Не теперь, когда ему грозит уничтожение, – возразил Лихан, ничуть не встревоженный гневом Ириды. – Мы должны действовать, если не хотим, чтобы пророчество сбылось безо всяких помех. Голосование все решит.

Холодные, как потухшие уголья, слова Лихана придавили пламя внутри Первой, и она сдержанно кивнула.

– Хорошо. Кто за то, чтобы мы нарушили Закон и отправили говорящего во внешний мир, дабы лично проследить за Орландом Эвкали?

Я застыла, вцепившись пальцами в перегородку и уже ничуть не боясь, что меня заметят. Никогда! Говорящие никогда раньше не выходили за пределы Священных земель! По крайней мере, я не знала ни одного такого случая. Единственное путешествие в нашей жизни происходило, когда мы выбирали себе пару для рождения ребенка в отдаленных местах, чтобы кровь мешалась правильно. Но даже это допускалось лишь в пределах Священных земель. И никогда-никогда-никогда во внешнем мире. И вот теперь они хотят послать кого-то из нас туда, где руки двигаются отдельно от тела, а ящики умеют разговаривать?

Меня пробрало дрожью от одной мысли об этом. И то была дрожь предвкушения, а не страха. Ведь если я побываю там, снаружи, если увижу этот мир своими глазами, я буду знать о нем даже больше, чем Ирида. И она сама однажды изберет меня на замену себе.

Первой поднялась рука Лихана. А за ней медленно стали подниматься и другие руки. Их оказалось большинство, и все это были молодые говорящие – силач Туор, юная Кари-Кари, толстушка Ола. Маккин и старуха Дарья рук не подняли. Они, как и Ирида, крепко держались за основной Закон.

– Сразу видно, какое из поколений больше других рвется за пределы Священных земель, – сурово сказала Первая. – Истина в ваших головах еще не устоялась. Кровь ваша еще бурлит от восхищения при мысли о неизведанном. Я не могу дать разрешение, пока кто-нибудь из старейших не согласится с Лиханом.

И тут вдруг Маккин поднял худую дрожащую руку. Он прокашлялся и заговорил:

– Лихан прав. Мы должны защитить этот мир. Тебе ли не знать, Ирида, что может произойти, если мы ничего не предпримем? Сейчас нам придется нарушить традиции, чтобы защитить традиции. И ты права в том, что должен пойти кто-то из молодых говорящих. Потому что им предстоит выход в мир, в котором у нас, стариков, уже не хватит сил разобраться. Молодые легко впитывают.

– И легко сбиваются с пути, – отрезала Первая.

– Ты тоже была молодой, – напомнил ей Лихан. – Все мы были. И все совершали ошибки. Но Раций отказался бы сделать нас своими носящими, будь мы недостойны и недостаточно верны богам. Ты знаешь об Отделенном мире больше всех, но ты не можешь покинуть Оплот.

Ирида помолчала, потом вздохнула, и я поняла, что это вздох поражения.

– Нам нужен кто-то из младших говорящих, – продолжил Лихан, и я впервые за все время заметила нотки возбуждения в его голосе. – Чем моложе ум, тем легче ему будет влиться в Отделенный мир. Тем лучше он разберется в происходящем и тем больше ошибок заметит. Нужен кто-то сообразительный настолько, чтобы за короткое время впитать множество знаний, и смелый настолько, чтобы не бояться нового, и верный настолько, чтобы не забыть свою природу, как бы ни давил на него Отделенный мир.

– Я! – выпалила я, роняя перегородку и едва не падая через нее.

Часть старших подпрыгнула на своих местах. Ола вскрикнула от неожиданности, как подстреленная птица, и схватилась за живот обеими руками. Туор выхватил свой охотничий нож.

Я была напугана не меньше их. Потому что среагировала быстрее, чем подумала.

Глаза Ириды вспыхнули гневом, словно пламя факелов поселилось в них, а не просто отражалось.

– Что ты делаешь здесь, младшая?

Я приготовилась к каре, которая обрушится на меня, но тут Маккин хрипло рассмеялся. Смех его, отдававшийся от стен пещеры эхом, перемежался с кашлем и стонами из-за боли, которую причиняла ногам тряска.

– Вот и ответ богов! Хонди! Вот у кого достаточно смекалки, храбрости и верности одновременно. Недаром она родилась в великий день![4]

– Это исключено! – выпалила Ирида.

– Почему же? – с вызовом спросил Лихан. И взгляд его словно говорил: потому что она твоя плоть?

Ирида прочитала его намек и пошатнулась под ним. Голос ее сделал едва заметную уступку.

– Потому что она только вчера стала младшей говорящей, а уже успела нарушить предписание!

– Она уже все знает, – пожал плечами Маккин. – Будет тяжело заставить ее забыть. Тяжело и болезненно, ты это знаешь. Она горит искренним желанием помочь. Я чувствую ее Раций.

– В ней горит прежде всего любопытство, и оно же привело ее сюда!

– Во всех молодых горит любопытство, – сказала со вздохом Дарья, наконец переставшая стонать после смеха Маккина. Она посмотрела на меня внимательными маленькими глазами из-под опущенных век. – Но не она ли самая способная из младших в этом году? Я тоже чувствую ее Раций. Она хорошо понимает бога внутри себя. И быстро учится. Она желает стать Первой после тебя, Ирида. И хочет доказать этим выходом в Отделенный мир, что будет достойна такой чести однажды.

Ирида и сама уже это знала. Я почувствовала, как все старшие говорящие, включая ее, соприкоснулись с моим Рацием, чтобы прочитать меня.

– Проведем голосование? – спросил Лихан.

– Нет нужды, – коротко отозвалась Ирида. – Ты слышала, каково задание, младшая?

Мои карие глаза отразились в ее глазах. Она никогда не называла меня по имени. Должно быть потому, что не хотела показать свою привязанность ко мне. Выделить меня перед другими. Я понимала это и принимала. Но также я чувствовала, что, какие бы стены Первая ни возводила между нами, она не могла оборвать эту особую внутреннюю связь, что невидимой пуповиной соединяла нас.

– Да! – сказала я так громко, что эхо повторило мой ответ троекратно, и шагнула прямо к Ириде.

Я хотела, чтобы в моих глазах она увидела тот же огонь, который однажды привел ее сюда, во главу этого стола.

Она увидела, и, хотя во взгляде ее читалась тревога, я заметила и еще кое-что – гордость. Пока Первая стояла спиной к остальным и пока только я могла видеть ее лицо, эта гордость подняла уголки ее губ, и я впервые заметила улыбку на лице Ириды, обращенную ко мне. Она гордилась тем, что я пошла в нее и что все остальные признали это.

Но улыбка стерлась прежде, чем я успела отразить ее и этим выдать Первую.

– Ты должна будешь убить человека из пророчества, как только поймешь, что это он, – сказала она сурово. – И боги тебе в этом не помогут. Раций направит тебя по верному пути, Вита укрепит твое тело. Но убить ты должна будешь своими руками. И это не похоже на то, как ты пронзаешь гарпуном рыбу в озере Спасенных. Готова ли ты?

– Да! – ответила я без колебаний.

Со стен Зала Совета на меня смотрели кровавые битвы прежних поколений, превратившие моря в океаны слез и наполнившие землю миллионами мертвых тел. Я готова была убить одного-единственного человека, чтобы это не повторилось. Я знала, что рука моя не дрогнет. Как не дрожала она при убийстве животных. Как не дрожала, когда я разделывала их туши.

Маккин снова засмеялся.

– Вы это считали? – спросил он. – Только почувствуйте, что говорит Раций внутри нее. Если бы ее мысли стали пламенем, все мы уже сгорели бы дотла. Она просто сожжет этого человека своей ненавистью и решимостью, как только приблизится к нему.

Ирида указала мне на свой пуф.

– Что ж, сядь пока, примерь мое место. Посмотри, не велико ли оно для тебя?

Я оробела на секунду.

– Нет, Первая. Я займу его в свое время. Когда буду достойна. Когда сделаю для этого достаточно.

Ирида ухмыльнулась, сняла с крепления на колонне факел и скрылась в одном из неосвещенных боковых залов. Я осталась стоять.

– С этого дня тебе предстоит многому научиться, – сказал старый Маккин. – Ирида расскажет тебе, как устроен Отделенный мир. Не упусти ни крупицы этих знаний. Ей некогда будет повторять, и мы не можем потратить на твое обучение много времени. Надо начать действовать как можно скорее.

Я кивнула.

Первая вышла из темного прохода, неся в свободной руке продолговатую шкатулку. Поставив ее на стол, Ирида велела мне подойти ближе.

– Открой сама, – приказала она.

Шкатулка была без единого узора, но целиком покрытая темно-красной смолой дерева вирола. Стараясь скрыть дрожь в пальцах, я откинула крошечный крючок и подняла крышку. Сердце мое пропустило удар. Внутри, на почти истлевшей от времени ткани, лежал черный с мерцающими прожилками обсидиановый нож. Его зазубренное лезвие блестело, отражая блики пламени, а с каменной рукояти на меня смотрело искусно вырезанное лицо.

– Это ритуальное оружие мы хранили столетиями, – сказала Ирида, – с тех пор, как нам стало известно о пророчестве. Этот кинжал вобрал в себя силу самого Гедона и наполнен благословением богов. Теперь он твой. Используй его, когда придет час. А это. – Она вынула из кармана глянцевый плотный листок со странным запахом. – Орланд Эвкали. Хорошенько запомни его лицо.

Я чуть не вскрикнула от испуга. Рисунок выглядел настолько живым, что я на секунду подумала, будто внутри этого прямоугольника настоящий человек. Но картинка была плоской. Я даже провела по ней пальцами, чтобы проверить.

– У него синие волосы? – спросила я почему-то шепотом.

– И белая кожа, – сказала Кари-Кари, встряв между нами. На возмущенный взгляд Первой она вскинулась: – Что? Я еще ни разу его не видела. Все видели, а я не видела. Я теперь тоже старшая, мне можно.

– Что ж, и ты смотри, – не стала возражать Ирида и продолжила светить нам факелом.

– Он такой молодой! – удивилась Кари-Кари. – Или это старый портрет?

– Ему двадцать два года сейчас. Он вступил в должность в девятнадцать.

– Младше меня! И некрасивый совсем! – фыркнула Кари-Кари. – Ты говорила, в Отделенном мире даже от одного его лица люди становятся счастливее, когда его всем показывают. А у него кожа такая белая, как будто его в глине катали. А одежда-то! Как будто ночное небо на себя надел. А что это у него на глазах? Что за стекляшки на цепочках? Это украшение?

– Очки, – терпеливо объяснила Ирида скорее мне, чем Кари-Кари. – У некоторых людей в Отделенном мире плохое зрение. И им нужны очки, чтобы видеть хорошо.

Из всех мужчин, которых я знала, Орланд был больше всего похож на Лихана, и то лишь одной крохотной черточкой – взглядом. Он был спокойный, охлаждающий, но цвет глаз я разглядеть не смогла – свет факела искажал оттенки.

Я внимательно смотрела на бледное лицо с выраженным подбородком, на светлые глаза за прямоугольными стекляшками, кажется, все-таки серые, на блестящие темно-синие волосы, зачесанные на боковой пробор, на диковинную одежду, на треугольник родинок – над правым глазом, под левым глазом и над губой – на руки с длинными пальцами, на странный золотой браслет с синим кругом посередине, на заполненные мелкими буквами листы на столе. Но пристальней всего я смотрела на шею и грудь Орланда Эвкали. Туда, куда собиралась вонзить кинжал.

Хонди. Интермедия

Каждый вечер мы собираемся под Древом Виты. Это самое старое дерево в нашем лесу и такое огромное, что его не могут обхватить даже семеро взрослых мужчин. Обычно к нему нас ведет Нори – младшая говорящая. Ей с нами нелегко, потому что мы как стая бешеных лемуров, особенно когда скачем по веткам.

– Спускайтесь по лестницам! – требует Нори.

Она так кричит, что аж розовеет, а ей не очень-то легко порозоветь с такой смуглой кожей. Но голос у нее высокий и совсем не страшный. И она никогда не шлепает нас изо всех сил. Поэтому мы весело скачем по веткам баньяна, спускаясь с хижин.

Главная обитель готовится к сезону путешествий. В это время молодые говорящие ищут себе пару, чтобы сделать с ней таких же, как мы, бешеных лемуров. Поэтому я слышу «тук-тук-тук» со всех сторон – это строят новые жилища.

Наконец-то у Нори получается собрать все прыгающие черные бобы в чашку. Бобы – это тоже мы. Кто-то попал под горячую руку и ревет. Хорошо, что не я. Но я и не стала бы реветь, даже если бы Нори шлепнула меня изо всех сил. И я никогда не попадаюсь – я быстрая.

– Что, Нори? Справляешься? – весело окликает ее кто-то из мужчин, вяжущих новую лестницу.

– Я молю богов сохранить мне рассудок! – сердито кричит Нори, но я знаю: она нас любит, хотя и ждет не дождется, когда отыщет себе пару и перейдет на другую работу – нянчить малышей.

Я хочу поскорее вырасти, чтобы стать такой же красивой и сильной, как Нори. Я завидую ее мерцающим узорам на теле. И тому, как быстро она плавает. И тому, что она умеет разговаривать с богом Рацием. И еще у нее такая красивая одежда! Треугольный лоскут оранжевой ткани на груди расшит мелкими прозрачными камушками разных цветов, а зеленая материя, сложным узором обмотанная вокруг бедер и живота, разрисована листьями. На ушах у Нори большие серьги из ракушек, на шее – жемчужные ожерелья, а в волосах – оранжевый цветок, упавший с дерева цирикоте.

Интересно, я буду такой же красивой, когда вырасту? И буду ли я так же глупо выглядеть, когда приведу в Обитель свою пару? Чем ближе к этому дню, тем глупее становится Нори. Она странно хихикает, говоря с другими младшими, и может целое утро искать упавшие цветы для волос. Я видела, как она сует каждый в ореховую скорлупку с водой, чтобы менять их, когда старые увянут. Мне кажется, если она их не найдет однажды, то сорвет прямо с дерева, не побоится проклятия Виты.

Нам пока нельзя водиться с мальчишками, но я бы и так не стала. Они шумные, грязные и сопливые. И как только из них вырастают говорящие вроде нашего Туора? Мы все его обожаем. Он самый сильный и красивый из мужчин, особенно когда улыбается. С Туором и другими говорящими, которые уже привели пару, говорить можно. А до этого нам не разрешают, потому что нельзя мешать кровь внутри Обители. Иначе новые лемуры родятся не бешеные, а больные. Лучше уж бешеные. Так Нори говорит.

Сейчас мы щебечущей стайкой спешим за ней к Древу Виты. У нас коричневая кожа и одежда, поэтому кажется, что мы маленькие деревья, которые отрастили ноги и бегут к большому. Устроившись полукругом на покрытых мхом камнях и не обращая внимания на мошкару, мы ждем, когда Нори откроет книгу. Она садится, прислонившись спиной к древнему стволу, делает глубокий вдох. Мы все замираем. Некоторые с открытым ртом, и я гадаю, сколько мух они проглотят, пока будут так сидеть.

– Это случилось, когда в мире текли реки из крови, – начинает Нори, стараясь, чтобы ее высокий голос звучал сурово. – Когда вместо травы и цветов из обугленной земли торчали наконечники стрел и ножей. Когда поля были выжжены и покрыты костями. Когда звери питались телами павших в бою людей.

В те темные времена боги отреклись от людей и поднялись на луну, подальше от земной грязи. Мир тогда не был единым, как сейчас. Он состоял из множества отдельных частей, и все они сражались между собой. То там, то тут вспыхивали войны. И в конце концов весь материк охватила одна огромная война.

Людям тогда не хватало пищи, но они не растили пищу, а отбирали ее друг у друга. У них не было крова, но они не строили его сообща, а разрушали жилища друг друга. Им не доставало здоровья, но они не искали способы излечиться, а ранили и убивали друг друга, а боги взирали на людей с равнодушием, считая, что те неспособны подняться над своей глупостью, чтобы жить сообща в счастливом, спокойном мире.

В одной из битв государь страны Циуру – Гедон, великий воин и великий правитель, после очередного сражения остался на поле брани один. И тогда, стоя по колено в крови, среди тысяч растерзанных тел, раненый и оглушенный, он впервые не испытал радости от победы. А ощутил внутри себя великую горечь. Гедон бросил свою флиссу, и снял кожаный доспех, и в одном исподнем пошел, куда глаза глядят. Через голую степь, покрытую алой росой. Не в силах вернуться к женам и матерям погибших и сказать, что эта битва окончена вместе с жизнями их мужчин и урожай на полях взойдет красный от крови. И на этом война не закончится.

Я уже давно знаю легенду о Гедоне наизусть, но готова слушать ее бесконечно. Мы все готовы. Потому что великий Гедон – наш прародитель.

– Пройдя вперед сколько было сил, Гедон рухнул на колени и отчаянно взмолился богам, что оставили род людской, прося дать миру еще один шанс. Он молился тридцать дней и ночей. Столько, сколько луна ходит по горизонту. И все это время не ел и не пил и только смотрел в небо. И на первый день нового месяца случилось чудо. Бог мудрости Раций сжалился над Гедоном и решил вернуться на землю, чтобы помочь ему. Он отколол от луны камень и прилетел на нем обратно, да так, что упавший осколок небесной тверди оставил после себя огромную яму.

Говорят, что именно в этой яме построен Тизой – столица Отделенного мира. Мне всегда было интересно, почему Священные земли находятся южнее? Почему Тизой – не наша столица? Наверное, это из-за того, что боги завещали нам жить в тех местах, где когда-то было царство Гедона, а равнина, на которой он встретил Раций, находится далеко от Циуру.

– Гедон заметил сверкающую полосу в небе, ощутил, как закачалась под ним земля, услышал грохот и сразу понял, что то был ответ богов. Он отправился к месту падения лунного камня и увидел дымящийся кратер, а на дне его – черную воду, которой обернулся Раций.

Гедон рухнул на колени перед богом, и бог прикоснулся к его рукам. Через многочисленные раны он проник в тело Гедона и заговорил с ним.

– Люди глупы, – поведал ему Раций. – Но ты убедил меня дать вам шанс. С этих пор, чтобы впитать мою мудрость и построить мир, в котором все будут счастливы, ты должен носить меня в себе. Если твое тело сумеет вынести бремя божественной сущности, я дам тебе знания и силу. Если ты убедишь свой народ принять меня, я помогу тебе закончить войну. Но за эти дары ты расплатишься в конце жизни. За мудрость, дарованную тебе, я потребую твой рассудок. За силу, дарованную тебе, я потребую половину предначертанного тебе срока. Ты умрешь, не дожив до старости, и станешь глупым, словно младенец. Согласен ли ты на это?

– Да, – без раздумий сказал Гедон.

И тогда Раций велел ему идти обратно к своему народу, а сам потек следом черной рекой.

Тяжело было Гедону нести в себе божественную сущность. Тело его, измученное голодом, жаждой и скитаниями, перестало подчиняться ему. Все, что Гедон ел и пил, тут же рвалось обратно. Он шел сколько мог, опираясь на палку. А потом рухнул в изнеможении.

– Хочешь ли ты, чтобы я покинул твое тело? – спросил его Раций. – Сдашься ли ты?

– Нет, – ответил Гедон и, стиснув зубы, продолжил ползти, цепляясь за сухую степную траву.

Он полз из последних сил, но до царства Циуру было еще слишком далеко.

– Сможешь ли ты показать мне путь к своему народу? – спросил его Раций.

– Смогу, – сказал Гедон.

Да только сам он не знал, как оправдает свои слова. Не было в его теле сил даже на то, чтобы шевельнуть пальцем. Гедон сделал последний рывок и мог теперь только держать глаза открытыми и смотреть в сторону дома. И тогда он взмолился богине жизни Вите, оставшейся на луне, и попросил дать сил его грешному телу, чтобы принести людям мир.

И богиня, наблюдавшая за страданиями Гедона, сжалилась над ним и отправилась на землю семечком хурмы. Оно упало в бесплодную пустошь перед Гедоном да тут же и проросло. Из ростка поднялось деревце и за считанные минуты ствол его налился силой, а крона распахнулась и зацвела среди голой степи. Тут же дерево дало плоды, они поспели и осыпались в траву перед Гедоном.

– Я благословила эту хурму, – зашелестело ветвями дерево, передавая послание Виты. – Съешь его плод, и твое тело укрепится. Отныне тебе будет легче носить в себе божественную сущность. И когда от твоего семени родятся дети, в их жилах будет течь та же кровь. Прочие же пусть почитают меня и во славу мне растят деревья. Только даруя им жизнь, они смогут продлить собственную, ибо Раций потребует расплаты от каждого, кто согласится носить его в своем теле. И если он хочет от тебя в обмен на мудрость и силу половину жизни и разум, то я возьму лишь твое мертвое тело. Завещай, чтобы на твоих останках вырастили дерево. Так ты превратишь жизненную силу, дарованную мной, в новую жизнь. И пусть все ушедшие люди отныне станут плодородной почвой для деревьев.

Гедон, у которого не было сил даже протянуть руку, чтобы взять плод, вгрызся в тот, что подкатился к нему ближе всего, и на языке разлилась густая терпкая сладость. Гедон съел хурму и тут же ощутил, что ему стало легче. Он съел еще и смог встать. А съев еще, смог пойти. И так Гедон добрался до своей земли.

Но люди царства Циуру приняли его за самозванца, ведь они думали, что Гедон погиб на поле боя или в плену. Ибо настоящий правитель никогда бы не сбежал, оставив свои земли и свой народ. Они схватили Гедона и хотели казнить, но за него вступился Палеус – правая рука царя, поклявшийся ему в верности. Когда пропал Гедон, именно Палеус взял на себя заботу о государстве и уже успел повести войско в бой и защитить границы Циуру. Но, узнав, что прежний царь жив, Палеус сошел с трона, поклонился Гедону и сказал:

– Я поклялся в верности моему государю и буду служить ему до самой смерти.

И людям ничего не оставалось, как принять Гедона обратно.

Слава о верности Палеуса стала легендарной, и в честь него люди позже назвали опустевшую без богов Луну – верного спутника Земли, что не бросал ее даже в самые темные времена, – Палеусом, и месяц теперь стали называть палеем.

Я однажды слышала, как старшие сердились на то, что люди из Отделенного мира плохо чтят память Палеуса. Некоторые так и называют палей месяцем, как в старину.

– Когда Гедон прошел испытание, Раций даровал ему особую силу, с помощью которой царю удалось убедить народ принять бога в свои тела, проникнуться его мудростью и начать почитать богиню. Но то была лишь первая ступень лестницы, ведущей к благополучию. Гедону предстояло убедить целый мир последовать его примеру, а мир, погрязший в войнах, не хотел слушать царя. И хотя Гедон не пытался расширить свои границы, соседние государства вынуждали его защищать Циуру. Эпоха войн растянулась на десятки лет.

Когда Гедон прожил половину отведенного ему срока, Раций, как обещал, забрал сначала его разум, а затем и жизнь. А богиня приняла в дар его мертвое тело, и на нем выросло первое Древо Виты.

То самое, возле которого мы собираемся каждый вечер. Самое древнее и почитаемое дерево в Священных землях.

К тому времени два взрослых сына Гедона оказались убиты на поле брани и осталась в живых лишь его младшая дочь Триона, что переняла мудрость и красоту матери и дар отца к убеждению.

Именно она смогла завоевать сердце Росфера – правителя самой большой империи материка – и убедила его отказаться от войн ради мира, в котором все до единого люди будут жить в спокойствии и счастье.

В честь мудрой императрицы, сумевшей продолжить дело своего отца, третью часть месяца стали называть трионой. А главный материк, превращенный со временем в единое государство, получил название Гедон в честь царя Гедона, и учение, которое он привнес в мир, именовали гедонизмом. Так началась эпоха стремления к идеальному миру, в котором будет счастлив каждый человек.

Глава 2

Орланд. В шаге от утопии

Отделенный мир, Западный Гедон, г. Тизой,

11 кления[5] 1025 г. эры гедонизма

В такие моменты я мечтал пойти работать на выставку «Алкоголизм в древности», которую помогал организовать мой секретарь Эванс – любитель музеев и эпатажных исторических костюмов. Он недавно упомянул, что главная инсталляция почти готова. Все декорации пиршества времен Гедона уже на местах: дубовые столы, битая посуда, разорванные платья куртизанок и прочее. Не хватало только актеров на роль вусмерть пьяных посетителей кабака для полноты атмосферы.

Я бы не отказался.

Лежать и спать целыми днями, ни о чем не думая и ничего не решая, – просто работа мечты. Но кто тогда доведет Гедонис до утопии? Очевидно, что это было моей задачей как Главы Совета. Вот почему сегодня утром я не лежал на полу в лохмотьях, пуская пузыри в лужу пролитого пива, а сидел в своем идеально отглаженном костюме на собрании, с улыбкой слушая очередной доклад.

– Петицию подписали почти триста человек, – вещала Министр труда, щурясь от яркого солнца, заглянувшего в Зал Совета. Он находился на верхнем этаже башни, и ничто не мешало лучам проходить ее насквозь через стеклянный барабан окон, – поэтому я не могла не вынести вопрос на обсуждение. Все эти люди заявляют, что несчастны только из-за того, что им недоступна любимая работа. Может, уже стоит что-то предпринять на этот счет? Как-то расширить рамки обучения и выбора профессий? На уровнях с нулевого по четвертый давно жалуются, что могут работать лишь в найме и получать только среднее специальное образование.

Великий Раций, можно мне просто в космос от всего этого? Курлыканье голубей за окном ратуши и то было приятней слушать. Каждый раз одно и то же. Нижние уровни чем-то недовольны, давайте вынесем этот вопрос на Совет, чтобы не казалось, что мы их игнорируем и не печемся о благе народа. Но в конце концов это всегда пустая трата времени. Потому что нижние уровни недовольны постоянно. И у них десять тысяч причин, из-за которых они якобы не могут накопить удовольствие и подняться выше. Таков их принцип жизни – всегда жаловаться, что они несчастны, и искать виноватых. И как раз по этой причине они неспособны накопить достаточно удовольствия, на мой взгляд.

На самом деле главной проблемой нулевиков был Конгломерат. Из-за него благополучие Гедониса грозило вот-вот разлететься на куски. Но это не то, что я мог вынести на общее собрание. Не в нашем предутопичном мире, где все обязано быть хорошо.

За последние пару лет Конгломерат пустил корни во всех крупных городах, а мы до сих пор не узнали, кто его возглавляет. Приверженцы Конгломерата называли себя неогедонистами и считали, впрочем, как и все мы, что мир станет утопией лишь в том случае, если в нем не останется несчастных людей – нулевиков, погрязших в депрессии. Но способ, которым Конгломерат пытался этого добиться, был далек от законного, и я должен был им помешать. Причем втайне ото всех, чтобы не породить массовую истерию.

– Благодарю, Софьяна, это, действительно, важный вопрос, – дипломатично согласился я, поправив очки. – Однако не могу не заметить, что система распределения благ между уровнями формировалась и шлифовалась столетиями и ее нынешний вид представляет собой самую стабильную конструкцию из возможных. Если мы позволим нижним уровням получать любое образование и выбирать любую профессию, то кто будет выполнять обязанности, скажем, дворников, таксистов, садовников и другого обслуживающего персонала? Я убежден, что отток специалистов из этих сфер будет громадный и верхние уровни просто потеряют возможность получать положенные им услуги. Это приведет к сдвигам глобального масштаба. Так что прямо сейчас мы не можем решить эту проблему.

– Прямо сейчас мы сможем решить эту проблему, если заглянем дальше своего носа! – бахнула кулаком по столу Рикарда – Министр автоматизации и девушка-вулкан.

Все в ней, начиная от наполовину обритой головы и ярко-красных волос и заканчивая манерой поведения, напоминало бешеное пламя, для которого каждое мое слово было бензиновым плевком.

Мы с Рикардой взаимно недолюбливали друг друга. Особенно она меня. Особенно после того, как проиграла мне в борьбе за должность Главы Совета Гедониса три года назад. Поэтому я искренне радовался, что нас разделяют метры снежно-белого мраморного стола, благодаря которому вопли Рикарды слегка остывали по пути ко мне. Сиди она рядом, в моих очках уже оплавились бы стекла.

– Я вам сто раз говорила, что наши проекты простаивают из-за нехватки финансирования! Мои ребята могли бы решить эту проблему за пару лет! Если бы у нас было достаточно оборудования и два новых завода в распоряжении. Я уже сейчас могу перечислить роботов, которых мы сможем поставить на поток! Роботы-уборщики, автономные системы управления пассажирскими поездами, роботы-официанты, кафе с самообслуживанием, усовершенствованные автоматы, навигационные системы в магазинах, которые заменят консультантов, мне продолжать?

Я ощутил легкий мандраж в правой руке. За ним последовала прохлада, поднявшаяся от запястья к самой шее, где заканчивался удольмер. Холод означал, что удовольствие понижается. Я, как знал, надел сегодня вместо рубашки водолазку, поэтому окружающим не было видно, что блестящая полоска Рация на моей шее медленно отползает от верхней цифры к девятке. Мне стоило быть осторожным, ведь даже потеря одного из десяти делений между уровнями могла плохо сказаться на моей репутации. Тот, кто управляет миром счастливых людей, должен быть сам абсолютно счастлив. С Рикардой это становится испытанием.

– К сожалению, у нас сейчас нет свободных…

– Да это потому, что вы бесконтрольно вливаете свободные ресурсы в нижние уровни! – Рикарда действовала на опережение, как всегда. – Все эти акции, лекции ни к чему не приводят! Людям нужна реальная помощь, а не пустой треп!

Она была превосходным специалистом в своей сфере, но ее тактикой было дать голодному рыбу вместо удочки, а моей – научить его самостоятельно добывать себе еду. И пусть мои методы давали не такие быстрые и масштабные результаты, я был убежден, что избавление несчастных от сознания жертвы – единственно верный путь.

– Позволю себе заметить, что наша программа поддержки дает плоды, – произнес я со спокойной улыбкой. – Статистика показывает, что за последние годы процент несчастных снизился.

– На сколько? – наседала Рикарда. – На два человека? Ваша программа неэффективна, признайте уже! Вы тратите огромные средства на ничтожный результат! А я предлагаю реальное решение, которое сработает сразу для всех нижних уровней и не оставит верхние без обслуживания. Но, конечно, эту мою инициативу вы тоже задавите в зачатке, да, Орланд? Вы же у нас ратуете за мир несчастных калек, вынужденных горбатиться на черной работе до скончания дней.

Она все еще бесилась из-за того, что говорящие отказали ей в создании биоников, и вставляла «несчастных калек» куда ни попадя. Ее послушать, так у нас все нижние уровни забиты безногими, безрукими и заодно безголовыми калеками-чернорабочими, которых я заставляю вкалывать на шахтах или на токсичном производстве. А я ведь пошел на большой риск, направляя говорящим ее прошение. Это было естественно, что ей отказали в таком дерзком запросе, но Рикарда предпочитала думать, что виноват во всем я.

– Тикана, – обратился я к девушке, которая все это время неподвижно стояла за моей спиной и фиксировала происходящее по памяти. – Вы не могли бы, пожалуйста, сообщить, ратовал ли я за это хотя бы на одном собрании?

– Подобных фраз не выявлено, – произнесла Тикана безжизненным голосом уличного автомата старой модели.

– А какой это уже раз, когда мне пытаются навязать подобное в той или иной интерпретации?

– Тридцать восьмой на моей памяти.

Рикарда откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди, и закатила глаза, но ничего больше не сказала. Трудно скомпрометировать человека, который всегда следит за своей речью. Особенно, если кто-то с идеальной памятью, подкрепленной талаником пятого типа[6], может это подтвердить.

На собраниях Совета Тикана была моим верным соратником Палеусом, стоящим за спиной Гедона. Эта странная девушка в белой блузке с рюшами и длинной бордовой юбке всегда выглядела слегка несуразно. Может быть, из-за того, что сутулилась, стесняясь своего роста. Может, из-за дурацкой стрижки, которая не шла вытянутой форме ее лица и казалась надетым на голову черным горшком. Может, из-за любви к нелепым аксессуарам вроде маски с улыбающимися губами или шапочки из гирлянд-рыбок, которые весело мигали огоньками, контрастируя с каменным лицом Тиканы.

Эванс отправлял к ней всех жаждущих создать персональные компьютеры, говоря им: «Давайте обсудим этот вопрос с человеком, который в таком случае потеряет работу». Еще никто, увидев Тикану, не решился продолжить с ней разговор. Я тоже чувствовал себя неуютно рядом с ней, но это не мешало мне использовать ее способности не только в Архиве ратуши, где она следила за личными делами жителей столицы, но и в Зале Совета.

– Позвольте взять слово, раз уж зашел такой разговор, – попросил Министр здравоохранения, уловив возникшую паузу.

– Разумеется, Владир. Прошу вас.

– Я думаю, в нашей программе психологической помощи существует серьезный недочет. Дело в том, что психологи и гипнологи с высших уровней избегают ходить в Нулевой квартал и лечить людей от депрессии, потому что обстановка там, сами понимаете, довольно угнетающая. Конечно, есть такие уникумы, как Эйна Вишня – храни ее боги! – она единственная из психологов, кто спускается даже в Нулевой квартал. Но остальные не бывают там никогда, а ведь это самая проблемная зона. Если честно, я думаю, добровольцев у нас гораздо больше, но депрессивная обстановка нижнего квартала пугает их. Что, если мы позволим нулевикам получать помощь на десятом уровне? Я имею в виду, разрешим им приходить на сеансы к психологам и гипнологам сюда.

– Вынуждена возразить! – тут же вскинулась Министр социального устройства. – Как вы себе это представляете? Если просто так дать нулевикам преимущества десятников, то все нижние уровни потребуют эту привилегию. И какой скандал это поднимет в итоге? Люди должны получать то, что заработали своим умением быть счастливыми, иначе, как уже упомянул Орланд, вся система развалится.

– Но она же не развалилась, когда мы стали делать мотивирующие экскурсии по десятому уровню? – возразил Владир. – И она не развалилась, когда мы допустили, что добровольцы с верхних уровней могут помогать нижним.

– Но это вызвало большие волнения, если вы помните! Мы не можем просто так допустить нулевиков в кабинеты специалистов-десятников!

– Да кто тут говорит про кабинеты? Вы так распаляетесь, будто между уровнями стоят непроходимые врата, которые я предлагаю открыть всякому желающему. Люди и так могут свободно гулять в районах выше или ниже своего уровня. Вопрос только в доступе к определенным зданиям и зонам, который дает удольмер. Я же не предлагаю проводить занятия внутри таких зон. Всегда можно найти тихий уголочек где-нибудь в общественном парке…

Я внутренне выдохнул. По руке продолжали перекатываться прохладные волны, мурашки от которых переползли на спину. Я мельком взглянул на часы, мечтая поскорее закончить этот балаган. Оставалось еще полчаса до полудня. Сколько удовольствия я потеряю за этот день? Одного похода в бассейн после работы явно не хватит, чтобы восстановиться.

– Святые деревья, Владир! – наседала между тем Министр социального устройства. – Такое чувство, что вы никогда не бывали у психологов! Вы вообще представляете себе, как происходит процесс? Это не то, что можно делать в парке или где угодно еще. Это очень интимная вещь.

– Я-то как раз бываю у психологов регулярно! – возразил Владир.

– Но у вас не настолько серьезные проблемы! Вы на десятом уровне, в конце-то концов! И с вами психолог вполне может поговорить где-нибудь в кафе или в парке на скамеечке так, чтобы прохожие не озирались испуганно на ваше зареванное лицо. У большинства нулевиков депрессия, а это серьезное заболевание!

– Вы будете это мне рассказывать? Министру здравоохранения? Может, в таком случае займете мой пост, если так хорошо в этом разбираетесь?

– Уважаемые, – мягко произнес я, поняв, что пора заканчивать. – Благодарю вас за дискуссию, этот вопрос мы обязательно зафиксируем и обсудим еще раз после того, как аналитики сформируют возможные решения.

Все расслабленно откинулись на спинки кресел. Владир – с победным выражением на лице, поскольку сегодня он был первым, чей запрос я не отклонил.

– Я предлагаю подключить к этому Эйну Вишню, – примирительным тоном предложила Министр социального устройства. – Возможно, она захочет поделиться с другими добровольцами методами психологической защиты, которые использует, когда спускается в Нулевой квартал.

Министры оживились, хваля ее за прекрасную, а главное, безопасную идею. Безопасную для всех, кроме меня.

Страшно было подумать, что Эйна потребует от меня за такую услугу. Это розовое чудовище сотворило себе репутацию богини, сошедшей с луны, но я прекрасно знал, какова она на самом деле. Эйна была гениальным психологом, это правда, но ни разу не сердобольным. У нее имелись свои причины спускаться на нижние уровни и копаться в людских головах. И ее пациентам о них лучше было не знать.

– Все, хватит с меня этого бреда про спасение утопающих соломинкой вместо моторной лодки! – Рикарда хлопнула по столу, встала и ушла под осуждающие взгляды министров.

Откровенно говоря, мне очень хотелось повторить за ней, но я должен был держать лицо. Ведь отчасти именно поэтому должность Главы Совета получил я, а не она. Я умел держать эмоции при себе, а спокойствие и рассудительность всегда подкупают.

Рикарда брала другим – она умела воспламенять окружающих своими идеями, как в древности, во времена революций и войн. Она зарекомендовала себя хорошим лидером и умела собирать единомышленников. И у нее была мощная кампания. Рикарда смотрела в инновации, в будущее, дальше, чем я. Смелее, чем я. Она пообещала увеличить площадь Парадиса – единственного нетоксичного острова планеты, чтобы не только люди с самых верхних уровней могли жить там, уйдя на пенсию, но и те, что с восьмого и седьмого. А жителям шестого она пообещала дать доступ в санатории, где элита проходила детоксикацию раз в год, поправляя здоровье. Рикарда заручилась огромной поддержкой в их кругах, и мне ничего не оставалось, кроме как пойти в противоположную сторону – защищать людей с нижних уровней. И в итоге моя взяла.

Когда собрание, наконец, закончилось и я вернулся в свой кабинет, ко мне заглянул Эванс. Сегодня он был в белом парике и бордово-золотом костюме, пошитом с музейных экспонатов. Впрочем, я бы не удивился, унеси его Эванс прямо с выставки. Его карие глаза горели, а пухлые губы сжались до ниточки, словно он боялся выболтать что-то важное. Так мой секретарь и лучший друг выглядел в моменты, когда находил либо острый повод для сплетен, либо еще что-то очень интересное, чем мог поделиться только со мной.

– В приемной ожидает посетитель, – произнес он и шепотом добавил: – Поистине удивительная персона!

– Я тебя умоляю, – простонал я, наконец позволив себе такую роскошь, как закатить глаза. Эванс один из немногих знал, как именно я поддерживаю уровень удовольствия, поэтому при нем я мог вести себя свободно. – Позавчера заявился мужчина, который требовал снять с производства плюшевых свинок, потому что их пуза выглядят так вызывающе, что его дети приклеили к ним соски из старой жвачки. А позавчера приходила группа поэтов, которые требовали сделать меланхолию позитивным чувством, потому что она дарит им вдохновение. Я насмотрелся слишком на многое, чтобы удивляться.

– Поверьте моему чутью, Ваше Величество! – Эванс давился смехом, прикрывая рот накрахмаленным кружевным рукавом. – В этот раз даже вы будете поражены! Но я, собственно, не за этим пришел. Мне нужно кое о чем осведомиться насчет этой персоны, поэтому смиренно прошу вас задержать ее хотя бы минут на десять.

По мнению Эванса, он должен был родиться пару веков назад, чтобы стать главным придворным сплетником, интриганом и ловеласом. Поэтому мне приходилось не только терпеть его вычурную речь, но и покрывать выходки этого индивидуума, когда он вместе с другими любителями истории то устраивал шабаши в лесопарке, то застревал в краденых музейных доспехах, то пытался облить горожан водой из окна с криком: «Я очищу вас от скверны!» А еще, бывало, он прыгал в одном белье с балкона на балкон, спасаясь от ревнивых пассий, которых менял чаще, чем положение рисованной мушки на своем лице.

Но, несмотря на все свои причуды, Эванс обладал удивительным чутьем, а еще ценил мое время и удовольствие, точно знал, какие сплетни можно рассказывать, а какие нет, и подстраховывал меня в любых щекотливых ситуациях. Видимо, эта была как раз такой. Эванс попросил время на проверку личности далеко не из любопытства. По крайней мере, не только из-за него.

– Хорошо, – кивнул я, глядя на часы – было уже шесть минут первого, я опоздал с приемом посетителей на пять минут, пока разгонял этот балаган, именуемый собранием Совета.

Эванс вернулся к двери и пригласил очередного страдальца.

– Батюшки! – воскликнул тот, переступив порог. – Вот это хоромы! Да тут можно шары воздушные запускать! Я имею в виду, на которых люди летают. Аэростаты.

Он с восторгом осматривал панорамные окна, увенчанные витражами, и хрустальные нити люстр, похожих на весеннюю капель; колонны сложной органической формы; мозаику разных оттенков синего в нише за моим столом, благодаря которой сделанная из латуни скульптура эвкалипта, слегка гипертрофированная в угоду художественному замыслу, выглядела совсем как золотая. И, наконец, меня самого, наверное, очень маленького на фоне громадного дерева.

– Добрый день! Проходите, пожалуйста.

– А, вот ты где! Так сразу и не найдешь!

Голос мужчины был хрипловатым, с нотками веселья, и уже один этот факт меня поразил. Сюда не приходили счастливые люди. Только несчастные и недовольные. И, чтобы добиться желаемого, они всеми силами пытались показать, какие они несчастные и недовольные.

Этот же человек, улыбаясь во весь рот, бодро побежал ко мне, шлепая босыми ногами по зеркальной поверхности пола, похожего на звездное небо из-за отражений лампочек. Я застыл у рабочего стола в недоумении, хотя уже давно должен был выйти навстречу посетителю, чтобы предложить ему присесть на диван или одно из бархатных кресел перед стеклянным столиком.

Эванс оказался прав – тут было чему удивиться.

Моему взору предстал пожилой мужчина в одной набедренной повязке, в которой я не сразу узнал застиранное полотенце. Он выглядел так, будто вышел из ванной и заблудился в пустыне на пару лет, где высох, как кузнечик, и загорел до цвета печеного яблока. А еще лишился всей растительности на голове – у него не было даже бровей. Только когда он подошел совсем близко, я заметил щетину. Значит, он не страдал алопецией, а просто брился.

«Он уже наверняка отдал богу разум», – тут же подумал я.

Мужчине было на вид лет пятьдесят – возраст яркого проявления старческой деменции. Раций давно должен был потребовать с него плату, да и выглядел мужчина соответственно, но почему тогда Эванс его впустил? И как в столь преклонном возрасте этот человек умудрялся так быстро бегать? У него уже должны были начаться серьезные проблемы с координацией.

– Ты не подумай, я не сумасшедший! – широко улыбнулся он, словно прочитав мои мысли. – Я даже взял в больнице справку, что у меня нет маразма, и передал ее твоему секретарю. Он уже все проверил. Справка подлинная. Можно присесть?

– Да, разумеется, – наконец отмер я. – Прошу сюда.

Глаза у мужчины были ясные, льдисто-голубые, словно сделанные из обломков айсберга. И, несмотря ни на что, очень располагающие. Я хорошо считывал физиогномику людей, отчасти благодаря Эйне, просвещавшей меня в психологии, отчасти потому, что старательно следил за собой. Этот человек не казался отталкивающим. Своеобразным – да, но не отталкивающим. От него пахло потом, причем, не болезненным старческим, а просто потом. Запах был для меня нейтральный, как будто это я сам вспотел.

– Позвольте узнать, как вас зовут и чем я могу вам помочь? – спросил я, когда мы уселись в кресла друг напротив друга.

– Меня никак не зовут, – заявил мужчина. – А пришел я сюда с проблемой Нулевки. Точнее, даже не так! – Он выждал паузу и, подняв указательный палец, гордо произнес: – Я придумал, как сделать счастливыми всех неудачников мира! Но только мне понадобится твоя помощь, молодой человек.

– Очень заинтригован, – признался я. – Но позвольте сперва уточнить, откуда вы прибыли и какой у вас уровень?

У нас, на западе, свободно говорить на «ты» принято было только с близкими друзьями, а Нулевку в светских беседах называли строго Нулевым кварталом. Но на востоке, за горным хребтом Путиссон, разделяющим материк на две почти равные части, у людей был совсем другой менталитет. Эванс, любивший исторические сравнения, называл жителей востока «дикой общиной». Они были очень дружны с соседями, со всеми говорили на «ты», не чурались грубых словечек – например, нулевиков называли неудачниками. А еще славились тем, что легко нарушали личное пространство, поэтому я удивился, что мужчина не протянул мне руку для «сцепки корнями», как они называли этот исконно восточный вид рукопожатия. Переплетение пальцев у них символизировало родство всех людей, произошедших от богини Виты, общность их корней. Так было принято здороваться.

– Я из Атлавы, а уровень у меня четвертый.

Я едва удержал челюсть на месте. Мужчина рассмеялся, заметив мое недоумение. Его глубокий хрипловатый смех звенел в стекле колонн, отражался от потолочных узоров, плясал между подвесками люстр.

«Атлава – это же столица Шестого округа!» – думал я.

Этот восточный округ славился Рыбным озером, которое входило в пятерку крупнейших закрытых водоемов мира, и обилием пастбищ. Шестой еще называли Округом рыбного и мясного хозяйства. Расстояние между Тизоем и Атлавой было шесть тысяч километров только по прямой. Как этот мужчина вообще сюда попал?

– Погодите, вы сказали, у вас четвертый уровень?

– У меня вечно теперь четвертый. – Он продемонстрировал мне правое запястье, на котором раньше был удольмер в виде дерева, в середине которого находилась шкала с уровнями, но теперь, когда капсулу с Рацием вынули, осталась только одинокая четверка на запястье. Это означало, что мой собеседник на пенсии, и четвертый уровень, на котором он провел большую часть жизни, останется с ним навсегда.

– И давно вы не работаете? – осторожно спросил я.

– Так уже двадцать лет как! – Мужчина опять рассмеялся. Надо сказать, смеялся он заразительно. – Ладно, ладно, молодой человек, не буду тебя терзать. Я знаю, ты ломаешь голову, пытаясь понять, как я сюда добрался, если междугородние маршруты доступны только с пятого уровня, а мой не менялся уже двадцать лет. Я пришел в Тизой пешком! Пришлось здорово попотеть. Особенно тяжко было в горах, но я справился. Все ради идеи!

– Но вы могли просто отправить мне письмо из Атлавы, – шокированно произнес я, даже не пытаясь скрыть удивление. – Вы пришли сюда пешком с другой части света, просто чтобы поговорить со мной?

– На кону судьба всех неудачников мира! – с важным видом заявил мужчина. – Разве какая-то бумажка объяснит тебе мою теорию лучше, чем я сам? Мне пришлось бы написать целую книгу с пояснениями, а откуда у тебя время ее читать? Я знаю, что ты очень занятой молодой человек. На твоих плечах весь Гедонис лежит. А у меня времени много, вот я и пришел к тебе сам. Заодно и мир посмотрел, попутешествовал.

Тут в дверь постучали, и вошел Эванс. Под мышкой у него была зажата папка с документами, а перед собой он катил тележку с чайным сервизом и многоуровневой хрустальной десертницей, полной всевозможных лакомств.

– Минутка чая, монсиры! – улыбнулся он нам. – Орланд, вам нужно срочно подписать один документ. А вы угощайтесь, уважаемый, – обратился он к посетителю.

– Ого! У вас тут даже пирожки есть! – обрадовался тот. – А с чем?

– Вот эти с хурмой, эти с яблоками, а эти с ежевикой – самые осенние вкусы! – Эванс лучезарно улыбнулся, протягивая мне папку.

– Ну, богов надо почитать, так что я попробую с хурмой, – с важным видом сказал мужчина, выбирая пирожок.

Пока он был занят делом, я прочел сообщение Эванса. Очевидно, что это был никакой не документ на подпись. Таким образом мой секретарь передавал мне срочные послания, чтобы не шептать на ухо и не смущать посетителей.

На листе было напечатано:

«Постарайся задержать этого человека еще хотя бы на пятнадцать минут. Я должен провести кое-какую подготовку. Когда закончите беседу, отправь его ко мне. Скажи, что я помогу ему с документами или с чем-то еще».

Эванс перестал играть в «Ваше Величество», значит, дело было серьезное.

Я скользнул взглядом к концу страницы, где виднелась еще одна строка, напечатанная крошечным бледно-серым шрифтом: «Это родной дед Ал-рэя Гибиса».

Я едва сдержался, чтобы резко не посмотреть на мужчину, смакующего пирожок с хурмой. Поставил закорючку внизу страницы и кивнул Эвансу:

– Благодарю.

Тот схватил папку и мгновенно скрылся за дверью.

– Как у вас хорошо пекут! Тесто прямо во рту тает!

Я улыбнулся, отпивая чай. Мужчина ел, громко причмокивая и хлюпая. Всем видом показывая, как ему вкусно.

«Подумать только, его родной внук – Ал-рэй Гибис».

С этим парнем у меня была весьма четкая ассоциация – Конгломерат.

Глава 3

Ал-рэй. Маска

Отделенный мир, Западный Гедон, г. Тизой,

10 кления 1025 г. эры гедонизма

– Так вы готовы убивать людей?

Я взболтал кубики льда в стакане с газировкой и усмехнулся, взглянув на Халла.

– Они сами себя убивают, монсир, я-то тут при чем? Мое дело – предоставить им выбор: понежиться на десятом уровне пару годков и сгореть или торчать в своем отходнике, пока их не сошлют в психушку и не закопают под деревом. Эти неудачники уже никогда не всплывут со дна. Они понимают, на что идут.

– И вам их не жалко? – Темные глаза Халла не отрывались от моих.

– Бросьте, монсир. Грязь невозможно отмыть от грязи. Можно только дать ей самой стечь в канаву.

Халла осклабился, обнажив крупные и выпуклые, как дольки чеснока, зубы. В свете барных ламп они казались желтыми. Этот человек словно бы весь состоял из квадратов. Его коренастый торс крепился к коротким толстым ногам, а челюстью можно было землю рыть, как ковшом экскаватора. Даже уши Халла были похожи на мясистые прямоугольники. Такая внешность никак не сочеталась с именем, которое хотелось произносить мягко, на придыхании.

– Но почему вы готовы пойти на такой риск? Вы должны понимать, что, если попадетесь, вас ждут не две трионы отработок на Аморановых островах[7], а гораздо больше. После этого чистилища неизвестно, что останется от вашего здоровья. Вы готовы его потерять? Ради чего?

– Да банальное тщеславие, монсир, – сказал я без увиливаний. – Что странного в том, что историк хочет стать частью истории? Я все время изучаю биографии великих людей. Понятно, что мое имя в учебники не впишут, но я тоже мечтаю помочь Гедонису стать утопией. И пока только у вашей организации есть шанс это сделать. На политиков надежды нет. Эвкали так и будет размазывать сопли по тарелке, поддерживая низы.

Халла вел этот допрос уже полчаса, но я был чист, как минералка в моем стакане. Я знал, что рыжий бармен за стойкой – ходячий полиграф. Если он поймает меня на лжи, гипнологи Конгломерата перепишут мне память и я выйду из этого бара, не понимая, зачем сюда заходил. А еще такое вмешательство может серьезно повредить мою психику.

Баром это место, конечно, трудно было назвать. Тут даже алкоголь не наливали. По крайней мере, сегодня. В наше время, когда ученые обнаружили, что спиртное ускоряет развитие маразма, спиться стало тяжело. Бар «Ностальгия» бывал битком забит только в алкогольные дни, когда сюда приходила толпа теряющих память стариков, чтобы хлопнуть разрешенную норму, порыдать, вспоминая то, что еще осталось в их головах, и приблизить момент полного забвения. А в обычные дни в этот сырой полуподвал Нулевки редко кто заходил: пить разбавленный до состояния сладковатой воды сок или соломенный чай было куда приятнее в уличных кафешках – тоже убогих, но хотя бы не похожих на склеп.

Это место для меня было натуральным склепом. От стен воняло канализацией, от колонн – гниющим деревом и плесенью, а искусственные цветы, облепленные паутиной и пылью, болтались на балках, как похоронные венки. В те времена, когда вместо Парков памяти еще были кладбища, такими цветами украшали могилы. Иногда тяжело быть историком: слишком много мрачных ассоциаций.

– Так что, я в деле?

Халла выжидающе посмотрел на бармена, потом перевел взгляд на работников за нашими спинами.

В зале был всего десяток столов, которые легко мог обслужить один-единственный официант, но прямо сейчас там убиралась дюжина высоких, подтянутых парней. Они все как с конвейера сошли, кроме бармена – рыжего коротышки с детским лицом – и квадратного Халла. Парни явно не преуспели в своей работе за последние полчаса: на полу все еще было столько грязи, что, если счистить ножом, слой выйдет с полпальца, не меньше.

– Не вижу проблемы, – наконец пожал плечами бармен, не отвлекаясь от методичного протирания стаканов, – он явно с нами на одной волне.

– Что ж, нам всегда нужны люди, – расслабился Халла, опершись о стойку локтем. – Чем шире будет наша сеть, тем лучше. Однако. – Он замолчал, наградив меня тяжелым взглядом. – Вы должны понимать, что Орланд и его крысы не сидят на месте. Тайная полиция прикрыла уже немало наших гнезд. Они ищут путь к верхушке. Пытаются понять, кто здесь главная птичка. И эти ублюдки довольно хороши в последнее время, хотя, конечно, до нас им далеко. Поэтому, прежде чем доверить вам эйфорию[8], мы должны убедиться, что вы не раскроете важную информацию, если вас поймают и попытаются расколоть под гипнозом. Оперативники будут продолжать ворошить нижние уровни, но мы не дадим им залезть даже на вторую ступень.

– Я так понимаю, вы и есть представитель второй ступени? – спросил я с любопытством. – А сколько всего этих ступеней? А я смогу тоже подняться на вторую? Что для этого надо сделать?

Халла рассмеялся.

– А вы, и правда, тщеславный молодой человек. Что, так хочется оказаться поближе к верхушке? Все-таки надеетесь, что ваше имя попадет в учебники?

Я усмехнулся.

– Куда ж без этого.

– Важную информацию я вам, конечно, пока не выдам. Но скажу так – у нас есть возможность карьерного роста. Я понаблюдаю за вашей работой, и, если все будет хорошо, мы поговорим о повышении. А сейчас я попрошу вас пройти в подсобку, к нашему гипнологу. Биография у вас чистая, осталось поставить блокировку от правительственных шавок. Вы не волнуйтесь, наши специалисты работают аккуратно, психику не повредим. Из побочек бывает только легкая головная боль, но держится она недолго.

Я с готовностью кивнул и уже собрался подняться со стула, но тут в левом ухе раздался женский голос:

«Представление окончено. Пора снять маску».

Я понял, что не могу пошевелиться. Сперва подумал, что это гипнолог успела незаметно подойти ко мне сзади, но голос звучал из динамика.

«Один… два…»

…На счет «три» меня словно прошиб разряд тока.

Надпочечники выбросили в кровь адреналиновый взрыв.

«Кислородный контроль!» – На той стороне заметили мое учащенное дыхание.

Я задержал воздух в легких и оценил обстановку. Двенадцать парней – это гораздо больше, чем мы думали. Судя по тому, как топорщится одежда, все вооружены. Шокеры? Транквилизаторы? Запрещенка? Нет, не тот уровень опасности, чтобы носить огнестрел. Это слишком рискованно даже для Конгломерата.

«Маска, это Акула. Мы у входа. Запускать подтанцовку? Прием».

Надо было кашлянуть в ответ, но я медлил, растягивая удовольствие. Стресс превращал мое тело в совершенный механизм, готовый действовать на пределе и за пределами возможностей. Норадреналин мобилизовывал мускулатуру для атаки. Зрачки расширялись и улавливали больше света, печень усиленно выделяла глюкозу, легкие быстрее перекачивали кровь, я даже перестал чувствовать вечный голод.

«Маска, не вздумай лезть один, если опасно! – послышался в наушнике голос Болтушки. – Ты вообще без оружия! Забыл?»

Каждый мой нерв натянулся до тонкой нити, готовой вот-вот лопнуть, правая рука пылала от удовольствия. Человеческий страх во мне мешался с восторгом зверя, выпущенного из клетки. Да, «подтанцовка» определенно была нужна, однако стоит появиться ребятам, и напряжение ослабнет, магия момента сойдет на нет. Все потухнет, так и не взорвавшись. Но разбираться в одиночку с дюжиной – чистое безумие. Почти самоубийство. Я точно псих.

Прошу включить таланик.

В ответ на мысленную просьбу Раций выбрался из подкожной капсулы у основания шеи и начал перестраивать тело в боевой режим. Еще больше концентрации. Больше энергии. Воздух стал тормозить звуки, чтобы я улавливал каждый из них.

– Сюда, пожалуйста, – сказал Халла, подойдя к двери в подсобку. – Вижу, вы сильно напряжены, не нервничайте так, все будет хорошо.

О да, я был на взводе. А бармен – на расстоянии вытянутой руки.

Короткий удар в шею. Рыжий скорчился над стойкой. Удар в затылок – грохнулся на столешницу и начал сползать по ней. «Официанты» тут же побросали свои метлы и швабры, переключились на меня. В ход пошли первые дротики с транквилизаторами. Я сиганул за стойку. Услышал каскад вонзающихся в пластик игл и череду разбивающихся о поверхность пуль. Острый химический запах ударил в нос. Никакого пороха. Отлично.

– Держите его! – запоздало рявкнул Халла.

Я схватил металлический поднос и, закрываясь им от пуль, сам выскочил из-за стойки.

Два дротика угодили мне в ногу.

«Официанты» тут же переменились в лице. Расслабились.

Крепкая штука, да?

Я вытащил дротики. Почувствовал, как меня слегка ведет.

– Прием, – резко сказал в рацию Халла.

Надо было действовать быстро, пока он не растрепал информацию обо мне. Я метнул поднос вбок, сбив кого-то, рванул к Халла, но мне перекрыли дорогу два парня. Запоздали слегка. Не думали, что столько продержусь.

В спину выпустили еще два дротика. Я услышал. Резко нагнулся. Поймал один на лету. Второй и третий попали в незадачливого «официанта», который выскочил передо мной. Второму повезло меньше: с моим кулаком лучше не встречаться.

Я прыгнул через стол, добрался до Халла и всадил транквилизатор ему в шею. Спокойной ночи.

Рывком перевернул стол, закрываясь от новой порции дротиков и пуль. Все шло по плану. Парни решили, что не могут вырубить меня стандартной порцией из-за моих габаритов. Поэтому пустили в дело все запасы. Но с моим бешеным метаболизмом мне требовалась слоновья доза. И она могла сработать лишь в тот момент, когда я не использовал на всю катушку таланик пятого типа. В таком состоянии, как сейчас, достать меня можно было только запрещенкой, да и то не факт.

Раций уже довел инстинкты до предела. Меня накрыло визуальное и слуховое исключение. Я перестал видеть лишние детали и замечать посторонние звуки. Тела – собрание мишеней: челюсти, виски, уязвимые сочленения. Я чувствовал, как перед ударом энергия поднимается по ноге, переходит в мускулы спины, груди и плеч. Каждое звено добавляло движению силу, и она взрывалась на конце моего кулака.

Удар в челюсть – противник рухнул на стол.

Движение сзади. Уклонение. Поворот.

Схватил второго за плечи, удар в солнечное сплетение.

Третий справа. Бедро и колено провели энергию по телу, как два рычага. Сбил противника с ног большой берцовой. Мои голени – дубинки. Я столько раз колотил ими грушу, что мышцы начали отмирать, вместо них наросли кости.

Четвертого завалил набок в броске. Легкий укол в шею, и глубокий сон обеспечен.

Пятый сиганул сзади. Нет, парень, это не твой день. Сейчас я читаю воздух.

Атака с разворота, замаскированная в приседе на полу. Тело – сжатая пружина. Упор рукой на пол. Перенос всей массы в удар. Нокаут.

Влево – вправо – назад. Чисто.

Я рванул к подсобке и распахнул дверь в поисках гипнолога. Пусто. Прислушался, распахнул шкаф. Шифр заранее определил, что там черный ход.

Фонарика не было, однако зрение быстро перестроилось. Металлический туннель оказался пуст, но я слышал, как кто-то ползет по нему наружу. В такую узкую дыру мне было не влезть. Но не страшно. На другой стороне беглеца ждали мои ребята.

«Акула, это Маска. Рыбка плывет в сеть. Рыбакам стоять на стреме, остальные ко мне. Без шума. Прием».

«Маска, это Акула. Вас понял. Аут».

Прошу отключить таланик.

Дополнительный Раций отправился обратно в подкожную капсулу на затылке.

Зрение постепенно перестало быть туннельным. Я услышал собственное тяжелое дыхание и почувствовал дрожь в теле. Откат вряд ли мне понравится. Я выдохнул, стиснув зубы, и вернулся в зал, куда уже ворвалась часть моего отряда «Морал».

– Ох е, да их тут дюжина! – послышался тонкий голос Свистка – нашего мелкого. Он первым подскочил ко мне, оббежав «официантов». – Командир, чего не позвали?! Серьезно ранены?

– Так, царапина, – отмахнулся я, держась за бок. Даже не заметил в горячке, как меня чем-то полоснули. – Проверьте остальные помещения, обыщите каждый угол.

– Есть!

Вряд ли Халла хранил эйфорию прямо тут, но кто его знает.

– Парни, я на детокс. Протокол повторять не буду, сами знаете.

– Принято!

Я надел маску, накинул капюшон и двинул к выходу. Почти вывалился на улицу, схватившись за дверь. Заштормило так заштормило, но свежий воздух прибавил бодрости. Солнце давно село, а звезды скрылись за тучами, поэтому небо рассекали только огни подвесных электричек вдалеке. Было прохладно, но правую руку до сих пор обдавало жаром. Удовольствие поднялось, однако час расплаты был близок. Я уже чувствовал боль и тошноту. Порез на боку пульсировал. Видимо, хорошо задело.

Парни все еще болтали по рации, мешая оценивать обстановку. Я вынул наушник из левого уха и, спустя двадцать мучительных ступеней, оказался на поверхности. Невдалеке люди спокойно гуляли по проспекту, не подозревая о потасовке в баре. Мы сработали чисто.

«Стрела, это Маска. Подъезжай к черному ходу. Прием».

«Парсек».

Парсек на языке Стрелы – это не астрономическая единица, а пара секунд.

Почти в тот же миг темноту проулка – фонари мы на время отключили – прорезал свет фар синего электрофургона с надписью «Из рук в руки», который вел Стрела. Из нашей компании он единственный был с четвертого уровня и днем работал на этом самом фургоне. Развозил на нем бывшие в употреблении, но еще вполне годные вещи из верхних районов в нижние.

Когда-то Стрела был десятником и моим напарником. Но потом ему раздробило ноги так, что при всех достижениях медицины нормально не собрали. Стрела не отчаялся и научился в совершенстве водить любой транспорт, всегда мог подбросить куда угодно и, если надо, накостылять обидчикам. В прямом смысле. Он надеялся, что скоро изобретут достойные протезы, с помощью которых он сможет легко бегать, но пока они не особо радовали. Впрочем, Рикарда Дубарро над этим работала. И в ее честь фанатеющий Стрела уже второй год ходил бритый на полголовы, носил очки с красными стеклами и ненавидел Орланда Эвкали. Он бы и волосы покрасил в алый, но краска ненатуральных цветов была доступна только верхам. Так что Стреле приходилось довольствоваться природно-рыжим.

– Маска! – взвизгнула Болтушка, когда я открыл дверь. Перед глазами так плыло, что сперва я увидел вместо сидевших внутри Эйны и Шифра два пятна – розовое и темно-зеленое. – Только не говори мне, что у тебя опять интоксикация!

– Да нормально, – сказал я, но в салон меня затаскивали в четыре руки – две горячие и две ледяные.

– Тебя эволюция стороной обошла, или как? – взвинтилась Болтушка. – Ты же обещал сам не лезть, если их будет много!

Розовое пятно постепенно обрело очертания – пучок волнистых светлых волос, две длинные коралловые пряди, обрамляющие лицо. Курносый нос, красные линзы, длинные накладные ресницы, пухлые губы. Розовая футболка с надписью «Я конфетка, но меня не раскусишь», шорты на лямках ей в тон, кроссовки на платформе. С виду – фарфоровая куколка. По натуре – змеюка, каких поискать. Орланд не зря прозвал ее розовым чудовищем.

– Да их была всего дюжина! – ляпнул я и получил затрещину ладошкой с опасно острыми ногтями.

Пока Эйна меня не добила, Шифр – наш аналитик, получивший позывной из-за необычного способа общения, – высунул патлатую голову из толстовки, как черепаха из панциря, стянул с меня маску и приставил к губам бутылку со специфическим запахом антидота. Слава токсикологам, что я еще не помер после таких миссий. Проглотил священного зелья сколько смог и откинулся на спинку сиденья.

У обычных людей таланик работал не так активно, как у меня, и интоксикация наступала гораздо медленней. Таланики вообще нельзя было использовать долго. Особенно это касалось мощных типов, где Рация содержалось больше, чем в других. Точнее говоря, капсула у всех была одна и та же, чтобы не приходилось вырезать и вставлять новую всякий раз, когда менялся уровень, но работа ее зависела от удольмера. Люди с нулевого по пятый вообще не имели права пользоваться талаником, он у них попросту не работал. Я же находился на десятом, так что мой допноситель[9] выделял самое больше количество Рация, но я прибегал к его помощи редко из-за отката. Он становился все сильнее, и я не имел права просто отключиться. Надо было сперва подбодрить ребят.

– Болтушка, ты в этот раз превзошла себя, – сказал я Эйне. – Отлично сработано. Это была лучшая маска за всю историю моих ролей.

– Бармен, правда, ходячий полиграф? – Судя по голосу, наша мастерица гипноза слегка успокоилась.

– Да. Хорошо, что ты сделала глубокое внушение, более слабое он бы просек. Я уверен, что к утру у нас будет Жемчужина.

Я старался говорить бодро, но язык предательски заплетался.

– Маска, у тебя кровь! – взвизгнула Болтушка, увидев темное пятно, проступившее сквозь мою куртку. – Ты почему не сказал, что ранен, болван?!

Ее голос доносился до меня, как из глубины туннеля. Откат вошел в полную силу мгновенно. Голова резко потяжелела, тело обмякло, я безвольно качнулся вперед и нырнул лицом в безразмерную толстовку Шифра, пахшую мятными леденцами, которые он всегда носил в карманах.

* * *

Не знаю, сколько времени я пробыл в отключке, но очнулся уже возле дома, подлатанный во всех смыслах. Судя по идеально-ровным стежкам на мне и на футболке, Шифр постарался. Из Стрелы рукодельник, как из меня домосед, а Болтушки в фургоне не было. Наверняка уже потрошила Халла и его помощников, пытаясь пробить их знаменитую блокировку.

Восточному небу, как и мне, вспороли бок, и оно алело рассветом, перебинтованное облаками у горизонта. Стрела дремал, опустив спинку сиденья, Шифр стоически охранял меня. Он всегда сильно поджимал губы, и мне порой казалось, что рта у него нет вообще. Как, впрочем, и глаз. Они были красивого темно-зеленого цвета, но Шифр прятал их за челкой.

Обычно он сутулился, но сейчас сидел очень прямо – переживал.

– Есть результат? – спросил я. – Жемчужину достали?

Мы гонялись за ней с тех пор, как узнали, что Конгломерат планирует глобальную аферу, завязанную на какой-то важной персоне. Пришлось провести огромную работу, чтобы добраться до Халла и доказать, что он – распространитель эйфории. Иначе мы не смогли бы его накрыть.

«Бш. раб», – написал Шифр на своем планшете и сунул мне под нос.

Это означало: «Болтушка над этим работает».

– Маска, какого токсина? – резко сказал Стрела, повернувшись ко мне. – Ты же обещал!

Без красных очков вид у него был неожиданно бледный, почти больной, а без улыбки он выглядел, как иной человек без кожи – неестественно до мурашек.

«Придурок», – показал мне доску Шифр. Вот так, без всяких сокращений, чтобы я понял его наверняка.

– Да ладно вам, парни! – попытался я разрядить обстановку. – Все было под контролем.

– Ты обещал в этот раз не рисковать, – отрезал Стрела. – Если ты еще раз это повторишь, я тебя фургоном перееду, понял?

Повисло тягостное молчание. Правая рука была холодной. Полагаю – у всех нас.

– Понял, – кивнул я и замолк, стараясь выглядеть пристыженным. – Вы правы, я безбашенный придурок. Не знаю, что на меня нашло. Просто у них не было запрещенки, а я так засиделся в последнее время…

«Маньяк адреналиновый», – ткнул меня носом в доску Шифр. Он все еще сильно злился, раз писал без сокращений.

– Согласен, прости. И такой придурок, как я, не заслуживает ваших переживаний, так что прекращайте тратить на меня удовольствие. Давайте уже перейдем на сторону мира и добра, ладно? Мы только что провернули большое дело!

Прошла минута… две… три…

– Иди уже домой, – фыркнул Стрела, наблюдая за мной через зеркало заднего вида. – А то такой зеленый, что на улице с деревом спутают и удобрениями польют. Когда Болтушка вернется, придумаем тебе коллективное наказание, понял?

«Вали домой, кусок идиотизма», – подтвердил Шифр.

Я с улыбкой взъерошил его темные волосы.

– Ты уже нарвался на две трионы отработок, ты в курсе?

Шифр судорожно стер и написал снова:

«Докажи».

Мы со Стрелой рассмеялись. Никто из нас, кроме Болтушки, не знал, почему Шифр не разговаривает. Но я был почти уверен: этот парень просто не хотел, чтобы его отправили на Аморановы острова за злословие.

Мне, и правда, было плохо, поэтому я не стал спорить и, привычно надев маску, вышел из фургона.

Впереди виднелись позолоченные завитки парадных ворот. Они странно выглядели на фоне лаконичных соседских заборов, и многие мои знакомые втайне считали, что это пошловато. В наше время пытаться имитировать роскошь, и правда, было нелепо. Но вы объясните это моим родителям, которые выросли на исторических книгах – папа – и на дамских любовных романах прошлых веков – мама. Их стараниями наш дом выглядел как особняк на старинной открытке – двухэтажный, с огромной гостевой зоной в подвале, просторной кухней, тремя спальнями, одну из которых я переоборудовал в спортзал, когда родители переехали на Парадис. А еще двумя ванными, двумя кабинетами и двумя кладовками.

Ясное дело, с дворцами догедонистической эры мой дом не шел ни в какое сравнение. Но сейчас нигде на десятом уровне нельзя было найти коттедж с сотней комнат. Мы ратовали за разумное потребление, и, честно говоря, для меня одного этот дом был слишком велик.

Только подойдя к крыльцу, я услышал, как Стрела завел фургон и поехал. Видимо, до последнего боялся, что я грохнусь в обморок и придется брызгать на меня водой из фонтана. Я больше переживал, что меня вырвет на клумбу под окнами.

Идти на второй этаж, где я обычно обитал, сил не было, так что я встал под прохладный душ внизу. Глаза защипало от тонны грима: для каждой вылазки мне приходилось серьезно маскироваться, потому что сегодняшняя роль была далеко не единственной.

Перевязка на боку сразу намокла, и залатанный Шифром порез под слоем обезболивающей мази противно заныл. Ну и токсин с ним – завтра заживет. За годы работы в полиции таланик перестроил работу моего тела так, что регенерация ускорилась в разы. Я снял парик открыв короткий ежик волос ярко-желтого, моего любимого цвета. Отклеил бугорок на носу и накладные щеки. Потом намылил лицо и шею. Грязные разводы грима потекли на бледно-желтый кафель.

Из ванной выбирался самым постыдным образом: на карачках. Не было сил встать, и перед глазами все плыло. Путь из прихожей на кухню показался мне почти вечностью. Пока полз к дивану мимо входной двери, пальцы прилипли к свежей газете. Отклеив страницу от ладони, я увидел под ней размокшую фотографию пожарного с широкой улыбкой и одуревшим котом под мышкой. Невольно ухмыльнулся. В газетах никогда не напишут о том, что произошло сегодня ночью в баре «Ностальгия». На то мы и тайная полиция. Я занимаюсь делами, о которых не пишут в новостях: маньяки, банды, убийства, самоубийства, наркотики, притоны, запрещенное оружие. Мои парни не носят форму и ходят только в гражданском. Нас трудно отличить от обычных людей, и это создает преступникам большие проблемы, особенно если мы используем глубокое внедрение, как сегодня.

Я наконец рухнул на диван.

– Доброе утро, ба. – На подоконнике меня дожидался карликовый гибискус в пурпурном горшке. – Как ты тут? Извини, вообще нет сил тебя перенести. Отложим до обеда, ладно?

Я закрыл глаза и провалился в сон, а в полдень меня разбудила телефонная трель. Определитель номера сообщил, что звонят прямиком из приемной Орланда. Это мог быть только один человек.

Я взял трубку и снова улегся на диван.

– Приветствую, монсир! – послышался бодрый голос Эванса.

Монсир… Вот у кого я стащил это древнее словечко. Так раньше называли персон мужского пола. Видимо, когда Эйна превратила меня в историка, я неосознанно стал использовать это обращение.

– Эванс, дружище, я не в том состоянии, чтобы сплетничать о твоих любовных успехах. Всю ночь усиленно писал рассказ, понимаешь? Вдохновение накатило.

Я на самом деле работал писателем, но только днем и для отвода глаз. Соседи были уверены, что я ненавижу публичность и поэтому всегда ношу маски. На самом деле это был просто удобный способ появляться дома в гриме, не вызывая вопросов. Моя мания скрывать лицо никого не волновала: это же десятый уровень. Тут все выделялись, как могли. Эванс прекрасно знал о моей работе в полиции, но я всегда перестраховывался, говоря по телефону.

– Право, монсир, у меня такая новость, что я просто не могу вам не рассказать! Это почти вопрос жизни и смерти.

Я напрягся. Эванс понял, что я пришел с задания и паршиво себя чувствую, но не предложил перезвонить. Это неспроста.

– Выкладывай, – сказал я, зажмурившись. Голова все еще гудела, и я боялся, что не уловлю сути его рассказа.

– У меня в приемной сидит ваш кровный предок! – прошептал Эванс.

Я распахнул глаза.

– Кто?

– Максий Кедр из Атлавы собственной персоной.

– Просто однофамилец, – быстро сказал я. – Моему деду, если бы он еще был жив, уже стукнуло бы шестьдесят. Люди столько не живут. А даже если он еще не стал деревом, то уже точно осыпался кроной[10]. Так что он не мог оказаться в твоей приемной, Эванс.

– Но он прямо здесь, монсир, – заявил тот. – Точнее, он пока в тронном зале с Его Величеством. И да, ему шестьдесят лет, но он в своем уме. Правда, осмелюсь заметить, мышление у него довольно уникальное.

Я ощутил прилив злости и с трудом сдержался, чтобы не ответить резко.

– И что он там делает? Он меня искал?

– Нет, он явился представить Его Величеству свою теорию гедоскетизма.

Я закатил глаза.

– А мне ты зачем позвонил?

– Вашему достопочтенному дедушке сейчас некуда пойти, монсир. Вы же знаете, как обстоят дела с жильем в столице. Люди даже в Нулевом квартале в очередях стоят, а он не сделал предварительной записи. Боюсь, ему придется ночевать на улице, и вообще-то он не против, но Атлава, насколько я знаю, расположена в субтропическом поясе, а у нас тут умеренный, и уже наступила осень, а ваш дедушка отказывается даже от одежды. Вы с ним оба невероятно упрямы, кажется, это у вас семейное. Я боюсь, что он просто замерзнет на улице.

– А я тут причем?

– Ну… позвольте подумать. У вас двухэтажный дом, в котором полно свободных комнат, а поскольку вы семья, закон вполне позволяет вам приютить родственника, даже если его уровень гораздо ниже, чем ваш.

– Мы не семья, – отрезал я. – Он мне не семья. Он меня не признает, я его тоже. Мы взаимны только в этом.

– Ну, я же не предлагаю вам внести его в семейный реестр, чтобы его уровень приравняли к вашему, – мягко сказал Эванс. – Просто приютите его на время, пока он не соберет необходимые бумаги и не пройдет нужные инстанции, чтобы доказать эффективность и разумность своей теории…

– Слушай, это его проблемы, если он там где-то замерзнет! – взорвался я. – Мне плевать! Он бросил ба. Он отказался от мамы. Он со мной даже ни разу не увиделся! Ни одной открытки мне не отправил! А теперь я должен приютить его, чтобы он продвигал тут свою идиотскую теорию, из-за которой всех нас бросил?

Эванс ни в чем не провинился, и я вовсе не хотел понизить ему удовольствие, но не мог говорить спокойно.

– Конечно, вы правы, монсир, – мягко сказал он и, выждав минуту, пока я остыну, спросил: – Так мне дать ему ваш адрес?

Я тяжело вздохнул. Эванс знал меня даже слишком хорошо.

– Ладно, дай. Только не говори ему, что я его внук. Соври что-нибудь, ладно? Он же упрямый, как баран. Он ни за что не пойдет ко мне, если узнает, что я это я.

– Обожаю в вас это качество, монсир! – взбодрился Эванс. – Вы, конечно, тот еще сорвиголова, но в то же время семейный и ответственный человек. Я знал, что необходимо вам это сообщить!

– Это не потому, что я семейный и ответственный и не потому, что мне его хоть каплю жаль, – огрызнулся я и положил трубку.

Потом раздраженно потер переносицу и взглянул на ба.

– Это только ради тебя, ясно? Ты просила, я сделал. Только ради тебя.

Ал-рэй. Интермедия

На улице такая гроза, что мама велела выключить даже ночник, поэтому я лежу в кровати и черчу на потолке узоры лучом фонарика. Темнота часто мигает вспышками молний, и видно, как раздувается занавеска и как блестит намоченный дождем пол напротив распахнутой двери на балкон.

Мама недавно закрыла все окна в комнате. Боится, что в дом залетит шаровая молния и ужалит меня. Она как летающая медуза, только суперъяркая. И вообще-то я ее очень жду: хочу поймать в банку из-под жвачек, которые пока высыпал в ящик стола. Банка прозрачная, круглая, с широким горлышком – подходит идеально. Я держу ее на тумбе рядом с кроватью и свечу фонариком то на окно, то на потолок. Пусть шаровая молния подумает, что тут живет ее подружка, и прилетит к ней поиграть. А я р-раз! и схвачу ее. И у меня будет клевый светильник, а мама перестанет бояться хотя бы грозы. А то она всего подряд боится, муравьев даже, если они ползают по мне.

Зато я храбрый-прехрабрый и сижу в темноте спокойно. Но мама переживает, что мне страшно, поэтому все время приходит проверять, как я тут. Теперь уже, наверное, уснула: когда она заходила в последний раз, я притворился, что сплю. А потом открыл дверь на балкон, поставил рядом банку и вот лежу, приманиваю. Папа говорит: «На каждую рыбку есть своя наживка. Все на что-нибудь клюют». Так что и моя молния клюнет. Точно клюнет, мне бы только не уснуть.

Фонарик засыпает раньше меня: разрядились батарейки. Я со вздохом сползаю с кровати и плетусь к балконной двери. Трогаю босой пяткой лужу на полу. Интересно, к утру высохнет? Размазываю воду пальцами. Холодно, но приятно, потому что днем было жарко и душно, но мама запретила включать кондиционер: вдруг я простыну. Наконец-то комната проветривается. Сквозняки мама терпеть не может, а я их люблю. И ни разу я от них не болел. Папа говорит, что здоровьем я пошел в него и, когда вырасту, тоже буду великаном. Из-за папиного роста у нас дома двери выше, чем у соседей.

Зарядку для фонарика искать лень, да я и не помню, где она. В ящике, кроме высыпанных жвачек, столько всего, что нужное днем с огнем не найдешь… Я закрываю дверь на щеколду и возвращаюсь в постель. Фонари на улице почему-то не горят, и гром затих, теперь совсем темно. Эх, вот бы моя банка светилась. Жалко, что ничего не поймал.

Глаза уже слипаются, но сквозь опущенные веки я вижу яркий шар. Подскакиваю на кровати. Сердце колотится быстро-быстро, аж в ушах отдает. Там, за шторкой, сияет молния! Это молния прилетела! Я хватаю банку, сдвигаю щеколду, и меня чуть не сдувает порывом ветра.

– Ой! – говорит молния, оказавшаяся бабушкой в спортивном костюме и с фонариком на голове. – А вот это в мои планы не входило… По крайней мере, сегодня.

– В мои тоже, – говорю я, щурясь от света. – Я приманивал не тебя, но, наверное, твоему фонарику понравился мой фонарик, вот он тебя сюда и притянул, как наживка.

– Это ты моя наживка! – Бабушка подхватывает меня на руки и кружит по комнате. – Наконец-то я нашла тебя, сокровище Гвендалина!

– Я не сокровище Гвендалина, – говорю я. – Меня зовут Алик.

– Фу, какое дурацкое имя, – фыркает бабушка.

– Мне тоже не нравится. Это мама мне выбрала. Она сказала, что я смогу его поменять на какое-нибудь клевое только после десяти лет, когда мне сделают удольмер. А тебя как зовут?

– Полианна, – отвечает бабушка, закрывая дверь на балкон и задергивая шторку. – У тебя есть какая-нибудь кухонная контрабанда?

– А это что? – удивляюсь я.

– Ну, еда. – Бабушка оглядывается по сторонам. – Я ужасно голодная. Знаешь, сколько надо сил, чтобы забраться по стене на третий этаж? Но я женщина-нетопырь! Я и не такое умею.

Раз уж гроза утихла, я включаю ночник и указываю Полианне на стакан молока с печеньем, которое мама всегда оставляет мне на ночь. Бабушка хватает в одну руку стакан, в другую галету, макает ее в молоко и жадно хрумчит. Потом смотрит на меня и протягивает галету мне. Я тоже макаю ее в молоко и ем. Почему-то кажется ужасно вкусно.

– А зачем ты лезла по стене? – бубню я с набитым ртом. – У нас же есть дверь и лестницы.

– Затем, что так интереснее, – говорит Полианна. – Залезать по стене намного веселее, чем входить через дверь. Но ты так не делай, пока не будешь уверен, что тебя никто не заметит.

– А почему?

– Потому что сперва надо научиться заметать следы! Я вот обесточила фонарь, прежде чем к тебе залезть, а то меня бы увидели и отругали.

– А почему я твоя наживка?

– Потому что ты мой внук, и я очень хотела тебя увидеть!

Я так удивляюсь, что не доношу размякшее печенье до рта, и оно падает мне прямо на колени. Приходится собирать.

– Так ты моя бабушка?! Но ты не можешь быть моей бабушкой! Мама говорила, что обе мои бабушки – деревья! Только дедушка – человек. Но он с нами не общается.

– В каком это месте я похожа на бревно? – возмущается Полианна. – Просто я уезжала навстречу приключениям, но теперь вернулась, а тебя спрятали от меня, как Гвендалин свое сокровище в глубинах скалы высоко над морем деревьев-утопленников!

– Жу-уть! – У меня вся спина в мурашках. – Расскажи-расскажи! Это страшилка, да? Мама мне никогда не рассказывает страшилки. Она говорит, что это плохо влияет на психику.

– Твоя мама так осторожничает, что живет от силы наполовину, – отмахивается бабушка и допивает молоко. – Я поведаю тебе много ужасных историй, юный воин, но сперва давай проберемся на кухню и украдем контрабанду. А еще надо посушить мой невидимый плащ.

– Вот. – Я протягиваю Полианне тонкое летнее одеяло. – Надень, это пока будет твой плащ.

– Ты тоже надень, – говорит бабушка, накидывая на меня простынь. – Так мы будем незаметнее.

Мы повязываем «плащи» на груди и на цыпочках спускаемся на второй этаж. В коридоре прижимаемся к стене и так доходим до кухни.

– Лезь под стол, там будет наше убежище, – командует Полианна, проверяя буфет и холодильник.

Я поднимаю скатерть, забираюсь под нее и жду. Щеки скоро треснут от улыбки. Бабушка заползает следом, подсвечивая путь фонариком. В зубах у нее кухонный нож, а под мышкой зажат батон. Я отодвигаюсь, освобождая ей место.

– Я добыла нам пропитание в логове Сахарного чудища, которое лакомится маленькими мальчиками на десерт, – говорит Полианна, усаживаясь напротив меня. – Сначала оно откармливает их вкусностями, чтобы они стали сладенькими, а потом съедает. Я только что проредила его запасы сгущенки и шоколадной пасты, давай поедим.

– У нас есть открывалка, – говорю я, наблюдая, как бабушка пилит жестянку ножом.

– Это слишком легкий путь, – говорит она. – Еда становится вкуснее, когда добыта с трудом. Ты должен уметь охотиться и разделывать туши. На, попробуй сам.

Я беру банку, в которую воткнут нож, и у меня опять мурашки. Мама бы от такого в обморок упала! Крышка жесткая, и сил не хватает, но, когда Полианна предлагает помочь, я не отдаю. В итоге получается только дырка, но сгущенка из нее льется отлично.

Бабушка режет батон на толстые ломти и густо сдабривает их шоколадной пастой, а потом поливает сгущенкой. Я весь измазываюсь, пока ем первый кусок. Руки, лицо, даже волосы теперь липкие. Я капаю сгущенкой на плащ из простыни, ужасаюсь и восторгаюсь одновременно. В отличие от мамы Полианна не торопится меня умывать. Она зачерпывает пальцем шоколадную пасту и рисует мне под носом усы. Я хихикаю и тянусь к ней, чтобы тоже нарисовать.

– Молодец, – говорит бабушка. – Теперь, когда у нас есть маскировка, Сахарное чудище подумает, что мы суровые воины, и не тронет нас. Но мы все равно должны возвращаться наверх очень тихо. Оно может нас выследить по сладкому запаху.

– А почему мы не включим свет и не сядем за стол? – спрашиваю я, уминая второй кусок батона. – Мама рассердится, если увидит, что мы едим на полу.

– Но ведь тут интереснее, – говорит бабушка, подсвечивая нашу кухонную контрабанду. – И намного вкуснее, скажи? А еще можно мазать сгущенки, сколько хочешь, и никто не скажет тебе, что это вредно для зубов. Хотя оно, конечно, вредно, но у меня уже давно вставные челюсти, а у тебя зубы пока молочные. Они потом выпадут.

– А если мама все-таки узнает? – Я с тревогой разглядываю заляпанное одеяло.

– Не узнает, – уверяет меня Полианна. – Главное, не забывай заметать за собой следы, чтобы никто ничего не заподозрил.

И она смахивает крошки ладонью под кухонный уголок. Я ей помогаю.

Потом бабушка умывает меня возле раковины и застирывает наши плащи. Я еще некоторое время ползаю под столом, вытирая сладкие пятна, чтобы завтра, когда мы сядем есть, ни у кого не прилипли ноги. Закончив заметать следы, мы тихонько возвращаемся наверх, и все это время я не могу перестать улыбаться, хотя уже щеки болят. Полианна в сто раз лучше шаровой молнии! Нет, в сто тысяч раз! Как здорово, что я ее приманил!

– Ты прошел проверку на прочность, юный герой, – говорит она, садясь на кровать. – Теперь я могу доверить тебе очень важное задание.

Я так волнуюсь, что почти не дышу.

– Какое задание?

– Очень трудное! – шепчет бабушка. – Это тебе не стишок выучить. Даже не знаю, справишься ли ты…

– Точно справлюсь! – Я подскакиваю и прыгаю на кровати. – Справлюсь-справлюсь!

Я не боюсь, что родители проснутся. Мама крепко спит, потому что пьет на ночь лекарства, а папа так храпит, что я удивляюсь, почему мама до сих боится грома.

– Тогда хорошо, – улыбается Полианна. – Потому что это задание сможешь выполнить только ты один.

– А что я должен буду сделать?

– Подружиться с одним человеком, – говорит бабушка. – Очень хорошим, но очень одиноким и грустным человеком. Только настоящий герой, такой, как ты, сможет сделать его счастливым. Это важная миссия, понимаешь?

Я зачарованно киваю.

– А кто такой этот человек?

Полианна наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Это твой дедушка.

Я разочарованно хмурюсь. Такое чувство, будто мне обещали торт, а дали противную, скользкую овсянку.

– Не хочу я с ним дружить. Он мне ни одной открытки не прислал. И ни разу не приходил на мой день рожденья. И даже не звонил…

– А ты знаешь, почему?

Я замечаю хитринку в бабушкиных глазах. Они у нее янтарные, прямо как у меня. У мамы голубые, у папы зеленые, а у меня ярко-желтые. Так вот откуда…

– Потому что он не хочет. Так мама говорит.

Я расстроенно вожу пальцем по звездочкам на одеяле.

– Глупость какая!

Полианна прижимает меня к себе, и мы раскачиваемся взад-вперед, как неваляшка. Я смеюсь в ее спортивную куртку с запахом пота и какао и вдруг понимаю, что всегда хотел иметь бабушку. С дедушкой, наверное, тоже здорово, но я не могу этого представить. Я его даже на фотографии не видел.

– Максий – самый замечательный человек на свете, – говорит Полианна. – Но твоя мама не разрешает ему тебя навещать.

– А почему? – удивляюсь я, вскидывая голову.

Из бабушкиного носа смешно торчат седые волоски, и мне становится весело, но Полианна выглядит серьезной.

– Это из-за меня, – вздыхает она, и моя голова поднимается и опускается вместе с ее грудью. Язычок молнии холодит ухо, которым я прижимаюсь к куртке, а второе слушает дождь. – Понимаешь, я очень люблю приключения и все время ухожу на их поиски, а твоей маме это не нравится. Она переживала, что я плохо на тебя повлияю, поэтому попросила твоего дедушку не дружить со мной, но он ее не послушал. Тогда они с твоей мамой поссорились, и она сказала, что не хочет видеть Максия в своем доме, раз он на моей стороне.

Смысл бабушкиных слов доходит до меня медленно, а когда доходит, внутри разливается что-то большое и теплое, даже ноги покалывает.

– Значит, дедушка все-таки хочет меня увидеть на самом деле?!

– Конечно, хочет! – кивает Полианна. – Но он не такой взбалмошный, как я, поэтому ни за что не полезет на третий этаж посреди ночи, чтобы встретиться с тобой. И он не придет к вам в гости, чтобы не расстроить твою маму. И даже открытку не пришлет, потому что не умеет заметать следы. Но это не значит, что он тебя не любит. Просто из-за меня вы пока не можете общаться. Но когда ты подрастешь, у тебя появится такая возможность. Через пару лет я отправлюсь в последнее долгое путешествие, а когда мы с тобой вновь увидимся, я уже буду маленьким деревцем, и твоя мама перестанет сердиться на меня.

Я вспоминаю, как мы с папой ходили в мемориальный парк прошлым летом и здоровались с его родителями. Они нам ничего не ответили. Просто шелестели листьями, как обычные гибискусы, поэтому я утыкаюсь в бабушку и реву:

– Зачем ты собралась перерождаться в дерево? Мы же только сегодня познакомились!

– Я не собираюсь перерождаться, – смеется Полианна, гладя меня по голове. – Но я очень люблю приключения, поэтому явно одеревенею раньше твоего деда. Ему будет очень одиноко, когда это произойдет, так что подружись с ним, ладно? Твоя мама к тому времени будет не против.

– Ладно, но не перерождайся подольше, – всхлипываю я. – Не хочу бабушку-дерево. Хочу бабушку-человека.

– Ты думаешь, я сплю и вижу, как бы поскорее пустить корни в землю? – Грудь Полианны содрогается от смеха, и я трясусь вместе с ней. – Да ни в жизни! Это же кошмар какой-то – стоять целый век на одном месте. Когда я почувствую, что пришло мое время, то совершу какое-нибудь мелкое преступление. Тогда меня посадят не в землю, а в горшок, и я все равно смогу путешествовать. Хотя бы с одного подоконника на другой.

– А почему тебя посадят в горшок?

Полианна пожимает плечами.

– Ну, это своего рода наказание для тех, кто преступил закон. Видишь ли, деревья в контейнерах живут не так долго, как в открытом грунте. Но зато их можно переносить с места на место. Меня это очень привлекает! И кстати, сохрани мой визит в секрете ото всех. Иначе я не смогу к тебе приходить. Ты слышишь?

– Слышу, – бормочу я, а у самого слипаются веки.

Мне снится, как мы бежим по пещере от Сахарного чудища, и Полианна стреляет в него из рогатки пустыми банками из-под шоколадной пасты.

Глава 4

Эйна. Королева тайн

Отделенный мир, Западный Гедон, г. Тизой,

11 кления 1025 г. эры гедонизма

Кто бы что ни говорил, а этим миром правят секреты.

Не гедонизм, не Раций с Витой и не Орланд наш, батюшка, Эвкали, а грязные секретики, которые люди тщательно скрывают. Если владеешь чужими тайнами – владеешь миром. Такова моя жизненная стратегия. Благодаря информации можно получить что угодно. И подчинить кого угодно.

Ладно, тут я погорячилась…

До Киана Камелии даже я не могу добраться.

Самое смешное, что живет он в Нулевке и, на первый взгляд, не имеет передо мной никаких преимуществ. У него нет ни высшего образования, ни таланика. А еще он младше меня на целый год – ему всего двадцать. Я до сих пор не могу понять, почему этот пещерный житель ни разу не поддавался моему гипнозу. Неужели из-за его мистических способностей?

Я не то чтобы прирожденная жертва шарлатанов. Просто для сбора информации не брезгую ничем и вполне готова использовать в своих целях даже то, чему не могу найти объяснение. И я такая не одна.

К Киану десятники вроде меня палеями стоят в очередях, поэтому надо записываться заранее. Мы договорились только на один сеанс в месяц, и я уже приходила к Кианчику в прошлую триону. Придется сильно постараться, чтобы не получить от ворот поворот. Вот почему прямо сейчас я пыхтела от усердия, таща в руках две тяжеленные коробки с вкусняшками, которыми собиралась умаслить пещерное божество.

Мощение в этом квартале было прямо как психика депрессивных людей – разрушенное и угрюмое, с грязными червоточинами между плиток. Гулять по здешним улочкам, где не ходят даже подвеснушки[11], – сомнительное удовольствие, особенно если ты на высоких каблуках. А я всегда на высоких каблуках. Когда росту в тебе всего полтора метра, трудновато смотреть на людей свысока, но я очень стараюсь.

С моим уровнем я могла бы заказать целый кортеж, не то что такси, но приходилось топать к Киану на своих двоих, чтобы не привлекать лишнего внимания, даже несмотря на то, что в Нулевке я давно свой человек.

Меня часто спрашивают, как я умудряюсь не терять удовольствие, торча в этой дыре. Я обычно говорю что-то вроде: «Благие цели перевешивают все минусы обстановки! Я ведь иду помогать людям!» На самом деле Нулевка не угнетает меня по двум причинам. Первая – мне ни капли не жаль неудачников. Это не мой мир и не мои проблемы, я до такого точно не докачусь. Да, я помогаю людям справляться с душевными травмами, но если буду примерять на себя шкуру каждого, то просто утону. Поэтому у меня, как у любого здравомыслящего психолога, отлично выстроена ментальная защита. Возможно, со временем она переросла в равнодушие, но так ведь удобнее, правда? Вторая причина – главные сокровища всегда зарыты в самых грязных пещерах. А я та еще охотница за кладами в людских головах. Так я и узнала о Камелии – закопавшись по горло в подсознание одного очень неприятного типка. И это, без сомнений, того стоило.

Всю дорогу я зевала в локоть, и даже розовые очки не придавали прелести этому утру. Ночью я вообще не спала, чтобы вытрясти из Халла информацию. Предпочла бы вместо этого вытрясти душу из Алика, а то он совсем обалдел. Но если среднюю блокировку мои девочки щелкали, как орешки, то Халла – совсем другой уровень. Тут мне пришлось заняться делом самой. Так что я мечтала о мягкой постельке, пока цокала каблуками по длинной улице, проходя мимо вывесок: «Общественная баня», «Бакалейная», «Рынок из рук в руки», в простонародье – барахолка, куда часто заезжал по работе наш Стрела.

Эви[12] мне как-то рассказывал, что слово «рынок» пришло к нам из тех древних времен, когда в мире еще водились деньги и ни еду, ни одежду не разрешали брать в магазинах просто так. Хотя тогда не существовало и уровней, можно было зайти в любое заведение, не прикладывая удольмер к сканеру. Прямо как тут, в Нулевке. Ниже нее падать просто некуда, поэтому тут сканеры не нужны.

Утро выдалось ясное и прохладное. Клены уже начали краснеть и понемногу сбрасывать листья. Недаром этот месяц назвали в их честь – клением. Здешним дворникам приходилось по старинке сметать их метлой и ссыпать ведрами в уличные мусороприемники. У нас, на десятом, работали специальные автономные машины, которые всасывали и тут же перерабатывали мусор внутри себя, а потом утилизировали спрессованные остатки. Поэтому, даже когда ударяли морозы и большая часть деревьев за ночь становилась голой, людям нечем было весело пошуршать с утра. Но зато там мне не приходилось сдирать листья со шпилек.

Среди вывесок, мимо которых я проходила, не было ни одной с надписью «Парикмахерская», хотя парикмахерская тут имелась. И это уже многое говорило о мизантропе, который в ней работал. Он всеми способами пытался укрыться от социума в своей полуподвальной пещере-квартире, объединенной с рабочей зоной. Будь его воля, он бы вообще ничего не делал, но по закону всех здоровых гедоничан обязывали трудиться на благо общества до сорока лет, то есть до пенсии. И хотя Киан в своем деле считался мастером, люди из моего района приходили к нему вовсе не за новой стрижкой, а за особой услугой, которую он предоставлял только посетителям с верхних уровней. Нулевики о ней, по-моему, вообще не знали.

Наконец я нашла его дом – типичную для этого квартала серую четырехэтажку с дождевыми подтеками на стенах. Спустилась по ступенькам и постучала в фанерную дверь. Никто не ответил. Я стала заглядывать в окна, но, конечно, ничего не увидела: Киан отлично умел баррикадироваться, это у нас с ним общее. На стекла были наклеены фиолетово-желтые узоры из полупрозрачной пленки. О настоящих витражах, как у меня дома, речи тут и близко не шло, но каждую деталь Киан вырезал и подогнал так аккуратно, что я готова была поверить.

Обычно владельцы полуподвальных квартир даже шторы не вешали, потому что недостаток света угнетал, но Камелии настроение испортить было невозможно в принципе. Его уровень всегда оставался на нуле.

– Киан! – завопила я, пнув дверь ногой. – Я знаю, что ты дома! Открывай! Рабочий день уже начался!

Этот пещерный житель не выносил громкие звуки и ненавидел лишнее внимание. Вот уж кто точно не пойдет в День единства на площадь[13]. И я этим нагло пользовалась, уже не в первый раз. Как правило, у людей, знавших Киана, не хватало на такое духу, но я привыкла получать что хочу.

Я как раз набирала в грудь вторую порцию воздуха для нового вопля, когда дверь открылась и на пороге возник сам Киан Камелия во плоти. Каждый раз при виде его мрачной физиономии меня одолевала зависть. Потому что мне ради симпатичного личика пришлось три пластических операции сделать. Уменьшить подбородок, подправить нос, увеличить губы, чтобы походить на куколку, как в детстве. Пластика – это, между прочим, привилегия только для десятого уровня. А у Киана от природы была такая точеная, симметричная и, как сказал бы Эви, «аристократическая» мордашка, что меня это раздражало. А еще прямо руки чесались растормошить его гладкие, как шелк, блестящие волосы до плеч, разделенные точно посередине идеальным пробором. Мои волосы были примерно такого же светлого оттенка, но никогда в жизни они так не блестели, даже после выпрямления природных волн в салоне.

– В этом палее лимит исчерпан, – сказал Киан и собрался уже закрыть дверь, но я умела влезать без мыла не только в людские души, но и в личное пространство пещерных мизантропов.

– Знаю! – Я быстро сунула ногу в щель между фанерным полотном и дверным косяком и решила зайти с козырей. – Я принесла тебе две коробки потрясающих эклеров из кондитерской «У Шале». Это ограниченная подарочная коллекция! Пришлось все утро стоять в очереди, чтобы успеть их взять! Сусальное золото, миндаль, натуральное какао, никакой синтетики, никаких заменителей, никакого добавленного сахара! Все, как ты любишь! И еще тепленькие!

Теоретически я не нарушала закон, предлагая человеку с нулевого уровня угощение из кондитерской с десятого. Нигде не было написано, что это запрещено. Потому что ну какой десятник будет дружить с нулевиком и приходить в его убогий квартал, чтобы угостить элитными эклерами? Это ж абсурд. Всем известно, что чем больше разрыв между тобой и твоим несчастным другом, тем быстрее он утянет тебя на дно. Нельзя дружить с неудачниками. Это токсичные отношения, в которых один постоянно жалуется, а второй служит жилеткой в убыток себе. Как говорится, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, из какого ты района. А еще адекватный ты или нет.

Поэтому я свободно приходила к Киану со съедобными подношениями. Иногда, правда, приходилось стоять в очередях, как сегодня, но сладости были самым легким способом «заплатить» за услуги Камелии, и мне пришлось за него побороться. Другие десятники приносили ему вещи, а это было уже гораздо муторнее, потому что на всех изделиях стояли метки уровня и пользоваться вещью с уровня выше, чем твой, можно было только в том случае, если найдешь ее на барахолке, уже поношенную. Таким изделиям, когда хозяева сдавали их в «Из рук в руки», ставили уровень пониже, в зависимости от того, насколько хорошо вещь сохранилась. И естественно, чтобы она дошла с десятого до нулевого, нужно было, чтобы она… многое повидала. А Киан Камелия, этот брезгливый параноик, принимал в дар только абсолютно новые предметы. Из-за него десятникам пришлось придумать особую схему, в которую они привлекли Заведующего распределением – нашего короля барахолок. Он занимался тем, что тайком ставил на новые вещи с десятого уровня печать нулевки и лично приносил их Киану.

Так что сейчас Камелия стоял передо мной в фиолетовом халате и свободных штанах из натурального шелка, расшитого золотыми нитями. Если поднапрячься, я даже вспомню, кто дизайнер этой модели. Если еще поднапрячься, пойму, что он лично приходил к Киану, снял с него мерки и создал этот шедевр персонально для пещерного божества. Словом, Камелия отлично устроился, несмотря на свой вечно низкий уровень. А все из-за его мистических способностей.

– Удели мне пять минуточек! – взмолилась я, открывая крышку коробки, чтобы на него повеяло ароматами кондитерской.

Киан хищно глянул на эклеры, сверкнув фиолетовыми глазами. Если честно, я до сих пор не знала, носит ли он так же, как и я, цветные линзы, или у него от природы такая радужка. Точнее, из-за мутации. Это объяснило бы тот факт, что Киан вырос в Доме надежды. Родители часто бросают поздних детей из страха перед мутациями. Но это, увы, только догадки.

Конечно, я копала под Камелию в свое время. Я всегда копаю под людей, которые мне нужны или интересны. Сперва пытаюсь познакомиться лично и использую гипноз, а в редких случаях, когда этого недостаточно, подключаю Орланда, своих девочек из архива или тайную полицию. Никто из них не может мне отказать, потому что я знаю их тайны, а еще им нужны мои способности. Но как бы я ни старалась узнать прошлое Киана, у меня ничего не вышло. Кто его родители – неизвестно. Жил в приюте почти с рождения и до пятнадцати лет. Никакими талантами не выделялся. Его многие хотели усыновить за красивое личико, один раз даже сам бывший Глава Совета Гедониса – Оскар Дубарро. Но Киан всем отказывал. Наверняка у него была серьезная душевная травма, но я могла только предполагать, какая именно. Когда он стал совершеннолетним, то прошел парикмахерские курсы и поселился в Нулевке, где прожил почти шесть лет. Вот и вся информация о нем.

Я одно время так помешалась на попытках расколоть этот орешек, что даже тайком проникла к нему домой и все там обшарила, насколько смогла. Обычно у одиночек есть тайные дневники или друзья по переписке. Но у Киана не было ничего. Я только узнала, что в свободное время он занимается вышиванием гобеленов, которыми украшены стены его спальни. Даже их анализ мне ничего не дал.

– Ваша очередь не сегодня, – напомнил Камелия, смерив меня холодным взглядом. – Я ожидаю другого посетителя с минуты на минуту.

– А он не придет! – быстро сказала я. – Я уговорила его поменяться со мной.

– Уговорила… – слегка нахмурился Киан.

Я улыбнулась ему своей самой очаровательной улыбкой.

«Всего капелька манипуляций и природное обаяние».

Увы, на Камелию не действовал ни один из этих пунктов. Поэтому я ненавидела его даже больше, чем пирожные, от которых толстела, но никак не могла отказаться, прямо как от этого парня.

Для меня люди были шкатулками с секретом, и я всегда их вскрывала, выбирая самое интересное, чтобы использовать в нужный момент. Но даже после стольких встреч я ничего не могла сказать о настоящей личности Киана Камелии. Почему он всегда на нулевом уровне? Какая трагедия у него случилась в прошлом? Почему он ни разу не согласился воспользоваться моими услугами, чтобы я исцелила его гипнозом? Откуда у него эти способности? Почему он сторонится людей? Почему выбрал полуподвал вместо нормальной квартиры? Почему старается выходить из дома только ночью? Почему он помешан на двух цветах – фиолетовом и золотом? У него даже хамелеоны в террариуме фиолетово-золотые. И зачем ему вообще хамелеоны?

– Ну пожалуйста! – взмолилась я, когда Киан попытался убрать мою ногу и закрыть дверь. Этот парень – единственный во всем мире, кто заставлял меня так унижаться. – Мне, правда, очень-очень надо! Если ты меня не впустишь, я буду громко петь у тебя под дверью! Я ужасно пою, ты знаешь!

Я все-таки убрала ногу, которую он грозил раздавить, но тут же толкнулась в дверь бедром. Киан решил сдаться и отойти очень не вовремя. Я влетела внутрь, не встретив сопротивления, споткнулась о высокий порожек и грохнулась бы спиной прямо на плиточный пол. Или, что хуже, врезалась бы в большое зеркало – первое, что видел посетитель, переступая порог парикмахерской. Но Киан успел меня поймать. На секунду я ощутила аромат его лавандового одеколона и услышала прямо над головой тихий голос:

– Будьте добры, не помните эклеры. Вы же знаете, я не ем то, что плохо выглядит.

– Они в порядке! – пискнула я, отстранившись так резко, что в этот раз чуть не клюнула носом порог. – Они все равно в ящиках. Что им будет?

Нет уж, булки маковые! Этот номер со мной не пройдет. Да, иногда, глядя на это мерцающее пещерное божество, я ловила себя на том, что он меня привлекает. Но только на секундочку. Мрачный, одинокий, разочарованный в людях красавчик с драматической тайной из прошлого, которого так и хочется приласкать и обогреть. Знакомо? Вот так и попадаются на удочку тиранов, социопатов и других деструктивных личностей. А потом сидят с разрушенной жизнью в Нулевке до конца своих дней. Нет уж, спасибо. Его педантизм и брезгливость уже попахивали нездорово. А уж про самовлюбленность и говорить не стоило. Так что случилось секундное помешательство – не больше. Я сунула коробки в руки Киана и, гордо вбивая каблуки в пол, прошествовала впереди него к месту наших встреч.

Справа от двери находился парикмахерский зал, а вход в квартиру – прямо за ширмой-зеркалом, в которую я чуть не вписалась. Он вел в небольшой коридорчик, расходившийся на четыре комнаты, – слишком роскошно для Нулевки, как и все в квартире Киана. Но просторная жилплощадь вряд ли досталась ему благодаря связям. Скорее всего, это было своего рода компенсацией. Ученые давно доказали, что нехватка солнечного света вредит настроению. Поэтому люди старались избегать таких полуподвалов.

Я свернула направо – в кладовку, полную всякого барахла, расставленного в строгом порядке. У каждого сундука, ящика и коробки здесь имелось свое четко обозначенное место. Пахло, как всегда, приятно, не пылью и затхлостью, а благовониями. И, несмотря на вечный полумрак из-за отсутствия окон, тут было очень даже уютно от теплого света бра в виде витражных мотыльков и лампы-торшера с желтым абажуром. Слева от двери, за резной ширмой, прятались небольшой столик и два желтых пуфа.

Я тут же плюхнулась на один из них. Пощупала чайник с длинным узким носиком на золоченом подносе. Киан, и правда, ждал гостей – вскипятил воду. Я по-хозяйски разлила насыщенный красный напиток с запахом барбариса по чашкам. Поставила одну перед Камелией.

Он молча сел напротив меня, вытащил с полки под столешницей резную шкатулку, плавным жестом откинул крышку. Внутри шкатулка была поделена на девять квадратных отсеков, где находились разноцветные камни: фиолетовые, розовые, красные, зеленые, синие, белые, оранжевые, желтые, бордовые. И еще Киан достал доску с высокими бортиками, на которую эти камни бросал.

– Так о чем вы хотите узнать? – спросил он равнодушно, не глядя на меня.

Мы были знакомы не первый год, но он продолжал выкать, сохраняя дистанцию, а я нарочно говорила с ним на «ты», чтобы позлить.

– Помнишь, на что мы гадали в прошлый раз? Я спрашивала, найдем ли мы человека, которого ищем. И ты, как обычно, был прав. Мы нашли! Поэтому сегодня я хочу, чтобы ты сказал мне, на чьей он стороне. На нашей или нет? Промыли ему мозги, или он действует по своей воле? Какие у него планы? Связан ли он с нашим главным врагом напрямую? Что-то в этом роде.

После бессонной ночи, проведенной в компании Халла, я наконец-то выяснила имя цели – Финард Топольски. Оно принадлежало самому популярному в мире парню после Орланда Эвкали. И вовсе не потому, что Финард был политиком, актером, певцом или невероятным красавчиком. Он был токсикологом, но уникальным в своем роде. Закончил институт в двенадцать лет и с тех пор занимался разработкой антидотов, которые помогали уменьшать токсическое воздействие Рация на организм. Благодаря Финарду наши тела разрушались медленней, а крона осыпалась куда позже. Весь мир обожал Топольски. Весь мир надеялся, что однажды этот паренек решит проблему токсичности Рация и люди снова смогут жить по восемьдесят или даже по сто лет, до последних дней оставаясь в здравом уме и твердой памяти.

Поэтому меня сильно расстроила вероятность того, что Финард стал целью или даже частью Конгломерата. Пока я торчала в очереди в «У Шале», мои девочки успели порыться в архивах, поискать записи о его посещениях психолога, но наткнулись на пустоту. Либо Финард Топольски никогда не ходил к специалистам такого плана, либо Конгломерат тщательно подчистил любые записи о нем. Но я бы на их месте просто подсунула свои. Потому что человек, который никогда не ходил к психологу, – это слишком подозрительно для мира, где каждый чих торопятся обсудить на кушетке из страха, что подавление негативных эмоций чревато депрессией.

Киан закрыл глаза и наугад достал из коробки пригоршню розовых камней. Бросил на доску. Я давно заметила, что он выбирает розовые камни в каждый мой визит. Это потому, что розовый – мой любимый цвет? Следующей оказалась пригоршня желтых камней, а последними Камелия бросил на доску зеленые.

Желтый цвет у меня всегда ассоциировался с Аликом, а зеленый, выходит, цвет Финарда? Ему больше подошел бы белый: на всех фото в газетах он был одет в один и тот же мешковатый белый костюм. И его вечно зализанные назад волосы тоже были белыми – явный признак мутации. Вспоминая Финарда, я видела в воображении худого парня восемнадцати лет, не особо симпатичного, пухлогубого, с вытянутым лицом, наверное, из-за его высокого открытого лба, слегка оттопыренными ушами и длинными пальцами в перчатках, которыми он сжимал очередную награду за лучший антидот.

Его внешность не казалась особо отталкивающей, но на работе он проявлял типичные признаки руководителя-тирана, хотя по физиогномике так и не скажешь.

Киан наконец выпал из транса, открыл глаза и взглянул на доску, где смешались три вида камней. На секунду мне показалось, что его светлое, не знавшее ультрафиолета лицо резко потемнело.

– Что? – Я аж подпрыгнула от волнения. – Он не на нашей стороне? Он наш враг? Ему промыли мозги?

Киан поднял на меня глаза, казавшиеся почти черными в сумрачном свете кладовки, но с золотыми бликами от светильников. Я невольно покрылась гусиной кожей. Даже не поняла, от волнения или от этого взгляда. Во время гадания Камелия казался потусторонней сущностью в теле человека. Может, он поклонялся злым духам в перерывах между стрижками и проводил спиритические сеансы? А может, у него вообще раздвоение личности? Или он одержим?

Я неосознанно вжалась в пуф и почти перестала дышать.

– Мне кажется, я предельно ясно выразился в нашу первую встречу, что не гадаю на любовь, – сказал Камелия.

– Чего? – выдала я недоуменно. – Ты о чем вообще? Я же говорю: этот человек – наша цель. Мне нужно знать, на чьей он стороне. При чем тут вообще любовь?

Киан молча принялся делить камни на отдельные кучки: розовые, зеленые, желтые. Он так делал, только когда заканчивал гадать. Я совсем растерялась.

– Это такая шутка, да?

Но по лицу Камелии было очевидно, что он не шутит. Он никогда не шутил, в его фарфоровом мозгу просто отсутствовали извилины, способные понимать и генерировать юмор.

Мне снова стало жутко. На секунду даже правая рука похолодела.

– Погоди, я поняла! Это наказание, да? Ты просто разозлился, что я опять пришла не в свою очередь, и решил меня разыграть? Да, я поступила плохо, признаю. Но мне, правда, очень-очень нужно узнать как можно больше информации об этом человеке! Ради всеобщего блага!

– Он словно яд, от которого в вашей душе нет лекарства, – медленно произнес Киан, ссыпая зеленые камни обратно в шкатулку. – Он отравит вам сердце, несмотря на все ваши попытки защитить себя. Натура его двулична. Он ни на чьей стороне, но может быть на обеих одновременно. И только судьбе решать, куда его перетянет рок. Но там и здесь от него будет зависеть множество жизней. Ваша в том числе. И на любой стороне останутся жертвы. Ни в коем случае не подпускайте к нему старца-философа, тогда получится избежать большой беды.

Я закатила глаза и встала.

– Хорошо, я все поняла, о великий и могучий! Ты с самого начала не собирался мне гадать. Но в следующем палее уже может быть поздно!

Киан ссыпал в шкатулку остатки камней и равнодушно посмотрел на меня.

– Я дал вам то, чего вы хотели.

– Чего я хотела? – Я уперла руки в бока. – По-твоему, бред про любовь – то, чего я хотела? Или это твое – он может быть таким, и он может быть сяким одновременно? И что еще за старик-философ? Какой-то профессор? О чем ты вообще?

– Я не могу заглядывать далеко в будущее людей, с которыми не знаком лично. Четко я вижу лишь то, что напрямую относится к вам, – сказал Киан. – Вас с этим человеком связывают прежде всего чувства. С вашей стороны. Невзаимные. Остальное я вижу смутно. Время для четких образов еще не пришло.

Я была так возмущена, что даже не сразу смогла ответить.

– Ты говоришь, что я влюблюсь в это недоразумение? Безответно? Да как такое вообще можно было предположить?! Где я и где он? Меня каждый день окружает толпа красавчиков-десятников. И я могу получить любого, кого хочу, по щелчку пальцев. А ты заявляешь, что я в него невзаимно влюблюсь? Знаешь, что, Камелия? Твоя шутка зашла слишком далеко! В следующий раз я принесу тебе торт из коровьего дерьма и окуну тебя в него лицом!

Я смахнула со стола шкатулку, и камни рассыпались по полу. Чуть не упав из-за них, я поковыляла к двери, чувствуя, что ноги меня не держат. Если и был в мире лучший способ вывести меня из себя, Камелия его только что использовал. Скажи мне подобное кто-то другой, я бы просто ухмыльнулась и пропустила его слова мимо ушей. Но сейчас я была до смерти напугана. Потому что гадания Киана всегда сбывались. Потому что он так и не признался мне, что пошутил.

Я кое-как добралась до выхода и поднялась по ступенькам. В голове стоял темный туман. Сердце бешено колотилось.

– Вот же дурочка, – шепнула я, отойдя от парикмахерской и прислонившись к сломанному медведю-автомату, который выдавал конфеты тем, у кого уровень удовольствия был выше пяти делений.

Рука ощущалась ледяной, меня всю пробирала дрожь.

«Дурочка, Эйна. Ну что ты уже себе насочиняла?»

Киан просто развел меня, как ребенка. Напустил на себя важный вид и сыграл во всезнайку. Я не тот человек, который может влюбиться, да еще и невзаимно. Я умею контролировать такие вещи. Я за километр вижу в любом потенциальном партнере миллионы изъянов. Идеальных людей не бывает, и даже наш совершенный с виду Орланд Эвкали не без греха. А уж Финард Топольски… Нет, он, конечно, гений, но на этом его преимущества для меня заканчивались. Чтобы я в него влюбилась? Это абсурд. Киан абсолютно точно поиздевался.

«Дыши, Эйна, дыши. Ты все контролируешь, дорогая».

Рука постепенно начала теплеть. Я успокоилась, стоя с закрытыми глазами и слушая шелест метлы дворника вдалеке. И взвизгнула от неожиданности, когда кто-то похлопал меня по плечу. Он подошел так тихо, что я не услышала. Да и вид у него был такой, что невольно раскричишься. Это был тощий лысый дедок в одной грязной тряпке на бедрах. Босой. И безбровый.

«Точно псих!» – подумала я и стала в ужасе озираться по сторонам.

Как нарочно, поблизости не было ни единой живой души.

– Девушка, – сказал дедок. – У тебя все хорошо? Ты какая-то бледная.

– Спасибо, дедуль, нормально, – через силу улыбнулась я.

– А ты, случайно, не подскажешь, где тут парикмахерская? А то я не местный, а мне бы щетину сбрить. – Он погладил себя по голове и улыбнулся.

«По лицу и речи вроде нормальный», – подумала я, на всякий случай включив таланик, чтобы проверить.

Психов я боялась: на них не действовал гипноз. Но дедок выглядел безобидным и, на удивление, даже не вонял. Хотя от стариков его возраста обычно несло, как от общественных туалетов в Нулевке.

– Я тут бродил-бродил, ни одной подходящей вывески не увидел, – продолжил он, не дождавшись моего ответа. – Неужели тут людей даже стричь некому? Я пытался спросить у прохожих, но у вас народ не больно-то разговорчивый. Сбегают все.

«Так вот почему улица такая пустынная».

Я еще раз оглядела деда с ног до головы, и по моему лицу расплылась хищная улыбка.

– Так это вон там, дедуль! В полуподвальчике. Прямо вот этот дом! Спускайся по лестнице, там увидишь фанерную дверь. Правда, парикмахер глуховат. Так что ты покричи погромче и постучи посильнее!

– Вот спасибо! – обрадовался дедок. – Экак мне повезло! Совсем близко оказалось!

Он попрощался со мной и побежал к дому Киана, шлепая по неровной серой брусчатке босыми ногами.

Я смотрела ему вслед, продолжая ухмыляться.

«Ну держись, мизофоб несчастный. Месть моя будет страшна!»

Эйна. Интермедия

Мы с Гибисом церемонно пьем чай, сидя за детским столиком, пока наши мамы делают то же самое за большим. Вообще-то для чайных церемоний у нас есть специальная комната на первом этаже, но как-то так вышло, что почти каждый раз чаепития проходят тут, в оранжерее. Ну, это не настоящая оранжерея, конечно. Просто веранда в форме сплющенного шестиугольника, где много света, потому что три стены состоят целиком из окон. А еще тут много цветов и маленьких деревьев в горшках и даже есть фонтанчик. Из-за шума этого фонтанчика, который разделяет два стола, нам не слышен разговор взрослых, а им не слышно, о чем болтаем мы с Аликом.

Я очень стараюсь повторять за мамой, когда разливаю чай. Моя мамочка преподает искусство чайной церемонии. Но я не очень-то аккуратная, сладкие капли то и дело падают на столешницу, и на моем новом платье уже минимум три пятна. Алик явно скучает и косится на пироженки, которые пока есть рано.

– Так ты хочешь со мной дружить? – важно спрашиваю я.

– Ну хочу, – пожимает плечами Алик.

Меня злит, что он такой вялый и все время смотрит на еду, а не на меня. Он даже из вежливости не делает вид, что ему интересно это чаепитие. Он сюда пришел только потому, что его мама привела.

Наши родители подружились не так давно. Сначала подружились наши папы – они ходят в какой-то клуб любителей древности или вроде того. Папа Алика – историк, а Воглер, хоть и психолог, тоже обожает всякое старье. Ну, я это в хорошем смысле. Из-за Воглера у нас дом, похожий на дворец, а я как будто принцесса. У нас даже есть в саду лабиринт из подстриженных кубиками кустов.

Во всем городе таких «исторических зданий» всего штук пять, ну, по крайней мере, я в стольких была на нашем уровне, когда мы с мамочкой и Воглером ходили в гости к другим любителям истории. Чаще всего мы ходим к Гибисам – это семья Алика – и к Синаденам. У них тоже есть сын примерно нашего возраста. Его зовут Эви, он симпатичный и веселый, но я с ним дружить не буду. Потому что как только он меня увидел, то сказал, что полюбил с первого взгляда и теперь я его дама сердца, и мы весь вечер играли, как будто я принцесса, а он мой принц. Мы даже поцеловались за шторкой! А потом я узнала, что ему нравятся все подряд девочки и он с каждой так играет. Алику пока никто не нравится, так что я твердо решила стать его дамой сердца. Но его сердце, по-моему, давно превратилось в желудок.

– Ну, раз хочешь, расскажи мне свой главный секретик, – требую я.

– Не могу, – говорит Алик. – Эта тайна только моя.

Приходится использовать свое главное оружие:

– Тогда я заплачу! Заплачу и скажу, что это ты меня обидел!

Алик выглядит очень красиво в этом своем отглаженном костюмчике и с зачесанными назад волосами. Он даже симпатичнее Эви, если честно. И симпатичнее всех мальчиков в нашей школе. И поэтому меня так злит, что он не восхищается мной – самой миленькой из девочек. И поэтому так хочется его уколоть. И я точно знаю, куда надо колоть. Алику не нравится ни этот его костюмчик, ни наше чаепитие, но он все терпит ради своей мамочки. Он очень сильно боится ее расстроить.

Его лицо на секунду, и правда, становится испуганным, но он быстро говорит:

– Тогда я попрошу, чтобы нас повели в полицейский участок и проверили на детекторе лжи. Это такая штука, которая показывает, врешь ты или нет. Или пускай нас послушает судья. У него таланик работает как полиграф, ты знала? Он сразу поймет, правду ты говоришь или нет.

Я проливаю свой чай от удивления. Нарочно долго вожусь, пока вытираю его салфетками. В это время пытаюсь придумать, что бы такого ответить. Но ничего не идет в голову. Я злюсь. Мне обидно и на самом деле хочется плакать. Алик это видит и начинает нервно елозить на стуле. Потом тоже берет салфетку и помогает мне вытереть столик, а сам тихо спрашивает:

– Зачем тебе так нужен мой секрет? Почему нельзя дружить без него?

– Потому что так не получится! – вскидываю я голову. – Секретик – это как… это как крем между коржами, видишь? – Я показываю на пироженки. – Вот эта половинка – ты, а эта – я. Если их просто прилепить друг к другу, они еще какое-то время подержатся, пока влажные, а потом высохнут и распадутся. А если между ними будет что-то скрепляющее, вроде крема, то они буду держаться, даже когда высохнут! Понимаешь?

– Не-а, – говорит Алик и запихивает пироженку в рот, как будто думает, что поймет мои слова лучше, если съест ее.

Я не выдерживаю и признаюсь в том, чего обычно никому не рассказываю:

– Если у меня будет твой секретик, ты меня ни за что не бросишь, потому что будешь бояться, что я его всем расскажу! Потому что если мы не будем друзьями, я уже не должна буду его хранить, ясно? Поэтому если ты правда хочешь со мной подружиться…

– Но так нечестно, – прерывает меня Алик. – Почему это у тебя будет мой секрет, а у меня твоего не будет?

– Ты совсем глупый? – Я ставлю чашку на блюдечко слишком громко. – Я уже рассказала тебе все свои секретики! Какие у меня любимые цвета и что я подарю мамочке на день рожденья. Я даже показала тебе, где держу свой дневничок! – Я указываю на розовую записную книжку с замочком, которая лежит возле меня, ожидая, когда я запишу в нее тайну Алика.

Он смотрит на меня очень внимательно и говорит:

– Нет, это мне не интересно. Я твой дневник все равно не прочитаю.

Это правда. Потому что я использую кучу значков, когда записываю. Я научилась этому у Воглера. Он психолог. А у психологов все записи о пациентах делаются на специальном языке, чтобы никто посторонний их не расшифровал. Воглер говорит, что в его работе очень важна эта… ко-фи-де-ци-аль-ность. У меня, конечно, не настоящая криптография, как у него, но я тоже использую много рисуночков и сокращений вместо слов. Я давно их выучила и выдернула странички с объяснениями сзади дневника.

– Тогда чего ты хочешь? – спрашиваю я.

– Настоящий секрет, – бубнит Алик с набитым ртом, лопая уже вторую пироженку. – Такой, который тебе, правда, не хочется выдавать. Тогда обмен будет честный.

Меня это так сильно злит! Еще никто не выпытывал у меня мои секретики. Я обычно делюсь какой-нибудь ерундой, и никто больше ничего не спрашивает, потому что все и так хотят со мной подружиться. Но Алик меня раскусил, прожевал и проглотил, прямо как эту пироженку. А я так хочу узнать его тайну, что выдаю:

– На самом деле Воглер – не мой папа!

Это мой самый секретный секрет, который мы с мамой никому не рассказываем. До меня запоздало доходит, что именно я натворила. И я жутко пугаюсь.

– Как это не твой папа? – удивляется Алик.

– Вот так, – бурчу я: отступать уже некуда. – Мой настоящий папа – моряк. И он… он однажды уплыл и…

Я не могу сказать, что он нас с мамой бросил. Чувствую, как опять подступают слезы. На этот раз их сдержать куда труднее. Но если я заплачу, наши мамы забеспокоятся, начнут бегать вокруг меня, и Алик так и не расскажет мне свою тайну.

– В общем, Воглер – это второй мамин муж.

Я смотрю на кукольные чашки под руками и в этот момент хочу перевернуть все – и столик, и поднос. Все разбить и все пролить и растоптать все эти пироженки. Я ненавижу их. Ненавижу мамины чайные церемонии. Ненавижу то, как она учит других мам, что женщина должна создавать уют в доме и делать себя и все вокруг красивым, чтобы мужчине было с ней хорошо.

Мамочка все делала для папы! Все! А он просто нас бросил! И не помогли ей никакие пироженки, и чаи не помогли, и красивые платья, и вот поэтому… Вот поэтому я решила, что лучше буду делать, как Воглер. Я буду собирать секретики. И тогда меня ни за что не бросят. Просто побоятся бросить! А свои секретики я рассказывать никому не буду. И тогда я смогу разрывать дружбу, когда захочу, когда мне самой надоест.

Но прямо сейчас я, как дура, проболталась тому, кто даже не хочет со мной дружить! Слезы капают на пирожные, но я терплю, отвернувшись от мамы, чтобы она не заметила. Мне тяжело дышать, потому что я стискиваю губы. Боюсь, что, если открою рот, начну судорожно всхлипывать. Но сопли забивают мне нос, и я чувствую, как лицо становится пунцовым от нехватки воздуха. Вот-вот придется дышать ртом, и тогда…

И тут Алик быстро берет салфетку, сжимает мой нос и шепчет:

– Сморкайся!

И я сморкаюсь. И от удивления перестаю плакать.

Алик морщится, пока кладет салфетку на поднос, где полно фантиков, а потом становится серьезным и говорит.

– Я жду свою бабушку. Это мой секрет.

Я беру еще одну салфетку и повторно высмаркиваюсь, а потом гнусавлю:

– А что в этом такого секретного?

Алик смотрит по сторонам, потом наклоняется ко мне и взволнованно шепчет:

– Моя бабушка – нетопырь!

Глава 5

Максий. Теория пирожка

Отделенный мир,

Восточный Гедон, г. Атлава,

3 тополия[14] 1025 г. эры гедонизма

(за три месяца до визита к Орланду Эвкали)

Теперь все зовут меня дед Тю-тю, а прежнее имя – родительский подарок – я отдал семейной паре, ждущей малыша. Правда, не знаю, пришлось оно им по вкусу или нет. Может, так и скачет бесхозное в Четвертом районе, где я его оставил. Потом прицепится к собачонке на выгуле, она принесет его домой вместе с мячиком в зубах, и новорожденному щенку дадут кличку Максий. И никто не догадается, что это сочетание букв когда-то принадлежало мне.

Добрые соседи отказались величать меня: «Эй, тощий лысый старикашка!» или «Эй ты, босоногий чудак!» Слишком длинно, неудобно, и вообще моя безымянность подвигла их на сочинительство.

А двойным «тю» вашего покорного слугу назвали по очевидному поводу. У меня не только пусто в карманах, но даже и карманов не имеется. Ничегошеньки нет, кроме вот этого застиранного полотенца на бедрах. Его я бы тоже снял, но закон не позволяет ходить по улицам голышом. Атлава все-таки не город натуристов.

Вы не подумайте, я еще не облетел кроной, чтобы раздеваться на людях. Просто у меня такой образ жизни – гедоскетизм. Это дитя двух, на первый взгляд, несовместимых учений: гедонизма и аскетизма. Одно считает смыслом жизни стремление к удовольствию, а другое – отказ от него ради духовной свободы. Сами по себе они несовершенны, но на стыке этих противоположностей сияет истина – человек должен отрицать только те удовольствия, которые мешают ему быть счастливым. Сложно поверить в этот оксюморон, ведь любое наслаждение призвано радовать нас, но на самом деле некоторые его виды загоняют людей сюда – в Квартал неудачников.

– Дед Тю-тю, с юбилеем тебя! – хором крикнули мне бабушки из семнадцатого дома.

Их всегда вывозили гулять в одно и то же время, чтобы они могли обсудить свой ревматизм, харизму красавчика Стелла, сыгравшего роль укротителя гигантских ящеров в фильме «Шаннайский дикарь», и коллекцию осенних помад.

– Благодарствую, дамы! Счастливого вам вечера! Лори, у тебя опять новая кофта? Скажи на милость, зачем тебе столько вещей?

– А ты, как обычно, все подмечаешь! Ну, признавайся, идет мне коралловый цвет?

– Идет, но ты бы куда больше понравилась мне без одежды! – сообщил я, хитро подмигнув. – Гардероб гедоскета – нагота!

– Вот услыхал бы тебя мой муж, когда был человеком! – отмахнулась Лори, сотрясаясь от смеха в колесном кресле. – От тебя бы и полотенца не осталось!

– А я думаю, он был бы со мной солидарен! Надеюсь, вы не забыли, что я жду вас на площади в девять часов?

Окончание фразы утонуло в грохоте: подвесные рельсы над головой загудели, и электропоезд блестящей змеей промчался в сторону башен верхнего города. Я еще раз напомнил дамам о времени и вернулся под сень эстакады. Мало кто ходил под монорельсами из страха, что электричка сорвется и упадет прямо на голову. Но я-то знал, какие надежные там крепления: все-таки проработал машинистом двадцать лет. Звуки поездов были моей усладой.

– Здорова… дед Тю-тю, – прохрипел, борясь с одышкой, тучный мыловар Падрик, попавшийся навстречу. – Поздравляю тебя! Как там… с погодкой на завтра?

– Благодарствую! Да кости вроде не ноют, наверняка без дождя обойдемся, но ты, как приверженец вещизма, всегда можешь заглянуть в газету или послушать радио.

– Да ладно… твои кости еще ни разу… не ошибались.

– Что правда, то правда. Они у меня дрессированные!

Падрик вдруг достал резинку из кармана, растянул ее и ударил себя по лбу.

– А… это методика новая, – объяснил он мне. – Настройка на позитив… В книге недавно вычитал… Как только подумаю о плохом… бью себя резинкой.

– А ты себе так шишку не заработаешь? – спросил я с тревогой.

– Нет, я бью… в разные места, – утешил меня Падрик. – Заодно и массаж. Кровь приливает, обмен веществ лучше… Наверное. Вообще-то обычно резинку на руку надевают. Но для моего запястья она… туговата, врезается в кожу сильно. А еще рвется…

– А почему бы тебе не ставить себе щелбаны? – предложил я. – Это тоже сработает. Или можно щипать себя. Есть уйма способов обходиться без лишних приспособлений.

– Ну, в книге про резинку писали, – пожал плечами Падрик. – Наверное, не зря.

Я про себя вздохнул: вещизм – бич нашего века. Люди даже не задумываются о том, что большинство вещей, которыми они себя окружают, – просто бесполезный хлам.

Пожелав Падрику удачи, я вышел из-под эстакады, чуть не пропустив нужный поворот. Кругом было так оживленно, что идти приходилось со скоростью приклеенной к тротуару жвачки. Стоит ей преодолеть пару шагов на чьей-нибудь подошве, как она вновь пристает к плитке и замирает в ожидании другого пешехода. Так и я без конца останавливался, потому что количество знакомых на квадратный метр улицы зашкаливало.

– Здорова, дед Тю-тю, с юбилеем тебя! – улыбнулся рыжий Мэл Граб, временами просивший меня присмотреть за своим братом-близнецом. – У тебя сегодня какой пирожок?

– Привет, парни, благодарствую! Сегодня день мясного, я только что съел чебурек.

– Твою чешую, опять я проспорил! – воскликнул Мэл, глядя снизу вверх на вихрастого Георга, которого вел за руку.

– Знатит я выбилаю узын! – веселился тот. – Хотю котлеты из кабатьков!

Георгу было уже восемнадцать, но он обладал умом трехлетнего ребенка, и Мэл частенько ему подыгрывал. У близнецов часто случается такая грустная история. Когда женщина беременеет двойней, ее тело бросает все силы на защиту одного плода, а второй попадает под гнет накопленных в организме матери токсинов, что приводит к печальным последствиям.

– Ну, так и быть, кабачковая ты душа. Будь здоров, дед Тю-тю! Возьмем кабачков и сразу к тебе на площадь!

– Буду вас ждать!

Мою руку что-то лизнуло: это была Булочка – собака тетушки Поньи, бегавшая за всеми, кто вкусно пах. Булочка обливалась слюной, тычась носом в мою ладонь, все еще пахшую чебуреком. Я бы оставил кусочек, но боялся подкармливать Булочку, потому что они с тетушкой вечно сидели на диете, наверное, на дрожжевой, ибо после нее пышнели еще больше. Тетушка Понья очень переживала из-за лишнего веса, но, как по мне, сбрасывать ей надо было не килограммы, а комплексы, потому что роскошная, но грустная тетушка Понья никого не привлекала. Зато ее толстая и веселая собака нравилась всем.

– Пойдем, Булочка! – сказал я, потрепав ее за ухом. – Проводишь меня на площадь.

Я растопырил ноздри и полной грудью вдохнул вечернюю Атлаву. Сквозняк вытягивал из форточек ароматы жаркого, клубничного печева и шоколада, но они тут же мешались с рыбной вонью, такой привычной для нашего города.

Отовсюду доносился хохот, играли граммофоны в чайных, звенели гирлянды колокольчиков над входными арками бакалей, тут и там хлопали двери подъездов. Отражения в окнах постепенно становились розово-золотыми – садилось солнце.

– Вот где истинное наслаждение! – сказал я собаке. – Небом можно любоваться вечно, оно не исчезнет внезапно, в отличие от человека. Оно постоянное, надежное и всегда разное, поэтому не надоедает. Никто не отнимет у меня небо. Это прекрасный источник наслаждения, но все слишком заняты, чтобы его замечать. Люди гоняются за счастьем, не понимая, что это оно не может их догнать.

Я разглагольствовал бы еще долго, но тут часы на главной башне забили девять, и этот торжественный звук накрыл весь город.

– Пирожки мне в кишки, опаздываю!

Я рванул к Рыболовной площади так, что только пятки засверкали. Булочка едва поспевала за мной. Так что, если вы представляли меня древним рохлей, немедленно сотрите этот образ из памяти и вообразите… мосластого атлета. Только не перепутайте с мускулистым. Я был так худ, что мог без труда спрятаться за шваброй, но мои жилы всегда оставались в тонусе. Атлава с ее комариными лиманами и умеренным климатом – суровое место для гедоскетов вроде меня. Летом приходилось бегать от кровососов, зимой от холода, вот я и поднаторел.

Памятник рыбаку было видно из любой части квартала, потому что высоких зданий у нас не строили – максимум четырехэтажки. Отлитый из меди великан в капюшоне стоял на треугольном постаменте в виде носа лодки и вытягивал из фонтана блестящий невод. Я расхохотался, увидев, что бедра рыбака обернуты большим куском ткани на манер моего полотенца. Вот так честь! Раньше мы соревновались с этой статуей за звание главной местной достопримечательности, и вот, видимо, я победил.

Но этим дело не ограничилось. Между домами колыхалось на ветру прикрепленное к балконам полотно с надписью «Будь счастлив, дед Тю-тю!», окруженное россыпью разноцветных точек. Приглядевшись, я понял, что там отпечатки ладоней: каждый сосед приложил к поздравлению руку в самом прямом смысле слова. И почти каждый приложил ногу – площадь была битком забита народом. Люди стояли на балконах, выглядывали из окон, сидели на ступеньках крыльца и даже на крышах. Свободное место осталось только перед фонтаном, где плитка была мокрой от брызг.

– Кого выглядываешь? – с заговорщицким видом спросил Большой Бо, прильнув к ноге статуи на манер суперагента. – Выходи уже, все ждут!

Пока он, стоя боком, осторожно выглядывал из-за металлической штанины, его живот уже вдоволь на все насмотрелся.

Бедняге Бо не повезло родиться маленьким человеком с огромной мечтой стать полицаем. Он стеснялся своей карликовости и просил называть себя Большим, чтобы подросла хотя бы его самооценка. Мы всем кварталом помогали ему как могли. Я, например, тайком залезал на деревья и сажал туда соседских кошек, чтобы хозяйки звали Большого Бо на помощь. Он приходил сиюминутно, исполненный отваги и доблести, доставал свою складную лесенку и спасал пушистиков под бурные аплодисменты.

– От всего сердца благодарствую! – вскричал я, появившись из-за памятника.

В ответ народ громко зааплодировал.

– Меня тут не всем видно, поэтому, надеюсь, вы не против, если я залезу на возвышение?

Я прошлепал босыми ногами по скользкому дну фонтана и забрался наверх по медной сети, как по лестнице. Рука рыболова была удачно согнута, и я уселся на нее, держась за большой палец. Высота получилась солидная, и ветер наверху был зябкий, но мне к непогоде не привыкать.

– Спасибо, что откликнулись на мою просьбу и пришли, – начал я, сложив ладони рупором. – Но если хотите спастись от моей Теории пирожка – лучше бегите, пока не поздно!

– Давай рассказывай, дед Тю-тю, мы уже заждались и уши прочистили! – крикнул кто-то из соседей.

– О, я знаю, как вы не любите слушать про гедоскетизм, но уж сегодня поте́рпите! – заявил ваш покорный слуга. – Народу у нас полно, и все со мной знакомы, а вот про мою теорию толком не знает никто. И я очень рад, что вы все тут собрались, заведомо понимая, на что идете.

По толпе пошли смешки, и я выждал паузу.

– Кто бы что ни говорил про Квартал неудачников – для меня это лучшее место во всей Атлаве! Вы спросите: что хорошего в этой дыре? Тут же на пятьдесят домов всего один старенький кинотеатр, в который новинки попадают через полгода после премьеры, а в магазинах почти не бывает целых вещей и натуральных продуктов. Но и у этого места есть своя прелесть, скажу я вам!

В нашем квартале особо нечем заняться. Поэтому каждый вечер мы выходим на улицу, сидим в чайных, ходим друг к другу в гости с пирогами и устраиваем общие ужины на улице…

Я сел поудобней, поправив полотенце, чтобы снизу не поддувало, и продолжил:

– Наверху такого единения нет. Там у людей огромный выбор благ и слишком много жителей, чтобы знать всех поименно. Верхний мир не такой уютный, как наш, вот почему я люблю Квартал неудачников, и мне будет грустно его покидать.

– Куда это ты собрался, Тю-тю? – иронично спросила Лори, уже переодетая в нарядную бирюзовую кофту. – Деревом стать готовишься? Твою очередь давно пропустили, так что ты будешь жить вечно!

Новая волна хохота прокатилась от центра до краев площади.

– Знаете, я обитаю здесь уже десять лет, – сказал ваш покорный слуга, просмеявшись. – С тех пор как Полюшку забрали на Аморановы острова. Я тогда уже давно был на пенсии, и вся моя жизнь сводилась к ожиданию. Я просыпался каждое утро и думал: «Может, сегодня Полюшка вернется?» А потом мне пришло извещение с Аморановых островов.

Она все время шутила, что однажды нарочно туда поедет, потому что не хочет стать обычным деревом, когда умрет. Но я все-таки был уверен, что это случайность. Что она просто была неосторожна. К тому же срок она получила маленький, и я думал, ее здоровье не пошатнется сильно за время отработок.

Я продолжал ждать ее, но старался обходить стороной все булочные, потому что они нагоняли на меня тоску. Запах пирожков всегда ассоциировался у меня с возвращением Полюшки.

И вот как-то утром я пошел в магазин за яйцами, а когда вернулся, увидел, что все двери на моей лестничной клетке открыты. Соседи стояли на порогах своих квартир, переминаясь с ноги на ногу, опускали глаза. Кто-то вышел меня обнять. Кто-то похлопал по спине. Спросил, нужна ли мне помощь. Я не сразу увидел, что возле порога моей квартиры стоит мешок с удобрением.

Я замолчал. Площадь молчала вместе со мной.

– Как вы понимаете, это была Полюшка. Она стояла у порога квартиры, в которой я ждал ее столько лет. И я понял, что мне больше нечего там делать. И тогда я просто развернулся и ушел, чтобы больше никогда не возвращаться домой.

В первый день я прошел через весь город, пока не добрался до Рыбного озера. Помню, сидел там до самой ночи, глядя на воду, а с прибрежных кофеен, как назло, пахло выпечкой. Вечер был восточный, он отгонял всю рыбную вонь, и я чувствовал только ароматы булочек, пирожков и рогаликов.

Кто-то подошел ко мне и тайком сунул в руки чебурек. Я хотел запульнуть этим чебуреком прямо в озеро, скормить его рыбам. Но мне было неловко перед тем человеком. Поэтому я смотрел на чебурек и думал – почему обычный кусок теста с мясом причиняет мне столько боли? Есть ли способ освободиться от нее?

И вот тогда, именно тогда на меня снизошла Теория пирожка.

Я широко улыбнулся, увидев, как приуныли все на площади.

– Ну что это за лица? Я вовсе не собирался делать вас несчастными своим рассказом! Наоборот! Прямо сейчас вы видите перед собой человека, который освободился от боли! Освободился настолько, что теперь может есть пирожки каждый день и наслаждаться ими, а не испытывать тоску! Вот почему я не признаю ничего другого из еды. И вот почему я назвал свою теорию именно так.

На лицах соседей появились робкие улыбки. Им все еще было меня жаль. Но я не собирался сдаваться.

– Я считаю, что нас делают несчастными разного рода зависимости! – сказал я громко. – И самая страшная из них – людизм. Многие из вас попали сюда как раз из-за него! Те, кто не может забыть покойных супругов, пережить развод, добиться взаимной симпатии, стать привлекательным в глазах окружающих, отправить больного родственника в пансион, где о нем прекрасно позаботятся.

Тут я всей шкурой ощутил на себе мрачный взгляд Мэла Граба. Он все еще держал за руку Георга, который радовался купленным кабачкам, не обращая внимания на вашего покорного слугу.

– Человек может быть стабильно счастлив, только если перестанет привязываться к другим людям! – заявил я, не сбавляя напора. – Тогда его не столкнет в болото чья-то смерть, он не впадет в депрессию после измены или развода, не будет страдать из-за того, что некрасив и кому-то не нравится, или не спать ночами, переживая за детей. И при всем этом отказ от людизма не делает человека угрюмым отшельником. Я ведь на такого не похож, правда? Вы все меня знаете, и я у вас на хорошем счету. Я всегда помогу, подскажу и поддержу. Но я не хочу больше видеть в людях свою собственность и пытаться привязать их к себе.

По настроению соседей стало понятно, что пора сменить тему, и я сменил.

– А вторая болезнь, которая многим не дает быть счастливыми, – это вещизм! Нам навязывают мысль о том, что высшее счастье – это возможность обладать самыми лучшими вещами, услугами, домами. И многие в это искренне верят. Я вот знаю одну даму, у которой не меньше тысячи кофточек в шкафу, а она все равно каждые выходные катается по магазинам и барахолкам!

Бабушки в колесных креслах рассмеялись, а громче всех – Лори.

– С тех пор, как я ушел из своей квартиры, я больше никогда туда не возвращался. Я просто бродил целыми днями по улицам города, сидел в библиотеках, ночевал в кинотеатрах, купался в общественных банях и фонтанах, знакомился с людьми и коротал часы, помогая кому-нибудь с чем-нибудь.

Постепенно мой костюм износился до дыр, и я задумался: сколько вещей человеку нужно на самом деле? Теперь, спустя десять лет, я сижу перед вами в одном полотенце. И честно признаюсь – оно мне не нужно. А вы страдаете, что у вас нет седьмого оттенка одной и той же помады или очков последней модели. И даже если вы их получите, они будут радовать вас от силы пару дней. А потом надоедят, и вы найдете новый повод для страданий. Мы разучились радоваться мелочам из-за воцарившегося изобилия. И мы стали слепы к настоящим ценностям. Красоте заката, улыбкам людей, возможности думать, слышать, видеть…

Я промочил горло, зачерпнув воды изо рта ближайшей рыбины.

– Гедоскетизм – это учение, которое предполагает отказ от ложных, временных удовольствий. Которые сделают вас несчастными в долгосрочной перспективе. Отказавшись от этих удовольствий, вы освободитесь и станете по-настоящему счастливыми. И тогда мы наконец-то доведем Гедонис до утопии.

Люди улыбались, слушая меня, но по их глазам я видел, что после сегодняшней пламенной речи никто не подойдет ко мне и не спросит, как ему стать гедоскетом.

– Я не говорю, что все подряд должны немедленно порвать с родными и начать ходить голышом. Но если вы застряли здесь, в Квартале неудачников, наверняка виной тому стал людизм или вещизм. И вы можете выбраться отсюда, если последуете моему учению.

Никто не воспринимает меня всерьез, ведь я не философ, а простой машинист. Но я думаю, вы бы взглянули на меня иначе, если бы я показал вам однажды свой удольмер, заполненный счастьем до самой шеи. Честное слово, я счастлив по горло! Но кто поверит пенсионеру с вечной «четверкой» на запястье? Теперь, когда в моем теле нет бога, я не могу доказать вам правдивость своих слов.

Я тяжело вздохнул, снова попил воды.

– Видите ли, в чем наша с вами проблема? Я не могу вам помочь, хотя имею для этого все инструменты. Вы голодны, а у меня есть еда, но я не могу вас накормить, потому что вы не умеете глотать и выплевываете мою идею, даже не разжевав. Вам холодно и страшно посреди бури, а у меня есть огромный дом, но я не могу вас впустить: вы не видите распахнутую дверь. Каждый день вы сидите на дне своего болота, обхватив обеими руками валун страданий, и даже не думаете его отпускать.

Я перебрался на ладонь медного рыболова и начал осторожно подниматься.

– Но я разорву этот замкнутый круг! Вот почему сегодня я позвал всех сюда. Хочу попрощаться с вами, потому что скоро меня здесь не будет!

– Дед Тю-тю, а ну слезай оттуда! – запаниковал Большой Бо, приставляя к памятнику лесенку. – Что это ты задумал? Хватит людей пугать!

– Стой! – прокричал, раздвигая шокированную толпу, Мэл Граб. – Стой и не двигайся! Я сейчас!

– Что сейчас? – не понял я. – Чего вы все так всполошились?

Маленькая рука полицая схватила меня за лодыжку. Мэл, в два счета оказавшийся рядом, схватил за плечи большими горячими руками.

– Вот уж не думала, что и деда Тю-тю настигнет маразм! – вдруг зарыдала Лори. – Великий Раций! Только не его!

– Да нет у меня маразма! – воскликнул я. – Вы что, подумали, я отсюда спрыгну?

– Ты же сам сказал, что тебя здесь скоро не будет! – выпалил стиснувший меня Мэл. – Ты чего, дед? Если тебе плохо, только скажи! Это же последнее дело – вот это самое! Ну, хочешь, мы всем кварталом будем устраивать День гедоскетизма для тебя, а? Хочешь? Все нарядимся в полотенца и пирожков напечем!

Я был удивлен до глубины костей.

– Да не собирался я прыгать, честное слово! Как вы вообще могли такое про меня подумать? Я просто решил пойти в Тизой! Я расскажу свою теорию лично Орланду Эвкали и попрошу его, чтобы мне вернули удольмер! Тогда я легко смогу вам всем доказать, что я действительно счастлив! Что моя теория работает! Вот в каком смысле я с вами прощался!

Перепуганный Мэл развернул меня к себе.

– У тебя точно маразм, дед Тю-тю! Тизой на другой стороне планеты! Как ты собрался до него дойти?

– На своих двоих! – сказал я, похлопав парня по плечу. – Поверь мне, Мэл, я понимаю, на что иду. Я планировал это очень долго и дал себе слово, что выполню, если доживу до шестидесяти лет и останусь в здравом уме. Как видишь, все условия выполнены. Поэтому давайте прощаться, друзья! Будьте счастливы!

Максий. Интермедия

Пасмурное зимнее утро. За окном грохочут поезда – скоро начнется моя смена. В маленькой кухне пахнет гренками и горячим шоколадом. Ална пьет какао, сидя на любимой табуретке-зебре, и смотрит, как дождь падает на крыши соседних домов, а я изо всех сил стараюсь заплести ей одинаковые косички. В парикмахерскую мы не успеваем – безнадежно проспали.

Ална делает последний глоток, отставляет кружку и вдруг очень серьезно, совсем не по-детски говорит:

– Мама не вернется, пап. Хватит уже ее ждать.

У меня такое чувство, что зима добралась до желудка и сковала льдом недавно выпитый кофе. Оттуда мороз переходит на правую руку.

– Конечно, вернется, – возражаю я. – Она всегда возвращается.

– Ее уже два года нет! – Ална так резво вскакивает с табуретки, что я едва успеваю выпустить ее волосы. – Это половина моей жизни!

– Судя по твоим расчетам, ты гуманитарий, доча, – говорю я, откладывая расческу и стараясь казаться беззаботным. – Ее нет всего пятьсот восемьдесят три дня. А тебе уже шесть лет. Так что она пропустила только треть твоей жизни. Удобрение нам не присылали, повестку с Аморановых островов – тоже. Значит, твоя мама жива, здорова и обязательно к нам вернется.

Ална поворачивается ко мне со слезами на глазах и спрашивает:

– Зачем она меня вообще родила, если потом бросила?

– Она тебя не бросала, милая…

– Еще как бросила! Почему она все время от нас уезжает? Почему?

Ална пинает свою табуретку, толкает меня и убегает к себе в комнату. Там, в гнезде из книг, забившись под плюшевое одеяло, она воет в голос, а я растерянно стою у кровати и не знаю, что делать. Потом соображаю – Ална любит сказки.

Я тихо ставлю разбросанные книги на полку в изголовье кровати и на ходу сочиняю историю:

На одном заброшенном поле стоял одинокое Пугало. Долгие годы он верой и правдой служил фермеру, охраняя урожай от ворон. Пугалу нравилась его работа, и он думал, что будет выполнять ее всегда, но однажды фермер уехал в другие края и не забрал Пугало с собой.

– Кому ты нужен, стра-арый страшила? – каркали ехидные вороны, летая над ним. – Скоро ты совсем изветшаешь и умр-решь! А мы похороним тебя под своим пометом!

Ална не выбирается из-под одеяла, но перестает всхлипывать и затихает: трудно слушать сказку, когда ревешь.

Пугало упрямо ждал, когда приедет новый фермер и начнет обрабатывать землю, но время шло, а поле все пустовало и зарастало сорняками. Даже воронам наскучило прилетать сюда: им нечем было поживиться в заброшенной деревне.

Бедный Пугало выгорал под летним зноем, мок в осенних дождях, тонул в снегу зимой, а весной подгнивал от талых вод. И никому не было до него дела, пока однажды на заброшенную ферму не прилетела веселый Ветерок.

– Ой, какой ты замечательный! – сказала она Пугалу, играя с его трещотками и погремушками. – Какой забавный!

– Я уродливый и старый, – возразил Пугало. – Все так говорят.

– А я говорю, что ты красивый! – рассмеялась Ветерок. – Смотри, сколько блестящих монеток у тебя на куртке! Они так здорово звенят!

И вот Пугало и Ветерок крепко подружились и полюбили друг друга. Но их любви не суждено было сбыться: уж очень разными они оказались. Пугало всю жизнь провел на одном месте и не мог уйти с родного поля. Любое движение разрушало его. А Ветерку нужно было все время летать, чтобы жить. Неподвижный воздух – это мертвый ветер.

– Возвращайся ко мне, когда захочешь, – сказал тогда Пугало. – Я буду тебя ждать. Я никогда не отниму твою свободу, но знай, что у тебя всегда есть место, где тебя любят. И если ты захочешь вернуться сюда, пусть даже ненадолго, я буду здесь.

– Я улечу неожиданно, – предупредила Ветерок. – Чтобы ты заранее не грустил.

– Не водись с ней, – жужжали Пугалу осы, устроившие в нем гнездо. – У тебя в голове солома, а у нее – сквозняки. У вас нет ничего общего. Ты все равно ее не удержишь.

Но Пугало не мог разлюбить Ветерок. Он тосковал и ждал ее возвращения. Ветерок не говорила, что вернется, но всегда возвращалась. И с каждым годом разлука давалась Пугалу все тяжелее. Он даже хотел оторвать от старой фермерской телеги колесо, запрыгнуть на него и покатиться вслед за любимой, но она не была бы этому рада. Ветер невозможно привязать к себе, как бумажного змея, чтобы бежать вместе с ним.

– Послушай, Ветерок, – сказал однажды Пугало. – Мне хочется, чтобы со мной оставалась частичка тебя, когда ты улетаешь. Это облегчит мою тоску.

Тогда Ветерок попросила знакомую сороку уронить на поле кукурузное зернышко. Ветерок засыпала его землицей, пригнала тучку, чтобы полить зернышко, и оно проросло.

– Теперь тебе придется самому заботиться о нем, – сказала она Пугалу. – Я не смогу все время быть рядом. Защищай и оберегай его изо всех сил.

И так Пугало стал отцом маленькой Кукурузки. Теперь ему гораздо веселее было ждать возвращения Ветерка. Ждет он и по сей день.

– Это дурацкая сказка! – всхлипывает Ална, откидывая одеяло. – Когда у меня будет малыш, я его ни за что не брошу! Пап, ну забудь ты уже маму, ну пожалуйста! Женись на тете Ирене! Она добрая и красивая. Она будет плести мне косички и выбирать со мной платья! Я хочу, чтобы у меня была настоящая мама, а не эта непойманная преступница!

У меня внутри зима, и кажется, что ее уже ничто не растопит, но тут раздается стук в дверь: три-два-три. И удары сердца ломают ледяные оковы.

Я бросаю книгу.

Бегу открывать.

На пороге стоит Она с коробкой свежих пирожков и говорит беззаботно, будто выходила прогуляться в булочную:

– Ну что, завтракать будем?

И я встречаю Ветерок с распахнутыми объятиями, как всамделишный Пугало, не способный опустить руки и оттолкнуть того, кто бросится его обнимать. Полюшка пахнет морозом и сдобой, и я говорю сквозь слезы:

– Сегодня грибные?

– И с картошкой! – отвечает Ветерок, целуя меня.

Запах пирожков – самый лучший запах на свете!

Глава 6

Финард. Самоутилизация

Отделенный мир, Западный Гедон, г. Тизой,

11 кления 1025 г. эры гедонизма

– Я решил смыть себя в ванну, – заявил я с порога. – И мне нужен состав, который разложит органику, но оставит целым водопровод.

Лаборатория встретила меня игрой бликов в стеклянной посуде, ароматом цитрусов, шелестом карликовых деревьев на верхних полках под кондиционером, блестящим металлом и матовым экопластиком. Я прошагал буквой П по лабиринту из тумб и шкафов, попутно осматривая их на предмет необходимого оборудования. Обогнул стеллажи и добрался до рабочего стола у окна, где меня ждал Густав.

– Похоже, и дома достаточно реактивов, – сказал я ему. – Или все-таки сходить в институт, пока там никого нет?

Парочка пропавших из хранилища канистр сегодня не вызвала бы вопросов у коллег. Для остального мира наступили трудовые будни, но в нашем институте никто не приходил на работу в первый день после церемонии награждения.

– Пожалуй, легче будет обойтись своим.

Густав, как всегда, молчал, готовый в любой момент подхватить мою мысль или мой халат. Справа от него находилась матовая черная доска, при взгляде на которую я не мог не вспомнить такую же доску в нашем зале для совещаний. Месяц назад, войдя туда, чтобы обсудить с коллегами ход эксперимента, я обнаружил на столах аккуратно разложенные конверты с одинаковой надписью: «Заявление о переводе». А на доске ярко-зеленым маркером было написано: «Финард Топольски – токсичный руководитель».

– Нет способа сильнее унизить токсиколога, чем назвать его токсичным, – сказал я Густаву. – Да, возможно, я был резок. Возможно, невнимателен. Да, наверное, я давил на них. Но зато мы всегда достигали результатов! И мы сделали бы все идеально и в этот раз, если бы они понимали, насколько важны для человечества наши разработки! Если бы перестали думать только о своем удовольствии каждый день и озаботились судьбой всего человечества!

Я схватил мел и стал расписывать подходящие формулы растворения, прикидывая в уме схему конструкции из доступной мне лабораторной посуды. Густав молча наблюдал за мной, согласный с любой моей задумкой.

– Идиоты, – цедил я сквозь зубы. – Да, со мной нелегко. Да, я не знаю, как правильно вести себя в обществе, не понижая людям уровень. Но они должны понимать элементарные вещи! У меня было слишком мало времени, чтобы изучать этот их этикет и нормы социального поведения! Они должны просто игнорировать эту часть меня, если хотят пользоваться моим умом в полную силу! Я никогда не делал упор на социализацию. Я даже фелицитологию[15] не изучал! И все ради тех результатов, которых мы добились. А с Магнолием, сколько бы он ни улыбался, они никогда не решат проблему токсичности Гедониса! Никогда! Даже с его новым талаником!

Мел крошился в моих руках, я то и дело выбрасывал обломки и хватал новые брусочки. Они мерзко скрипели, соприкасаясь с гладкой от частых стираний поверхностью доски. К тому времени как подходящая формула была готова, у меня все ботинки оказались в меловой пыли и я раздавил не менее пяти брусочков.

– Проклятый карбонат кальция.

Часы на руке запикали, сигнализируя: «Завтрак». Я открыл ежедневный список из двадцати пяти пунктов и долгим нажимом кнопки удалил их все. Каждый мой день был расписан по минутам последние двенадцать лет. Я делал все, чтобы экономить время: свел бытовые нужды к минимуму, всегда следовал режиму, исключил любовные отношения, никогда не заводил друзей, никогда не развлекался впустую. И все равно ничего не успел.

– Честно говоря, я бы хотел умереть, как мой отец – от переутомления, – признался я Густаву. – Упасть прямо тут, в лаборатории, и, умирая, точно знать, что я выжал из себя все. И если бы не этот проигрыш, я бы еще поработал. За полгода я успел бы закончить как минимум три новых образца. Но что теперь толку…

Бедняге Густаву не нужно было ничего объяснять. Он знал, что команда ушла от меня за месяц до сдачи конкурсного проекта и что мне просто не хватило времени на необходимые эксперименты. Поэтому я не получил патент на запуск в производство нового антидота. Его получил Магнолий. Хотя его разработка сильно уступала моей.

– Теперь-то вы знаете, Густав, что я все это время работал с чокнутыми. Они действительно поверили, что таланик пятого типа сделает Магнолия лучшим токсикологом, чем я. Какая чушь… При чем тут вообще его уровень удовольствия? Тот факт, что он теперь на десятом, не добавит ему ума. И когда они поймут это, будет уже поздно! Потому что у меня осталось всего полгода до обязательного обследования. За такое время я не смогу довести новую команду до нужной кондиции. Как токсиколог я закончился.

Когда я признал это вслух, силы меня покинули. Я осел на испачканный мелом плиточный пол из зеленых шестигранников, на которых папа когда-то объяснял мне устройство бензольных колец, закрыл глаза и тяжело вздохнул.

– Знаете, Густав, я бы все отдал, чтобы поработать еще пару лет. Еще хотя бы пару лет. Я так надеялся, что меня хватит хотя бы до двадцати. Я так спешил, я… так хотел успеть сделать как можно больше, прежде чем мой мозг откажет… Но теперь остается только смириться…

Густав был свидетелем того, что у меня начались галлюцинации. И не только визуальные, но и слуховые – они привели к мании преследования. Мне мерещились тени на стеклянном потолке, когда я мылся в душе. Мне казалось, что над головой скрипят половицы, когда я спускался на первый этаж. Меня не покидало чувство, будто за мной кто-то наблюдает. И тому было простое, совсем не криминальное, объяснение – мой разум постепенно отказывал из-за избытка токсина в теле.

– Деменция близко, Густав. Если я не закончу сейчас, то скоро начну ошибаться в разработках. Мои антидоты могут стать опасными для общества. И как только на обследовании выяснится, что мой мозг поврежден, меня упекут в пансионат и дождутся, когда от меня не останется ничего, кроме тела… Вот почему я хочу закончить все прямо сейчас. И отдавать свой труп Вите я тоже не собираюсь.

Конечно, меня бы не закопали под саженцем, как это делали раньше. В мире и без того хватает ядов[16], поэтому тела отправляют на специальный завод удобрений на Аморановых островах, где перерабатывают методом ускоренного компостирования.

Это довольно занятный процесс с научной точки зрения. Стальной контейнер заполняют древесной щепой, люцерной и соломой, создают внутри него особые температурные условия, следят за влажностью и соотношением газов. Так образуется идеальная среда для термофильных микробов, способных за короткий срок разложить тело целиком, включая зубы и кости. В итоге имеем безопасное удобрение, на котором потом выращивают деревья – нашу вторую печень. Они помогают нейтрализовать вездесущий токсин, создаваемый Рацием и живущий не только в наших телах, но и в почве, воде и воздухе. В этом плане идея стать подкормкой для дерева – весьма себе благородная. Однако я достаточно послужил людям как токсиколог, чтобы самому выбрать, что станет с моим телом после смерти.

– Да будь они прокляты, эти боги! Пусть летят обратно на свою луну!

Я схватил со стеллажа хрустальный кубок в виде колбы и швырнул его на пол. Второй разбил об стол, третий запустил в стену, четвертый – в окно. Стекла были армированные, так что повредились только мои награды.

– Я не отдам тебе мой мозг! – крикнул я татуировке в виде тополя на правой руке, внутри которой мерцал Раций. – Он был создан для науки! Я не собираюсь отдавать его тебе!

Но это был просто вопль бессилия, и мы с Рацием оба это знали. В нашей битве токсиколога и токсина давно победил последний. Он сломил меня раньше, чем я его. Эта мерцающая дрянь победила все мои попытки сделать ее неядовитой. Ни один мой антидот не стал абсолютным, универсальным решением. Ни один не оказался способен предотвращать отложение токсина в костях и тканях.

– Это все полный бред, Густав, – прошипел я. – Все эти истории о перерождении, о плате за мир во всем мире. Это все полный бред! Мы просто сходим с ума, потому что яд от удольмеров и талаников приводит к необратимым изменениям в мозгу! Почему люди до сих пор не хотят признать, что Раций – это не мистическое существо, а вполне себе живая тварь, продукты жизнедеятельности которой токсичны? Это всего лишь паразит!

Я разбил еще пару кубков и хотел перевернуть стеллаж, но на это сил уже не было. Тогда я опустился на свободный от осколков пол рядом с Густавом и прислонился к нему. Теперь он поддерживал не только мое пальто и беседу, но и меня самого.

За панорамным окном во всю стену, разделенным ровными квадратами, качались гортензии. Крупные шапки цветов на высоких стеблях кренились от сильного ветра, били по стеклам, осыпаясь пурпурными лепестками.

Правая рука была такой холодной, словно я опустил ее в емкость с жидким азотом. А еще меня тошнило, словно в желудке подожгли роданид ртути. Если вы никогда не видели термическое разложение этого вещества, представьте, как из небольшого белого комочка, по которому провели зажигалкой, выползает, изворачиваясь, бугристый червь желто-черной массы длиной в несколько метров. Он похож на окаменелый корень, на щупальце дохлого осьминога, на что-то мерзкое, вырастающее, казалось бы, из ничего. Именно так я представлял себе зарождение негативных мыслей.

– Ну вот и все, – выдохнул я, взглянув на удольмер. – Теперь все точно кончено. Я опустился на пятый уровень… Как только об этом узнают, я потеряю этот дом, отцовский сад, лабораторию, даже вас, Густав… Я больше не смогу пользоваться талаником… Не смогу быть руководителем. Теперь я уже отработанный материал… А такие утилизируют, правда же?

Густав ничего не ответил, и я был этому только рад. Потому что его ответ означал бы, что я свихнулся окончательно, ведь я обращался к муляжу скелета с искусственным мозгом в руках.

Когда-то Густав был декоративной вешалкой для папиного халата и выполнял бы эту роль по сей день, не спроси однажды двухлетний я, есть ли у бедняги мозг. Мне ответили, что череп пустой и слитный, и никаких дополнений конструкция не предполагает. Вспомнив слова папы о том, как он ненавидит безмозглых людей, я разрыдался от жалости к скелету и стал его утешать. Это был первый и последний раз на моей памяти, когда папа так сильно смеялся. На следующий день он принес с работы модель мозга и торжественно вручил ее скелету со словами:

– Ну вот, теперь он не просто вешалка, а почти что разумный собеседник. Можешь придумать ему имя, если хочешь.

Я назвал его Густавом и начал каждое утро здороваться с ним и рассказывать ему планы на день в надежде, что папу это развеселит. Он больше не смеялся, но иногда я замечал, как уголки его губ на секунду-другую приподнимались в подобии улыбки. Это поощряло меня говорить с Густавом день за днем, а с годами закрепилось в железную привычку, которую я не оставил по сей день.

Успокоившись немного, я встал, чтобы еще раз взглянуть на схему и начать собирать оборудование.

– Да, Густав, кислота – это не слишком эстетично. Вы, наверное, предпочли бы щелочной гидролиз? Я тоже думаю, что ресомация гидроксидом калия – идеальный выход. Но как я создам в домашних условиях давление в десять атмосфер и температуру в сто восемьдесят градусов? Тут нужна специальная камера. И даже в ней через полтора часа останутся кости, а скелет в ванной немногим лучше тру…

Я не договорил, потому что услышал странный звук. Дверь в лабораторию осталась незакрытой: я планировал переносить оборудование, так что подпер ее пуфиком, сидя на котором обычно обувался. В коридоре отчетливо раздавался посторонний шум.

Я закрыл глаза, помассировал виски, шумно выдохнул.

– Нет, Густав, я не собираюсь проверять, что там такое. Там никого нет. Я не поддамся этим галлюцинациям. Шпионы, преследователи и маньяки – это просто выдумки киношников, которые не устают ездить на одних и тех же исторических образах. Забивают ими людские головы. И потом начинаешь верить, что и в реальном мире есть кто-то готовый следить за тобой день и ночь. Чушь собачья.

Это в древние времена популярным личностям вроде меня приходилось нелегко. Их буквально преследовали поклонники. Сторожили у дома. Всюду ходили за ними. Рылись в их мусоре. Медийным персонам невозможно было выйти в общественное место, не оказавшись окруженными толпой. Но сейчас, когда такое нарушение частной жизни и личного пространства строго каралось законом, все, на что я мог рассчитывать, бродя по улицам, это слишком частые улыбки в мою сторону, внимательные взгляды и тот факт, что любой здоровающийся со мной человек знал меня по имени. Вот почему я изо всех сил гнал от себя странные мысли. Тем более что я так ни разу и не поймал этого маньяка, как ни старался. Меня преследовала деменция, а все остальное дорисовывало больное воображение.

– Ну что ж, Густав, – сказал я скелету, – пришло время прощаться. Вы теперь за главного.

Мне было стыдно оставлять его в бардаке, так что сперва я убрал осколки, а потом уже занялся делом. Пришлось немало повозиться, перетаскивая шланги, канистры и оборудование в ванную, но от лаборатории ее отделял только коридор, и двери находились друг напротив друга.

Ванная была небольшой, так что конструкция заняла ее почти полностью. Мне приходилось аккуратно передвигаться, чтобы ничего не сломать. Когда все было готово, я настроил таймер, разделся догола, дабы не создавать раствору лишнюю работу, и залез в ванну, предварительно заткнув пробкой слив. Механизм выдернет ее, когда я уже целиком растворюсь и жидкость будет обезврежена нейтрализатором.

Ванна была пустой, но горячей: я поставил ее на подогрев, чтобы разложение ускорилось от тепла. В воздухе витал запах мятного шампуня, как в детстве, когда тетя купала меня с пеной. Я давно принимал только быстрый душ и уже забыл этот запах. Ванна была длинная – ее делали под сто семьдесят папиных сантиметров – так что я растянулся в ней во весь рост и взглянул на небо. Его было отлично видно сквозь стекло: часть потолка на балконе второго этажа, как раз над ванной, была прозрачная. Стекла скреплял тонкий армированный каркас, и тени от металлических реек разлиновали меня на квадраты. Ветер утих, сменил направление. Тучи медленно плыли на север, безмятежные, далекие от земных забот. Было видно, как шелестят верхушки молодых тополей, которые папа посадил в честь каждого из Топольски. Его и мамино дерево уже сильно вымахали, мой же тополь был едва ли в половину их роста, но и его макушка оказалась достаточно высокой, чтобы я мог заметить ее сейчас.

– Пап, мам, простите, – сказал я устало. – Несмотря на вашу страсть к дендрологии[17], я не хочу быть деревом. Может, когда-то мои останки попадут в озеро или море, я испарюсь и стану облаком…

Дождавшись сигнала таймера, я откупорил пробирку и поднес ко рту.

Больно не будет. Ни судорог, ни пены изо рта, ни трясучки. Просто в сознании выключится свет. В этом плане удобно быть токсикологом.

Я уже собрался опрокинуть содержимое пробирки в рот, когда наверху послышался топот, и на мое голое тело упала тень. Я зажмурился.

– Это облако, просто облако…

Что-то громко бахнуло по металлическому каркасу надо мной, заставив меня распахнуть глаза.

Я испуганно взглянул наверх.

С потолка на меня смотрело черное лицо.

Я быстро зажмурился, прогоняя морок. Но когда снова взглянул наверх, лицо все еще смотрело. Скорее даже не лицо, а маска, но тут уже я не успел толком рассмотреть.

Реакция «бей или беги» в критические моменты срабатывает гораздо быстрее логики. Поэтому я поступил абсолютно иррационально для человека, который только что собирался покончить с собой: заорал, выскочил из ванны и вылетел в коридор, чудом не разрушив систему самоутилизации.

Оказавшись в прихожей, я так хлопнул дверью, что с нее слетела табличка «Внимание, токсично! Вход строго в химзащите!», оставленная для тех, кому не повезет убираться в моей ванной. Я сделал несколько глубоких вздохов и произнес:

– Это просто игра сознания, Финард… Там никого нет.

Выждав минуту, я приоткрыл дверь и глянул на потолок – и правда, никого.

Меня пробрало смехом от собственной глупости.

Пару минут я хохотал до слез, это было больше похоже на истерику.

Но тут заскрипели ступени на лестнице, заставив меня замолкнуть. Кто-то спускался со второго этажа.

«Нет, хватит с меня, хватит! Я должен покончить с этим немедленно! Я не позволю деменции забрать мой рассудок!»

Я рванул обратно в ванную, совсем забыв, что не успел перенастроить таймер. Вибрация часов на тумбе застала меня врасплох. Я уже не должен был услышать этот сигнал. Он планировался как посмертный и означал запуск системы растворения.

Комната наполнилась едким токсичным паром. Я вылетел обратно в коридор, неистово кашляя и плача навзрыд. В ближайшее время зайти в ванную будет невозможно. Пока не сработает нейтрализатор и вытяжка не проветрит весь тот ужас, что я натворил. Хорошо хоть дверь прилегала герметично, папа не зря по всему дому поставил такие. Мало ли, какая утечка могла случиться в лаборатории.

Глаза так сильно слезились, что я почти ничего не видел. Но на лестнице определенно стоял человек. Он был высокий и весь в черном.

– Финард! – позвал он меня искаженным голосом. – Финард, что с вами? Все в порядке?

– Прочь! – слабо отмахнулся я. – Вон из моей головы! Вон!

Я попятился к входной двери, споткнулся и упал. В сознании все плыло – все-таки надышался.

Финард. Интермедия

Надо мной стеклянное небо и длинное солнце. По небу скользят прямоугольные облака. Некоторые темные, как тучи. Другие – тонкие и белые. Одни с синими завихрениями внутри, другие чистые. Они становятся ярче, когда разделяются, и тускнеют, находя друг на друга. Облачные тени бегают по моим рукам и ногам. По штативу, похожему на дырявый сыр. По пробиркам с кислотами и щелочами внутри него. По разноцветной шкале водородного показателя. По лесенке из лакмусовых бумажек, каждую из которых нужно сначала окунуть в раствор, чтобы получить цвет, а потом положить сохнуть на салфетку.

У меня десять желтых полосок и столько же пробирок. Я не знаю, где кислота, а где щелочь. Это всегда сюрприз. Но мне любопытней другое: каким станет лакмус, если его лизнуть? Я низко опускаю голову, чтобы проверить, и быстро вынимаю бумажку изо рта. Зеленый! Значит, у слюны среда нейтральная. Интересно, если я пожую лимон, а потом насыплю в рот соду, она зашипит, как начинка взрывной конфеты?

Прямоугольники наверху раздвигаются. Свет проходит сквозь стеклянное небо, выдавая меня с головой, руками и ногами, обутыми в белые кеды.

– Похоже, дождь тебя сморил, ты носом клюешь, – замечает папа. Голос у него тихий и немного шепелявый. – Иди ужинать и ложись спать пораньше.

– Но я еще не сонный!

– Иди спать.

Я вскидываю голову и щурюсь от света настольной лампы. Россыпи бликов в папиных очках похожи на звезды. Его лицо расчерчено царапинами прозрачной столешницы, сквозь которую он присматривает за мной, пока я вожусь у него под ногами с пробирками и лакмусом. Еще папино лицо поцарапано возрастом. Когда он хмурит лоб во время работы, его сухая светлая кожа складывается в морщины, от которых остаются заломы, как на скомканной бумаге.

– Можно я еще посижу с тобой? Я не буду мешать.

Если честно, я правда устал, но не хочу идти к себе в комнату: одному на втором этаже страшно. На улице, как назло, сонная погода, и гул приборов так попадает в звук дождя, что получается почти белый шум, который папа включает мне, когда я не могу заснуть.

– Мальчики, вы где?!

Тетин голос взрывает уютную тишину лаборатории, как зажженная бенгальская свеча шарик, наполненный водородом. От испуга я стукаюсь затылком о столешницу.

– Осторожнее! – сердится папа, забирая у меня штатив с пробирками. – Сильно ушиб?

– Нет, нормально, – вру я и нарочно не держусь за голову, пока вылезаю из-под стола.

Тетя Марла распахивает дверь, и меня обдает сквозняком, смешанным с запахом дождя из прихожей.

– И зачем я ищу вас поздним вечером на кухне или в спальнях, как обычных людей? Конечно же, вы оба в лаборатории!

Тетю я вижу как бы разделенную на горизонтальные полосы, пока она семенит к нам вдоль стеллажей с оборудованием, почти сливаясь со стенами, выкрашенными густой, слегка мерцающей мятной краской. Тетя красивая и шуршащая, как большая конфета. Ее платье такое огромное, будто она боялась промочить ноги и решила, что им нужен отдельный зонт. Я переживаю, что она заденет юбкой стеклянные сосуды на полках или смахнет что-нибудь со столов. У нас в роду все худые, наверное, поэтому тетя любит пышные платья. В них ее как будто больше.

– Святые деревья, Марла! – возмущается папа, когда она подбегает к нам, чудом ничего не разбив. До этого он молчал, как магнитофон, поставленный на паузу: боялся, что собьет тетю с курса, и она устроит нам стеклянное конфетти. – Я же просил тебя не врываться в лабораторию! Да и вообще в наш дом! Тебе следовало сначала позвонить и предупредить о своем визите!

– Ну конечно! – с жаром кивает тетя, и ее завитые колечками русые волосы смешно подпрыгивают. – Позвонить на телефон, который ты никогда не берешь, и не заходить в единственное место, где я могу найти своего племянника. Я так и знала, что ты не устроишь ему праздник! На кухне даже шоколадным рулетом не пахнет!

– Не вижу смысла отмечать день, когда становишься на год ближе к смерти, – пасмурно говорит папа, сортируя бумаги. Он их уже не изучает, но не хочет встречаться взглядом с тетей, иначе она поймет, что победила – окончательно отвлекла его от работы и теперь может читать ему нотации. – В нашем с тобой возрасте дни рождения – это почти репетиция похорон. Не понимаю, за что ты их так любишь. Особенно с твоим непомерным материнским инстинктом. Я слышал, ты опять беременна и собираешься рожать, ты в своем уме? Даже второй ребенок – это очень опасно! А ты решилась на третьего?

Тетя мастерски скрывает чувства, но я привык за ней наблюдать, поэтому знаю: когда она переживает, у нее вздрагивают плечи, как сейчас. В остальном мне трудно угадать ее настроение. Она всегда улыбается и даже в жару приходит к нам в длинных перчатках. Я не вижу ее уровень счастья, но он точно падает после каждого визита сюда, вот тетя и прячет удольмер. Она загадочно подмигивает мне и говорит:

– Финард, малыш, подойди, у меня есть для тебя подарок!

Я понимаю, что, кроме капающего зонта, тетя держит за спиной сюрприз, и, заинтригованный, подхожу.

– Закрой глазки!

Я послушно опускаю веки, и мне в нос утыкается что-то мягкое, пахнущее бисквитом.

– Чмок! – говорит тетя и заливисто хохочет. – Открывай!

Она держит передо мной большого плюшевого слона с раскосыми глазами. Я не удивляюсь, что он зеленый: это мой любимый цвет, и мятное платье тетя наверняка надела для меня. Странно то, что она принесла мне детскую игрушку, а не книгу, не химический набор и даже не пазлы – их дарят люди, которые, как говорит папа, плохо оценивают уровень моего развития. У меня никогда не было таких бесполезных игрушек. Я смотрю на слона во все глаза, а он на меня – только одним.

– Марла, что это? – недоумевает папа.

Он удивлен не меньше моего, потому что тетя точно знает, какой у меня уровень развития.

– Это слоненок, – говорит она твердо. – Самый обычный плюшевый слоненок. Представляешь, маленьким детям такое нравится.

– Глупость какая, – хмурится папа. – Финард уже слишком взрослый для подобной ерунды.

– Ну, раз он такой взрослый, у него есть собственное мнение, – парирует тетя. – И он может сам решить, нужен ему мой подарок или нет. Он тебе нравится, малыш? Ну? А если так?

Она тычет слоновьим хоботом мне в щеку, повторяя:

– Чмок-чмок-чмок! – потом зажимает нос двумя пальцами и гнусавит: – Будешь со мной дружить, Финард?

Это ужасно глупо, и я смеюсь. Тетя щекочет мне бока слоновьими лапами, и я сам не понимаю, как беру игрушку обеими руками, продолжая хохотать. Слон мягкий и пахнет сладостями. Его хобот лежит у меня на плече, как шарф.

– Ну вот! – победно говорит тетя. – А теперь время обниматься!

И я проваливаюсь в складки ее шуршащего платья, совсем сухого, хотя оно недавно было под дождем. Может, это, правда, платье-зонт? Тетя обвивает меня тонкими белыми руками, похожими на щупальца кальмара, и я зажмуриваюсь от наслаждения, вдыхая ее запах. От нее всегда вкусно пахнет выпечкой, и я не уверен – это потому, что она готовила, или у нее такие духи.

– Ты как будто с востока приехала, где все только и делают, что виснут друг на друге, – ворчит папа. – Когда ты научишься уважать его личное пространство?

– Малышей рекомендуют обнимать минимум десять раз в день! – заявляет тетя, неохотно выпуская меня из объятий. – Детям необходима ласка, так что хотя бы я буду баловать своего племянника, раз уж единственный родитель этого не делает.

Папа смотрит на тетю так, будто она грозит сорвать эксперимент, над которым он корпел два года. Та примирительно разводит руками.

– Все-все! Ухожу из святая святых! Оставила вам праздничный рулет на кухне! Поешьте обязательно! Я положила вместо сахара мед, он полезный!

И она убегает из лаборатории, так и не задев ничего своим огромным шуршащим платьем. Я с тоской наблюдаю в окно, как тетя уходит по садовой дорожке, укрытая двумя зонтами – один для головы, а другой для ног. Капли дождя на стекле размывают ее силуэт. В свете садовых фонарей мятное платье переливается, как чешуя золотой рыбы. Я провожаю тетю взглядом до тех пор, пока она не растворяется в темноте за кустами гортензии, и слышу за спиной надломленный папин голос:

– Не знал, что тебе такое нравится…

Я встревоженно поворачиваюсь. Когда папе плохо, он не улыбается через силу, как тетя Марла и все остальные, кого я знаю. Уголки его губ опущены, брови сдвинуты, и он смотрит на меня с таким холодом, что мне становится стыдно и страшно. Если папа сильно расстроится, нам придется переехать на уровень ниже, и тогда он потеряет лабораторию, свою работу и таланик. А все из-за этого дурацкого косоглазого слона.

– Мне такое не нравится, – говорю я как можно увереннее. – Я взял его, чтобы тетя не расстроилась, но вообще-то он мне не нужен. Из него даже пособие по анатомии не сделаешь: у него нет внутренних органов, только синтепон.

– Рулет придется выбросить, – говорит папа, все еще хмурый, но, кажется, довольный моим ответом. – Натуральный мед бывает только на десятом уровне, а в ненатуральном содержится оксиметилфурфурол. Это канцероген, который при сильном нагреве повышает свою концентрацию, так что лучше не рисковать.

– Я знаю, – говорю я.

Папа щурится на меня поверх очков.

– И откуда же?

– Из книги «Природные токсины в продуктах питания». Я ее в твоей библиотеке взял, это ничего?

– Ничего, – медленно кивает папа. – А зачем тебе книга о природных токсинах?

– Ну, просто. – Я смотрю в пол, сжимая за спиной слона, которому достается все мое волнение. – Думаешь, у меня получится стать токсикологом, пап? Я сначала хотел быть почвоведом, как ты, или дендрологом, как мама. Но я подумал и понял, что мне больше нравится токсикология. Я хочу сделать такой антидот, чтобы Раций стал безопасным и все люди снова жили долго, как в древние времена.

Вообще-то мне не важен никто, кроме папы и тети. Я хочу создать антидот для них. Папе уже тридцать семь. Он может умереть раньше, чем я вырасту, а перед этим сойти с ума. Тете только тридцать, но ее тело изношено, потому что она родила уже двоих детей и решилась на третьего. Я знаю, что, когда женщина вынашивает плод, ее тело бросает все ресурсы на то, чтобы обезопасить его от токсинов. И это сильно вредит внутренним органам и всему остальному. Поэтому у нас есть негласный закон – один ребенок в семье. Я знаю, почему папа так сердится на тетю: потому что моя мама умерла, чтобы я жил.

Молчание нависает надо мной плотным облаком, и я не знаю, что из него польется, когда папа заговорит. В его глазах странный огонь, которого я никогда раньше не видел.

– Ты уверен? – говорит папа вставая и подходя ко мне. – Токсикология? Ты уверен? Тебе это нравится?

Конечно, мне это нравится, потому что больше всего мне нравятся папа и тетя, и я хочу, чтобы они жили долго и оставались здоровыми. Поэтому я уверенно киваю, и папа вдруг садится передо мной на корточки.

– Финард, – говорит он очень серьезно. – Ты уже достаточно взрослый, чтобы принять это решение, и, если тебе важно мое мнение, я думаю, ты готов его выслушать. Даже если тебе оно не понравится.

Я киваю, еще крепче сжимая слона.

– Сынок, – говорит папа, и я вытаращиваюсь на него, потому что он еще никогда меня так не называл. А потом руки слабеют, и слон падает на пол, когда папа говорит: – Ты умрешь очень рано. Ты должен это понимать.

Я молча смотрю на него, не в силах ничего ответить. Папа сжимает переносицу и садится прямо на пол. Сажает меня к себе на колени. Так он тоже никогда раньше не делал. Только тетя, но папа – никогда.

– Послушай, – говорит он, сняв очки и глядя мне в глаза. – Твоя мама родила тебя в позднем возрасте. Мы тебя не планировали, понимаешь? Мы люди науки и хотели посвятить свою жизнь работе. Когда твоя мама случайно забеременела, я попросил ее сделать аборт. Потому что ты мог родиться уродом или отсталым в развитии. И это был огромный риск для твоей мамы, потому что она уже вышла из того возраста, когда рожать детей безопасно.

– У нее было уже много токсина в теле, – говорю я тихо. – Я знаю, пап. Я знаю, что ее тело сделало все, чтобы защитить меня. И поэтому она умерла…

– У тебя, к счастью, незначительные мутации, – говорит папа, выдохнув. – Белые волосы – это мелочь. Ты даже не альбинос. У тебя обычные глаза. Но, сынок, в твоем теле все-таки уже было достаточно токсина, когда ты родился. И он разрушает твои органы быстрее, чем это происходит с другими людьми. Поэтому ты умрешь молодым.

Я знаю это. Я уже давно знаю. Но когда это говорит папа, мне становится по-настоящему страшно. Потому что раньше это ко мне как будто не относилось. Но теперь… Я чувствую, что глаза наполняются слезами, но стараюсь не плакать. Папа ненавидит, когда я веду себя как маленький. Он встряхивает меня, и несколько слезинок проделывают дорожку между моих ресниц и текут вниз по щекам.

– Я сказал это не для того, чтобы тебя расстроить, – быстро говорит папа. – А для того, чтобы ты правильно оценивал свои возможности. Я уверен, что из тебя выйдет отличный токсиколог. Но у тебя мало времени, сынок. Если ты хочешь преуспеть в этом деле, ты должен проводить с пользой каждую минуту. Тогда, возможно, ты сумеешь продлить свою жизнь. Найдешь лекарство.

– Ты поможешь мне? – спрашиваю я, вытирая слезы рукавом. – Я быстро учусь.

Я очень хочу, чтобы я, папа и тетя жили как можно дольше. И чтобы папа мной гордился. И чтобы мама, если она, правда, видит меня, как говорит тетя, не пожалела, что отдала мне свою жизнь.

Папа неожиданно улыбается. Его глаза сверкают.

– Ты не просто быстро учишься, сынок, – говорит он дрожащим голосом. – Ты гений, Финард. Гений, которому нравится токсикология. Слышишь, Линда? Ты родила гениального токсиколога!

Папа вдруг подхватывает меня на руки и кружит прямо возле полок с оборудованием, не боясь перепутать документы на столе и что-нибудь уронить. Вместе со мной кружится длинная лампа на потолке и превращается в белое солнце.

У меня болят подмышки от жилистых папиных рук, но я хочу, чтобы он кружил меня вечно. Я не выдерживаю и начинаю смеяться – сам в восторге от папиного восторга. Он не любит день моего рождения, потому что это день маминой смерти, но сегодня папа счастлив, и я понимаю, что сделал правильный выбор.

Глава 7

Эйна. Королева свалки

Отделенный мир, Западный Гедон, г. Тизой,

11 кления 1025 г. эры гедонизма

Когда я, чудовищно уставшая, добралась до дома, на часах было одиннадцать утра. Обычно в такое время я еще сплю изо всех сил, просыпаюсь где-нибудь к полудню, неспешно завтракаю какао с вафлями, потом долго и с упоением наряжаюсь. К часу дня бегу на танцы, чтобы проснуться и взбодриться. А дальше обычная приятная рутина – консультации с клиентами в кафешках, походы по магазинам, интересные мероприятия, на которых можно заприметить новую цель, прогулки, знакомства, сплетни.

В конце дня, если нет ночной работы, мы с парнями собираемся у Алика. Потому что у него всегда чисто – его увлечение «заметать следы» давно переросло в манию уборки. И потому что он вкусно готовит – это уже из-за того, что Алик обожает поесть. Да и вообще нам всем очень нравится его здоровенный подвал в историческом стиле, где висят люстры с лампочками в виде свечей, стоят сундуки, обитые металлом, и муляжи воинов в доспехах. Там мы чувствуем себя древним тайным орденом, и нам всем это льстит.

Но после бессонных суток нет ничего милее дома, поэтому я, не став даже умываться, забралась на второй этаж, где прямо на внутреннем балконе, с которого было отлично видно гостиную, стояла моя заваленная вещами кровать с розовым балдахином. Вообще-то не только она была завалена вещами, так что по лестнице я поднималась аккуратно, рискуя навернуться, поскользнувшись на очередной шелковой блузочке, и два раза натыкалась на кеды, сокрытые в груде моих халатиков, образовавших вокруг кровати кружевное море.

Рухнула в постель я, уверенная, что засну в ту же секунду. Но куда там! Все мои мысли так и вились, как глупые мухи возле тухлятины, вокруг Финарда Топольски. Я понимала, что попалась на крючок Киана, но ничего не могла с собой поделать. Мне не давал покоя вопрос: да что такого мне может понравиться в этом парне? Мое бессознательное невольно стремилось подтвердить слова пещерного божества, искало ему оправдания.

– Ну честное слово! – взвизгнула я, колотя ногами подушку, и с головой укрылась одеялом.

Мысли продолжали крутиться, становясь все более бессвязными, и я начала потихоньку растворяться в них. Розовая нега только-только обволокла меня, когда вдруг раздалась трель дверного звонка. Резкая и нервная трель. Я подскочила в постели.

– Кто посмел? Серьезно, кто посмел меня разбудить? Кто этот наглец? Кто этот безумный псих? Все же прекрасно знают, что я сплю до полудня!

Я вскочила с кровати, готовая мстить самой страшной местью, но когда пробралась к двери, минуя горы неразобранной обуви, раздался голос Маски:

– Открывай, это срочно.

Я сразу напряглась. Во-первых, Алику нужен был отдых куда серьезней моего, а во-вторых, он лучше многих знал, в какую ведьму я превращаюсь, если разбудить меня не в то время, да еще и после бессонных суток. Значит, дело, и правда, срочное.

Я открыла дверь и, невольно отпрянув, споткнулась об айсберг сваленных в кучу пальто. Чудом не упала, но зато свалила вешалку, до которой одно пальто все-таки долетело.

Ал-рэй, как обычно запакованный в маску, держал в руках ни много ни мало – коробку из-под холодильника! Здоровенную такую коробку. Он молча пронес ее мимо меня в дом, за ним внутрь просеменил Шифр и проковылял Стрела. Оба взбудораженные и потные.

– Спокойно, Эйна, – приобнял меня фанат протезов. – Сейчас все объясним.

– Да уж потрудитесь!

Алик осторожно положил коробку в груду одежды и легко, как рисовую бумагу, разорвал толстый защитный пластик. Внутри, словно спящая принцесса из сказок, лежал Финард Топольски. Лохматый. Босой. В одном плаще. Я так и села. На заваленную обувью полку в шкафу, который оказался прямо за моей спиной. Нырнула головой в вешалки с одеждой и осталась сидеть, занавешенная плащами и куртками, надеясь, что все это просто глупый розыгрыш, и, когда я раздвину «кулисы», декорации сменятся и никакого Топольски в моей гостиной не будет.

– Ты не бойся, он жив, – на всякий случай предупредил Алик.

Это стало последней каплей в чаше моего терпения.

– Это что за булки маковые?! – выпалила я, раздвинув руками вешалки с такой силой, что половина посыпалась на пол. – Что это вообще такое?!

Мы узнали имя Жемчужины только пару часов назад, установили за ним аккуратную слежку, чтобы понять, как Финард может быть связан с Конгломератом. А теперь они притаскивают его бездыханное тело прямо ко мне домой? В коробке из-под холодильника?

«М просч», – осторожно протянул мне доску Шифр.

– В каком смысле твой просчет?!

Стрела, быстро уставший стоять на своих костылях и не нашедший поблизости годных сидений, устроился рядом со мной на обувной полке.

– Шифр использовал все данные о его перемещениях и расписании дня, – начал он объяснять, – и по ним вышло, что Жемчужина почти со стопроцентной вероятностью находился в институте в то время, когда мы узнали имя. Он никогда не берет выходных, живет четко по расписанию. У него буквально весь день по минутам расписан. Поэтому мы отправили ребят в первую очередь к институту. В дом соваться сразу не рискнули. Надо было просчитать передвижение и распорядок дня соседей, чтобы сделать все максимально чисто. Но оказалось, что именно сегодня Жемчужина взял выходной. Впервые за очень много лет.

– Так, – кивнула я. – А вы этого не предусмотрели, ввалились к нему домой и застали его голым в душе? Поэтому вырубили и притащили его ко мне, чтобы я стерла ему память, а вы спокойно вернули его домой, прикрывая это дело тем, что он попросил «заменить его сломанный холодильник»? Так, что ли? Вы вообще понимаете, насколько на соплях этот ваш план склеен?! Зачем было везти его ко мне?! Надо было взять с собой кого-то из моих девочек, они бы все сделали! А вы же буквально вывели Конгломерат на нас! Они могут следить за всеми передвижениями цели, если заинтересованы в нем!

– Периметр был чист, мы проверили, – быстро сказал Алик. – И у нас не осталось выбора. Ситуация сложнее, чем в твоей теории. Ни одна из твоих девочек не справилась бы.

Я даже не знала, от чего я больше в ужасе. От того факта, что теперь Конгломерат может выйти на нас, если он еще этого не сделал, или от того, что Финард Топольски, которого Киан напророчил мне в возлюбленные, лежит полуголый в груде моего грязного белья.

Я шумно выдохнула, массируя виски и ощущая холод в правой руке, как будто сквозняк скользил от запястья до шеи.

– Отнеси его в мой кабинет для начала. И я жду объяснений!

Алик молча схватил Топольски и потащил в смежную с гостиной комнатку для чайных церемоний, которую я, как только родители уехали на Парадис, переоборудовала в кабинет для гипнотерапии. Войти туда можно было двумя путями: через дверь между лестницей и тремя диванами из алого бархата, которые, в теории, окружали расписной стол ручной работы, ныне заваленный фантиками и заставленный кучей чашек из-под какао. Либо через зимний сад в противоположной части дома, где я обычно беседовала с гостями и ради этого блюла там чистоту единственно возможным для себя способом – почти туда не заходя. Мне нужно было хоть одно приличное место на тот редкий случай, когда я приглашала клиентов к себе, чтобы никто, кроме самых близких, не узнал о моей бардашной натуре.

– Вчера проходила церемония награждения, – пытался Стрела объяснить мне ситуацию, пока мы пробирались через завалы, минуя растерзанную Аликом коробку. – Там у них закончился очередной конкурс на лучший антидот. Финард всегда выигрывал патенты, так что мы не обратили на это внимания. Статьи в утренних газетах еще не вышли, и мы не сразу узнали, что он вчера проиграл.

Я резко остановилась. Стрела чуть не налетел на меня, мне пришлось его придержать.

– Как это проиграл? Кому?

– Какому-то Магнолию, – пожал он плечами. – Его конкурент-ученый. Мы сейчас под него копаем. Но он все эти годы был не на слуху, потому что Финард всегда выигрывал. А вчера он впервые проиграл. И, наверное, поэтому не пошел в институт.

– Так, – хмуро кивнула я.

В общем, мы нашли его в коридоре без сознания, с признаками отравления. Подозреваем попытку самоубийства. Свидетелей не было, приехал наш доктор, так что шумиху со скорой не поднимали.

– Он пытался покончить с собой? – спросила я, чувствуя, как резко усилились волны холода на правой руке. – Из-за проигрыша? Или из-за того, что Конгломерат выяснил, что мы вышли на цель? Это могла быть записанная в него программа на самоуничтожение, чтобы мы точно не докопались до сути.

– Это могло быть все что угодно, – сказал Ал-рэй, аккуратно уложив Финарда на кушетку. – Поэтому у нас не осталось выбора, как ты понимаешь. Пришлось действовать спонтанно. Если бы Жемчужину увезли в больницу, узнав, что он пытался покончить с собой, то накачали бы лекарствами и упекли в пансионат, и тогда мы бы потеряли шанс добраться до сути. Ты сама знаешь, что делают с мозгом эти препараты. Аналитика Шифра показала высокий процент вероятности, что Жемчужина связан с эйфорией. Мы были вынуждены его перехватить.

Я откинула с лица розовую прядь, задумчиво пошарила пальцами по запястью, ища резинку для волос. Не нашла. Шифр предложил мне свою.

– Он вообще в нормальном состоянии? – спросила я, завязывая волосы в пучок и подходя к кушетке. – Ты сказал, у него было отравление. Он жутко бледный.

– Он в норме, просто спит, – отмахнулся Алик. – Доктор его осмотрел, сказал, ничего серьезного, кроме аллергической реакции. Кажется, он хотел что-то с собой… нахимичить. Либо это была постановка Конгломерата, чтобы выставить его сумасшедшим, либо программа на самоуничтожение, либо реальная попытка. У него в ванной странная конструкция из канистр и склянок. Наши разбираются, что это может быть. Но вероятность, что он просто опыты в домашних условиях проводил, очень низкая.

– И что будем делать, если я ничего не накопаю?

«Искл 111. Прдл нб», – написал Шифр.

– Ты серьезно? – зашипела я на него. – Думаешь, так легко будет убрать у него суицидальные замашки и просто продолжить за ним наблюдать?

– А что нам остается? – Алик скрестил руки на груди, хмурясь. Я слишком хорошо знала этого парня, чтобы понять: его что-то сильно тревожит. И это что-то не относилось ни к плохому самочувствию, ни к Конгломерату. Обычно ситуации вроде этой, когда мы находились на грани разоблачения и все грозило покатиться под гнилые корни, только заводили Алика. Что же заставило его так переживать? – Если Конгломерат все еще не вышел на Жемчужину, не завербовал и никак не влез ему в мозги, нам остается только наблюдать за ним, чтобы понять их план. Если бы они хотели его убрать, давно нашли бы гораздо более легкий способ. Подстроили какую-нибудь утечку в его лаборатории, например.

– И я прямо сейчас должна разобраться, какой из этих вариантов правильный, чтобы вы успели вернуть его домой, пока Конгломерат ничего не заподозрил?

– Я уверен, ты быстро справишься! – лучезарно улыбнулся Стрела, усевшийся на свободную кушетку.

– Да это же легко, как семечко в землю кинуть! – огрызнулась я. – Эйна, мы тут принесли тебе почти труп. Перепиши ему мозг за полчасика, чтобы он расхотел умирать! Вы серьезно? Вы хоть представляете, какой это требует подготовки? Я должна минимум месяц наблюдать за его поведением, побывать у него дома, опросить его друзей-знакомых-родственников, прочитать все его записи о походах к психологам. И только потом пытаться лезть ему в мозг с такими серьезными претензиями! А у меня ничего из этого нет! Вы хотя бы снимок головы додумались сделать? Может, он вообще сумасшедший и на него не действует гипноз!

Шифр завозился, доставая снимок из своей огромной зеленой толстовки, делавшей его похожим на черепаху.

– Свет включите, – потребовала я.

В кабинете, как и во всем доме, не считая зимнего сада, были витражные окна. Они не пропускали внутрь достаточно света, но зато делали это место прекрасным убежищем для меня.

Свет пошел включать Алик – он знал мое логово лучше остальных, потому что часто тут убирался. Я подняла снимок к роскошной позолоченной люстре с бордовыми плафонами и постаралась разглядеть, нет ли в мозгу Финарда патологий, типичных для начала деменции.

– Медики ничего не нашли, – аккуратно подсказал Стрела, вставая.

Я и сама видела, что все вроде бы в порядке, но особого облегчения это не принесло. Я была на взводе и очень зла. Парни решили поскорее сбежать от греха подальше.

– Я пока сделаю тебе какао! – пообещал Алик, закрывая дверь.

– Будешь должен мне пять дней отпуска! – вспылила я, бросая в него снимок.

И при этом я имела в виду, разумеется, не мой, а его отпуск. Алик расплачивался со мной своим временем: например, я заставляла его ходить со мной по магазинам, добывать нужную информацию и мстить обидевшим меня человечкам – словом, изображать моего парня. В реальности соблазнить Маску без гипноза я бы ни за что не смогла: мы дружили с детства, и у нас были чисто братско-сестринские отношения. Наверное, именно поэтому мне так нравилось им манипулировать. В дни расплаты Алик становился моей игрушкой и исполнял все капризы. Он ненавидел это, но вынужден был подчиняться, если хотел продолжать получать мою помощь.

Но вот дверь за ним закрылась, и я осталась наедине с лежащим на кушетке Топольски. Булки маковые, ну как вообще можно было придумать, что мне понравится это бледное привидение? В каком таком кошмаре?

Если честно, я морально не готова была увидеть его прямо сейчас, после того как столько о нем думала. Мне хотелось сбежать. Почему-то страшно было оставаться с Финардом наедине, в такой интимной обстановке. Как будто это могло что-то во мне изменить из-за слов Киана.

От этой идиотской мысли я рассмеялась. Мои чувства всегда были под контролем. Я не позволила себе влюбиться даже в Алика, который возглавлял список главных красавчиков Тизоя, где на почетном втором месте находилось пещерное божество, а на третьем – батюшка Эвкали.

Я не поддалась чарам ни одного симпатичного парня, проявлявшего или не проявлявшего ко мне интерес. Я расковыряла личности всех на первый взгляд идеальных мужчин и добралась до их гнилой душонки. И мне ничего не стоило сделать то же самое с Топольски прямо сейчас. Тем более у меня был пунктик на токсичных типов. После опыта мамули я тщательно ограждала себя от любых личностей, отношений и чувств, способных мне навредить, и отрастила толстенный защитный панцирь, в котором слову «любовь» не было места.

Финард еще не проснулся, так что я получила возможность внимательно его рассмотреть и убедиться, что он абсолютно не в моем вкусе. Мне не нравилось в нем все. От вздыбленных белых волос, когда-то, видимо, уложенных гелем или воском, а теперь торчащих во все стороны, темных кругов под запавшими глазами, острых скул и подбородка и слишком пухлой нижней губы, до тонких запястий, на которых были видны выпирающие косточки, таких же тощих ног и всего остального, не закрытого пальто. Я разглядела даже уродливый розовый шрам под его левым глазом. Сначала думала, что к коже что-то приклеилось, но когда провела пальцем, то поняла, что это рубец. От прикосновения Финард поморщился и открыл глаза, испугав меня. Они были какого-то сложного цвета, который я разглядеть не смогла. Кажется, светло-коричневые. Или миндально-зеленые. Или даже серые.

Финард лежал на кушетке и молча таращился на меня. Наконец его бледные губы разомкнулись, и он прошептал:

– Б-богиня? Это ты?

Я закатила глаза. Похоже, он решил, что ему снится один из тех самых снов.

– Что, увидел предмет своих тайных желаний?

Финард оглядел себя и стал судорожно кутаться в пальто, бормоча:

– Я не отдам тебе мое тело! Не отдам!

– Да кем ты себя возомнил?! – вспыхнула я, включая таланик. – Думаешь, меня привлекают тощие кузнечики вроде тебя? Живо уснул!

Для гипноза мне не нужно было считать до десяти и размахивать под носом у клиента медальоном на цепочке. Не нужно было даже пальцами щелкать. Финард закатил глаза и обессиленно рухнул на кушетку.

– Что за жалкое зрелище, – выдохнула я, ощущая между тем, как вспыхнули мои щеки. – Даже думать не хочу о том, какая мерзость у тебя внутри.

С другой стороны, это было мне только на руку. Я готова была потрудиться, чтобы никогда больше не вспоминать идиотскую шутку Камелии.

* * *

Когда я, наконец, вышла из кабинета в гостиную, пошатываясь и держась за голову, парни сидели на диванах, слева от двери, пили кто кофе, кто чай, кто сок и тихо общались.

Я плюхнулась на ближайшую софу, и Шифр сразу протянул мне бутылочку с антидотом. Было дико странно осознавать, что его создатель прямо сейчас дрых на кушетке в кабинете за моей спиной.

Алик поставил на чистый стол передо мной какао, укрыл меня пледом, сел рядом и стал делать массаж ступней, всем своим видом изображая послушного раба. Стрела держал свой болтливый рот на замке и даже не крутил пальцами, зная, что меня это сейчас будет раздражать. Шифр ничего не писал – по той же причине.

Пару минут я молча пила какао, глядя на узоры витражных окон и считая столбики перил лестницы из розового мрамора, ведущей на второй этаж, с удивлением отмечая, что вообще-то у меня в гостиной очень даже просторно. А еще тут пахло свежестью. Все вещи были куда-то убраны, и взору открылось темно-красное ковровое покрытие, музыкальная система у стены, под которую я давно уже не репетировала, потому что вечно цеплялась каблуками за одежду во время танцев, а еще белые панели у основания стен, прежде скрытые горами хлама.

Видимо, пока я трудилась в кабинете, парни под руководством Алика собирали мои вещи в коробки и грузили в машину Стрелы, чтобы потом отвезти в Центр распределения, где их отдадут в химчистку, оценят их состояние и, присвоив новый штамп, отправят на барахолку соответствующего уровня. Я нисколько не рассердилась, что все это сделали без моего ведома, потому что никогда не носила дважды одну и ту же вещь.

Мама упала бы в обморок, увидев, во что я превратила наш расчудесный особняк в дворцовом стиле, когда стала его единственной хозяйкой. Но я не собиралась вычищать тут все до блеска и годами ждать неверного мужа с поварешкой в руках в надежде привязать его к себе уютом и вкусной едой. Ну уж нет. Пусть лучше в моем доме убирается красавчик со спортивным телом и сексуальной улыбкой. А потом еще делает мне массаж ног. Вот это я понимаю!

Постепенно расслабившись и ради удовольствия неприлично растянув момент, когда парни вынужденно сидели по струнке и я могла почувствовать себя королевой, я наконец заговорила. Теперь я была абсолютно спокойна, потому что порылась в Финарде достаточно и убедилась в том, что из всех возможных чувств он способен пробудить во мне только материнский инстинкт. А его у меня не хватало даже на то, чтобы завести рыбок.

– Начну с хорошего, чтобы у вас удовольствие от невроза не упало, – заявила я снисходительно. – Так что радуйтесь моей доброте.

– Благодарю, моя госпожа, – поклонился Алик, приложив руку к груди в лучших традициях исторических романов.

Чего-чего, а играть он умел. Я почти представила его в мундире с погонами.

– Из того, что я смогла узнать, он никак не связан с созданием эйфории. Но кое-какую запрещенку все-таки делал. Для личного пользования. Проверьте его аптечку, там есть флакон из-под витаминок, в нем зеленые таблетки. Это транквилизаторы. Они гораздо сильнее аптечных. За счет них Финард удержался на шестом уровне, когда потерял отца. Возможно, из-за этого Конгломерат им и заинтересовался.

Алик быстро включил рацию и передал мои слова ребятам из «Морал».

– Мне кажется, Финард им нужен для того, чтобы сделать наркотик нетоксичным для избранного круга людей, – продолжала я. – Чтобы верхушка Конгломерата могла постоянно поддерживать высокий уровень, пользуясь эйфорией без вреда для здоровья, а нулевики травились его токсичной версией и умирали через пару лет. Но это только один из вариантов. Что думаешь, Шифр?

Тот молча кивнул, он уже что-то записывал в своем блокноте, просчитывая вероятности.

– Ты нашла ниточки к Конгломерату? – спросил Стрела.

– Ни одной зацепки, – помотала я головой. – И никаких следов гипнотического вмешательства.

– То есть память ему не блокировали? Ты уверена? Может, глубокое внушение?

– Ты за кого меня принимаешь? – возмутилась я, выдернув ногу из лапищ Алика, все еще тихо болтавшего по рации. – Я лучший гипнолог на десятом уровне! Я могу заметить даже самое филигранное вмешательство. Он чист. Если только с ним работал не абсолютный гений. А таких я что-то пока не встречала.

– А в чем плохая новость? – осторожно спросил Стрела.

Я вздохнула, поставила какао на столик и села.

– Возможно, я сделала его дурачком раньше времени…

Парни молча уставились на меня. Даже Шифр отвлекся от своих расчетов.

– Нет, если говорить глобально, все гении от природы слегка того, но у этого парня особо тяжелый случай… Я нашла способ удержать его на плаву, но… из-за этого он может вести себя странновато. И временами его будет переклинивать. Придется тщательно за ним следить, пока я не сделаю корректировку.

«Риск 111?» – уточнил Шифр.

– Снизила примерно до десяти процентов, – сказала я. – Это максимум. Я влезла в его сознание и буквально переписала часть воспоминаний, достала из его прошлого ту личность, которую он старательно подавлял с детства. Она должна помочь ему устоять на ногах. Но нам придется дополнить все это декорациями. Для начала переселим его в детскую комнату. Он сейчас в отцовской живет. Стрела, срочно свяжись с барахолками и скажи, чтобы нашли зеленого плюшевого слона. Если нет слона, пусть будет заяц, медведь, без разницы. Главное, чтобы он был насыщенно-зеленого цвета, среднего размера и плюшевый. И к шестому уровню подходил.

Судя по виду парней, связь реабилитации Финарда с зеленой плюшевой игрушкой выпадала из зоны их воображения. Но именно эта дурацкая вещь должна была помочь мне собрать вдребезги разбитую личность Топольски, чтобы мы могли продолжить наблюдать за ним.

Глава 8

Финард. Гуси, бананы, бараны

Отделенный мир, Западный Гедон, г. Тизой,

12 кления 1025 г. эры гедонизма

Я проснулся, как обычно, в шесть утра. Наверное, сработали биологические часы. Я привык вставать в одно и то же время каждый день, хотя ложился не всегда вовремя, а иногда так увлекался, что проводил в лаборатории всю ночь.

– Почему будильник не сработал? – пробормотал я, взглянув на часы.

Видимо, я как-то умудрился стереть все ежедневные сигналы. Список дел оказался пуст.

– Хорошо, что сегодня выходной… Это могло бы выбить меня из ритма.

Сев на кровати, я ощутил легкое головокружение, но доведенная до автоматизма привычка велела мне встать и заправить постель. Я встряхнул одеяло и обнаружил под ним зеленого зайца в медицинском халате. Мгновение осоловело пялился на него, а потом воскликнул:

– Доктор Пухи! Надеюсь, я вас не раздавил во сне?

Заяц был сделан из плюша, набитого антистресс-наполнителем, так что даже если я его и помял, он этого не выдал. Я аккуратно отряхнул его, поправил воротничок его рубашки, закатал обратно спущенную штанину и усадил зайца на одну из книжных полок.

– Подождите меня тут, пожалуйста.

Знаю, это довольно странно – вести беседы с плюшевой игрушкой, но настоящих друзей я так и не сумел завести, а доктор Пухи был со мной с самого детства. Тетя подарила его мне на день рождения. Кажется…

Утро выдалось солнечное, в лучах витали частички пыли. Странно, я же не пропускал уборку. Может, пора выбить покрывало? Я привычным жестом поднял кровать-трансформер, чтобы она стала частью стенки с книжными шкафами, а вместо нее показался диван. В моей небольшой и довольно узкой комнате это было очень удобно.

– У меня какое-то странное ощущение сегодня, – признался я зайцу, делая быструю зарядку.

Все вроде происходило как обычно, но все-таки что-то было не так. Что-то неуловимое, чего я не мог объяснить, тревожило меня. Как будто я находился не в том месте. Я огляделся. Нет, это определенно была моя комната. Ковер из цветных пазлов на полу, шкаф с жалюзийными дверцами, в котором я любил сидеть в детстве. Доска для записей с мелом и магнитиками. Мой лакированный стол у окна напротив двери. Светильник. Книги-книги-книги. А вон в той железной коробочке из-под маминых любимых леденцов…

Я подошел к ней, снял с полки и с удивлением обнаружил, что крышка совсем пыльная. Настолько пыльная, что даже нарисованных лимонных долек на ней не было видно. Когда это я стал таким грязнулей? Я порылся в тумбочке, достал пачку влажных салфеток, протер крышку. Потом открыл. Внутри одиноко лежала глазурованная брошка в виде леденца. Я смутно помнил, что человек, подаривший ее мне, сказал, что это ракушка. Но у моллюсков таких раковин не бывает. Спираль заканчивалась такой же узкой частью, какой и начиналась.

Из почти белой в середине, к внешним кругам она становилась золотисто-желтой, посыпанной блестками, замурованными в прозрачной глазури. На обратной стороне брошка была ржавая, но штамп нулевого уровня я видел четко. Кто же мне ее подарил? Человек, вручивший мне эту вещицу, сказал, что дает ее мне на память. Как символ нашей дружбы. Но я так и не вспомнил, кем был тот человек. И как мы умудрились познакомиться с ним в ратуше, если он с нулевого уровня. Может, он приходил туда на экскурсию? Я мельком слышал, как коллеги спорили насчет решения Совета устраивать мотивирующие экскурсии для нижних уровней в Десятый район. Может, надо было сходить в Нулевой и поспрашивать там?

– Почему я раньше не задумался обо всем этом? – спросил я зайца. – И почему тот человек так больше никогда и не подошел ко мне после того, как пообещал быть моим другом? Наверное, он обиделся, что я его не помню…

Я несколько раз носил эту брошку на работу, показывал коллегам, но никто ничего не знал. Тогда я просто положил ее в эту коробочку и забыл о ней, а сейчас ни с того ни с сего вспомнил. Может, все-таки поспрашивать еще? Попытаться объяснить, что я вовсе не хотел обидеть того человека, а просто из-за шампанского мне напрочь отбило память? Но прошло уже два года, почему это вдруг стало меня волновать? Я же всегда был слишком занят для подобного. Точно. Я занят. Нет времени на сентиментальность.

– Нужно поторопиться, – сказал я доктору Пухи, возвращая брошку на место. – Я катастрофически отстаю от графика. Сейчас я уже должен чистить зубы. Сегодня у меня…

Тут я завис, пытаясь прикинуть расписание, и оно выдало чудовищную пустоту. Эта пустота навалилась на меня с такой силой, что я сел на диван, хотя в эту самую минуту должен был выпить стакан воды. Я повернулся к столу и понял, что стакана нет. Я не подготовил его с вечера. Я не налил воду на кухне, когда возвращался из лаборатории. Потому что, очевидно, я не был вчера в лаборатории.

– Точно, – вспомнил я. – Вчера ведь состоялась церемония награждения. Сегодня в институте выходной, так что я смогу начать набирать новую группу только завтра… Выходит, идти на работу нет никакого смысла… Или новые анкеты уже есть? Может, Лайла успела отсортировать заявки?

Тут я вспомнил кое-что важное о прошлом вечере, и это заставило кровь резко отхлынуть от моего лица. Я же проиграл Магнолию! Мой взгляд метнулся к правой руке, я задрал рукав своей веселенькой желтой пижамы с бананами и обезьянками и с облегчением понял, что уровень все еще не опустился ниже шестерки. Он уже почти пересек грань, но пока держался. Вот и обозначилась цель сегодняшнего дня.

– Займусь повышением уровня, – сказал я зайцу, стягивая пижаму.

С ней как будто тоже что-то было не так. Я не помнил у себя такой пижамы. Обезьянки на ткани весело щерились, разбросав вокруг себя банановые шкурки, на которых другие обезьянки поскальзывались. Не слишком ли детский паттерн? Может, мне стоит носить что-нибудь посолиднее? Сняв штаны, я обнаружил под ними зеленые трусы с барашками. Барашки тоже были веселые, пушистые, похожие на облака с милыми розовыми мордочками. Я нахмурился, пытаясь вспомнить, из какого это магазина. Судя по всему, я набрал их целый комплект: в шкафу две полки было отведено банановым пижамам и белью с барашками. А еще я нашел носки в виде гусей – белые с желтыми кончиками и черными точками глаз. На ногах они смотрелись довольно странно, но я пожал плечами. Какая разница, какое у меня белье, носки и пижама? Кто их вообще увидит? Куда важнее сейчас было поднять уровень, так что я взял с собой чистый комплект белья, футболку и привычный домашний комбинезон с большим карманом, куда удобно было складывать садовые инструменты, и пошел умываться, чтобы поскорее приступить к главной цели дня.

Способов получать удовольствие у меня было ровно два: работать в лаборатории или ухаживать за садом. Ко второму меня приучил отец. А его приучила мама, она была дендрологом. Ее и папиными стараниями вокруг нашего дома появился сад со множеством деревьев, кустарников и цветов. Мало у кого на шестом уровне были такие сады. Не потому, что иметь их запрещалось. Просто ухаживать за растениями – трудоемкое занятие, которое нравилось далеко не всем, а услуги садовников, личных водителей или частных нянь были доступны только с восьмого или девятого уровня.

Как и папа когда-то, я посвящал нашему саду все свободное время. Это меня расслабляло, позволяло мыслям течь свободным потоком. Папа всегда говорил, что лучшие идеи приходят к нему в саду. Я был с ним полностью согласен. Иногда, если у меня что-то не складывалось, я просто шел ухаживать за растениями и словно бы из-под земли выкапывал ответы.

При мысли о папе меня охватила тянущая тоска, и я сразу подумал о таблетках, но мой мозг как-то на удивление быстро справился сам. Кажется, я даже не особенно расстроился проигрышу в конкурсе. Не так, как должен был. Наверное, это потому, что у меня еще осталось время на работу. В конце концов теперь я знал, что у меня с головой все в порядке. Никаких изменений МРТ не показало…

– Кстати, а когда я успел сделать снимок? – спросил я доктора Пухи. – И откуда тогда взялось это странное ощущение преследования, если я еще не схожу с ума? Неужели кто-то, правда, за мной следил? Может, кто-то из коллег хотел отомстить мне за потерю удовольствия? Ну теперь-то они успокоятся. Я же проиграл.

И чувство тревоги тоже ушло довольно быстро. Без всяких таблеток.

– Все дело было в переработке, – сказал я доктору Пухи, усадив его на опущенную крышку унитаза. – Я слишком зациклился на проекте в последние дни. Совсем не уделял внимания своему здоровью. Толком не спал. Вы же знаете, мы с Лайлой трудились за десятерых, чтобы успеть закончить образец… Но вот я выспался и прямо чувствую себя другим человеком.

Я выплюнул зубную пасту, вымыл лицо и отправился в душ.

– Похоже, мы с папой где-то ошиблись, когда составляли мне индивидуальную программу обучения, – пробормотал я, включая воду. – Он говорил, что гениям все прощают и что мне не надо учиться правильно вести себя в обществе. Лучше тратить время на науку, а не на этикет. Люди все поймут, ведь я спасаю их жизни… Но все-таки папа никогда не был руководителем группы. А в паре работал только с мамой. Тетя была права, мне стоило пройти хотя бы пару курсов социальной адаптации. Если я этого не сделаю, новая команда тоже сбежит… Коллеги терпели меня, пока я был непревзойденным токсикологом, но теперь у меня появился сильный конкурент. Я не могу больше опираться только на свои мозги.

Пухи утвердительно молчал.

– И еще мне надо изучить базу фелицитологии, – сказал я, вытирая руку с удольмером и немного переживая: что, если уровень так и не поднимется, пока я буду работать в саду, и сканер не сработает? Как я тогда попаду в дом? Может, подпереть дверь тумбочкой на всякий случай, чтобы не захлопнулась? – Папа считал, что мне не нужна наука о счастье, потому что мое тело сможет выдержать только таланик первого типа. На седьмом уровне они уже гораздо мощнее и поэтому токсичнее. Но я добился большого прогресса в этом деле. И было бы неплохо перестать пить таблетки, чтобы сохранять настроение нейтральным. Я слишком зависим от них. Так нельзя. Я все время переживаю, что потеряю вас, этот дом и сад, и лабораторию… Всегда лучше иметь запас удовольствия, вы так не думаете?

Я поймал себя на том, что все эти слова, хотя их произносил мой собственный рот, звучали так, будто их продиктовал кто-то другой. Но мысли были разумные, так что я не стал особенно думать об этом. Сегодня и так был странный день. Например, мне мерещился едкий запах в ванной. Я даже сходил перед душем в лабораторию и проверил, не случилось ли чего. Но там все было стерильно, а вот в ванной пахло так, будто я проводил там эксперименты. Надо будет проверить вентиляцию.

Я высушил волосы и, выключив фен, услышал звонок в дверь. Как был, с прической, похожей на взрыв аммония в воде, в помятой домашней одежде, носках с гусями и тапках, скрипящих, как резиновые уточки для ванны, я взял доктора Пухи и пошел открывать.

На пороге стояла запыхавшаяся Лайла Ольха – единственная из моих сотрудников, не перебежавшая в группу профессора Магнолия.

– Финард! – умоляюще сказала она. – Простите, что я вот так…

Конец предложения я не услышал, потому что захлопнул дверь прямо перед веснушчатым носом Лайлы. Я всегда так делал, когда кто-то приходил ко мне, заранее не согласовав встречу. Обычно этим грешили журналисты в надежде узнать подробности моей личной жизни, причины моего успеха или особенности нового антидота. Я почти всегда им отказывал еще по телефону, но некоторые пытались взять меня нахрапом и приходили домой, рискуя получить жалобу за вторжение в личную жизнь.

Лайла знала мою натуру лучше всех – она проработала под моим руководством целых два года. Поэтому я удивился, что она явилась вот так, даже без звонка. Но еще я удивился, почему, собственно, захлопнул перед ней дверь.

«Вот за это наверняка меня и прозвали токсичным, – подумал я странную мысль. – А ведь сегодня выходной и мне все равно нечего делать. Работа в саду займет не больше пары часов».

Переглянувшись с доктором Пухи и заметив во взгляде его стеклянных, но умных глаз укоризну, я снова открыл дверь. Лайла испуганно отдернула руку от звонка, в который, видимо, собиралась позвонить повторно. Она все еще не могла отдышаться, ее уложенная набок челка растрепалась от ветра и лезла в глаза. На фоне зеленой листвы коллега выглядела как золотая рыбка в аквариуме. Ее длинные волосы переливались всеми оттенками рыжего, а серебристое платье напоминало чешую.

– Что вы хотели? – спросил я ее.

И в ту же секунду понял: конечно же она хотела сообщить мне, что тоже уходит к Магнолию. Теперь, когда я окончательно провалился, ей нечего было со мной делать. Но почему она просто не оставила мне заявление на столе? Могла бы даже написать анонимное оскорбление. Неужели пришла все высказать лично? Видимо, у нее сильно накипело.

– Финард, я, – поспешно выпалила Лайла, но я опять захлопнул дверь. На этот раз от испуга.

«Бросьте, Финард, это ребячество. Вы должны ее выслушать», – мерещились мне слова доктора Пухи.

Я снова открыл дверь. Лайла все еще стояла на пороге, глядя на меня огромными голубыми глазами.

– Финард, вы в порядке? – робко спросила она, переводя взгляд с меня на зайца. – Вы такой бледный… И что это у вас на щеке? Вы поранились?

Я вдруг понял, что выгляжу очень неряшливо, и смутился, приглаживая вставшие дыбом волосы. Тетя часто шутила, что от тополей мне досталась не только фамилия, но и пух. На подбородке и под носом я сбривал его раз в три дня, а вот с облаком на голове приходилось повозиться. После мытья моя шевелюра выглядела как одуванчик, сдутый на верхнюю четверть, или как реакция рубидия с водой: намагниченные концы пиками торчали во все стороны, а посредине вздымался колтунный пар из спутанных прядей. Но с помощью воска я прилизывался до такой степени, что лоб как будто в лысину переходил.

А еще Лайла впервые видела меня без плотного грима. Каждое утро я тщательно маскировал свой шрам и круги под глазами, чтобы никто не приставал ко мне с вопросами о самочувствии. А сегодня вот не успел.

– Я не поранился, – быстро ответил я, невольно прикоснувшись к левой скуле. – Это у меня давно. В лаборатории стоят стеллажи с полками из закаленного стекла, и в одной сохранилось внутреннее напряжение из-за того, что ее неравномерно остудили. Такое стекло в редких случаях может взрываться, вот меня и задело осколком. Я решил, что рана не стоит похода в больницу, и поэтому остался шрам.

– А, вот как…

Лайла выглядела пораженной. Я тоже удивился, зачем все это ей рассказал. Обычно я просто игнорировал вопросы, которые не имели отношения к делу.

– Финард, простите, что я без предупреждения, но у меня очень важный разговор к вам. И очень срочный.

Коллега неловко топталась на пороге, и я понял, что лучше будет ее впустить.

– Вы уже завтракали? – спросил я, потому что как раз собирался позавтракать и не хотел нарушать расписание.

– Да, завтракала. – Сказав это, Лайла вдруг покраснела и замотала головой так, что голубые сережки-колбочки заходили ходуном. – А-а-а, то есть нет… Только перекусила, а так не завтракала…

– Тогда пройдемте на кухню, – привычным тоном скомандовал я.

Лайла разулась на пороге и безропотно последовала за мной на кухню. Она была небольшая, рассчитанная на двух не умеющих готовить мужчин. Из бытовой техники у меня имелся только холодильник, морозильные лари в кладовке, которые я раз в палей набивал всевозможными полуфабрикатами: готовыми блинчиками, котлетами, макаронами, обедами и ужинами, и микроволновая печь, в которой я все это разогревал и съедал, не тратя на готовку больше пяти минут. Эту систему выработал еще мой отец, и она прекрасно работала.

Прямо напротив входной арки, возле окна, стоял крошечный стеклянный столик. Стульев, к счастью, было два. Лайла робко присела на один из них. Разросшийся плющ на стене делал ее волосы еще более рыжими.

– Т-так зачем вы пришли? – спросил я, рыская по шкафчикам в поисках заварки.

Вообще-то я не был уверен, что дома есть заварка: сам я пил только теплую воду и витаминные напитки, радикально избегая кофеина. Он ухудшал качество сна, а я не мог позволить себе спать больше пяти-шести часов.

В третьем ящике искомое все-таки нашлось и было засыпано в систему заваривания. Пока я резал лимон, занятная конструкция из лабораторной посуды за моей спиной выливала старую воду из колбы в раковину, набирала свежую, отфильтрованную и кипятила на горелке, а потом засыпала в емкость травяной сбор. Мы с папой придумали это, когда я был маленьким и он пытался разнообразить мой досуг «детскими играми» по совету тети. С тех пор как-то рука не поднималась уничтожить наше маленькое изобретение, хотя отмывать его было хлопотно.

Микроволновка пикнула, сообщая, что блинчики разморожены и подогреты.

– Угощайтесь, пожалуйста. – Я подвинул к Лайле прозрачный бокал. – Вот лимон. Вы же любите с лимоном?

– У меня аллергия на лимоны, – улыбнулась коллега так кисло, будто уже сжевала ломтик. – Я всегда пью с мелиссой, она пахнет похоже.

– Ах да, т-точно.

Я выбросил лимон в мусоропровод вместе с тарелкой, забыв нажать на значок распределения. Что-то со мной явно было не так. Я даже заикаться начал от волнения. Со мной такого с детства не случалось. Я пару лет заикался после того взрыва в лаборатории, но потом сумел это побороть.

– Еще раз простите, что заявилась к вам без предупреждения. – Лайла так внимательно смотрела на чай, что я чувствовал себя третьим лишним в их диалоге. – Просто я…

– Я все понимаю. Профессор Магнолий будет очень вам рад.

Лайла подняла голову и впервые за долгое время посмотрела на меня в упор. В ней будто светилось море и проглядывало сквозь глаза-иллюминаторы. На небе быстро плыли облака, солнце и тень сменяли друг друга, падая на лицо Лайлы, и цвет ее радужек переливался от темно-синего к ярко-голубому. Красиво, прямо как реакция гидроксида натрия, сульфата меди и белка… Я завис, наблюдая за этим явлением, и Лайла сконфуженно перевела взгляд на чай.

– Я не ухожу к Магнолию, Финард! Даже мысли такой не было!

– Тогда зачем вы пришли? – удивился я, накалывая на вилку мясной блинчик.

Тетя говорила, что их надо сперва разрезать ножом и есть по кусочкам, но папа считал, что это слишком долго, поэтому ел их прямо руками. Мне было неловко делать так перед коллегой, и мой блинчик, за неимением ножа и вилочного опыта, оказался безжалостно распотрошен.

Вместо ответа Лайла взяла сумочку, порылась в ней и положила на стол запакованный шприц объемом два миллилитра, наполненный прозрачным раствором.

– Это еще что? – удивился я, невольно поднося его к носу в надежде определить содержимое, но пахло только пластиковой упаковкой.

– Наше оружие, – решительно выдохнула Лайла. – Это наше оружие в битве с Магнолием, Финард. Мы не можем позволить ему забирать все новые патенты. Ваши разработки самые лучшие! И…

Лайла покраснела и снова замолчала, комкая подол платья.

– Вы что же, самостоятельно изобретали новый антидот в свободное от работы время? Как это возможно? Почему не согласовали со мной?

– Нет, Финард, это не антидот, – возразила коллега. – И это не моя разработка. Но, я думаю, теперь, когда у Магнолия десятый уровень и таланик пятого типа, это единственный возможный способ обойти его. Как вы, Финард? Вы, наверное, сильно расстроились? Я очень из-за этого переживала… Я боялась, что вы потеряете свой уровень и больше не сможете быть руководителем… Не сможете заниматься разработками и…

– Ну, я все еще на шестом, – ответил я. – Но, если честно, уже на грани. Поэтому я решил не идти сегодня в институт и поработать в саду. Меня это всегда успокаивает.

– Правда? – Лайла жадно хватала каждое мое слово: раньше я ничего о себе не рассказывал. – А я так боялась, что у вас депрессия. Вы же никогда раньше не пропускали рабочий день. А тут мне сказали, что вы вчера не пришли в институт. Я подумала, что все совсем плохо…

– Как это не пришел в институт? – нахмурился я. – Между прочим, я был там до вечера, ушел только перед самой церемонией. Мне же не нужно, в отличие от вас, тратить уйму часов на бесполезные занятия вроде выбора платьев.

Лайла посмотрела на меня большими глазами.

– Но, Финард, церемония была позавчера.

Теперь уже я уставился на нее в недоумении.

– Я что же, проспал целые сутки? – Я посмотрел на часы, на этот раз обращая внимание на дату. – Но как это возможно? Выходит, я проснулся вчера, в полусонном состоянии отключил будильник и все сигналы и снова уснул?

«Вот почему я такой бодрый сегодня?»

– Значит, все это время вы просто отдыхали? – Голос Лайлы, казалось, звенел от счастья. – А я-то испугалась…

Невольно приглядевшись к ней сейчас, я как будто впервые ее увидел. В последние два года Лайла была для меня просто руками, передающими документы или образцы, голосом, зовущим меня на собрание. Я даже не смотрел на нее как на человека. А она так сильно изменилась… Когда Лайла только попала в мою группу и я увидел ее со спины, то подумал, что это студент из-за ее короткой стрижки и свободного брючного костюма, а теперь ее волосы были уже до бедер, и коллеги нежно говорили про нее «наша Триона», потому что по легендам у Трионы были длинные рыжие волосы. Я никогда не разделял их увлечение мифами, но, если подумать, Лайла, и правда, была похожа на Триону с витражей, росписей и мозаик, которые я видел в старом городе – историческом центре Тизоя, где сохранились древние храмы и здания, в том числе и ратуша, в которой заседал Совет.

– Тогда что это такое? – спросил я, все еще не выпуская из рук шприц. – И как это поможет мне в битве с Магнолием?

«Битва», конечно, звучало нелепо, но альтернативы, возникшие в моей голове, были не лучше.

Лайла прикусила губу, потом снова внимательно посмотрела на меня и сбивчиво заговорила.

– Финард, существует некая организация. Она незаконная. Она занимается тем, что помогает людям с нулевого уровня становиться счастливыми за короткий срок. То есть… ну… Они изобрели вещество, которое поднимает уровень удовольствия – эйфорию.

Я выронил шприц из ослабевшей руки и резко встал. Лайла подскочила вслед за мной. Схватила меня за руки – это было нетрудно, учитывая размер стола – усадила обратно.

– Финард, послушайте, я понимаю, как все это звучит, но я знаю, что вы уже так делали.

– Как делал? Принимал запрещенные вещества, чтобы повысить свой уровень?

Видимо, я пронзил ее одним из тех моих взглядов, которые коллеги называли «убийственными». Лайла съежилась, опустила плечи, но продолжила быстро говорить, не отводя от меня бегающих глаз.

– Нет, Финард. Я знаю о таблетках. Я знаю, что вы делали усиленные транквилизаторы… После смерти отца у вас ведь началась депрессия, и вы могли потерять уровень. Тех лекарств, которые выдают в аптеке раз в триону, было недостаточно. А чтобы получить более сильные, нужно было пройти курс у психолога, а вы… вы ведь избегаете таких специалистов. И я знаю, что вы просто начали делать свои антидепрессанты, а потом перешли на более слабые транквилизаторы, чтобы поддерживать настроение в норме.

Я чувствовал, как волосы у меня на голове шевелятся и холодеет рука, и дело явно было не в сквозняке.

– Так вы все это время с-следили за мной? – спросил я, заикаясь. – Так это были в-вы?

Все эти тени на потолке, это чувство, что кто-то ходит по дому…

– Да, – призналась Лайла, стыдливо опуская глаза. – Простите меня, Финард, я просто очень за вас переживала и все время хотела вам помочь, но не знала как.

Вот и я получил ответ на терзавшую меня загадку, но почему-то возникло чувство, будто что-то не сходится. У меня резко заболела голова, и я вспомнил темный силуэт на лестнице. Он показался мне высоким, а Лайла – ниже меня… Но воспоминание тут же исчезло. Наверное, я просто вспомнил один из своих кошмаров.

– Но почему вы не сдали меня в полицию? Вы все это время знали, что я нарушаю закон, но ничего никому не сказали, хотя это фактически делает вас соучастницей преступления, и вместо этого добыли запрещенный препарат для меня? Вы хоть понимаете, насколько это серьезно, Лайла?

Она только крепче сжала мои руки.

– Финард, вы… Вы не понимаете… Вы такой уникальный! Вы уникум, какого никогда еще не рождалось. И, возможно, никогда больше не родится. Я просто не понимаю, как они могли уйти от вас! Почему они не осознают, насколько вы особенный, как нужно вас беречь… Вы же всего себя отдаете на благо общества. И я никогда не смирюсь с тем, что кто-то посмел лишить вас возможности работать.

Лайла, наконец, отпустила мои руки, выдохнула, глотнула порядком остывший чай и взяла шприц.

– Мне пришлось очень постараться, чтобы достать для вас образец, Финард. Вам нельзя использовать его в чистом виде. Ни в коем случае. Насколько мне известно, у него ужасные последствия. От его использования даже молодой человек с хорошим здоровьем сгорает буквально за два-три года. Но вы гений, Финард. Я уверена, что вы сможете изменить формулу, сделать ее безопасной. Если вы перейдете хотя бы на седьмой уровень и у вас появится таланик второго типа, то уже никто никогда не сможет составить вам конкуренцию.

Голос Лайлы из дрожащего постепенно становился все более уверенным и твердым, а меня все сильнее охватывал ужас. Эта девушка пошла ради меня на преступление. Мало того, что она покрывала меня, так еще и сама сошла на кривую дорожку по моей вине.

И, что самое кошмарное, какая-то часть меня очень хотела воспользоваться этим предложением. Она твердила, что работа важнее всего. Что надо использовать все шансы, сосредоточиться на цели. Что я идиот, если думаю о постороннем в такой момент. Но тогда Лайла увязнет окончательно. Ее поймают на очередной незаконной попытке помочь мне, и эта девушка потеряет все: работу, уровень, прежнюю жизнь. Ей придется пройти отработки на Аморановых островах. Оставить там часть здоровья. А потом вернуться в обычный мир с пустым удольмером и поднимать удовольствие заново. Начинать все с нуля во всех смыслах.

– Лайла, я… – Мой голос дрожал от осознания. – В-вы пошли на такой шаг ради меня, а я даже не знаю, какой чай вы пьете…

– Это ничего, Финард, – сказала она, улыбаясь сквозь слезы. – Я все для вас сделаю. Я всегда буду рядом. Никуда не уйду. Если вам что-то нужно, вы только попросите, я это раздобуду. Любой ценой.

От этих слов правую руку словно сковал невидимый лед, и озноб прошелся волной по всему телу.

В моей жизни уже была женщина, которая сделала все ради меня. Которая пожертвовала всем: здоровьем, карьерой, даже жизнью. И я всего себя посвятил тому, чтобы отплатить ей за этот подарок, прекрасно понимая, что так никогда и не расплачусь. И вот теперь передо мной сидела еще одна такая женщина. Но если маму я не смог спасти, то теперь у меня появился выбор.

Я поднял на Лайлу глаза.

– У вас есть еще образцы этого препарата?

Коллега опять потянулась к сумочке.

– Да! Вот все, что я смогла раздобыть. Если будет надо, я принесу еще.

– Ни в коем случае! – выпалил я, пододвигая к себе запечатанные шприцы. – Больше никогда не связывайтесь с этой бандой, или что это такое. Это не шутки, Лайла. Пообещайте мне.

– Но вам может не хватить… – начала было коллега и затихла, покраснела: на этот раз я взял ее за руку.

– П-послушайте… – Мой голос прозвучал неожиданно мягко. – Вы мой самый ценный сотрудник. Мне жаль, что я никогда не говорил вам, как я благодарен за все, что вы для меня делаете. Вы замечательная коллега, и я меньше всего на свете хочу, чтобы с вами что-то случилось. Вы понимаете, о чем я?

– Да, – едва слышно прошептала Лайла. – Я понимаю, Финард, конечно.

Щеки ее так горели румянцем, что я почти не видел веснушек.

– Этих образцов вполне достаточно. Я обо всем позабочусь. А вы идите домой и отдохните хорошенько.

Лайла тут же вскочила.

– Тогда мне заняться анкетами?

– Буду вам очень признателен, но в ближайшее время мне будет не до студентов.

Наконец выпроводив коллегу, я прислонился спиной к двери и сполз по ней, вцепившись обеими руками в намагниченные волосы. Прямо на моих глаза рушилась жизнь хорошего, ни в чем не повинного человека. И способ предотвратить трагедию был только один. Я понял это в тот самый миг, когда узнал, что именно принесла мне Лайла.

Уже через минуту все шприцы были опустошены и выброшены в мусоропровод, а я вышел из дома, прихватив с собой только пузырек с самодельными транквилизаторами и доктора Пухи, на воротничке халата которого блестела подаренная мне брошка-леденец.

* * *

В допросной комнате полицейского участка было темно и пахло кофе. После подписи признания меня попросили остаться и подождать еще немного. Я пока не знал, какое наказание получу, но мой проступок тянул минимум на вторую категорию[18]. То, что сделала Лайла, было гораздо серьезнее. Поэтому я решил обезопасить ее от себя, пока не стало поздно. Иначе эта девушка с огненными волосами и горящими глазами ни перед чем не остановится. И никакое мое открытие в будущем не сможет оправдать ее сломанную жизнь. Тем более мне осталось совсем немного, а у нее еще полвека впереди.

Когда дверь в допросную снова открылась, мое лицо, судя по отражению в зеркальной стене, приняло такой вид, будто я болел экзофтальмом и мои глазные яблоки уже никогда не встанут на место.

– Добрый день, Финард. – Орланд Эвкали сел напротив меня, сцепив руки в замок. В глянцевой черной столешнице отразились его блестящие часы и запонки в виде звезд. – Мне доложили о вашей ситуации, поэтому я решил приехать лично, чтобы обсудить с вами некоторые важные моменты.

– К-какие еще моменты? – не понял я. – Вам что, заняться нечем, кроме как приезжать сюда? Я сдался, мою вину признали, теперь я поеду на Амморановы острова.

– Как раз об этом я и хотел поговорить, – мягко сказал Орланд. – Это насчет отработок, которые вам предстоит пройти. Исходя из многочисленных обстоятельств, вам будет присвоена первая категория. Она позволяет выбирать место, в котором вы хотите пройти…

– П-постойте! – прервал я его. – Что значит, первая категория? Какие такие обстоятельства? Я создавал запрещенные лекарства!

Не то чтобы я рвался провести больше времени на Аморановом архипелаге, просто сегодня все шло настолько не по плану, что это пугало и раздражало. С самого утра все было какое-то неправильное. Как будто мир вдруг стал вращаться в другую сторону и работать по неизвестным мне законами.

– Разумеется, в промышленных масштабах это потянуло бы на гораздо более серьезную категорию, – согласился Орланд, мягко кивнув. – Но вы делали транквилизаторы только для себя. И мы должны учитывать контекст. А в контексте вы нарушили закон ради того, чтобы трудиться на благо общества. К тому же, мы учитываем состояние вашего здоровья.

Орланд умолк, ожидая от меня ответа, но я ничего не сказал.

– Итак, Финард, поскольку вы вольны выбирать, в каком месте пройдете отработки, я со своей стороны хотел бы предложить вариант, который, на мой взгляд, лучше всего подходит именно вам.

– И что это за вариант?

– Прежде чем я расскажу вам о нем, я попрошу вас подписать бумаги о неразглашении. – Орланд загадочно улыбнулся. Даже с ним сегодня что-то было не так. Костюм? Очки? А, нет, просто пробор на другой стороне. – Этот проект связан с наукой, и, хочется полагать, он заинтересует вас куда больше, чем отлив пластиковых изделий на заводе. А еще, возможно, изменит мир. Но ему очень не хватает таких специалистов, как вы, Финард. Если вы присоединитесь к проекту, пусть даже ненадолго, я думаю, мы добьемся больших результатов.

Орланд подвинул мне договор о неразглашении, и я подписал его. Следом Эвкали протянул еще один листок, и мое сердце пропустило удар, когда я прочел в заголовке: «Антидеменция».

Я быстро посмотрел на Орланда.

– Это… Это… Вы хотите сказать, что эти разработки… Что они…

– Да, вы все правильно поняли, Финард. Этот проект направлен на создание лекарства, которое позволит человечеству избавиться от деменции. Но у нас недостаточно специалистов, чтобы сдвинуть исследования с мертвой точки. Как вы знаете, на Аморановых островах добровольно работают в основном ради пенсии на Парадисе и искусственного повышения уровня те, кто отчаялся накопить удовольствие обычным путем. Как правило, это молодежь, которая хочет всего и сразу, пусть даже придется заплатить за уровень здоровьем. Или те, кто так и не смог обеспечить своей семье достойную жизнь и решил использовать последний шанс. У таких людей нет достаточных знаний и желания заниматься проектом. И к тому же они не работают там дольше двух лет: остров Новый век гораздо более безопасный, чем Промышленный, но это все-таки желтая зона[19]. Поэтому я не мог упустить возможность предложить эту работу вам, Финард. Я уверен, что, если вы присоединитесь к проекту, в нем произойдет огромный сдвиг. И постепенно это приведет к тому, что мы сможем излечить мир от старческого слабоумия.

Я смотрел на Орланда во все глаза и не мог поверить в услышанное.

– Н-но… П-постойте. Д-деменция разве не т-табу для научного сообщества? Г-говорящие, н-насколько я знаю…

– Вы правы, – мягко прервал меня Орланд. – Говорящие считают, что мы обязаны своим благополучием богам. И что в конце жизни все люди должны отдавать рацию свой рассудок и память. Но, на мой взгляд, человечество давно расплатилось с Рацием. А вы как думаете, Финард? Я считаю, что нам пора идти вперед. Гедон завещал нам превратить этот мир в утопию. Но утопия не настанет до тех пор, пока существуют деменция, ранняя смертность и мутации. Говорящие застряли в прошлом, и я не намерен вести с ними споры, вот почему проект засекречен и находится на Аморановых островах. И поэтому вы только что подписали документ о неразглашении.

Я кивнул, не в силах произнести ни слова от волнения.

Орланд подвинул мне третий листок.

– К сожалению, я не могу дать вам много времени на раздумья, Финард. Ваш поезд на Аморановы острова отправляется через два часа. Я прошу вас принять решение сейчас.

Но это решение мне не нужно было принимать. Я давно его принял.

Финард. Интермедия

Когда я выхожу из лаборатории, в коридоре от моих шагов включается свет. Оказывается, тетя неплотно прикрыла входную дверь, и она распахнулась от сильного ветра. Я подхожу к порогу и тихо шепчу:

– Какая буря…

Дождь идет под наклоном и не задевает меня, но весь сад в его плену. Гортензии тяжело качают мокрыми шарами цветов. С яблони вода льется на скамейку у входа, и совсем не видно неба. Мне хочется бежать туда, в темноту, и носиться прямо под дождем, пока не вымокну до нитки. Разбивать ногами лужи, стоя по колено в воде. Визжать и смеяться. Мне хочется куда-то деть свое счастье. Я не привык к нему, оно слишком большое и распирает меня изнутри. Но если я побегу в сад, под дождь – наверняка заболею, и папа будет переживать. Даже не знаю, от чего больше. От того, что я простыл, или от того, что занимался чем-то настолько глупым.

Игрушка приятно пружинит под рукой, и моя невыплеснутая радость достается ей. Я закрываю дверь и решаю назвать слона Бу – от слова буря. Потому что он ворвался в наш дом, как маленькая буря. А принесла его большая, зеленая и шуршащая – моя тетя.

Мы с Бу идем на кухню, где я объясняю ему, почему авокадо на ужин гораздо полезнее, чем шоколадный рулет. Папа говорит, что сладкое сокращает жизнь: помогает развиваться болезням и старит организм, поддерживая всякие воспаления. Но Бу косит на рулет левым глазом, и я сразу понимаю – он его очень хочет.

– Ну, хорошо, – говорю я, озираясь по сторонам. – Но только сегодня, ладно? Раз вы мой гость, я не могу вас не угостить. Хотя вообще-то слонам авокадо больше подходит.

Я отрезаю кусок рулета, с удовольствием насчитывая в нем целых шесть колечек, а не пять, как в прошлом году. Остатки сразу выбрасываю, а то папа расстроится. Наливаю молока в стакан и нажимаю кнопку на ручке, чтобы оно согрелось за то время, пока я поднимусь наверх. Так, со слоном под мышкой и подносом в руках, я иду в свою спальню на втором этаже.

– Не уверен, чем вас развлечь, – говорю я Бу, усадив его на кровать и подставив табурет к книжному шкафу. – У меня тут в основном учебники, но вам, наверное, такое неинтересно? Может, хотите почитать комиксы? Мне тетя подарила несколько штук.

Кстати, правильно ли говорить со слоном на «вы»? Вроде, мы еще плохо друг друга знаем, только познакомились. Но, с другой стороны, я его уже обнимал, а так делают только родственники или близкие друзья. Немного помедлив, я решаю, что мы все-таки друзья, но говорить пока будем на «вы», чтобы не смущаться. Бу не против. Ни на счет дружбы, ни на счет комиксов.

Мы залезаем на кровать, и я рассказываю ему, как Галаксель борется со злодеем Хассом, который хочет убить всех людей на свете, чтобы остаться тут править одному. По-моему, у него деменция, и Бу со мной согласен. Мы хохочем над глупыми репликами Хасса и как-то незаметно слопываем весь рулет. Молоко уже почти горячее, потому что я забыл выключить кнопку подогрева. Я выпиваю его и оглядываюсь по сторонам, раздумывая, куда бы спрятать Бу. Папа расстроится, если увидит, что я с ним сплю, как маленький. Да и вообще, не стоит держать его на виду. Пожалуй, лучшее место – шкаф. Я устраиваю постель из стопки полотенец и банного халата и укладываю туда слона, а сам забираюсь в кровать и выключаю свет.

Но через минуту мне становится не по себе. А вдруг у Бу боязнь темноты? Или ему страшно оставаться одному? Или ему не нравятся замкнутые пространства?

Я включаю фонарик, открываю шкаф и свечу на слона. Он смотрит одним глазом в потолок, а другим – на меня и выглядит при этом очень одиноко. Я стаскиваю с кровати одеяло, сдвигаю вешалки в шкафу и забираюсь внутрь. Я часто так делаю, когда мне грустно или страшно. В шкафу спокойно и уютно, мне тут нравится. Главное, чтобы папа не увидел, а то сразу поведет меня к психологу. Ночью я тут никогда не бываю – боюсь случайно заснуть. Только сегодня сделаю исключение, чтобы Бу привык и понял, что в шкафу совсем не страшно.

– Знаете, вы мой первый друг, – говорю я тихонько. – Поэтому я не очень хорошо умею дружить, вы уж меня простите… Почему первый? Ну… Просто у меня немного не такое мышление, как у других детей. Им со мной скучно. Папа сказал, что мне нечего делать в школе, и учит меня всему сам…

Нет, я не жалею, с ним очень интересно. Особенно когда мы ездим по разным местам, изучаем деревья и почву, в которой они лучше всего растут. Папа любит сидеть в земляных ямах и исследовать слои пород. Он может сутками там сидеть…

Радостное возбуждение от папиной реакции до сих пор щекочет меня изнутри. Но так же быстро, как недавняя волна счастья, меня подминает под себя тяжелый пласт тоски. Голова вдруг становится такой неподъемной, что я кладу ее на стопку полотенец и прижимаю Бу к груди, в которой стынет противный комок.

– Простите, что я сегодня сказал, что вы мне совсем не нужны. И что уронил. Я случайно. Вообще-то вы мне нравитесь, и я не думаю, что в нашем общении есть что-то плохое, я просто не хотел расстраивать папу. Вы же меня простите? А я обещаю, что не буду отрывать вам лапы и макать ваш хобот в молоко. Я буду просто с вами разговаривать, вы же не против? Мне иногда очень хочется с кем-нибудь поговорить, а папа все время занят работой, он не очень разговорчивый. Тетя приходит редко. А незнакомых людей я стесняюсь. Как вы думаете, я очень странный? Я иногда хочу быть обычным, но тогда папа расстроится. Он и так сильно расстраивается, что я родился. Это из-за меня папа не любит дни рождения. Потому что я отобрал у него маму.

Я прижимаюсь к слону и тихо плачу в его мягкий, пропахший бисквитом плюш.

– Если честно, я так хотел, чтобы тетя сегодня с нами поужинала. Она раньше ужинала, а теперь совсем перестала, потому что папа вечно ей удовольствие понижает. Когда я был маленький, то какое-то время жил у нее. Потому что папа не знал, что со мной делать, а тетя очень любит детей. Я тогда каждый день с ней проводил, а потом папа меня забрал. Я думал, мы сегодня вместе поужинаем… а она так быстро ушла.

Я всхлипываю, давая себе передышку.

– Но я не могу обижаться на папу. Это он должен обижаться на меня. Потому что я сделал ему этот день самым плохим в жизни. Как я могу обижаться на него? Но мне… Но мне почему-то так плохо…

Я реву и реву, уткнувшись в слона и пропитывая его слезами и непонятными сложными чувствами, которые находят на меня. Бу терпеливо слушает, податливый и мягкий. Я говорю и говорю ему свои секреты, и мне становится легче. Постепенно глаза слипаются, и я засыпаю прямо в шкафу.

Я не слышу, как папа поднимается в мою комнату. И поначалу даже не слышу, как он зовет меня. А потом он открывает шкаф и видит внутри меня. Зареванного. В обнимку с плюшевым слоном. Я понимаю, как выгляжу для него сейчас. Как обычный шестилетний мальчик. Это отражается в папином взгляде, и я в полном ужасе.

– Финард, ты уже должен быть в постели, – сурово говорит папа. – Тебе нужно соблюдать режим. И тебе придется отказаться от глупых и бесполезных вещей, если ты хочешь добиться чего-то в жизни. Ты ведь понимаешь, о чем идет речь?

Я испуганно смотрю на слона и киваю.

– Выброси его, – спокойно говорит папа. – Тете не скажем. Завтра я скорректирую твою программу обучения.

Я хватаю Бу и бегу вниз, на кухню, где у нас мусоропровод. В груди все грохочет. Я выбираю значок «Ткань», и внутри что-то движется, подставляя нужную трубу. Я торопливо открываю мусороприемник и замираю, не в силах затолкать Бу в эту холодную металлическую бездну. Он смотрит на меня черными глазами-бусинками, и я вдруг с ужасом понимаю, что Бу не хочет туда. Там, куда он попадет, его искромсают на куски и пустят на переработку. Я держу его на вытянутых руках. Сердце так сильно бьется, что меня подташнивает. Нет, я не могу. Я не могу так поступить со своим другом. Я судорожно ищу глазами место, куда можно его спрятать. Может, за морозильным ларем, где папа хранит свои образцы? До кладовки всего пара шагов, это смежная с кухней комната, и дверь в нее находится прямо слева от мусоропровода. Нужно только открыть ее и забежать внутрь. А потом я куда-нибудь перепрячу Бу.

Но тут раздаются шаги, и на кухню входит папа. Я цепенею, глядя в черные глаза слона. У меня по затылку скачут мурашки. Теперь я уже не успею сбегать в кладовку. И я не могу разочаровать папу после того, как он так обрадовался моему выбору и поверил в меня. Я пытаюсь убедить себя, что он прав. Я уже взрослый. Мне не нужны бесполезные вещи. Не нужны игрушки. Мне не нужен этот дурацкий плюшевый слон…

Папа стоит под кухонной аркой и наблюдает за мной. Я боюсь повернуть к нему голову. Боюсь увидеть разочарование в его глазах. И поэтому я заталкиваю Бу в металлическую трубу. Он большой и не сразу влезает целиком. Как будто цепляется за стенки мусоропровода своим длинным хоботом и неуклюжими лапами. Его глаза-бусинки тонут в темноте, но один все еще смотрит на меня. Он смотрит с надеждой.

– Простите, – шепчу я одними губами.

А потом закрываю дверцу и нажимаю кнопку «Утилизация».

Глава 9

Максий. Аморальное поведение

Отделенный мир, Западный Гедон, г. Тизой,

11 кления 1025 г. эры гедонизма

Бумажку с адресом добряка, который вызвался меня приютить, я бросил в урну возле ратуши. Я очень ценил заботу правительства, но кто сказал, что гедоскету нужно жилье? Ваш покорный слуга уже десять лет как отказался от квартиры и в холодное время года ночевал в кладовке Тонка-пина, нашего дворника. Он там хранил свои метлы и ведра, и мы прекрасно уживались.

Поэтому вместо указанной ночлежки я пошлепал в Квартал неудачников, дабы сперва побриться, а потом поагитировать народ. В последний раз брился я пять дней назад, и отросшая щетина меня здорово раздражала, потому что от волос я тоже отказался. Не то чтобы они мне сильно мешали. Просто я как гедоскет стремился избавиться от всего лишнего, а мне приходилось носить полотенце на бедрах, чтобы сохранять какие-то приличия, и это делало мой образ в собственных глазах слегка незавершенным. Вот я и решил в качестве эдакой компенсации сбривать волосы, брови, усы и бороду.

До Квартала неудачников я доехал на городской электричке, с интересом разглядывая город с высоты. В Тизое эстакады были не как наши, атлавские. Тут они доходили местами до двадцати метров, так что мне хорошо было видно этот забавный круглый город. В самом его центре, где мы встретились с Орландом Эвкали, находились старинные здания из желтого, белого и красноватого кирпича. Улочки там были узенькие, мощенные булыжником, отшлифованным до такой степени, чтобы ни один женский каблучок не застрял в щели между стыками, но при том вовсе не скользким. Я в этом убедился лично, пока шлепал босыми ногами за поливомоечной машиной. Камни оказались приятными, шероховатыми и, если приглядеться, все разных оттенков. Но никто этого, конечно же, не замечал. Какое им дело до камней, когда вокруг столько ресторанов, магазинов и всяческих увеселительных заведений?

Дальше от центра, между ровнехонькими линиями главных проспектов с эстакадами, что расходились от площади, как лучи от солнца, начинался хаос разнообразных застроек. Уровни тут не имели четкого разделения, и можно было с ума сойти от путаницы.

Я по своей дремучести сперва думал, что каждое кольцо вокруг центра – отдельный район. И что чем дальше от площади, тем хуже застройки. Но не тут-то было! С высоты я увидел, что самые роскошные строения: частные дома и огромные небоскребы – находились как раз-таки на окраине Тизоя. И даже за пределами этой самой окраины, поскольку город уже давно разросся за границы кратера, оставленного древним метеоритом. Он был эдакой амебой, выползшей из своей ямы то тут, то там. Где-то сильнее выдвинув щупальце, а где-то почти прижав его к краю. Дорожным строителям, должно быть, пришлось попотеть, чтобы сделать стены воронки такими пологими и проложить по ним удобные дороги наверх, к этим особнякам и высоткам. Там, наверное, находился десятый район.

В середине же котлован изображал из себя чашку осеннего салата[20] – все уровни в нем были перемешаны. Это я понял по дорожным указателям и по движению электричек, а еще по схемам на станциях. Кое-где действительно можно было проехать по кольцевой в пределах одного уровня, но даже там они наползали друг на друга. На одной и той же улице стояли дома получше, отмеченные, скажем, цифрой семь, и дома похуже, отмеченные шестеркой.

Найти в этом лабиринте Квартал неудачников оказалось не так-то просто. Он занимал целый сектор ближе к середине города – гораздо больше, чем я мог себе представить. Этот квартал только назывался кварталом, а на самом деле это был полноценный район, охваченный с четырех сторон магистральными дорогами – двумя кольцевыми и двумя радиальными.

Я узнал его по типовым четырехэтажкам, узким внутренним улочкам, предназначенным только для пешеходов, и – самое главное – по отсутствию поблизости станций электропоездов. Люди на нулевом уровне имели только самые примитивные средства передвижения – старенькие самокаты и велосипеды без аккумуляторов, которые чаще всего находили на барахолках.

Когда я спускался с эскалатора и шел в Квартал неудачников, то был уверен, что привлеку не меньше внимания, чем статуя рыбака у нас в Атлаве. Во-первых, новый человек – это всегда интересно, особенно если он из другого города, а тем более из Захребетья – то бишь из той части материка, которая лежит за хребтом Путиссон. Во-вторых, мой внешний вид сам по себе тянул на аттракцион, а поскольку с развлечениями в этих местах было скудно, я ожидал, что народ немедленно соберется вокруг меня, дабы поглазеть. Тогда-то я и представлюсь им и расскажу о своей миссии. По крайней мере, такой у меня был план. И он потерпел сокрушительное поражение.

Обитатели Квартала не только не здоровались со мной, но прямо-таки избегали. Я даже заметил, что улицы внезапно опустели, стоило мне появиться здесь. К кому бы я ни пытался подойти, от меня шарахались в испуге. Дети убегали. Взрослые делали очень занятой вид и поспешно ныряли в двери подъездов и магазинов. Но все-таки мне удалось выцепить одну девчушку с розовыми прядями в волосах, судя по виду, явно нездешнюю. Красить волосы и делать всякие причуды со своим телом можно было только на высоких уровнях, насколько я знал. Тем удивительнее, что девчушка от меня не убежала, хотя вид у нее был неважный, и любезно подсказала, как добраться до парикмахерской.

Вывески тут, и правда, не имелось. Зато на двери висел листок, на котором удивительно красивым почерком, похожим на печать, кто-то вывел:

«Условия предоставления услуг:

– Предварительная запись;

Чисто вымытая голова (не менее двух раз!);

– Опрятная одежда;

– Аккуратный внешний вид;

– Приятный запах изо рта;

– Никаких паразитов;

– Никакой перхоти;

– Никаких просроченных духов…»

Список был такой длинный, что моя челюсть, с каждым новым пунктом отвисавшая все ниже, в итоге почти коснулась колен.

– Это что, вход в реанимацию или парикмахерская? – удивился я.

Может, девчушка ошиблась или сказала первое, что пришло ей в голову, торопясь избавиться от меня?

Я стал заглядывать в окна, заклеенные разноцветными листами не то кальки, не то упаковочной бумаги. Увидеть за ними обстановку было трудно, но все-таки я разглядел внутри очертания парикмахерского стола с зеркалом и что-то похожее на раковину для мытья волос. Значит, не ошибся.

Я почесал загорелый затылок. Конечно, условия посещения парикмахерской тут были сложные, но это столица все-таки. Я внимательно изучил пункты и счел, что вполне могу им соответствовать. Вшей не имел отродясь, им просто не в чем было заводиться, духами я не брызгался, одежды почти не носил, а об опрятности полотенца и так заботился как мог, да к тому же поливомоечная машина прекрасно отмыла мне ноги. Осталось сделать только пару мелочей.

Я подошел к ближайшей клумбе с огородными травами и отыскал в ней мяту, давно давшую семена. Пожевал листочек – свежее дыхание обеспечено. Потом направился к фонтану и честно вымыл голову два раза. Даже почистил мизинцем уши. Хотел на всякий случай помыться целиком, но тогда пришлось бы долго сохнуть, да и вода тут была проточная, а она куда холоднее озерной, к которой я привык.

Покончив с гигиеной, я вернулся к полуподвальчику и стал громко звать парикмахера и настойчиво колотить в дверь – все, как полагается.

Мне открыли почти без промедлений.

– Что случилось? Зачем так кричать?

Сперва я подумал, что передо мной стоит девушка в диковинном платье, похожем на многослойный халат. Но кадык и низкий голос утверждали, что это юноша – удивительно красивый и нарядный для Квартала неудачников. Таких разве что в кино показывают или на цифровых щитах вдоль эстакад, где постоянно крутят ролики со счастливыми людьми, пейзажами, щенками и котятами, призванными поднимать горожанам настроение.

– Приветствую, молодой человек! – улыбнулся я. – Мне сказали, что ты глуховат, вот я и старался погромче! Мне бы побриться!

Юноша оглядел меня с ног до головы, и в его удивительных глазах – фиолетовых, как листочки базилика с огородной клумбы, где я только что побывал, – мелькнул ужас.

Я поспешил предупредить:

– Да ты не бойся, я не сумасшедший! У меня просто такой образ жизни – гедоскетизм! Я расскажу тебе о нем поподробнее, пока ты будешь меня брить.

– Вы не по записи, – быстро сказал парикмахер и ткнул пальцем в список на двери, – и я не смогу вас обслужить, пока вы не выполните все эти условия.

– Так я записываюсь прямо сейчас! – не растерялся ваш покорный слуга. – Я видел через окно, что народу у тебя нет. Буду, значит, первым. А условия я все уже выполнил! Только что помыл голову вон в том фонтанчике! И мяту пожевал. Духами я сроду не пользовался, а вшам у меня заводиться негде, так что имею полное право!

– Нет, нет! – запротестовал юноша на мою попытку войти. – Это недопустимо! У вас босые ноги, вы запачкаете пол!

– Невелика беда! – отмахнулся я. – Потом за собой помою. У меня вот полотенце махровое, оно отлично вытирает. Обещаю унести с собой всю свою грязь! Потом постираюсь в фонтане.

Парикмахер посмотрел на меня каменным взглядом.

– Если тебе так важно, я подотру за собой сразу, – сказал я и стал снимать полотенце.

– Не надо! – Юноша выставил руки перед собой. – Прошу вас, не надо!

– Ну вот и хорошо! – обрадовался я и прошел мимо него внутрь.

Если честно, так и не понял – он меня впустил или просто отпрянул. Пользуясь возможностью, я быстренько проскользнул в зал и второй раз за сегодня оторопел от такого роскошества.

Тут были стены с золотыми узорами, мозаичная плитка, ламбрекены из тяжелой ткани на окнах, резной шкаф с книгами, автомат с напитками в углу, но самый писк роскоши – террариум с хамелеонами и тумба с винтажным граммофоном. Разве такое бывает в Квартале неудачников?

Даже парикмахерский уголок оказался необычайно красивым: все эти блестящие полки с уходовыми средствами, раковина для мытья волос, массивный стол-трельяж с тройным зеркалом. И почти все предметы интерьера были фиолетово-золотые. Включая подставку для зонтиков, об которую я споткнулся, входя.

– Вот это парикмахерская! В такой и самого Гедона постричь не стыдно.

Я тут же прилег на одну из скамеек для ожидания и счел ее удобной.

– Отлично! Вот тут я и заночую.

– Что? – выдохнул юноша, прожигая меня взглядом.

– Мне некуда идти, – объяснил я ему, поворачиваясь с боку на бок. – Я из другого города, точнее – с другой части света. Но ты не переживай. Мне не надо ни одеяла, ни подушки. Я гедоскет. Я бы даже спал на полу, но у тебя тут нет ковров, одна плитка, а на ней моим костяшкам холодновато. Кстати, гедоскетизм – это мое учение, которое позволит всем неудачникам в мире стать счастливыми! Включая тебя. Оно доведет Гедонис до утопии, вот увидишь!

Юноша внезапно побледнел, хотя он и так был бледный, пошатнулся, но устоял на ногах, опершись на тумбу с граммофоном.

– О великие боги, – пробормотал он. – Одну мою жизнь уже уничтожил помешанный на спасении мира старик. Не хватало мне еще одного!

– Ты встречал кого-то похожего на меня? – Я подскочил со скамейки в радостном возбуждении. – Ты должен нас познакомить! Уверен, у нас много общего! О, ну не переживай так, я буду помогать тебе по хозяйству, пока буду жить тут.

– Жить?! – выпалил парикмахер. – Не переночевать, а жить?

– Думаю, я тут задержусь, – заявил я, деловито оглядывая зал. – На пару палеев, а то и на год… Пока там вся эта оказия с документами и проверками утрясется… Но ты не волнуйся, мы подружимся.

– Ни в коем случае! – Юноша выглядел так, будто у него-вот случится истерика. – Как вы вообще себе это представляете? Вы ввалились в мою парикмахерскую без записи, в отвратительном виде, наследили тут, предлагали увидеть ваше непотребство, а теперь собираетесь здесь жить?! Это мой дом! И я не позволю вам здесь остаться!

– Да в чем твоя проблема, молодой человек? – удивился я. – Между прочим, великий Гедон завещал людям помогать друг другу. А у столичных жителей, как я вижу, этот завет давно покрылся пылью эгоизма. Что ж, неплохо будет напомнить тебе о нем. И вообще – что значит «мой дом»? Частная собственность исчезла вместе с догедонистической эрой, чтоб ты знал. Ты в любой момент можешь потерять все, что имеешь.

– Я – не могу! – яростно выдохнул парикмахер. – Я живу на Нулевом уровне! Отсюда падать уже некуда, и терять мне тоже нечего!

– А по-моему, у тебя тут полно лишних вещей, – сказал я, уперев руки в бока. – Я бы половину выбросил или раздал соседям. Вот погоди, сейчас я расскажу тебе свою Теорию пирожка, и ты поймешь, что цепляться за вещи – пагубное занятие.

Юноша сжал пальцами переносицу и зажмурился. То ли у него заболела голова, то ли он пытался как-то пережить этот момент. Потом он открыл свои глаза-аметисты и, внимательно глядя на меня, спросил:

– У вас, случайно, нет внука примерно моего возраста?

– Нет-нет! – Теперь уже я испуганно замахал руками. – Я гедоскет, так что не признаю семейные связи. Алик – не мой внук… но откуда ты про него знаешь? Неужели он живет в Квартале неудачников?

Юноша сполз по стене, вынул из-за пазухи веер и стал им обмахиваться. Потом вдруг вскочил и понесся к террариуму с хамелеонами.

– О великие боги! Вы не можете так со мной поступить! Не в этот раз! Я больше не хочу в этом участвовать! Я целую жизнь был послушной марионеткой в ваших руках, я заслужил право выбора! Заслужил не вмешиваться в происходящее! Зачем вы посылаете мне всех этих людей одного за другим?

– У тебя, однако, необычные религиозные предпочтения, – сказал я, разглядывая цветастых ящериц через стекло. Они были красивые и тоже фиолетово-золотые. – Впервые вижу, как кто-то поклоняется хамелеонам. Кстати, а как они размножаются? Всегда было интересно. Откладывают яйца?

– Я не поклоняюсь хамелеонам! – огрызнулся парикмахер. – Это просто образ, метафора… почему я вообще вам это объясняю?

– А о чем это ты с ними говорил? Во что ты не хочешь вмешиваться? В бритье моей бороды?

– Я отказываюсь участвовать во всем, что связано с вами! А еще с вашим внуком и со всеми этими людьми, которых вы… В общем, делайте, что хотите, но не впутывайте в это меня.

Юноша неожиданно выпрямился, внимательно посмотрел в окно, возле которого стоял террариум. Кажется, мимо парикмахерской прошел какой-то человек, но через заклеенные стекла я его не разглядел.

– Стойте тут. Ничего не трогайте. – Парикмахер побежал к двери, разметав полы халата.

– М-да, мир не без странных людей.

Я сел в кресло, покрутился, посмотрел на себя в зеркало. Крякнул. Да уж, зарос так зарос. Придется, видимо, бриться самостоятельно. У юноши в специальном резном ящичке лежала целая коллекция роскошных бритв из тех, что походят на ножички с закругленными концами. Пока я их разглядывал, зазвенел колокольчик над дверью, и вместе с парикмахером в зал вошел мужичок в форменном костюме полицая. Большой Бо говорил мне, что коричневый цвет у них символизирует защиту, потому что это цвет древесной коры. Полицаи – это кора, которая защищает внутреннюю часть дерева – общество – ото всяких внешних угроз. Ему очень нравилось это сравнение.

– Вот он! – выдохнул парикмахер, указав на меня.

– Немедленно положите бритву, иначе я буду вынужден применить силу! – потребовал полицай пронзительно-высоким голосом. Вид у него при этом был скорее испуганный, чем грозный. Наверное, такой же был бы у Большого Бо, если бы однажды его мечта сбылась и он стал свидетелем настоящего преступления. Но в нашем тихом квартале не случалось ничего серьезнее, чем кража собакой тетушки Поньи сосисок из магазина. – Вы что же, не добились своего и решили угрожать оружием? Вы в своем уме?

– Пока еще в своем, – уверенно сказал я.

Полицай потянулся к дубинке на поясе.

Я поспешно вернул бритву на место.

– Постой-постой, это какое-то недоразумение! Я никому не угрожал! Я просто хотел побриться! И я не сумасшедший, сразу говорю! У меня просто такой образ жизни – гедоскетизм. А моя справка сейчас у Орланда Эвкали. Можешь позвонить его секретарю. Я только недавно оттуда.

– Киан утверждает, что вы собрались тут жить без его согласия. Это правда?

Я почесал зудящий затылок.

– А что в этом такого? У него тут полно места, я посплю себе тихонько на скамеечке. Заодно избавлю его от нелюдимости. А то погляди, какой он нервный. Это все от нехватки общения.

– Отойдите от стола! – потребовал полицай, нервно потрясая дубинкой.

Парикмахер, напротив, успокоился и стоял за его спиной, скрестив руки на груди и пронзая меня острым взглядом.

– Послушай, уважаемый, – сказал я мужичку. – Я прибыл из другого города, и мне пока негде остановиться, поэтому я решил временно остаться здесь. Я бы вообще спал на улице, но у вас тут ночами уже зябко.

– А где находится ваше законное жилье? – нахмурился полицай. – Перед приездом вы должны были подать заявку, подождать, пока вам ответят, что освободилась квартира вашего уровня, и уже тогда приезжать. А вы не стали дожидаться и приехали раньше? У нас тут, знаете ли, почти не бывает свободных квартир! Можно ждать палеями!

– Да не нужно мне это ваше жилье! – выпалил я. – Не подавал я никаких заявок! Я просто приехал сюда, и все! Зачем мне ждать какую-то квартиру, если мне достаточно обычной скамейки? Я гедоскет! Я отрицаю всяческие излишества!

– Пройдемте со мной в отделение! – потребовал полицай. – Вы не подали заявку на жилье, ворвались в чужое и решили самовольно в нем остаться! Да еще угрожали хозяину расправой! Это даже не мелкое хулиганство! Это преступление второй категории! Оно тянет на два палея на Аморановых островах!

На секунду у меня мелькнула мысль сказать ему, что я пошутил, что меня неверно поняли. Потом вернуться к ратуше и попросить еще одну бумажку с адресом. Но я был так возмущен поведением тизойцев, что не мог себя сдержать. У нас, в Атлаве, каждый готов был приютить старика. Я частенько ходил по соседям. Помогал с ремонтом, нянчился с детьми, присматривал за больными. Мне всегда было место и работа. Но здесь люди давно позабыли заветы Гедона. Они думали только о себе и своих потребностях. И соврать, что на самом деле я подавал заявку на жилье, означало бы предать Теорию пирожка и мои моральные принципы. А этого я допустить не мог. Какой же я гедоскет после такого? В чем смысл моего учения, если я готов поступиться им во благо себе?

Вот так слово за слово ваш покорный слуга оказался в полицейском участке. Но даже это не сбило с меня спесь. Я до того рьяно пытался доказать свою правоту, что вечером того же дня меня отправили на отработки.

В горячке я не осознавал масштабов трагедии, а когда осознал, то даже не успел толком огорчиться. Я почему-то сразу подумал, что это перст судьбы указал мне путь. Ведь аморальцы находятся куда ближе к гедоскетизму, чем обычные люди. Как минимум их лишают удольмера на время отработок, а когда потом снова его вживляют, приходится копить удовольствие заново. С нуля. С Квартала неудачников. К тому же после отработок бывшие аморальцы редко возвращаются в свои города – не хотят, чтобы там на них косо смотрели. Некоторые даже обрывают все связи с родственниками, дабы начать с чистого листа. Так что и уровень людизма у них куда ниже. Вот где я подыщу себе первых адептов!

* * *

О мои дряхлые кости, отвыкшие от поездок в мобилях! У меня все тело затекло, пока мы катили за город, на станцию «Аморановы острова». Она, как и ее соседка «Последний путь», навевала не самые приятные мысли, поэтому все маршруты к исправительному архипелагу проходили по околицам и прятались от обычных дорог за лесопосадками.

Я был, наверное, самым счастливым человеком на станции, поэтому окружающие поглядывали на меня с подозрением, впрочем, как и всегда. А причина моей радости заключалась в том, что сбылась моя давняя мечта покататься на магнитке – скоростном поезде на магнитной подушке, который западники называли маглевом. Я всю жизнь хотел водить континентальные электрички, но так ни разу и не поднялся до пятого уровня, дававшего возможность работать на этих великолепных машинах, похожих на змей с опущенными головами и покатыми телами, по которым потоки воздуха скользили, создавая минимум сопротивления. И вот, наконец, маглев прямо передо мной.

В вагоне меня встретили голубые ряды тройных сидений по обеим сторонам – словно расступившееся море. И благословенные кондюцинеры… кондици… тьфу ты, невозможно выговорить. В общем, эти штуковины, гоняющие по салону прохладный воздух. А я уж думал, что аморальцам такая роскошь не полагается и я заживо сварюсь где-нибудь в тропиках, когда состав превратится в доменную печь.

На моей памяти большая часть Аморановых островов располагалась в субтропическом поясе, но попасть туда можно было только по мосту Амо – самому длинному в мире. А он находился как раз-таки в тропиках. Этот двухсоткилометровый шедевр инженера Павлония соединял материк с Промышленным островом, а уже оттуда мосты поменьше вели на Новый век, Капитолий и десяток мелких клочков суши, тоже входивших в архипелаг, и я пока не знал, куда именно меня определят работать.

В нашем вагоне народу набралось немного. Пара человек тихонько болтала на задних сиденьях, еще несколько спали, тройка вяло читала газеты или массировала отекшие от дальней поездки ноги. Видимо, ехали издалека. Может быть, даже с востока. Но на глаз я так сразу не смог определить земляков – лица у всех были недружелюбные.

– К отправлению готовы, – доложил в рацию проходивший мимо конвоир.

Двери с шипением сдвинулись, переходные мостики поднялись, закрыв пробелы в ограждении платформы, и меня обдало мурашками, словно дрожь потолка передалась моему телу. Машина проснулась, нас чуть приподняло, и я всем нутром ощутил ее мощь, механизмы и жилы, пропитанные электричеством.

– Слушай, добрый человек, – остановил я конвоира, – а какая скорость у этой магнитки?

– На максимуме – километров шестьсот в час, – с довольным видом сообщил тот.

– Хороша-а-а! – восторженно протянул я. – Вот до чего техника дошла! А всего лет двадцать назад разгон самых шустрых континенталок еле до семидесяти дотягивал! Городские так вообще ползли, как дохлые ужи на муравьиных спинах. Даже представить боюсь, сколько энергии расходует эта зверюга. Интересно, какая тут мощность батарей? На обесточенных участках автономного питания надолго хватает?

– Не знаю, дед, не разбираюсь я в этом, – устало сказал конвоир. – Ты выбирай место. Скоро тронемся.

Повезло, что меня не осудили строго. Я должен был попасть в другой вагон, но, думаю, меня пожалели. Или сделали скидку на возраст. Поэтому мне приписали не вторую категорию, а только первую – мелкое хулиганство. Мог бы отделаться и строгим предупреждением, но вышло как вышло. Свободные руки – уже хорошо. Более опасных аморальцев везли в наручниках, а у нас тут собрались относительно приличные люди.

Я выбрал самого безобидного на вид – тощего парнишку с отрешенным лицом и одуванчиковыми волосами. Когда я к нему подошел, то увидел, что рядом с ним сидит зеленый заяц в одежке как у докторов. Одуванчик на меня даже не взглянул, он думал о чем-то своем, пялясь в окно. Вблизи он показался мне знакомым. Я как будто уже видел однажды это лицо и эти белые волосы.

– Привет! – сказал я ему.

– И вам д-добрый день, – ответил он, слегка кивнув.

«Ага, похоже, с запада», – определил я.

– Меня никак не зовут, но ты можешь называть меня дед Тю-тю, – решил я облегчить парнишке задачу. – А как тебя зовут?

– Финард, – представился он.

– А это у тебя что? – указал я на игрушку.

– Д-доктор Пухи, – без заминки ответил одуванчик. – Мой друг.

– Что, среди людей подходящих кандидатов не нашлось? – добродушно рассмеялся я. – Ты выглядишь слишком взрослым для плюшевых игрушек.

Финард посадил зайца к себе на колени, отвернулся к окну и тихо проговорил:

– Среди людей у меня друзей нет.

– Это как так вышло? – удивился я, подсаживаясь к нему. – Ты выглядишь славным малым. Куда же смотрели твои родители?

– Они мертвы.

– И давно?

– Что вы делаете? – зашипела на меня с заднего сидения дамочка с синей шевелюрой. – Зачем с первых минут лезть мальчику в душу? Это же неприлично – задавать такие бестактные вопросы и нарушать личное пространство!

– О, я уже понял, что у вас тут все помешаны на личном пространстве. Настолько, что уже и человечность терять начали. А я гедоскет простой, и разговоры у меня простые. По мне лучше спросить напрямую и рассказать о себе без увиливаний – и никаких недопониманий. – С этими словами я вернулся к одуванчику. – Ну а другие родственники? Или их у тебя тоже нет?

Финард помотал головой.

– О, тогда у меня для тебя отличные новости! – обрадовался я. – Ты уже на полпути к гедоскетизму! Тем более если ты никогда дружбу не заводил. Заяц – это не проблема. Людизм искореняется куда тяжелее вещизма. По своему опыту знаю.

– Это что, какая-то секта? – спросила меня синеголовая дамочка. – Не пудрите мальчику голову!

– Это ты себе голову припудри, милая, перхоти меньше будет видно, – посоветовал я из добрых побуждений. – А лучше побрейся налысо, как я. Тогда забудешь и про перхоть, и про вшей. В Квартале неудачников нынче правила строгие. К парикмахеру с перхотью и вшами не пускают. А мы все там будем после отработок.

Дамочка что-то возмущенно взвизгнула, но я ее не расслышал: поезд тронулся, и душа моя ухнула в пятки. Я зажмурился от удовольствия. Надо сказать, это был превосходный маглев. Прежде мы не знали ни откидных столиков, ни гамаков для сна, зато прямо сейчас я сидел в кресле, повторяющем форму спины, держал ноги на удобной подставке, и кондюцинеры щекотали лысину прохладным воздухом. Одним словом – комфорт. Мешала только одежда, навязанная мне полицаями: странного вида футболка в оранжевых ромбах, белые штаны и кеды, будто вырезанные из шкуры жирафа.

– Не думаю, что я подойду вашему кружку социопатов, у меня вообще-то был один друг, – неожиданно сказал Финард, все еще глядя в окно и теребя брошку на воротничке заячьего халата. – Есть… Был… Я не уверен…

– Это как? – удивился я. – Вы поссорились?

– Я не знаю. М-мы встретились только однажды. Поговорили о чем-то, и потом он сказал, что мы теперь друзья… Но больше мы не встречались. Он на меня, наверное, обиделся. Он подарил мне эту вещь на память, в знак нашей дружбы, а я т-тогда был немного не в себе и забыл его.

– Иронично, – улыбнулся я. – Учитывая, что он подарил тебе спираль памяти.

Финард впервые за все время внимательно посмотрел на меня.

– Как вы сказали? Спираль памяти? А что это за спираль? Я думал, это леденец.

– Ба! – выдал я. – Это же такой распространенный символ, неужели ты его не знаешь? Смотри, эта брошка начинается и заканчивается одинаково – острым кончиком. В начале твоей жизни кончик узкий и маленький, а потом ты растешь, события наслаиваются одно на другое, воспоминаний все больше, спираль все толще. Но постепенно приходит старость, а с ней и деменция. Спираль памяти начинает уменьшаться и сходит на нет до тех пор, пока ты не вернешься в первоначальное младенческое состояние, когда уже ничего не помнишь и не умеешь.

Одуванчик пораженно смотрел на брошку, не мигая.

– Слушай, – сказал я, пихая его вбок. – На Аморановы острова можно взять с собой только одну личную вещь. Ты, видимо, взял две, прицепив брошку к этому зайцу, чтобы их посчитали за единое целое. Получается, это самые дорогие для тебя вещи. Этот заяц и твой несостоявшийся друг. Если он тебе так важен, почему ты его не поискал? Не извинился? Не объяснил ситуацию?

Финард нахмурился.

– Я просто… б-был очень занят. И потом я поспрашивал у коллег, но никто из них мне эту брошку не дарил. И она не с моего уровня. Тут стоит ноль на штампе.

– Так ты поэтому не стал его искать? – приподнял я брови. – Подумал, что он с Нулевки, а дружба с неудачником тебе не подходит? Зачем же тогда брошку сохранил?

– Д-дело вообще не в этом! – выпалил Финард. – Я просто не знал, как его там найти. Я вообще не понимаю, как мы могли встретиться в ратуше на званом ужине для научного сообщества. Как туда умудрился попасть человек с Нулевого квартала?

– А с чего это ты взял, что он был нулевиком? Только из-за штампа? Но это же распространенная вещистская традиция – дарить близким людям безделушки из Квартала неудачников, – развел я руками. – Когда я еще не был гедоскетом и у меня была жена, я тоже приносил ей такие вот сентиментальные штучки с барахолок нулевого уровня. Тут же суть не в самой вещице, не в том, насколько она красивая или качественная. А в том, что она останется с тобой навсегда. Вещь из Нулевки у тебя никогда не заберут. Ты можешь хранить ее всю свою жизнь. Некоторые парочки нарочно устраивают свидания на барахолке в Квартале неудачников, чтобы порыться в тамошних завалах и отыскать что-нибудь небольшое вроде брошки, заколки или запонок. Эта традиция – идеальный пример совмещения людизма и вещизма в одном флаконе!

Финард громко сглотнул и сильнее сжал зайца.

– Значит, он был из моего окружения… Наверное, он тоже много выпил в тот вечер, а наутро осознал, что это была плохая идея – дружить со мной. Поэтому он ко мне больше и не подошел…

– Ну так отпусти ситуацию! – посоветовал я ему. – Не иметь друзей – это только к лучшему! Почему ты так расстроился, если вы разговаривали всего один раз и ты его даже не помнишь?

– Д-да, я знаю, что это нелепо, – пробормотал Финард, снова уставившись в окно. – Но не могу п-перестать о нем думать с сегодняшнего утра. Это, наверное, и есть незакрытый гештальт? Почему-то из всех незавершенных дел это нервирует меня больше всего. Я надеялся, что к-когда вернусь с отработок, смогу поискать этого человека. Я ведь тоже окажусь в Нулевом квартале через палей… И зачем я вам все это говорю?

– Так ты держишься за эту мысль, чтобы подбодрить себя? – Я похлопал его по плечу. – Но это ложный путь, парень. Нельзя становиться зависимым от других людей. Нужно самому строить свое счастье. Почему бы тебе не стать гедоскетом, а? Вот у меня нет ни родни, ни друзей, ни вещей, но я полностью счастлив! Как тебе перспектива стать моим протеже? Я еще крепкий старик, но мне уже пора озаботиться преемником. По-моему, ты отлично подходишь для моей Теории пирожка!

Финард грустно усмехнулся, посмотрев на меня, и я опять подумал, что где-то уже видел его лицо.

– Простите, – сказал он мне. – Но я неудачный вариант. Наверняка я сойду с ума и умру даже раньше, чем вы. Я поздний ребенок.

– Ну что за дела! – воскликнул я в сердцах. – Впервые в жизни нашел кого-то насколько гедоскетичного, а судьба с тобой так обошлась… Честное слово, в последнее время чувствую себя как кузнечик, попавший в бочку. Знаешь, у нас в Доме надежды возле некоторых клумб, на которых росли особо нежные цветы, которые нельзя поливать холодной водой, стояли небольшие бочки. Да, наверное, они и сейчас там стоят. Утром их наполняют, за день вода нагревается, и вечером ей поливают клумбы.

Так вот, в середине лета появляется много кузнечиков, и я иногда целыми часами только и занимался тем, что сидел у какой-нибудь бочки и вылавливал из нее этих кузнечиков. Дурни прыгали куда ни попадя, падали в бочку и бултыхались в ней. Хотели выпрыгнуть обратно, да только беспомощно толкали воду лапками, и если я не успевал их вытащить, они медленно шли ко дну. Вот и я сейчас как тот кузнечик. Все хочу прыгнуть вверх, принести людям свою теорию, как-то помочь миру, но я уже по горло в воде. Теперь мне остается только найти соломинку, чтобы ухватиться за нее и передать свои знания. Но и этого, кажется, не дано. Возле моей бочки никто не появляется, сколько я ни жду. Ни одного любопытного мальчишки со спасительной травинкой.

– Предельно вас понимаю, – сказал Финард. – Я тоже как осадок после химической реакции, который уже отработал свое и теперь опускается на дно.

И тут вдруг меня осенило. Это же Финард Топольски! – тот молодой ученый, о котором часто писали в газетах. Я несколько раз видел его выступления на уличных щитах, как же я его сразу не признал?

– А за что тебя отправили на отработки? – не сдержался я от вопроса, но тут мы выехали на горное плато, с которого открывался великолепный вид, и все как один уставились в окна.

Вместо бесконечного коридора стволов я увидел внизу вечернюю долину, вышитую зеркальными нитями рек и почти сплошь покрытую лесом. Сложно было поверить, что эти бесконечные ряды орехов, дубов и каштанов – рукотворный труд. Слава лесным хозяйствам, они многое сделали, чтобы улучшить экологию планеты. Леса каждый год обновляли, на месте погибших деревьев сажали новые и искали способы облагородить болота и пустыни. Но мне больше нравилось смотреть на поля, и я мечтал побывать в заповеднике, где, говорят, еще остались ковыльные степи.

– Видимо, вы тоже не изучали социальные нормы, – вздохнул Финард, когда я повторил свой вопрос. – Я начинаю лучше понимать людей, которые считали меня токсичным.

– Не обижайся, – похлопал я его по плечу. – Такой уж я человек. И, кстати говоря, в долгу перед тобой не останусь. Вот лично я попал сюда из-за того, что зашел не в ту парикмахерскую.

И я принялся рассказывать одуванчику эту историю во всех подробностях. Вагон притих – народу было любопытно. Даже конвоир задержался, чтобы послушать меня, и, когда я дошел до момента, где собирался снять с себя полотенце, хохотал уже весь вагон, и зеленые глаза одуванчика повеселели, сбрызнутые солнечными бликами.

Но неожиданно смех затих.

Вечернюю пастораль перекрыл поезд, при виде которого мы все замолкли. По соседнему рельсу летел, обгоняя нашу электричку, разноцветный состав. Такой веселый и красивый, он сверкал и переливался на солнце глянцевым корпусом, но назначение имел отнюдь не праздничное. У этого поезда не было окон и сидений, и мчался он по ветке «Последний путь».

Иными словами, в этих пестрых, будто игрушечных вагонах везли трупы. Тысячи трупов со всего континента. Я проводил за свою жизнь немало людей, поэтому легко представил тела в белых контейнерах, помещенные в холодильные ячейки, и вагоны, изнутри похожие на соты. Поезда «Последнего пути» доставляли трупы к заводу удобрений, где производили питательный компост, на котором потом выращивали деревья.

Такой конец ожидал каждого гедоничанина. Сегодня мы ехали на Аморановы острова отрабатывать преступления, но когда-то нам предстояло прокатиться по соседней ветке, чтобы вернуться на материк в подписанном мешке с удобрением и внести в Гедонис последний вклад – своим телом.

В этом оглушительном скорбном молчании, накрывшем вагон при виде труповозки, я не мог не подумать о Полюшке. Кто бы знал, что на старости лет я повторю ее путь и побываю там, где она ушла от меня навсегда.

Максий. Интермедия

Полюшка никогда не плачет. По крайней мере, наружу. Но я легко замечаю ее внутренние слезы и в такой день откладываю все дела. Моя забота – ни о чем не спрашивать, но обязательно быть рядом на случай, если Полюшка решит заговорить.

Я иду за ней по скалистому берегу Рыбного озера. Справа шумит волнами огромный водный простор цвета пунша, в который погружается лимонная долька солнца. Мне кажется, если сейчас попробовать воду, она будет сладкой, как лимонад. Ветер сильный до крена тополей, поэтому Полюшка сняла шляпу, которую я теперь несу, и заново собирает растрепавшиеся волосы.

– Нет у меня таланта к семейной жизни, – говорит она после долгого молчания.

Я торопливо догоняю ее, чтобы идти вровень. До этого не мешался и брел позади, оставив Полюшку наедине с собой.

– Кажется, я натворила то, что тебя очень расстроит, Максий, – вздыхает она, глядя мне прямо в глаза.

Я беру ее за руку и спрашиваю взволнованно:

– Что случилось, дорогая?

– То, что я теперь еще и ужасная ба… – Полюшка провожает глазами цитрусовые волны. – Ална собирается переехать в Тизой из-за меня. Они уже и новый дом себе подобрали.

Я невольно замираю от такой новости, но Полюшка тянет меня вперед: ей легче говорить о трудных вещах, когда она от них «убегает».

– Они догадались, что ты приходишь к Алику? – кое-как выдавливаю я.

– Все хуже. – Свободной рукой Полюшка подбирает камень и с силой бросает его в волну, словно хочет вместе с ним избавиться от чувства вины. – Еще один травмированный ребенок на моей совести…

Я не слышу сочного «бульк» из-за ветра, что толкает кроны деревьев и вычесывает из озера пенные гребни. Мы с Полюшкой едва слышим друг друга, и мне кажется, что мы и не говорим вовсе, а читаем мысли.

– Ты расскажешь мне, что произошло?

Полюшка садится на клок выгоревшей, но мягкой на вид травы. Я приземляюсь как можно ближе к ней, чтобы мы касались локтями, и смотрю на дольку солнца, обмакнутую в алое озеро.

– Я надоумила Алика вскрыть запретную полку с книгами в домашней библиотеке… – говорит Полюшка, смотря перед собой рассеянным взглядом. – Там много всякой жути о древних обрядах, и я думала, нам будет весело потом ее обсуждать и сочинять всякие истории с фонариком под одеялом… Но я бестолковая старая дура, это надо признать. Я ничего не понимаю в детях. Алик казался таким храбрым ребенком. Говорил, что ничего не боится. Ему нравились страшилки, и он все время просил меня сводить его на фильм ужасов…

– Ална, наверное, рассердилась, – прерываю я поток самобичевания. – Но зачем же сразу уезжать…

– Проблема не в том, что она узнала, – отмахивается Полюшка. – И даже не в том, что Алик взломал замок. Я плохо просмотрела содержимое полки, думала, там только парочка страшных легенд, а этот карапуз откопал «Похоронные обряды и традиции древности», где полно картинок с гробами, мумиями, расчлененными трупами, головами, которым хищные птицы глаза выклевывают. И еще всякие этапы разложения тел…

– Святые деревья! – Я аж подскакиваю на месте. – Он сильно испугался?

– Испугался – слишком слабое слово, Максий. – Полюшка обреченно качает головой. – У него была паническая атака и не одна. Потом кошмары начали сниться, и еще эта нервная штука развилась… Боязнь всякого такого, связанного с трупами – некрофобия вроде. Ну что ты смотришь на меня так жалобно, Максий? Смотри на меня с укоризной! Я бестолковая старуха, которая собственному внуку навредила. Нечего меня жалеть.

И Полюшка начинает плакать.

Я не видел ее слез с того дня, когда мы чуть не расстались в Доме надежды много лет назад. Тогда она – маленькая девчушка с разодранными коленками – рыдала на заднем дворе под огромным цветущим лопухом.

Я хорошо помню то судьбоносное утро, когда меня приехала усыновлять чета высоких рыжих людей. Их не пугало то, что мои безрассудно юные родители зачали меня в нетрезвом виде, из-за чего я мог вырасти нормальным, а мог – не очень. Это не всегда было понятно по первым годам. Алкоголь и токсины в сумме рождали мутации гораздо чаще, чем по отдельности. Но флегматичных детей вроде меня все-таки охотнее забирали домой, чем гиперактивных и тех, у кого в медицинской карте уже стояли диагнозы.

Полюшка не могла усидеть на месте ни секунды. Она попала в Дом надежды уже все понимающей пятилетней девочкой. Мы сильно сдружились за последние два года, но я ни разу не видел, чтобы она плакала, пока меня не решили усыновить.

Я долго искал ее и, наверное, так и не нашел бы, не будь мне известны все ее тайные убежища. Мои шорты и футболка стали сплошь мокрыми, пока я лазал по кустам, но оно того стоило. В самой гуще облитой дождем зелени я заметил уголок синего Полюшкиного платья.

– Вот ты где! – выкрикнул я.

– Уходи, – буркнула она, отгородившись от меня зеленым щитом лопуха.

Я сперва подумал, что у нее роса на лице – так удивили меня ее слезы. Полюшка никогда не плакала. Она могла упасть с крылечного козырька и расхохотаться своей неуклюжести. Она стискивала зубы во время прививок, но терпела. Она могла в очередной раз остаться без родителей, когда из дюжины девочек выбирали не ее, но и это не выбивало у нее слезы. Поэтому, когда я впервые увидел, как она плачет, я понял, что ей невыносимо больно. Может быть, это самый болезненный момент, который с ней случился после того, как родители сдали ее в Дом надежды.

Минуты две я постоял в молчании, а потом сказал:

– Хочешь, я останусь с тобой?

Она промолчала, и я остался. Остался навсегда.

Но Полюшку пугали семейные узы, и она постоянно сбегала от меня из страха, что однажды я брошу ее, как это сделали родители. Она старалась держаться от Алны на расстоянии, чтобы той не было грустно, когда я снова женюсь. Но у меня никогда не было других женщин, даже и в мыслях. И вот теперь я вижу слезы Полюшки второй раз на своей памяти. Она жмется ко мне, как в детстве, когда я отвоевал ее у лопухов. Я обнимаю ее и тихо говорю:

– Ничего, милая, на десятом уровне прекрасные психологи. Они проведут Алику пару сеансов гипноза, и он забудет об этой книжке. Ты ни в чем не виновата, потому что невозможно все на свете предсказать.

Полюшка трогательно всхлипывает мне в плечо, а я крепко ее обнимаю. Мне страшно, что ураганный порыв вырвет ее из моих рук и унесет, как зонтик. Алик задержал ее здесь так надолго, что я опять начал верить в свою глупую фантазию, которая возникала всякий раз, когда Полюшка была дома. Я все время твердил себе: «Она уже так стара, на этот раз она точно не уедет». Но сейчас меня заполняет чувство пустоты. Я отчего-то уверен, что мой Ветерок скоро улетит, и я больше ее не увижу.

Глава 10

Финард. НИЦ

Отделенный мир,

Аморанов архипелаг, о-в Промышленный,

13 кления 1025 г. эры гедонизма

– Вот любопытно, куда нас определят работать? – рассуждал вслух Тю-тю, разглядывая через окно огни Аморанова моста, отраженные в темных водах моря.

Звезд на ночном небе видно не было. Все заволокло смогом от заводских выхлопов. Он поднимался над островом оранжевым ореолом, созданным многочисленными вывесками и указателями.

– Ты бы какое производство предпочел? – не унимался гедоскет. – Лично я бы хотел водить поезда. Но тут, насколько я знаю, половина электричек на автономном управлении. Поэтому думаю попроситься на подъемный кран. Буду грузить готовую продукцию на конвейеры или на склады. А ты?

– Н-не знаю, – соврал я, нервно сжимая доктора Пухи. – Как получится.

Неужели его не спрашивали в полицейском участке, где он хочет работать? Я думал, это определяют заранее. Он ведь тоже из первой категории и имеет право выбора.

Чем ближе мы подъезжали к Промышленному острову, тем ярче становился неоновый пейзаж за окном. На этом клочке суши располагалось огромное количество заводов, и все то, что при дневном свете наверняка выглядело налепленными друг на друга кусками стали, стекла и бетона, ночью удивительно преображалось магией огней.

Именно здесь, подальше от материка, сгрудилась большая часть самых токсичных в мире производств, безопасную замену которым пока не нашли. К вопросу экологии Гедонис всегда подходил с особым трепетом. Вот почему машины с двигателями внутреннего сгорания заменили на электромобили, самокаты и велосипеды. А для дальних путешествий изобрели маглевы, о которых за последние шесть часов пути я узнал больше, чем за всю свою жизнь.

Вокруг была целая паутина подвесных дорог разных уровней. Товарные поезда, словно гусеницы шелкопряда, скользили во все стороны, перевозя готовые изделия на материк. Внизу, под монорельсами, толпились похожие на стадо коров грузовые фуры. Языки эскалаторных лент тянули за собой в глотки вагонов тысячи и тысячи коробок, ящиков и контейнеров. Огни семафоров перемигивались с красного на желтый и зеленый. Фары электровозов пробивали в дымке туннели света. Скелеты эстакад вихрились в разных направлениях, то сжимаясь в белые кольца, то выпрямляясь, как фараоновы змеи из глюконата кальция. Я еще нигде не видел такой густой сети подвесных и наземных дорог, и мне казалось, что я попал в фантастический мир или в гигантское паучье гнездо.

– Ну и шумиха тут, – поморщился Тю-тю. – А чем это пахнет? Жженая резина?

Снаружи, и правда, было шумно от нестихающего гула заводов и грохота поездов, и, несмотря на кондиционирование воздуха, в вагоне воняло смесью токсичных выхлопов. По территориям производств гуляли воронки света от прожекторов, то и дело звучали сигналы из громкоговорителей.

– Прямо как блохи, – сказал гедоскет, наклонившись к окну и разглядывая людей в коричневой форме охраны и работников в ярко-красной одежде.

– Кто? – удивился я.

– Блохи, говорю. На блох похоже. Бегают все, суетятся, будто на них лекарство от блох попшикали. Я еще нигде не видал такой суеты. Уже вечер, а ты погляди, какое там столпотворение. В жизни бы не подумал, что тут столько народу! Это сколько же в мире аморальцев? Я-то считал, у нас все благополучно.

– Ну, некоторые работают здесь добровольно, чтобы получить дополнительный уровень и возможность провести пенсию на Парадисе, – вспомнил я слова Орланда. – Это для них единственный выход.

– Это как же надо отчаяться? – поразился Тю-тю. – Ну ничего! Я уже здесь, а со мной моя исцеляющая Теория пирожка!

И он решительно выпрямился, ожидая, когда нас выпустят из вагонов.

Я, в отличие от него, уже знал, что не задержусь на Промышленном, а поеду дальше, сначала вдоль берега Аморанова моря, потом через межостровной мост на Новый век, и уже оттуда я попаду в один из научно-исследовательских центров, куда меня определил Глава Совета.

Мне не терпелось приступить к работе. Я весь извелся, пытаясь предположить, на каком уровне находится проект «Антидеменция» и насколько я смогу приблизить его к завершению. Болтовня Тю-тю помогала отвлечься от нервных мыслей, и мне было немного жаль, что вскоре я снова останусь один.

Вскоре маглев затормозил, и угрюмый конвоир стал называть имена людей, которых просили пройти к выходу. Тю-тю оживился, навострил уши. Но его не назвали ни на первой станции, ни на второй, ни даже на третьей.

Люди выходили, спускались по лестницам и эскалаторам вниз, где их ждали машины и охранники, а мы с гедоскетом продолжали ехать все дальше и дальше без остановок.

– Молодой человек! – окликнул Тю-тю конвоира, цвет кожи которого почти сливался с темно-коричневой формой. – По-моему нас двоих тут забыли и везут куда-то в локомотивное депо!

– Так у вас распределение на Новый век, – отмахнулся тот, зевая. – До него отсюда еще далеко. Только утром прибудете. Но зато там экология получше. – И он вышел в тамбур.

– Экак! – удивленно крякнул Тю-тю. – А с чего вдруг такая привилегия только нам двоим? Это, наверное, потому что я уже старый, а ты – поздний ребенок? Интересно, там хоть будет, кому рассказывать мою Теорию пирожка?

Не дождавшись ответа, Тю-тю вздохнул и снова уставился в окно. Я подписал договор о неразглашении и боялся сболтнуть лишнего, поэтому молчал. Но, возможно, гедоскет был прав: стариков и поздних детей отправляли на Новый век потому, что это две самые уязвимые категории населения, для которых экология Промышленного могла стать фатальной.

Кстати, о слабом здоровье – я уже чувствовал все прелести акклиматизации: ломоту в теле, жар, головную боль. Пытаясь как-то справиться с этим, я задремал под болтовню Тю-тю, а проснулся уже на Новом веке, когда мы подъезжали к станции.

– Счастливого утра! – Гедоскет кивнул на окно, за которым виднелся разлинованный дождем серый рассвет. – Тот темнокожий парнишка сказал, что нас скоро высадят и отвезут в место назначения. Вот интересно только куда? Неужели картошку копать или собирать кукурузу? Она как раз должна была поспеть.

– Ч-чего? – не понял я спросонья.

– Да ты глянь! – Тю-тю снова кивнул в сторону окна. Он был сильно взволнован, и слова валили из него беспрестанным потоком, как слоновья паста из контейнера, в котором смешали дрожжи и теплую воду с моющим средством и перекисью водорода. – Тут же одна сплошная степь – поля, и поля, и поля кругом. Ни единого деревца! Одна сухая трава да вон горы вдалеке. И уже давно так. С тех пор как я проснулся. А все дороги какие-то красные. Я уж не знаю, из чего они сделаны, может, гравийные, а может, тут от природы такая почва. Глина, допустим. Вот скажи мне, чем можно заниматься в таком месте, кроме как где-нибудь в поле работать? – Он наконец замолчал и вздохнул, но тут же снова затараторил. – Уж лучше бы меня оставили на Промышленном. Там хоть народу полно, жизнь кипит. Там бы моя теория нашла много последователей. А тут кому я буду ее рассказывать? Картофельным жукам? Хотя и я возделанного поля ни одного не видел до сих пор. Безобразие какое-то. Если под сельское хозяйство не используют, почему деревьев не насажали? На материке каждый свободный клочок занят деревом, а тут столько бесхозной земли. А потом еще жалуются, что экология на островах плохая.

Я уже собирался ответить, что дело, должно быть, в близости заводов и их выхлопах, но за меня это сделал конвоир. Он подошел к нам и вручил ярко-красные дождевики из толстой пленки.

– Надевайте. И смотрите, чтобы в лицо ничего не попало. Дожди тут кислотные идут, вот деревья и гибнут. На севере когда-то смешанный лес был, а теперь мы его называем кладбищем скелетов. Там только стволы и остались, и ни листочка. Одни ветки во все стороны торчат, да и те обломанные. Так себе зрелище, честно вам говорю. Лучше уж степь.

Когда я вышел из вагона, мне показалось, что металлическая решетка под ногами плывет. В лицо бил неожиданно зябкий ветер, и даже плотный дождевик не спасал от потоков ливня, в который внезапно превратилась морось. Воздух пах чем-то кислым с неприятным душком вроде того, что дает свободная масляная кислота.

Эскалаторов на этой станции, увы, не оказалось, только старая шаткая лестница, местами такая же красная от ржавчины, как и дорога, и автомобиль, залепленный бурой грязью до верха стекол, который ждал нас внизу. Сиденья в нем тоже были замызганные донельзя, и мы с Тю-тю даже не подумали снимать дождевики, чтобы не промочить обивку.

Я чувствовал ломоту в теле, было жарко, меня подташнивало, и я все еще как будто ехал.

Конвоира к нам не приставили, да и куда бежать? В сорняковое поле под кислотным дождем? По-моему, тут даже саранча не водилась.

Молчаливый шофер, который на все вопросы взволнованного Тю-тю мрачно отвечал: «Вам знать не положено», долго вез нас в сторону гор. Он прочертил себе в грязи лобового стекла арочное окошко единственным дворником, а нам ничего не оставалось, кроме как дожидаться конца пути, чтобы хоть что-то рассмотреть.

Дорога была просто жуткая – вся в рытвинах и кочках. Меня так сильно укачивало, что водителю пришлось два раза останавливаться, когда я совсем зеленел и рисковал испачкать без того грязный салон содержимым своего желудка. Мои ботинки мгновенно покрыла красная грязь, и в попытке очистить их сухой травой я только нацеплял репьев, которые Тю-тю благодушно отдирал от моих штанин до конца пути. Он, казалось, даже рад был этому занятию. В конце концов Тю-тю слепил из них здоровенный липучий снежок и стал катать его по лысине, уверяя, что это способствует притоку крови к коже и освежению мыслей.

К тому времени как мы доехали, я уже был пуст, словно выпотрошенная сельдь, обладал примерно той же степенью синевы кожи, выпученностью глаз и способностью подавать признаки жизни. Все это поведал мне Тю-тю, много знавший не только о поездах, но и о рыбе.

Автомобиль остановился возле подъездной дорожки, по бокам от которой мы наконец-то увидели деревья. Это были орехи, насколько я мог судить. Довольно высокие, со светлыми мощными стволами и раскидистыми ветвями, но абсолютно мертвые. На них не было ни листочка, хотя осень еще только началась и не пришло время для морозов, которые заставили бы листву осыпаться.

Я сразу предположил, что это рукотворный парк. Должно быть, орехи посадили здесь для защиты НИЦ и какое-то время поддерживали в них жизнь, сумели вырастить довольно большими, несмотря на кислотные дожди. Но потом или бросили ухаживать за ними, или что-то случилось.

– Добро пожаловать в научно-исследовательский институт Нового века! – крикнула бегущая к нам по подъездной дорожке смуглая женщина с черными волосами, завитыми в мелкие колечки. У нее была фигура-колба – длинный узкий верх и широкий массивный низ. Даже при моем невысоком – метр шестьдесят пять – росте она едва доставала мне макушкой до груди. Это я мог сказать наверняка, потому что женщина не рассчитала скорость и влетела прямо в меня.

– Финард Топольски! – радостно выдохнула она, всплеснув руками. – Добро пожаловать еще раз! Мы вас заждались! Меня зовут Ути-мора. Я вам сейчас все покажу.

Тю-тю она игнорировала, будто он был не человеком в таком же красном дождевике, а одним из тех мертвых деревьев, что стояли по бокам от подъездной дорожки.

– Следуйте за мной скорее! Этот ужасный дождь теперь до вечера зарядил. Хорошо хоть ветер утих. В прошлый раз у нас два дерева сломало. Пробило крышу в левом флигеле. Пришлось опять заказывать с Промышленного стройматериалы, а это всегда такая морока…

– А почему вы их не выкорчуете? – удивился Тю-тю, все еще поигрывавший своим репьевым мячом. – Какой толк в этом сухостое? Да еще и в таком опасном.

Ути-мора не обратила на него внимания и посеменила обратно к зданию, из которого вышла нас встречать. Мы с гедоскетом последовали за ней. Он – с большим интересом. Я – со странной тревогой.

– Это похоже на древний храм! – поделился со мной наблюдениями Тю-тю, когда мы подошли к крыльцу и посмотрели снизу вверх на фасад из желтого кирпича с красным обрамлением. – Причем на заброшенный. Ты не находишь?

Я молча кивнул.

Здание было трехэтажное, явно старинное, с четырьмя квадратными колоннами у входа, множеством окон разных форм и размеров, среди которых встречались и узкие, и широкие, и круглые, и даже в виде четырехлистного клевера. При этом часть из них была забита досками или заложена, в стенах виднелись толстые трещины, которые я сперва принял за остатки высохшего плюща. От главного здания расходились симметричными полукругами похожие на крылья флигели, и они тоже выглядели нежилыми. Трудно было поверить, что в этом аварийном здании кто-то обитал. Казалось, Ути-мора – призрачный фантом, и если она сейчас исчезнет за дверью, то мы уже никогда ее не увидим.

– Ну что же вы там мокнете? – обернулась она, стоя на крыльце. – Заходите скорее!

– Пойдем, – вздохнул Тю-тю, наконец-то выбросив свой репьевой мяч и подтолкнув меня к двери. – Что-то я сомневаюсь, что найду тут адептов для Теории пирожка. Это место не выглядит так, будто здесь работает полно народу.

– Вообще-то нас тут достаточно, – наконец-то признала его существование Ути-мора, и в ее голосе я услышал раздражение. – Да, это правда, здание старое. Часть флигелей находится в аварийном состоянии. Но не нужно беспокоиться об этом! Та зона, которой мы пользуемся, полностью обустроена и безопасна. И ее более чем достаточно.

Мы прошли насквозь просторное фойе в бело-голубых тонах и оказались в окруженном стенами с четырех сторон внутреннем дворике, где вокруг пустого фонтана стояла пара скамеек.

– Жилые комнаты находятся в этом корпусе, – сообщила мне Ути-мора, когда мы вошли в следующее здание. – Это самая новая постройка. Вообще у этого НИЦ богатая история. Раньше здесь был медицинский центр для местных, которые жили тут до принятия закона об Аморановых островах. Я имею в виду до того, как было решено использовать эти земли для нужд промышленности. Если проехать на запад еще километров пять, можно увидеть заброшенный городок Перенваль, к которому этот центр относился в то время. Он тогда был столицей области. Потом, когда людей переселили, Перенваль стал научным городком при Промышленном. И лет двадцать вот этот комплекс зданий служил научно-исследовательским центром. Здесь разрабатывали новейшие фильтры для заводов, сельскохозяйственные удобрения, даже лекарства. Потом экология стала ухудшаться, народ разъехался, здание начало рушиться, а на его ремонт ресурсов почти не выделяют. Так что обходимся тем, что есть.

– А в чем тогда смысл продолжать тут работать? – удивился Тю-тю. – Это же глупость какая-то – оставаться в полузаброшенном здании, которое давно не ремонтируют, да еще рядом с мертвым городом. Неужели нельзя проводить исследования в более подходящем месте?

Ути-мора промолчала. Я был уверен, что она тоже подписала договор о неразглашении. Это место, действительно, не особо годилось для исследований, и ему легко можно было найти замену в виде современного легкодоступного научного центра. Но только здесь, в этой глуши, среди мертвых деревьев и внутри мертвого здания, можно было безопасно исследовать то, о чем Орланд не мог даже заикаться перед говорящими, – деменцию.

В коридорах жилого корпуса нас окутала разбавленная эхом тишина. За окнами стоял туман, сквозь который слабо пробивалось солнце. Отовсюду едко пахло хлоркой. Ути-мора сказала, что это здание самое новое из всех, но и здесь я заметил трещины на плитке, темные пятна земляных разводов под горшечными деревьями, пыльные лампы на потолке, поломанные пластинки жалюзи, поцарапанные панели, отпечатки подошв на дверях, как будто их открывали пинками.

Я брел по коридорам, словно в туманном сне, и до последнего был уверен, что тут никто не живет, но неожиданно навстречу нам попались двое мужчин в зеленой форме. Уставшие, потрепанные, с одинаково мрачными лицами. Увидев меня, они на пару секунд ожили и рассыпались в радостных приветствиях.

– Гараш! – воскликнула Ути-мора. – Ты мне как раз был нужен. Объясни нашему новому работнику, где его комната и в чем состоят его обязанности. – При этом она махнула рукой на Тю-тю. – Это тот самый. Нас о нем предупредили в телеграмме, помнишь?

Гараш – заросший густой щетиной мужчина средних лет – кивнул.

– А кем я тут буду работать? – оживился Тю-тю. – Может, водителем?

Гараш ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы.

– Ага, водителем. Только водить будешь тележку с чистящими средствами и швабру.

– Вон оно что! – ничуть не расстроился гедоскет. – Значит, уборщиком буду! Ну, это дело привычное.

Гараш повел его в противоположную сторону, а мы с Ути-морой отправились к комнате, которую приготовили для меня и в которой уже жил один из исследователей – некий Валикур.

– Валик просто солнышко, – с улыбкой сказала про него Ути-мора. – Мы, разумеется, знаем, что вы большой индивидуалист, но у нас не так много комнат, в которых… достойные условия для жизни. И потом, Валик поможет вам сориентироваться в первое время. Он пока на смене, поэтому вы осваивайтесь, отдохните. Завтрак через час. Я покажу вам столовую.

– А м-могу я его пропустить? – спросил я. – Меня мотает после дороги. Думаю, это акклиматизация. В меня сейчас все равно еда не полезет из-за тошноты.

– О, конечно-конечно! Отдыхайте!

В комнате, в отличие от остального корпуса, мне понравилось. Здесь был шкаф с жалюзийными дверцами, почти как у меня дома. Слева от кровати стояла тумба с будильником. Одну из стен целиком занимал восковой плющ с толстыми блестящими листьями в пятнах от побелки. Моя половина комнаты казалась угрюмой и необжитой. Зато над кроватью Валикура висело десятка два странных круглых штуковин с перьями.

Я присел на кровать, рядом с которой стоял одинокий чемодан с набором вещей нулевого уровня. Посадил зайца в изголовье и прилег, не чувствуя в себе сил даже на душ. Так и уснул в одежде, а проснулся уже вечером, когда в лицо мне ударил яркий свет люминесцентных ламп.

В висках гудело и противно пищало.

«Это от лампочек, или у меня в голове такой звук?»

– О! Соседай! Проснулся! – Надо мной нависло участливое лицо темнокожего парня с длинными, как весла, руками и дредами по пояс. – А я как раз причапал тебя проверять. Меня Валикур зовут. Можно просто Валик. Я твой соседай. С утра за тобой приглядываю. Считай уже зазнакомились.

Он был одет в зеленые брюки с желтыми полосками, похожие на слившихся в поцелуе гусениц, и шерстяной свитер с двумя болтающимися на груди косичками.

– Финард, – промямлил я, с трудом садясь.

Со лба упала сложенная вчетверо тканевая салфетка и шлепнулась мне на колени. Валикур подхватил ее, плюхнул в желтый тазик с водой и опять водрузил мне на лоб.

– Ничего-ничего. – Он добродушно похлопал меня по плечу. – Это от перемены поясов тебя так размазюкало. Скоро пройдет. Он протянул мне круглую таблетку в упаковке. – Клюй. Колесико от температуры.

Я выпил лекарство, и постепенно мне полегчало настолько, что я смог смыть с себя пот. Валикур – добрая душа – сам разложил в шкафу мои новые вещи и принес ужин прямо в комнату. Каша была премерзкая, но я проглотил ее без капризов и улегся пораньше спать.

Около пяти утра, судя по подсвеченному циферблату будильника, меня разбудил странный шум. Я сначала думал, что мне мерещится спросонья, но шум не стихал. Я приподнялся на кровати.

За спинкой было большое окно, за которым виднелись в утреннем тумане огоньки монорельсов, фонари и стерильно-белые прямоугольники света из окон соседнего флигеля. На стекле было много пыли, однородную текстуру которой подпортили дождевые подтеки. Наверное, поэтому мне померещилась электричка «Последнего пути». Она проехала по эстакаде, подходившей вплотную к зданию, и скрылась в темноте.

«Это, должно быть, поезд, на котором сюда доставляют еду и необходимые вещи», – спросонья подумал я.

Логика трепыхалась, пытаясь выяснить, померещились мне цветочные узоры или нет. И почему нас с Тю-тю привезли в НИЦ на автомобиле, если прямо к зданию подходит эстакада. Но думать об этом не было сил. Я все еще чувствовал жар, поэтому выпил воды и снова уснул, твердо решив выздороветь до завтрашнего утра, чтобы как можно скорее приступить к работе.

Орланд подарил мне великолепный шанс решить проблему, к которой я раньше даже приблизиться не мог. Ради этого он пошел против говорящих, а значит, против самих богов. И я не собирался его подводить.

Глава 11

Орланд. Розовый вихрь

Отделенный мир, Западный Гедон, г. Тизой,

12 кления 1025 г. эры гедонизма

Эйна Вишня, по обыкновению, ворвалась в мою жизнь розовым вихрем с запахом карамели и какао. В приемной она подхватила Эванса и протанцевала с ним через весь кабинет. Мой друг, надо отдать ему должное, нисколько не растерялся, и, хотя он мало смыслил в сальсе, вел свою низенькую партнершу со всем изяществом бывалого ловеласа. Я взирал на них, сидя в кресле с мрачным унылым видом, как это полагается в кругу самых близких друзей.

– Синаденчик, есть что-нибудь пожевать? – весело спросила Вишня. – Я прямо со студии сюда. Не успела ничего перекусить.

– Сию секунду, госпожа, я уже все приготовил, – грациозно поклонился Эванс и ушел за какао с пирожными.

Вишня плюхнулась на один из диванов. Она искрилась энергией и не могла усидеть на месте. Ее ноги в белых босоножках на высоких каблуках легонько постукивали об пол, вторя воображаемой мелодии, на румяном лице играла полуулыбка, и вся она была – яркий розовый сгусток радости. Я невольно залюбовался ей, чувствуя прилив тепла к правой руке. У Эйны и Эванса было кое-что общее, помимо первой буквы имени, кучи поклонников и близкой дружбы со мной: они обладали особого рода магнетизмом, потому что умели подпитывать окружающих своим настроением. Эдакие люди-батарейки.

Но, в отличие от Эванса, Вишня без зазрения совести нарушала все мои планы, рабочие графики, порядок в моем доме, мое чувство контроля, даже мои мысли. И мне это, откровенно говоря, нравилось. Разумеется, в безопасных пределах, ведь, говоря словами Финарда Топольски, любое лекарство в превышенной дозировке есть яд. Но порой капелька отравы из клыков симпатичной змеи может быть и полезной. Эйна встряхивала меня, словно я был многослойным коктейлем, а она – кубиками льда. Освежающими, будоражащими, на время превращавшими ровно уложенные слои моего сознания в веселый хаос.

– Что такого случилось, что ты вот так открыто позвал меня на работу? – спросила она, внимательно изучая меня. Красные линзы были явно больше настоящего размера ее радужек, и это создавало странный эффект, одновременно делая взгляд Вишни кровожадным и по-детски наивным. – Видимо, что-то совсем срочное?

Я пересел на синий кожаный диван напротив нее.

– Технически я собирался обсудить с тобой проблему нулевого уровня, которую мы недавно поднимали на собрании Совета, но начнем с вопроса поважнее.

Эванс прикатил столик с чаем и какао, подмигнул нам и скрылся в приемной с загадочным видом.

– С Синаденчиком что-то не так, – заметила Вишня. – Либо он опять выставлял себя голышом в музее, либо…

– Что значит выставлял себя голышом в музее? – Я от удивления не донес чашку до рта.

– Упс! – хохотнула Эйна. – Так ты не знал? Похоже, он так чисто сработал, что никто ничего не заметил. В общем, он недавно покрасил себя бронзовой краской, взял в руки копье и пару часов изображал статую древнего воина на выставке. Как ты понимаешь, абсолютно голого. Потом он мне рассказывал, что люди очень восхищались проработкой анатомических подробностей.

Я снял очки без диоптрий, которые носил только для образа, и откинулся на спинку дивана в изнеможении.

– Да, оставаться единственным оплотом здравомыслия в этом мирке сумасшедших – дело нелегкое. – Вишня потянулась ко мне через столик и ободряюще похлопала по колену, невольно вызывая волну мурашек. – Но я все еще не теряю надежды на то, что ты однажды научишься веселиться.

– Даже думать не хочу о том, какую выходку он устроил на этот раз, – вздохнул я.

– Расслабься, это вряд ли что-то ужасное, – пожала плечами Эйна, отхлебнув какао с пенкой. – По крайней мере, не настолько ужасное, чтобы говорить о нем прямо сейчас. Синаденчик, конечно, та еще проблемка, но он ни в какое сравнение не идет с моим Аликом. Вот на кого вообще управы нет. И, кстати, это он подал Эви идею побыть музейным экспонатом. У Алика не голова, а генератор экстремальных развлечений.

– Вот как раз о нем я и хотел с тобой поговорить, – произнес я, бесшумно ставя чашку на блюдце. – Ты ведь уже знаешь, что Финард Топольски сам сдался полиции? Ал-рэй попросил меня отправить его на Аморановы острова вслед за ним. Он хочет лично проследить за Финардом на случай, если тот все еще остается целью Конгломерата.

Глаза Эйны расширились. Она запихнула в рот остатки карамельного пончика, растворила его во рту большим глотком какао, задумчиво проглотила.

– Откажи ему. – Ее голос звучал предельно серьезно. – Наш пострел, конечно, любит всегда быть на передовой, но ему не стоит ехать на Аморановы острова. Куда угодно, только не туда. Сам знаешь, с чем он там может столкнуться.

– Думаешь, его сознание даст брешь, когда он увидит все вживую?

Эйна нахмурилась, откинувшись на спинку дивана и скрестив руки на груди.

– Я хорошо контролирую его сознание. Ты знаешь, он моя самая любимая игрушка. Я тщательно заблокировала все лишнее, так что он не должен отреагировать остро, но…

– Но? – напрягся я.

Вишня вздохнула.

– Прямо сейчас рисковать не стоит. Последняя маска была очень глубокой, иначе нас бы раскусили. После таких внушений требуется время, чтобы понять, вероятно, есть ли побочные эффекты, и скорректировать их. Когда перестраиваешь подсознание, что-то может вылезти уже после снятия маски, и это становится заметно не сразу, а через пару дней. А иногда оно всплывает через пару трион, а то и палеев. Мне надо находиться рядом с Аликом, чтобы это вовремя исправить, а я на Аморановы острова не поеду точно. – Эйна внимательно посмотрела на меня. – Ты ведь уже это знал, да? Конечно, ты знал. Получается, ты по какой-то причине не можешь ему отказать?

Я молча кивнул.

– Его родной дедушка Максий Кедр недавно приехал… точнее, пришел в столицу. И в первый же день умудрился нарушить закон и попасть на Аморановы острова. Ал-рэй узнал об этом и попросил меня отправить Максия в то же место, куда повезли Финарда, чтобы можно было присматривать за ними обоими. Вам все равно нужно было отсидеться какое-то время после миссии, так что…

– Ты это несерьезно! – воскликнула Эйна, подавшись вперед. На ее лице за секунду отразилась целая палитра эмоций от ужаса до озарения. – Так вот почему он был такой странный… Я видела, что он ведет себя необычно, но решила не трогать его до коррекции. Думала, это из-за маски… А давно он приехал? Его дед? И зачем? В гости к Алику?

Я коротко пересказал Эйне все, что знал, и по ее лицу понял, что хорошего ждать не стоит.

– У него бабушка там умерла, – мрачно сообщила Вишня. – На Аморановых островах. Это стало для него большой травмой. С дедом, насколько я знаю, он никогда не ладил, но его чувство ответственности просто не даст ему пустить все на самотек. И я не смогу переубедить его, не затронув гипнозом глубокие пласты. А это будет уже полное переписывание. У Алика может случиться сдвиг сознания, тем более после маски. Я на такое не пойду. Только не с ним.

– Вот поэтому я и позвал тебя, – кивнул я. – Он очень упрямый, так что я даже не надеялся его отговорить. Просто хотел попросить тебя оценить риски. Мы не сможем отправить на острова всю команду. Ему придется поехать одному, чтобы не привлекать лишнего внимания. Если Финард все еще остается частью плана Конгломерата, мы должны это знать. Ал-рэй отлично подходит для подобной работы. Тем более, ты сказала, что Топольски может быть нестабилен.

– Как ты вообще допустил, что белобрысого отправили на отработки? – неожиданно вспылила Эйна. – Я даже коррекцию ему провести не успела! И как ты можешь при этом быть таким спокойным? О, дай угадаю. У тебя, как обычно, все идет строго по твоему идеальному плану, даже если ты не знаешь, в чем он состоит.

– Все всегда ведет к лучшему, – улыбнулся я. – И потом, я ничего не успел предпринять. Меня поставили перед фактом, поэтому я лишь успел минимизировать последствия.

– Пара прочищенных моими девочками мозгов, и все было бы улажено! – фыркнула Вишня.

– Пара тысяч, если уж на то пошло, – парировал я. – Финард – известная личность, тебе ли не знать. Слухи распространились со скоростью падающих звезд. К тому моменту, как меня оповестили, все уже стояли на ушах.

Эйна с минуту сверлила меня рубиновыми глазами, пока я спокойно допивал мятный чай.

– Ненавижу в тебе эту черту, – поморщилась она. – Серьезно, ненавижу. То ли мне противна твоя самоуверенность, то ли я завидую твоей непробиваемости. Мы только что лишились лучшего в мире токсиколога! А тебе все нипочем!

Теперь уже я внимательно посмотрел на Вишню. Она очень уж сильно нервничала. Но из-за чего? Из-за Ал-рэя? Или из-за того, что ее планы нарушились? Явно ведь не из-за самого Финарда Топольски?

– Насколько я знаю, в последнем конкурсе его обошел Магнолий, значит, у нас уже есть достойная замена, – заметил я. – А если Финард нужен был Конгломерату для каких-то манипуляций с наркотиком, то твой гипноз отрезал им эту возможность. Теперь Топольски потерял уровень, и после отработок еще долгое время не сможет заниматься наукой, а его здоровье не позволит Конгломерату просто накачать его наркотиком, чтобы восстановить удольмер. Так что Финард фактически выбыл из игры, но Ал-рэй прав, мы все равно должны за ним присмотреть.

– Ты серьезно сравниваешь гениального токсиколога с каким-то посредственным парнем, которому удалось выиграть только потому, что к нему перешла вся команда Топольски? – раздраженно бросила Эйна.

Я нахмурился, чего обычно себе не позволял.

– Что это с тобой? На тебя не похоже – злиться из-за такого.

– Не знаю, – буркнула Вишня. – Наверное, конец цикла скоро. Зайду в аптеку по пути домой. Эти скачки гормонов – такая гадость! Хорошо хоть медицина позволяет с этим справляться. Но лично я считаю, что пять таблеток в месяц – это слишком мало! Женщинам нужно хотя бы семь!

И все-таки что-то с ней было не так. Эйна выглядела растерянной и раздраженной. Неужели ее действительно так тревожила судьба токсикологии?

– В любом случае Финард не смог бы работать долго, – попытался я ее приободрить. – Он ведь поздний ребенок, его здоровье изначально…

– О, прекрасно! – воскликнула Вишня, подскочив. – Если это все, то я пойду!

Я быстро встал и взял ее за руку.

– Прости, мне стоило быть деликатней.

«Хотя я и понятия не имею, в чем виноват».

Эйна со вздохом вернулась на диван.

– Нет, Орли, это со мной что-то не так. Просто у меня много глупых мыслей из-за одного пещерного червяка. Давай вернемся к делу. Ты хочешь, чтобы я внушила Алику новую маску? В ближайшее время – не вариант. Я уже объяснила, почему. И потом, к любой маске мы сначала долго готовимся. Пока ее сделаем, Топольски уже вернется обратно.

– Ал-рэй это знает, – кивнул я. – Он сказал, что вполне обойдется своими силами. Он сам выбрал роль и обещал сыграть максимально реалистично.

– И что за роль?

– Преступник на отработках.

Эйна фыркнула, потом рассмеялась, и волна холода на моей правой руке наконец-то сменилась теплом.

– Дорвался наконец-то до легенды своей мечты! – веселилась Вишня. – О, тут я даже поспорить не могу. В роли преступника он будет просто как влитой. Алик всегда лучше всего играет отморозков. Но все-таки Аморановы острова – это опасная зона для его психики. Ты сам знаешь, почему. Тут мне легко держать его под контролем, но там меня рядом не будет. Если побочки все-таки есть, блокировка может слететь…

Она явно переживала, покусывая пухлую губу, чуть хмурясь и водя ногтем по ободку бокала.

– Дай мне еще день. Один день, ладно? Я должна убедиться, что внушение не дало трещину. На один день я сумею его задержать. Проверю и подлатаю все, что смогу.

– Хорошо, – кивнул я. – Нам в любом случае понадобится время на создание новой легенды.

Вишня изящным жестом вскинула левую руку и взглянула на золотые часики.

– Так, все, мне пора бежать на встречу, – произнесла она, допив какао и захватив с собой шоколадный кекс. – У меня еще куча дел на сегодня. Время коллекционировать грязные людские секретики.

– Я не сказал тебе о собрании Совета, – попытался было я ее остановить, но было уже поздно.

– Пусть Синаденчик пришлет мне распечатку, я просмотрю в свободное время, ладушки?

И неудержимый розовый вихрь, цокая каблуками, скрылся за дверью.

Все еще улыбаясь, я взглянул на часы. До обеденного перерыва оставалось пять минут. Я подошел к зеркалу, взглянул на шею и увидел, что удовольствие за утро упало на половину деления. Да, день был сложный. Но прежде чем заняться восстановлением уровня, я все-таки решил узнать, что там припрятал для меня Эванс.

Я нажал кнопку вызова, но любитель голых инсталляций явился с небольшим запозданием. Наверняка провожал Эйну, которая решила протанцевать с ним к выходу.

– Ты опять что-то натворил? – спросил я, ослабляя галстук.

– Нет, Ваше Величество, у меня для вас новости, – ответил Эванс, снимая парик и закатывая рукава, прежде чем взять карамельный пончик, оставленный Эйной. Она действительно заставила моего секретаря танцевать, так что он слегка запыхался, и его каштановые волосы местами прилипли ко лбу. – С утра пришла телеграмма от говорящих. Тебе принести или рассказать о содержании коротко?

– Давай коротко, иначе мне не хватит времени на восстановление.

– Главная говорящая переживает, что в последнее время у вас с ней много разногласий насчет того, в каком направлении должен развиваться Гедонис. – К счастью, о важных делах Эванс говорил нормальным человеческим языком. – Якобы из-за того, что Священные земли остаются на прежнем уровне развития, а наш мир так далеко уходит вперед с каждым годом, разрыв мировоззрений становится все сильнее. Многие наши просьбы и предложения говорящим абсолютно непонятны. И поэтому Ирида хочет отправить одного из своих людей сюда, к нам. Чтобы он пожил тут, так сказать, проникся атмосферой, а ты ввел его в курс наших дел.

Прочитав шок на моем лице, Эванс добавил:

– Нет, я не шучу. У меня не настолько плохое чувство юмора.

Я и так знал, что он не шутит, но все равно был ошеломлен.

– Что-то очень серьезное произошло, раз они решили отправить сюда говорящего, – мрачно констатировал я. – Возможно, под меня кто-то копает. И серьезно.

– Экскаватором, полагаю, – согласился Эванс. – Говорящие в прошлом крайне редко покидали Священные земли. Если они решились на такое, тому действительно есть повод. Если ты спросишь мое мнение, лично я предполагаю, что их смутил твой запрос на создание спутников.

Я тяжело вздохнул, снял очки, помассировал переносицу. Удольмер снова стал холодным.

– Думаешь, они хотят понять, не проворачиваю ли я что-нибудь богохульное за их спинами? Но Раций, по идее, должен был им сообщить о таком. Не зря же они говорящие. Можешь аккуратно узнать у знакомых историков, какие события в прошлом послужили поводом для выхода говорящих за пределы Священных земель?

– Я уже это сделал, – бодро заявил Эванс. – Я, знаешь ли, с самого утра этим занимался. Уже побеседовал кое с кем из своего круга. Было всего два случая. В первый раз это произошло, когда Раций предупредил говорящих о риске нежелательного кровосмешения. Тогда они стали искать супругов в более далеких городах, которые потом тоже стали частью Священных земель. Во второй раз это было паломничество к Болотам Кулливар через Море сорока островов. Тогда бог сообщил говорящим, что в болотах образовался новый, менее токсичный вид вещества, который могут использовать в качестве награды обычные люди, накопившие много счастья.

– Раций для талаников! – осознал я.

– Именно! – Эванс лучезарно улыбнулся. – До этого паломничества бог не раздавал дары никому, кроме говорящих, он только следил за нашим уровнем. Таланики создали новую эпоху. Так что либо говорящие действительно решили проследить за тобой лично, что довольно абсурдно, учитывая, что твой Раций – живая радиоточка, которая и так им все передает… Либо…

– Может начаться эпоха биоников, – выдохнул я, поднимаясь на ноги от волнения. – Возможно, они действительно хотят убедиться, что новый вид устройств улучшит жизнь людей и осчастливит очень многих. Для этого они и отправляют к нам своего посланника!

– Рикарда будет в восторге! – хлопнул в ладоши Эванс. – Я почти уверен, что она заберется от радости на стол и начнет отплясывать прямо на нем, гремя своими цепями. Либо будет так стучать по столешнице от избытка эмоций, что расколет ее пополам.

Меня самого обдало жаром от мысли о том, какие возможности откроет перед нами создание биоников. У людей с увечьями почти исчезнут ограничения. Медицина сделает огромный прыжок. Появится множество полезных устройств для разных уровней. Это была такая приятная мысль, что я даже не пытался отрезвить себя.

– Дай угадаю, у тебя сейчас мурашки, – улыбнулся Эванс.

Я улыбнулся в ответ.

– Мы должны сделать все, чтобы добиться создания биоников, – сказал я ему. – Это закроет огромную брешь на пути к утопии – целых семь процентов людей смогут улучшить качество жизни. Это почти десять миллионов. И это еще не говоря о косвенных плюсах, которые коснутся остального населения. Если говорящие готовы хотя бы рассмотреть такую возможность, мы должны сделать все, чтобы их убедить.

Эванс прикрыл глаза, сохраняя на лице блаженную улыбку.

– О, я буквально чувствую, как сквозь меня проходит веха новой истории.

– Заранее организуй экскурсию по заводу робототехники. Нужно будет максимально акцентировать внимание говорящего на…

– Я все организую, не волнуйся, – прервал меня мой секретарь, давая понять, что у него все под контролем. – А сейчас, Ваше Величество, у вас пир, а потом вас ждет опочивальня. Так что за сим я откланиваюсь.

Эванс был прав, новости новостями, но мне надо было привести себя в порядок и успокоиться перед второй половиной рабочего дня. Но это оказалось не так-то просто. Я был взбудоражен, напряжен и воодушевлен одновременно. Я всегда надеялся на лучшее, но все же не мог не предполагать, что говорящие, возможно, копают под меня. Я никогда не был из тех, кто старается верить строго в хорошее, чтобы не портить себе настроение. Оптимистам нельзя становиться политиками. Только реалистам.

К тому же с моей способностью я мог позволить себе временами думать о не слишком приятных вещах. Ведь я, в отличие от других людей, всегда мог восстановить свой уровень. Всего один обеденный перерыв, и мой удольмер снова будет полон. Ни Рикарда, ни кто-либо другой никогда не сможет составить мне в этом конкуренцию.

Глава 12

Финард. Кризис перестройки

Отделенный мир,

Аморанов архипелаг, о-в Новый век,

14 кления 1025 г. эры гедонизма

Около восьми утра, когда Валикур, трудившийся в ночную смену, еще не вернулся, в дверь постучали. Я уже давно встал и привел себя в порядок, поэтому пошел открывать без промедлений. Думал, за дверью будет Ути-мора, но там оказался Тю-тю в зеленой форме уборщика.

– Ну, как ты тут? – спросил он участливо. – Тебе уже лучше? Я еще вчера порывался зайти, но меня не пустили. Сказали, ты заболел и спишь. Ого! А комната у тебя роскошная! Впрочем, тебе же хуже. Я вот получил очень даже аскетичную и премного доволен. Только одежда мешается жутко. Я себе уже все тело ей натер. Пойдем завтракать? Тут столовая работает с восьми до десяти по утрам. А потом я пойду на уборку, а за тобой явится какой-то Гектор. Как я понял, он тут начальник, и ты будешь под его руководством работать.

Это заявление меня кольнуло.

«Еще посмотрим, кто тут под чьим руководством будет работать», – подумал я, хотя и прекрасно понимал ситуацию. Преступник без уровня не может быть руководителем. И после отработок мне предстоит подняться по меньшей мере до шестого, чтобы снова встать во главе исследовательской группы. А до того я буду вынужден трудиться в роли ассистента, помощника, а то и лаборанта.

– Пирожки мне в кишки! – Гедоскет упер руки в бока и нахмурился. – Ну зачем, скажи на милость, ты берешь с собой этого зайца?

– Д-доктор Пухи мой друг, – отрезал я. – Мы всегда вместе.

– Неисправимый вещист! – расстроился Тю-тю, махнув на меня рукой.

По пути в главный корпус он здоровался с каждым, кто встречался нам на пути, и я внезапно понял, что за то время, пока я болел, гедоскет уже вполне тут освоился. На первый взгляд, его не смущала ни заброшенность здания, ни антисанитария, ни странные запахи, ни явные нарушения ФГСОИ[21]. Но, как оказалось чуть позже, нервничал не я один.

– Слушай, – тихо сказал Тю-тю, когда мы оказались в туманном внутреннем дворике возле фонтана. – Ты, случайно, не просыпался этой ночью от шума поезда?

– Просыпался, – подтвердил я так же тихо.

– А ты видел, какой это был поезд?

Тю-тю выглядел неожиданно серьезным. Даже немного мрачным, и моя тревога выросла так же резко, как возникает черный столб при полимеризации п-нитроанилина.

– Я т-только слышал звук и видел огни на эстакаде, – зачем-то соврал я. – Когда посмотрел в окно, п-поезд уже проехал.

– Я толком не разглядел, потому что дождь шел, но, по-моему, это был локомотив «Последнего пути», – шепнул Тю-тю. – Не маглев, а континенталка старого типа. Такие теперь только в качестве городского транспорта используют. Междугородний-то почти весь на магнитки перевели.

– С чего вы взяли, что это был п-поезд «Последнего пути»? – напрягся я.

– Заметил цветочные узоры на кузове, – просто сказал гедоскет. – И окон там не было. Как ты думаешь, зачем сюда ездит труповозка, если тут давно нет медицинского центра?

– Н-ну…

– Я так понял, монорельс подходит почти вплотную к зданию, – не давал мне и слова вставить Тю-тю. – Эстакада в высоту где-то на уровне четвертого этажа, думаю, по переходу можно зайти в какое-то помещение наверху, в главном корпусе. Поезд приехал, постоял минут пять, а потом отправился дальше. Я как это увидел, до утра уснуть не мог, все гадал, что ж это такое. А утром начал всех подряд спрашивать. Другие уборщики говорят, что это для каких-то научных нужд центра, но для каких именно, они не знают. Остальные вообще меня игнорируют. Надеюсь, ты не заразишься от них этой болезнью? Как думаешь, что перевозят в этом поезде?

– Наверное, образцы, которые нужно держать в холоде, – предположил я. – Там же внутри морозильные ячейки. Если какие-то лекарства или материалы нужно доставить отсюда на материк или обратно, вагоны с холодильниками – хорошее решение.

– Ты так считаешь? – Во взгляде Тю-тю промелькнуло разочарование. – Ну вот. А я столько ломал голову, придумывая объяснения… Это все из-за вчерашних детективов. У моего соседа по комнате целая башня потрепанных книжек про похождения какого-то Кечонелли. Я всю ночь их читал из-за бессонницы. Так выспался, пока мы ехали сюда, что сна ни в одном глазу не было. Кстати, я книги очень уважаю. А библиотеки считаю одним из гениальнейших изобретений против вещизма. Только подумай, для того чтобы прочитать любую историю, ее совсем не обязательно держать у себя дома…

Тю-тю говорил и говорил, как живой радиоприемник, и я неожиданно для себя начал расслабляться, ощущая странный комфорт от его болтовни. Это было похоже на моменты, когда, сидя в своей комнате, я слышал папины шаги и ворчание из коридора, или когда тетя подпевала старинным песням на кухне, загоняя в духовку листы с булочками, пока я сидел за столом, читая учебники. Или когда мамин голос, записанный на кассетах, рассказывал о ходе эксперимента, а я в это время возился в лаборатории. Мне всегда казалось, что я создан для одиночества. Что окружающие люди – просто фоновый шум для моей работы. Но чем больше я смотрел на Тю-тю, тем яснее понимал, что мы с ним оба боялись на самом деле остаться одни. Вот почему я всюду носил с собой доктора Пухи, а Тю-тю постоянно искал, с кем бы поговорить.

– Ну, вот и столовая, – сообщил он, когда мы зашли в фойе главного корпуса и проследовали по гулкому первому этажу в том же направлении, что и еще несколько сотрудников. – Размером со стадион, а столов тут меньше, чем волос у меня на голове, скажи? – Тю-тю хищным взглядом окинул зал и воскликнул: – Вон там два места! Иди займи их, а я пойду что-нибудь нам принесу. Тут зевать некогда, пирожки и ореховую запеканку разбирают быстрее всего.

И он припустил вперед, оставив нас с Пухи у входа. В тот же миг два десятка сотрудников соскочили со своих мест и стали наперебой со мной знакомиться, просили расписаться на халатах, предлагали позавтракать с ними и возбужденно трясли перед моим лицом потрепанными выпусками научных журналов, где были опубликованы мои статьи.

Я был в ужасе. На материке никто себе такого не позволял.

– Ты для них целое событие, – сказал мне Тю-тю, когда ему наконец удалось отбить меня от любопытных и усадить за стол. – Народ здесь с ума сходит от скуки. Когда узнали, что ты к ним приедешь, весь НИЦ на уши встал. Но я так и не понял, чем они тут вообще занимаются.

«И вряд ли узнаете», – с волнением подумал я.

После завтрака за мной действительно пришел некто по имени Гектор Платан. Этот угрюмый, неухоженный мужчина с клочковатой бородой и нервными руками выглядел как во время страшного завала на работе: помятый, непричесанный, с налипшими на усы кусочками хлеба.

Он посмотрел на меня, потом на доктора Пухи в моих руках и сказал с явным разочарованием:

– М-да… И это лучший токсиколог Гедониса? У них там, видно, совсем специалисты перевелись. Ну пойдемте, покажу вам наш детский уголок.

Я почему-то не нашелся, что ответить. Обычно я сам неприкрыто грубил коллегам. Наверное, поэтому слова Гектора застали меня врасплох.

Так, в напряженном молчании, мы поднялись на третий этаж, где интерьер напоминал тот, что я видел на исторических фото нашего института, когда он еще был городской больницей. Крупная грязно-розовая плитка на полу с темными полосками стыков, шелушащиеся стены, беленые потолки в паутине, скрипучие двери по левой стороне коридора, сквозняк и вездесущий, разъедающий нос запах хлорки.

Гектор шел чуть впереди, заложив руки за спину, словно демонстрируя мне массивные часы и полумесяцы грязи под ногтями. Я нахмурился, крепче сжимая доктора Пухи, ощущая, как под пальцами перекатываются крупинки наполнителя. Разве ученому допустимо не следить за руками?

– Первые пару дней будете наблюдать за ходом экспериментов, – хрипло сказал Гектор, ковыряясь в кармане. – Вот инструкция, изучите, тут мало пунктов. Надеюсь, вашей гениальности хватит на то, чтобы анкеты подопытных заполнять?

Я развернул мятый листок в жирных пятнах и пробежался по нему глазами. «Замер пульса каждые десять минут, уровень потливости, вид дыхания…»

– Постойте, но это же… – Я невольно остановился, заставив Гектора обернуться ко мне. – Это ведь относится не к лабораторным крысам, кроликам или морским свинкам? Выходит, препарат уже прошел доклинические испытания? Это третья фаза исследований?

«На людях?»

Гектор невесело усмехнулся.

– Можно и так сказать. Мы сейчас корректируем дозировку по индивидуальным параметрам подопытных, ищем оптимальный уровень.

Мое сердце бешено забилось.

«Это означает, что препарат близок к завершению. Неужели здесь, в этом забытом богами НИЦ без нормального оборудования и лучших мировых специалистов действительно создали лекарство от деменции? Но Орланд же говорил, что разработка продвигается медленно, что…»

– Самое главное, – повернулся ко мне Гектор, стоя на пороге наблюдательной палаты, – не бойтесь судорог. Это нормальное явление. Мы называем его кризисом перестройки. Как только увидите намеки на критическое состояние, быстро жмите красную кнопку, я тут же приду, проверю записи и передам подопытного на дальнейшую реабилитацию. Предупреждаю – не вздумайте им кляп совать. У них иногда пена изо рта идет, есть риск, что захлебнутся.

– Я и н-н-не собирался…

Мы вошли в маленькую, полупустую комнату, где на кушетке возле заколоченного снаружи окна лежал бородатый старик, стянутый ремнями. Он был лет на десять младше Тю-тю, но бог Раций уже давно стребовал с него плату. Заметив нас, старик начал так истошно вопить, что я невольно спрятался за спину начальника.

– Этот, как видите, буйный экземпляр, – спокойно заметил Гектор. – Для такого тут есть вот эти ребята. Помоги-ка мне, парень.

Молодой мужчина в коричневой форме охранника зафиксировал руку подопытного. Гектор достал из кармана шприц, даже не запакованный, и попытался вколоть его содержимое старику, который так вопил и рвался на свободу, что аж кушетка подпрыгивала.

– Но-но, попридержи крону, дедуля, а то я тебе всю руку раскорежу, пока в вену попаду! – прорычал Гектор. – Хочешь, чтобы игла сломалась и пошла гулять по просторам твоих кровеносных сосудов? Или пузырек воздуха тебе по артерии пустить навстречу газовой эмболии? А-а, кретин, ничего не понимает.

Я стоял позади начальника, яростно сжимая доктора Пухи, и чувствовал, как мои волосы поднимаются на восстание. Хотелось бы думать, что Гектор попал сюда из-за того, что оскорблял людей, но рукава его халата были сейчас закатаны, и он не надел медицинские перчатки, поэтому я отчетливо видел его удольмер с низким уровнем. Значит, Гектор попал сюда не как преступник. Но при этом он вел себя абсолютно аморально. Даже я с моей недалекостью в вопросах этики это понимал и потому чувствовал себя закупоренной канистрой, в которую поместили смесь хлорной таблетки и медицинского спирта. Возмущение во мне закипало, давление росло, и наконец я взорвался, разразившись гневной тирадой:

– К-как вы можете так грубо нарушать медицинские стандарты?! Вы вообще учились делать инъекции, прежде чем к пациентам подходить? В-вы даже руки не продезинфицировали! И у вас грязные ногти! К-к тому же, запугивание и оскорбления – это преступление первой категории!

Гектор смерил меня убийственным взглядом и неожиданно ухмыльнулся.

– Это не угроза и не оскорбление, а медицинское пророчество, – сказал он. – Или по-вашему, я не рискую его убить, если он будет сопротивляться? А учился я побольше вашего и не собираюсь выслушивать советы от гениальных сопляков. Вы в своем НИЦ будете командовать, если доживете до этого светлого часа, а здесь командую я. Все, отрубился голубчик. Трудитесь в удовольствие. Я в соседнем кабинете если что.

– А д-документы? – остановил я его. – Мне нужно изучить состав препара…

– Пока что ваше дело – просто наблюдать, – отрезал Гектор, выходя из смотровой вместе с парнем из охраны. – Справьтесь сначала с базовым заданием, потом я подумаю.

Дверь за ними захлопнулась.

Я шумно выдохнул и наконец ослабил хватку, прося прощения у доктора Пухи. Ему всегда приходилось принимать на себя часть моего стресса, но он не жаловался.

– Ладно, – пробормотал я. – Это все-таки Аморановы острова. Это не ц-цивильный материк. Люди здесь… другие. Это нужно учитывать. Самое главное – работа и результат.

Я сел на стул рядом с кушеткой, мельком разглядывая бледно-голубые стены, забитый хламом шкаф, часы в форме подковы, синий электрочайник на табурете возле розетки. Весь подоконник был в сахаре, и на нем кто-то выстроил небоскреб из чайных пачек, водруженных одна на другую. Верхняя, с романтичным названием «Для двоих», была приоткрыта. Внутри лежали розовые пакетики в форме сердечек.

– Кому хватает ума пить в таком месте чай? – спросил я доктора Пухи. Он укоризненно сверкнул глазами, в которых отражались блики люминесцентной лампы.

Пульс подопытного постепенно учащался, дыхание становилось поверхностным, и он обильно потел. Я следил за показателями внимательно, и все же кризис перестройки застал меня врасплох. Старик внезапно выгнулся, натягивая ремни, и стал биться в таких конвульсиях, что кушетку затрясло и, казалось, даже стены задрожали. Я на секунду запаниковал и не сразу нажал красную кнопку.

Тут же явился Гектор в сопровождении двоих охранников. Он мельком просмотрел мои записи, махнул парням, и они покатили больного прочь из палаты. Старик все еще конвульсировал под ремнями, поэтому я разразился фейерверком вопросов, как брошенный в воду калий.

– Он в п-порядке?! Эт-то н-нормальная реакция? А к-куда его повезли? Р-разве н-не следует п-понаблюдать за ним, пока он не стаабилизируется? Что п-приводит к такой реакции? Д-действующее вещество…

– Умолкните, Финард, я вам не справочная, – отмахнулся Гектор, швырнув мои записи на стул. – Сюда скоро привезут следующего. Я попросил кого-нибудь спокойного, так что на этот раз сделаете инъекцию сами, ясно?

– Д-да, – вздохнул я с облегчением, увидев, что подопытный на каталке затих, прежде чем его завезли в лифт. Должно быть, кризис перестройки благополучно миновал.

Гектор не выказывал никаких признаков тревоги. Его самоуверенность наверняка была оправдана опытом, но я был слишком взбудоражен и продолжал тараторить:

– А вдруг что-нибудь случится с п-подопытным по дороге? Где группа экстренного реагирования на такой случай? Или те д-двое не просто охранники, но и м-медики? А где тогда у них о-оборудование? И п-почему эта палата ничем не оснащена? А если ему понадобится срочная ре-еанимация? Т-там же счет м-может на секунды пойти!

– Финард! – Гектор уставился на меня коричневыми, как яблочные зерна, глазами. – У нас здесь отлаженная система, а вы не наш контролер, так что не лезьте. Ваша работа – следить и делать записи в первый день. Все остальное я объясню потом.

– Где тут у в-вас хотя бы антисептик?!

Гектор закатил глаза и махнул рукой в сторону тумбочки, где я все же нашел заветный флакон.

– По-очти просроченный! А п-перчатки?

– Их завезут только завтра с Промышленного. Старая партия закончилась. Обходимся пока без них. Это вам не столица, Финард. Здесь постоянно чего-то не хватает. Привыкайте. – И он ушел.

Вскоре те же два молодых охранника с мрачными лицами прикатили на кушетке пожилую женщину. Она улыбалась, глядя на меня и, кажется, вообще не понимала, что тут происходит.

«Эти подопытные – настоящие герои, – подумал я. – Они подписали соглашение на участие в эксперименте, несмотря на кризис перестройки, возможные побочные эффекты и экологию Аморановых островов. Наверняка они работали где-то в научной сфере до пенсии. Я тоже просто обязан пожертвовать свое тело во благо прогресса, когда придет время. Таков мой долг как ученого. Я хочу до самого конца служить людям, а не богам, которые делают нас больными и сумасшедшими и отбирают половину жизни».

Сделав женщине инъекцию, после которой она почти мгновенно уснула, я продолжил следить за показателями, гадая, что может быть главным действующим веществом препарата. Подопытная спала очень тихо, с умиротворенным выражением на лице. Она даже не потела.

«Может, на этот раз обойдется без кризиса?»

Выждав нужное время, я взял ее за руку, чтобы измерить пульс и давление. Надетый на палец пульсоксиметр почему-то не сработал. Наверное, разрядились батарейки. Я пошарил в тумбочке в поисках запасных, но ничего не нашел. Гектор наверняка заявит, что и батарейки тоже будут только завтра. На всякий случай я вынул старые и вставил заново, предварительно постучав их друг об друга. Проверил на себе – работает! Пульс был учащенный от выброса в кровь кортизола. Давление слегка повышенное.

Я снова надел прибор на палец подопытной и запустил измерение.

Пульса не было.

Я за секунду покрылся липким холодным потом.

Решил измерить вручную. Шея, запястье. Пульса не было.

Все еще отказываясь верить в происходящее, я проверил дыхание стеклом оставленных кем-то на тумбе очков. Оно не запотело.

«Нет, нет, нет, она не могла умереть!»

Я подскочил. Нажал красную кнопку, стал делать массаж сердца и искусственное дыхание.

В комнату заскочил Гектор в сопровождении все тех же мрачных парней.

– Остановка сердца! – выкрикнул я. – Нужен реа-а-анимационный набор! Срочно!

– Оттащите его! – скомандовал начальник.

Охранники оттащили меня от каталки.

– Что вы д-делаете?! Ей н-нужна помощь! П-пульса нет! Где реа-а-анимационная бригада?!

Гектор взглянул на часы. Спокойно взял папку с моими заметками и что-то туда вписал.

– В следующий раз констатируйте смерть вовремя, Финард.

Он бросил папку на стул и равнодушным жестом накрыл подопытную белой простыней. Один из охранников отпустил меня, и второму пришлось постараться, чтобы я не сполз на пол.

– Она м-мертва, – пробормотал я, глядя на Гектора мутными от слез глазами. – Она… Н-не дышит…

– Поздравляю, вы прошли посвящение, – сказал начальник, поводя у меня перед носом нашатырем. – В обморок только не падайте. А то мне уже некуда разочаровываться.

– В-вы заставили меня убить человека… – бормотал я, не в силах оторвать глаз от подопытной. – Это н-не может быть правдой. С-скажите, что это п-просто к-кошмар. Мне снится к-кошмар из-за а-а-акклиматизации…

– Давайте его в мой кабинет, – сказал Гектор, и охранники вывели меня вслед за ним в коридор.

Я не видел ничего вокруг себя, даже не заметил, как меня опустили в кресло перед массивным поцарапанным столом и заставили выпить успокоительное. Гектор уселся напротив. Все такой же небрежный, лохматый, насквозь пропитанный запахом кофе. Я смотрел на его нервные руки и вспоминал, как утром он сделал инъекцию – без тени колебаний, так, будто витамины вколол.

– Такова цена заполнения сигмоидальной кривой, – сказал он мне. – Мы создали базовую формулу препарата, но проблема в том, что он токсичен, и мы не знаем, какое именно количество действующего вещества должно сработать и в каком соотношении с другими ингредиентами. – Я молчал. Гектор прочистил горло и продолжил. – Разработка безопасной формулы – сложный процесс, вам ли не знать. Поэтому я очень надеюсь, Финард, что все похвалы в ваш адрес – не пустой треп, и вы правда способны довести нашу формулу до ума. Иначе мы так и будем получать дискретную реакцию, постепенно уменьшая дозу до тех пор, пока подопытные не перестанут умирать.

Я, не мигая, смотрел на бисерное деревце у края стола. Несимметричное, корявое, явно сплетенное руками ребенка, оно переливалось на солнце оттенками желтого, зеленого, фуксинового и голубого. Эти кричаще-яркие, праздничные, такие неуместные на фоне слов Гектора цвета заставляли меня кусать щеки изнутри до крови, потому что доктор Пухи остался в палате.

– Финард, сделайте лицо попроще, – потерял терпение Гектор. – Я знаю, о чем вы думаете, но жертвы больного меньшинства необходимы для благополучия здорового большинства. Это закон жизни, закон Вселенной. Вы, как ученый, должны это понимать. Руки вы уже замарали. Обратного пути нет.

– Кто дал вам на это разрешение? – спросил я без запинки, потому что таблетка уже подействовала. – Эти люди знали о рисках, когда подписывались на участие в ваших экспериментах? Что это за третья фаза испытания, при которой подопытные умирают? Что за бред? Вы должны были использовать заранее определенную на предыдущих этапах безвредную дозу! А вы заполняете сигмоидальную кривую людскими жизнями, как будто это лабораторные крысы?! Это же первая фаза исследований! Ее проводят на животных! Почему вы пропустили этот этап?!

У меня начиналась истерика, несмотря на успокоительное, меня трясло.

– Мы не можем проводить исследования на животных, Финард! Это даст некорректные результаты, потому что наш препарат не сработает ни на мышах, ни на морских свинках. Они не носят удольмеры, а наша разработка тесно связана с Рацием. И да, мы начинаем сразу с людей. И мы все еще не нашли уравнение зависимости реакции от дозы, потому что зависимость не линейна. – Гектор вздохнул и продолжил уже более спокойно: – Поэтому мы не можем использовать пробит-анализ. Экспериментально мы устанавливаем зависимость в очень широком диапазоне концентраций. Но у нас пока слишком мало данных для построения кривой зависимости, и мы еще не добрались до точки перегиба. Приходится заполнять пробелы эмпирическим путем. В конце концов мы дойдем до пороговой концентрации, но не факт, что действующее вещество будет достаточно активно в таком количестве. Вот почему так важно уменьшить токсичность препарата. А это как раз ваша специализация, не так ли?

– Это чудовищно, – выдохнул я, вставая. – Я не собираюсь в этом участвовать!

– Проект продолжится в любом случае, с вами или без вас, – отрезал Гектор, сцепив пальцы в замок и глядя на меня в упор. – Но с вами он может закончиться гораздо раньше и с меньшим количеством жертв.

Я, словно заряженный ион, столкнувшийся с непроходимым липидным слоем, не мог вникнуть в суть слов Гектора. Они просто не укладывались у меня в голове.

– Успокойтесь, Финард. Сядьте. Сегодня вы прошли посвящение, больше никто не будет заставлять вас делать инъекции. Теперь вы займетесь напрямую разработками. Я надеюсь, сегодняшний случай станет для вас достаточной мотивацией.

Гектор оторвал от пачки еще две таблетки с успокоительным и положил их передо мной.

– Возьмите, ночью пригодится. В первое время будет тяжело. Всем тяжело поначалу.

– Эти люди знали, что их тут ждет, когда подписывали документы? – спросил я, не отрывая взгляда от начальника. – Они понимали, что могут умереть? Они были в своем уме, когда все это подписывали? А их родственники? Они в курсе?

Гектор тяжело вздохнул и поджал губы.

– Финард, вы же прекрасно понимаете, чтобы провернуть такое дело законно, Орланду пришлось бы просить одобрения говорящих. А они никогда бы на такое не согласились. И у нас никогда бы не появился шанс заняться этими разработками. – Он взял в руки бисерное деревце и стал крутить его, наблюдая, как лучи солнца играют в стеклянных бусинках. – Эти люди все равно не живут полноценно – они овощи и только тратят ресурсы, не принося миру пользы. У них нет родственников, они никому не нужны. Так что это просто расходный материал. Вы понимаете? Мы все в итоге станем удобрением для деревьев. Кто-то раньше, а кто-то позже. Но их жертва не будет напрасной, она избавит человечество от деменции! – Гектор вздохнул, оставив деревце в покое. – Когда мы все выйдем отсюда и вернемся на материк, мы ничего не вспомним об этом месте, Финард. Нашу память… подчистят знающие люди. Так что нам не придется жить с этим до конца своих дней.

Когда я вышел из кабинета начальника, мой разум походил на медузу. Бесформенный и мутный, он пульсировал единственной мыслью: «Я убил человека». От нее, как от щупалец, по всем конечностям расходился ток, и я шагал, то и дело замирая, словно меня били по ногам электропалкой.

Я выглянул в окно, за которым виднелась эстакада, и вспомнил слова Тю-тю о расписных вагонах «Последнего пути». Теперь я знал, что в них перевозят не только образцы и лекарства. В них перевозят трупы.

Глава 13

Ал-рэй. Побочный эффект

Отделенный мир,

Аморанов архипелаг, о-в Новый век,

15 кления 1025 г. эры гедонизма

Когда мы добрались до Промышленного, мой вид из окна перекрыл состав «Последнего пути», и пару минут я глазел на глухую стену из цветочных узоров. Потом наш маглев набрал скорость, и пестрые рисунки замелькали, не давая шанса ухватиться за них взглядом.

Как только мы отъехали, я увидел, что параллельно катафалку стоит точно такой же «близнец», относящийся уже к островной подвесной дороге. Между вагонами, на высоте десятка метров, проходили мостики с конвейерными лентами, которые двигались навстречу друг другу. Работники в ярко-красной форме занимались тем, что выносили из только что прибывшего поезда белые ящики с телами и ставили их на ленты, а люди напротив отправляли им мешки с удобрениями. Так поезда обменивались содержимым: трупам предстояло отправиться на завод, а компосту – на материк.

От этой картины меня пробрала дрожь, но я решил, что всему виной откат после снятия маски. Хотя Болтушка старательно подчистила ментальные заусенцы, голова болела уже пару часов – редкое для меня явление. В последний раз такое было, когда Эйна перемудрила с внушением. Даже у королевы гипноза случались неудачные сеансы. Она много ворчала в день корректировки, уговаривала меня остаться, давила аргументами, но я не мог ждать. Я должен был присмотреть за дедом, если не хотел в ближайшее время поставить на подоконник рядом с ба горшок с карликовым кедром.

Я в глаза не видел Максия, он никогда не навещал меня, отказался от ба и мамы и даже не попытался нас найти, прибыв в столицу, но я все равно не мог оставить его на Аморановых островах одного, потому что знал: там частенько умирают вовсе не из-за плохой экологии. В этом месте работала другая система, и люди, поддавшись ей, открывали свои самые темные стороны. В наших кругах у этого феномена было кодовое название – «Черный колодец». Дрянная яма, куда стекались отбросы общества и где работали такие же отбросы, за исключением того, что удольмеры у них имелись, а судимости не были зафиксированы.

На этот архипелаг ехали добровольно только самые отчаянные и отчаявшиеся, поэтому на многое там закрывали глаза. И я знал, что часть аморальцев не возвращались домой вовсе не потому, что решили переехать после отработок в другое место, где никто не знал их позорного прошлого. А потому что погибли от «несчастного случая» где-нибудь на заводе, «случайно» упав с балкона или ударившись виском о трубу. Как правило, в таких случаях родственникам присылали пакеты с удобрениями через пару лет. Причем, с чужими. Так что я даже не знал, на самом ли деле в моем горшке с гибискусом находится ба. Но старался думать, что ее тело действительно не выдержало от старости. Ведь она сама говорила мне, что позволит себя поймать, только когда поймет, что пришла ее пора стать деревом.

Несмотря на работу, я старался не думать о проблемах Аморановых островов. Так было проще. Я просто забрасывал грязь в мусоропровод и не хотел знать, что с ней происходит потом. Я никогда не был святым энтузиастом, готовым нырнуть в адское пекло с головой и навести там порядок. Все равно не получится. Система слишком сильна. А жертвовать здоровьем и временем – удел идиотов. Я был молод, счастлив и жил в Десятом районе. А полицейским работал чисто ради развлечения и чтобы не скатиться на кривую дорожку, к которой меня волей-неволей толкало сходство с ба.

Болтушка сказала, что у меня «Синдром хорошего мальчика». «Хороший мальчик» делает все ради того, чтобы родители за него не беспокоились. Он ходит в отглаженных рубашках, играет в чаепитие с дочками маминых подруг, не таскает котов за хвосты, не затевает драк, заботится о семье. Всегда. И именно он сдерживает мою вторую сущность – «Сорвиголову». «Сорвиголова» – плохиш, раздолбай, эгоист и адреналиновый маньяк. Этим все сказано. Если спросить меня, какая из двух личностей мне ближе, я не отвечу. Мне нравится быть хорошим сыном и писать юморные рассказы, хотя, по правде говоря, я начал это делать ради «заметания следов». И мне нравится работа в тайной полиции, когда моя жизнь то и дело висит на осеннем листке, готовом упасть от легчайшего дуновения.

Но до этого момента мои две половины были строго разделены. Как день и ночь. Ал-рэй и Маска четко понимали свои роли и не смешивались. Однако сейчас я ехал на Аморановы острова, понукаемый не «Сорвиголовой», жаждущим приключений в опасной зоне, а «Хорошим мальчиком». И это был сдвиг системы, как написал бы Шифр. Наверное, поэтому в мыслях творился такой бардак и болела голова. В довесок опять сосало под ложечкой. Но чувство голода давно стало для меня фоновым. С таким метаболизмом и при такой мышечной массе есть хотелось всегда.

– Эдакого хоть в наручниках вези, – проворчал водитель, которого отправили забрать меня со станции.

Он смотрел на меня в зеркало заднего вида с минуту, прежде чем заговорил.

«Я бы легко тебя ими задушил», – подумал я про себя и улыбнулся своей самой дружелюбной улыбкой.

– Стандартные мне все равно маловаты, дядь, и самое опасное, что есть в моем теле – это не руки, а рот.

– Чего? – Мужик приподнял густые брови и на полном серьезе спросил: – Ухо кому отгрыз?

– Нет, – ответил я так же серьезно, чуть наклонившись к нему. – Надругался.

– Над кем? – еще больше напрягся водитель.

– Над ухом, – шепнул я ему. – Наговорил в него всяких ругательств. Смекаешь?

Мужик уставился на меня в недоумении. Я не смог сдержать смех.

– Бросай, дядь. Если бы я был опасен, меня бы привезли под конвоем. И не сюда, а на Промышленный. Я просто ругаюсь по-скотски. Но если у тебя вдруг завалялся бутерброд или печеньки, твои уши не пострадают.

У водителя зажигание сработало даже позже, чем у его древнего ржавого автомобиля. Он смотрел на меня еще минуты три, прежде чем рассмеялся. Смех этот был скорее похож на кашель, но общий язык мы явно нашли, и по дороге в НИЦ я жадно жевал крекеры, завалявшиеся в бардачке, запах которых учуял даже с заднего сиденья.

Спустя время мы остановились у здания, которое выглядело так, что Эванс, будь его воля, точно устроил бы в нем парочку шабашей с кострами, жертвоприношениями и голыми девицами. А мой папа написал бы об этом месте целую книгу, вычистив здешние архивы до последнего матерного словечка, оставленного кем-нибудь на стене. И я бы с удовольствием присоединился к их пикнику, лишь бы еды взяли побольше.

Но если снять желтые очки, это здание выглядело так, будто здесь в любую секунду на голову мог упасть кирпич или балка. На крыше наверняка развелось столько птиц, что, пройдя под дырявым потолком, легко было стать из жгучего брюнета блондином с пахучими погонами. Мне так и лезли в голову новые сюжеты юмористических рассказов.

– Прибыл наконец? – отвлек меня от созерцания руин начальник охраны – усатый дядька средних лет с прической перекати-поле и грустными глазами, которые делали его немного похожим на брошенного пса.

– Здрасьте, – улыбнулся я, старательно убаюкивая внутреннее напряжение. – Алерон Каштан. Первая категория. Надеюсь, я завтрак не пропустил?

– До него еще полчаса. Пошли, выдам ключи.

Начальник, так и не назвав своего имени, махнул мне рукой, призывая следовать за ним. Он уже знал обо мне от Орланда. Тот предупредил сотрудников НИЦ заранее, так что мне сразу без вопросов дали ключи от телеграфной. Я легко мог бы раздобыть их сам или взломать замок, чтобы отправлять отчет на материк, но к чему такие сложности, если это место крышует сам Орланд?

Я с порога понял, что предоставленный мне план здания неприменим к реальному состоянию НИЦ: тут как минимум половина выходов и лестниц была разрушена. Это абсолютно не походило на перфекциониста Эвкали. Может, просто из-за того, что он не мог контролировать все лично, здесь царила такая разруха? Неужели у него не было возможности отремонтировать этот оплот науки ради «Антидеменции», несмотря на то, что он Глава Совета Гедониса?

После короткого инструктажа мы отправились в жилой корпус. Там, в очередном гулком, пропахшем плесенью и хлоркой коридоре, нам встретился темнокожий парень с дредами до бедер, несущий в руках коробку.

– Валик! – рыкнул мой провожатый, увидев его. – Ты не валик, а швабра с насадкой из микрофибры вместо головы! Ты почему нарушаешь распоряжение? Велено же было не оставлять его одного! Особенно после вчерашнего! Подождало бы твое барахлишко…

– Дык за ним приглядывают уже! – Валик белозубо улыбнулся. – О, вот и новенький причапал! Ты его к моему соседаю ведешь? Зазнакомимся?

Я сцепился с Валиком пальцами. Они оказались раза в полтора длиннее моих, несмотря на то, что руки мне от отца достались немаленькие.

– Здорова, брат, я Алерон.

– А кто там за ним приглядывает? – напрягся начальник.

– Да тот дедуся лысый, с которым он причухал, – с готовностью сообщил Валик. – Поломоец наш. Они ж знакомые с самого поезда, вот я и решил вещички пока подсобрать…

– Никакого толку от тебя, – рассерженно пробормотал начальник, ускоряя шаг. – В этом месте бесполезно отдавать распоряжения. У всех в бошках летучие мыши прогрызли дыры и раскачиваются там, перемешивая мозги. Поэтому никто ничего не соображает.

О да. Я себя чувствовал именно так. И начальник не шутил: под потолком действительно раскачивался десяток черных свертков, похожих на скрученные в кокон осенние листья. Бабуля была бы в восторге.

– Что, заметил наконец? – проследил за моим взглядом провожатый. – Да ты не бойся, они кровь не пьют. Зато комаров жрут хорошо. А комаров тут, спаси богиня, хватает. Поэтому мы не гоняем особо этих тварюшек. Главное, в комнаты не запускать, а то спать не дадут. И комары, и кульки эти с глазами.

– Да я не из пугливых, – ухмыльнулся я.

Мое сердце стучало быстрее обычного, но не из-за страха перед нетопырями. Когда Валик упомянул, что за Финардом присматривает дед, с которым они «причухали», я сразу понял – это Максий Кедр. И меня прошибло нервной дрожью, хотя на то не было причин. С какой вообще стати я волновался, как пройдет наша первая встреча? Этот старик мне никто и звать его никак.

Мы вошли в просторную комнату с двумя одинокими обогревателями старого типа а-ля мини-камины и увидели тощего старика в зеленой форме. Он сидел на стуле возле шкафа, и я сперва вообще не узнал в нем Максия. По фотографии, которую показывала мне ба, я помнил деда мужчиной среднего телосложения с кривовато подстриженными усами и густыми бровями. А теперь от него остались только кожистый скелет, морщины и глаза. Внимательные, ясные и пытливые. Они отвлекали на себя все внимание, и я уставился в эти глаза, как примагниченный. Максий точно так же смотрел в мои. Время словно поставили на паузу. Я был уверен – сейчас что-то будет. Сейчас дед меня узнает. Я нарочно не надел линзы другого цвета, хотя должен был, не нанес ни капли грима и снял очки. Я вовсе не собирался раскрывать Максию свою личность, просто хотел увидеть, как отреагирует этот старик, бросивший ба, на ее глаза, которые достались мне, и на мамины черты лица.

Максий медленно встал со стула.

– Приветствую! А мы… а я…

Он выглядел растерянным, и мне хотелось верить – из-за меня.

– Где Финард? – прервал его начальник, оглядывая комнату.

– Вон там, – кивнул я на закрытый шкаф.

Упс, сглупил. Тоже слегка растерялся. Я давно услышал дыхание Финарда, его шепот и едва слышные всхлипы. Начальник странно на меня посмотрел. Дед тоже удивился.

– Он и не думает оттуда вылезать, – сказал он, подходя к нам. – Я уже всяко пытался… Скоро на завтрак идти, а он ни в какую. Уж и не знаю, что его вчера так сильно напугало, но он с тех пор ни с кем не разговаривал, кроме своей игрушки. Да и то так неразборчиво… Я ничего не понимаю.

Зато я отчетливо слышал шепот Финарда на втором слое:

– Я н-не собираюсь в этом участвовать. Я н-не буду. Они н-не заставят меня. Н-не заставят.

Эйна переживала не зря. Похоже, у Топольски все-таки осыпалась крона. Неужели мир только что потерял величайшего токсиколога?

– Ну, успехов, – сказал мне начальник. – Теперь он под твоей опекой. Если не вытащишь его до завтрака, останешься без завтрака, а омлет становится отвратным, когда остывает.

И он ушел на встречу с одной из немногих радостей этого места – едой. Мне тоже пора было перекусить: от голода и головной боли я зверел, так что проблему следовало решить поскорее. Я бросил сумку с вещами на пустую кровать, в стене над которой осталась куча гвоздевых созвездий, и подошел к шкафу.

– А ты кто такой будешь? – спросил меня дед.

– Алерон Каштан, – представился я, подавив желание назваться настоящим именем. – А ты?

– А я никто! – с улыбкой ответил Максий. – И звать меня никак.

Меня аж передернуло. На долю секунды я подумал, что дед залез в мои мысли и прочел их. Наверное, это отразилось на моем лице, потому что Максий рассмеялся.

– Извини-извини! – Он похлопал меня по плечу. – Это всегда шокирует людей, но меня, правда, никак не зовут. Я отказался от имени! Я потом расскажу тебе мою Теорию пирожка, и ты все поймешь, но сперва нам надо как-то вытащить оттуда этого бедолагу. Вот уж кому нельзя пропускать завтрак. Он и так слишком худой. Но я пока не придумал, как его уговорить, хотя со вчера тут сижу.

– Со вчера? – поразился я.

– Ну да, – пожал плечами Максий. – Надо же кому-то за ним присматривать.

«И почему, интересно, ты так печешься о парне, которого знаешь третий день, а не о своей семье?»

Максий постучал в жалюзийную дверцу шкафа.

– Слушай, тут пришел твой новый сосед. Хотя бы поздоровайся с ним.

Финард ничего не ответил, и дед расстроенно вздохнул.

– Он там заперся и не открывает. Я и не знал, что шкафы можно запирать ключом изнутри. Уже весь испереживался.

От этих слов моя головная боль усилилась в разы, а черепные кости словно бы стали тектоническими плитами, под которыми бурлила яростная лава. Мне сносило крышу, и причиной тому был Максий Кедр, который, как оказалось, готов был переживать за кого угодно, кроме своих родных.

– Финард, – позвал я, тоже постучав в дверцу. – Меня зовут Алерон, я твой новый сосед и заодно конвоир. Буду тебя везде сопровождать с этого дня. Выходи, тебе пора на завтрак, а потом на работу.

Молчание, шумное сопение, лихорадочный шепот доктору Пухи. Меня все это быстро достало.

– Финард, – повторил я, понизив голос. – Я только что с дороги, очень устал и хочу есть. Если ты немедленно не выйдешь оттуда, я вытащу тебя силой.

– Вы н-не посмеете. Вы н-не заставите меня этим заниматься.

«Так, если я сейчас не поем и не найду таблетку от головной боли, то точно кого-нибудь убью».

Я по звукам определил, на каком уровне находится голова Финарда, пробил рукой дверцу над его макушкой, выдрал с мясом хлипкий замок и убрал последний деревянный щит, за которым Топольски прятался от внешнего мира.

Выглядел гений токсикологии еще хуже, чем в тот раз, когда мы притащили его к Эйне после попытки самоубийства. Из глубин шкафа на меня взирало зареванное лохматое нечто с зеленым зайцем в руках и парой щепок в прилизанной воском шевелюре. Нынешний Финард был абсолютно не похож на мрачного парня с нервной жестикуляцией, который рассказывал нам с информационных щитов о своих новых антидотах. Сейчас передо мной сидел испуганный ребенок. И что-то во мне перевернулось от этого зрелища. От осознания, что все мы становимся равны перед богами в конце жизни, когда теряем память и навыки и постепенно превращаемся в младенцев в телах стариков.

– У-р-р-р-р, – напомнил мой желудок.

Я сразу снова стал беспощадным.

– Вылезай, Финард, иначе я достану тебя сам. И в столовую тоже сам отнесу. Думаю, теперь ты в этом не сомневаешься. – Я кивнул на продырявленную дверь.

Топольски судорожно сглотнул слезы и только сильнее стиснул зайца, отползая в темноту за вешалками.

– Эй-эй, притормози! – Дед отпихнул меня своим костлявым боком и стал вытирать Финарду нос и глаза подолом своей футболки. – Мы тут и сами справимся.

Он стал суетиться, отряхивать Топольски от пыли, похлопывать по спине, уговаривать. Колючий комок у меня в груди начал расти с бешеной скоростью. Я был уверен, что Максий стал кем-то вроде нелюдимого отшельника, когда отказался от семьи. Но прямо сейчас он вел себя так, будто Финард был его родным внуком. А мне приходилось за этим наблюдать, осознавая, насколько я для него чужой. На мою правую руку, кажется, сошел ледник, и я не скоро ее освобожу.

Я потеснил деда и попытался вытащить Финарда сам.

– Н-нет! Я не в-выйду! Вы не заставите меня! Я откаазываюсь! – Он брыкался, как трехлетний я при попытках мамы засунуть меня в ванную после того, как я чудесно поплескался в садовой луже.

– А ну, прекрати! – упорно мешал мне дед. – Он сам выйдет, когда захочет! Нельзя так травмировать людей!

«Кто бы говорил! Главная травма моего детства».

Наконец я догадался выдернуть игрушку из рук Топольски, он подался за ней и почти кубарем выкатился из шкафа.

– Д-доктор Пухи! Отдайте!

В глазах Финарда вместе со слезами плескалось столько ужаса, словно заяц был живой и я собирался расчленить его у всех на глазах.

– Живо отдай! – повис на мне дед. – Я категорически против вещизма, но прямо сейчас нельзя отбирать у него эту игрушку! Отдай немедленно!

– Хочешь его вернуть, идем в столовую, – сказал я Финарду, держа зайца над головой, пока дед бросался на меня, как древний воин на амбразуру. – А иначе я его выброшу.

У Финарда задрожали губы, он весь затрясся. Вот теперь я, и правда, почувствовал себя чудовищем.

– Бог Раций, не дай мне свихнуться раньше времени из-за этой работы!

Я сунул игрушку Топольски, схватил его за руку и поволок за собой в коридор, мысленно прикидывая в уме план здания и путь к столовой. Максий встал в дверном проеме. Худой, с руками и ногами толщиной с проволочку, он был как растопырившая лапки водомерка.

– Ты что, не видишь, мальчонке плохо? Куда ты его потащил? Дай ему хотя бы в себя прийти! Умыться! Переодеться!

Наши взгляды – пламя и лед – встретились с шипением.

– На завтрак, а потом в лабораторию, – сказал я, угрожающе нависая над Максием. – Я должен следить за тем, чтобы он не отлынивал на своей отработке. Иначе моя будет провалена, а я тут задерживаться не собираюсь.

– Ни за что! – заверещал Финард, вырываясь. – Вы меня н-не заставите! Я не б-буду убивать людей!

Я невольно выпустил руку Топольски. Двигаясь по инерции, он налетел на стул позади себя и чуть не упал через него. Рухнул в итоге на кровать, прижимая к себе зайца и судорожно дыша. Дед выпучился на него.

– Что это ты такое говоришь?

– Они уб-бивают людей, – еле слышно проговорил Финард. – Я вчера… Я вчера… Уб-бил человека… я… я… Мне сказали сделать и-инъекцию… Я н-не знал, что в шприце! Я д-думал, это проверенный препарат.

В комнате повисла такая тишина, что я услышал, как ходят мои желваки.

– Святые деревья! – прошептал побледневший дед. – Так вот что вчера случилось? Так вот какие тут эксперименты проводят… То-то я не мог никого допроситься о подробностях… Все только глаза отводили. И труповозка…

Финард резко кивнул, как будто клюнул головой воздух. Пальцы его сильно дрожали. Дед молча подошел и прижал его к себе, ошарашенно бормоча:

– Великая Вита, что ж тут такое творится?

– Твою чешую! Да сколько можно?

Я схватил Финарда, закинул на плечо и потащил в столовую.

– Ты что делаешь?! – уцепился за меня дед. – Ты не слышал?! Ты не слышал, что он только что сказал?! Тут проводят опыты, от которых люди умирают! Колют какой-то убийственный препарат! Это же преступление высшей категории! Мы должны выбраться отсюда и рассказать обо всем Орланду Эвкали!

Я вздохнул. Поставил Финарда, который к этому времени уже не сопротивлялся, обратно на пол. Он едва стоял, пришлось придерживать одной рукой.

– Слушай, дед. Я нахожусь здесь по распоряжению Орланда Эвкали. И в мою задачу входит следить за тем, чтобы люди вроде него… – Я ткнул пальцем в плечо Финарда. Он вздрогнул. – Работали над проектом. А люди вроде тебя, – я указал на впалую грудь Максия, – не мешали процессу. А если будешь создавать помехи или делать что-то лишнее, окажешься не на роли уборщика, а на роли подопытного. Я это могу устроить, ясно?

– Пирожки мне в кишки! – прошептал дед, оглядываясь по сторонам. – Ты что, все еще не понял? Тут убивают людей, мальчик! – Он потряс меня за свободную руку, но я не шелохнулся. – Тут убивают людей! Ради экспериментов! Убивают! Убивают!

Конечно, я знал об этом, но на секунду во мне срезонировал смешанный с отвращением страх, отражавшийся в глазах деда.

– Я в курсе. – Я раздраженно отбросил его руку. – Но это уже не люди, а овощи. Они ничего не соображают, и у них нет родственников. – Я нарочно выждал паузу, внимательно глядя на Максия. – Они никому не нужны. Для Гедониса такие люди – просто бесполезный балласт, но их тела еще могут послужить на благо науке.

– Милосердная Вита! Но это же люди! – воскликнул дед, и его голос эхом разошелся по коридору.

– Не надо разыгрывать из всего трагедию, тут не театр, – отрезал я. – Это просто биоматериал. И лично я весьма заинтересован в том, чтобы не носить слюнявчик в конце жизни. А тебе уж тем более пора задуматься о своем будущем, дед.

– Да как только пол у тебя под ногами до сих пор не раскололся? – в отчаянии топнул ногой Максий. – Что ты за эгоистичное чудовище, а? Кто тебя таким воспитал? Я бы хотел посмотреть на людей, которые вырастили такого сына! Я бы хотел им сказать…

Колючий ком у меня в груди достиг предела и взорвался.

– Это я эгоистичное чудовище?! – двинулся я на деда. – Тебе ли об этом говорить, Максий Кедр! Ты – самое эгоистичное чудовище, которое я знаю в своей жизни! Ты отказался от своей родной дочери! Ты бросил жену и не захотел даже присмотреть за ее останками! А все ради какой-то идиотской теории, которой ты кичишься? О великий мудрец! О философ века из Школы подвеснодорожников! И меня ты называешь эгоистичным чудовищем?

Я так орал, что Финард пару раз порывался от меня сбежать, но я не пускал. Мне казалось, что если я перестану держать его перед собой вместо щита, то вцеплюсь деду в глотку.

Максий смотрел на меня, выпучив глаза и глотая ртом воздух.

– Откуда ты знаешь? – еле слышно спросил он.

– Оттуда. – Я снова навис над ним, и наши наверняка похожие профили сблизились так, что кончики носов с едва заметными горбинками почти соприкоснулись. – Что я твой родной внук.

Как вообще можно было такое сморозить?

Голод, откат, головная боль, детская обида, взрослая ревность – даже если собрать все это в единый ком причин, он не смог бы оправдать мой идиотизм. Я никогда раньше так не проваливался, выдавая себя. Я любил балансировать на грани, да, но не позволял себе выходить за нее. И теперь сам поражался тому, до какой степени потерял над собой контроль.

И даже несмотря на эту оплошность, я все еще был дико зол. Я не был так зол с того дня, когда Максий отказался от ба.

Ал-рэй. Интермедия

Я просыпаюсь от звука подъехавшего к дому автомобиля. Его с улицы сразу слышно, если окно открыто, а окна у меня всегда открыты на случай, если ба «прилетит». Я верю, что она меня найдет, хоть мы и переехали в другой город. Я теперь называю ее ба, потому что слово «бабуля» ей не нравится.

Конечно, мама от сквозняков не в восторге, но мне уже десять лет, я наконец-то получил удольмер, изменил имя и велел ей стучаться, прежде чем войти в мою комнату, так что я успеваю «замести следы».

Я выглядываю в окно и вижу у ворот почтовый фургон. Он темно-зеленый и блестящий, как мокрая сосновая хвоя. Обожаю такие фургоны. Они красивые, и на них привозят клевые посылки. Сразу ясно – это не продукты, а что-то особенное.

Два почтальона открывают задние двери машины и, как рыбаки здоровенную сельдь, кладут на тележку с колесиками белый мешок с зелеными узорами. Ого! Интересно, что в нем такое? Я бегу к шкафу. Мама говорит, что неприлично спускаться к гостям в пижаме. Как по мне, им плевать, но спорить с мамой себе дороже.

К тому времени как я напяливаю футболку с шортами и спускаюсь вниз, один из почтальонов уже стоит у нас в холле, неловко переминаясь с ноги на ногу. Мама молча смотрит на него. Она бледная, как будто перепутала румяна с мукой, и у нее мелко дрожат руки. Мне это не нравится, совсем не нравится.

– Мам?

Я сжимаю ее тонкие пальцы. Мама холодная и безвольная. Она будто не видит меня и не чувствует. Испуганный луч ее взгляда пронзает мешок.

– Мам, что это? – спрашиваю я. – Ты что-нибудь заказывала?

Она быстро-быстро моргает. Ее губы беззвучно шевелятся. Рука вдруг сильно, почти до боли, стискивает мою. Почтальон – старенький человек с добрым круглым лицом, какие бывают в детских мультфильмах – смотрит на меня внимательно и тихо говорит:

– Ваша бабушка переродилась, молодой человек.

И тут мама, качнувшись, отступает, будто почтальон грозился ее убить. Она мелко пятится, закатывает глаза, спотыкается о край ковра и падает. Прямо навзничь, затылком на пол. Я истошно ору:

– Папа! Папа!

Он наверху, но сразу меня слышит. В этом вечно тихом месте с закрытыми окнами, где лишь изредка работает граммофон, под который мама и папа танцуют вечерами, мой голос звучит оглушительно громко. Так громко, что, будь наш дом стеклянным, он бы разбился, как разбиваются бокалы от пения оперных див.

Тут же слышится грохот. Мой огромный папа бегом спускается со второго этажа, и слава плотнику, сделавшему такую крепкую лестницу. Папа влетает в холл, видит маму и на миг застывает в ступоре, а потом вопит:

– Ална!!!

И бежит к ней так, что пол вибрирует под его ногами. Я никогда не видел папу таким. Он всегда добродушный и спокойный. Будто смягченный внутренней ватой, сквозь которую наружу проходит только часть его эмоций. Но в этот миг все в нем взрывается, и я почти чувствую, как пружины его матрасных нервов вылетают, прорывая мягкую обивку, и во все стороны летит синтепон.

Сам я в таком шоке, что даже не могу плакать.

– Ална!

Папа грохается на колени рядом с ней, но она уже открыла глаза. Тихий почтальон, вооружившись чем-то вонючим, незаметно привел маму в чувство. Она садится. Цела и невредима, только очень бледная. Удар головы об пол смягчил ковер и пухлый бублик ее прически. Мама смотрит на папу большими глазами и вдруг вся вжимается в него – такая крошечная, как кукла, – и начинает рыдать.

Папе наконец хватает самообладания оглядеться и понять, что происходит. Он смотрит на меня, потом на почтальона и видит за ним, в распахнутой настежь двери, мешок на каталке. А еще соседей, прибежавших на мой крик.

Папа с трудом выдавливает всего одно слово:

– Кто?

– Это бабуля, – говорю я, еще не осознав, что случилось, и бесполезно катая мысль в голове, где она никак не находит нужную ямку, чтобы встать на свое место.

«Это ба. Моя бабушка в этом пакете. Полианна стала удобрением».

– Сынок, иди наверх, – запоздало спохватывается папа.

Я мотаю головой.

– Все нормально. У меня больше нет панических атак.

Я ловлю себя на нервном сопении и начинаю дышать животом, как учил психолог. Мою фобию вылечили под гипнозом, и я не боюсь этого мешка. Там же просто коричневая землица. Она даже ничем не пахнет.

Почтальон передает мне письмо, но его забирает мама и заходится рыданиями, читая. Судя по имени на конверте, оно от дедушки.

Я закрываю за почтальоном дверь, киваю соседям и благодарю их за беспокойство. Наш двор пустеет, и у меня в голове тоже пусто, хоть в футбол там гоняй.

– Это невыносимо! – плачет мама. – Ну как так можно? Всю жизнь выбирал ее вместо меня, даже согласился с нами не общаться, а теперь он не хочет за ней смотреть! Нет, почитай! Ты почитай это!

Она гневно трясет письмом. Папа послушно берет его, обнимает маму и читает, пока она сидит у него на коленях, уткнувшись ему под мышку и всхлипывая.

– Как ты думаешь, что все это значит? – бормочет она. – Ты думаешь, у него деменция?

– Я думаю, ему очень больно, – говорит папа. – Он же так ее любил…

– А мне не больно?! – вскидывается мама. – А мне разве не больно? Почему я должна растить эту женщину? Она меня не растила! Я не чувствую себя обязанной ей! Ясно? Не чувствую!

– Конечно, ты не обязана, милая.

Я удивляюсь, с каким непробиваемым спокойствием папа терпит мамину истерику. Он будто впитывает ее эмоции, и они тают внутри его мягкого матрацного тела. Мама постепенно обмякает, отдавая все электричество и разряжаясь.

– Не буду я за ней смотреть, – бормочет она.

– Не будешь, – соглашается папа, поглаживая ее по спине.

– И не хочу, чтобы она там стояла. Это меня пугает. Давай отдадим ее волонтерам.

– Давай, – соглашается мой мягкотелый папа.

– Ну уж нет! – говорю вполне твердый я.

Родители смотрят так удивленно, будто я только что появился из воздуха. Я не хочу отдавать ба посторонним людям, которые ее даже не знают. Она любит приключения и не хочет быть скучным деревом в общественном центре.

– Что такое, сынок? – спрашивает мама, торопливо утирая слезы.

– Я сам буду ухаживать за бабулей, – решительно говорю я. – Если вы не хотите за ней смотреть, я сам это сделаю, мне нетрудно.

И, не дожидаясь ответа, я иду к двери.

– Алик, сынок, ты куда?

– Ал-рэй, – поправляю я маму, не оборачиваясь. – Я в магазин. Надо найти подходящий горшок и саженец.

И я выхожу, громко хлопнув дверью.

А за поворотом, спрятавшись в тени барбариса, начинаю плакать. Мне так больно, что ба умерла, и так обидно за нее, что хоть вой. Особенно из-за дедушки. Какой же он эгоистичный дурак! Как он мог ее бросить? Она же так его любила и верила, что он самый лучший в мире! Ненавидеть людей неправильно, но я его ненавижу! И зачем только я дал ба обещание с ним подружиться?

Глава 14

Финард. Преступный сговор

Отделенный мир,

Аморанов архипелаг, о-в Новый век,

15 кления 1025 г. эры гедонизма

За окнами все еще монотонно крапал дождь, и научный центр окутал плотный туман, словно здание обложили со всех сторон глыбами сухого льда, политого кипятком. Такой же туман царил в моей голове.

Теперь, выпив успокоительное, я рассуждал почти хладнокровно, хотя и заторможенно. Гектор вчера сказал, что никто не будет меня принуждать, но уже сегодня ко мне приставили конвоира, призванного следить за тем, чтобы я выполнял свою работу. Этот парень оказался родным внуком Тю-тю, утверждавшего, что семьи у него нет. А прислал его сюда сам Орланд Эвкали – главный гуманист Гедониса. И над всем этим сумбуром красной кнопкой горела мысль: «Я убил человека», смириться с которой было труднее всего.

Я стал токсикологом для того, чтобы спасать людей, но оказался убийцей. Я сознался в преступлении, чтобы обезопасить Лайлу и никому больше не навредить, а в итоге попал в место, где меня заставляли это делать. Я был раздавлен и напуган, а мое сознание и мозг размазаны по стенкам черепа. Будь моя воля, я замуровался бы навечно в шкафу, чтобы никогда не смотреть в глаза новой реальности. Но они, эти желтые глаза, настигли меня, пробив дверцу шкафа.

Вчера, немного придя в себя после беседы с Гектором, я сразу же ринулся изучать формулу препарата, чтобы не дать мыслям свести меня с ума. Я хотел исправить состав как можно скорее, уменьшить токсичность вещества или найти правильную формулу. Но все говорило о том, что никакая гениальность не позволит мне решить проблему с первого раза. Сократить число жертв – да, но не избежать.

Никогда еще я не чувствовал себя настолько беспомощным в той области, которой посвятил всю свою жизнь. Я испытывал такой стресс, что, как только действие транквилизаторов закончилось, спрятался с Пухи в шкафу, мечтая никогда больше оттуда не выходить.

Алерон, система НИЦ и отсутствие удольмера – эта тройная преграда передо мной была прочнее межатомной связи в молекуле азота. Я не мог сбежать на материк и рассказать людям, что здесь происходит, поэтому выход был только один – довести препарат до ума. Но сколько людей умрет по моей вине, прежде чем я это сделаю? И почему Гектор считает это нормальным?

В столовой я не смог затолкать в себя даже маленький сырник и большую часть времени наблюдал за сидевшим напротив гигантом с яркими, как йодид серебра[22], волосами и в круглых желтых очках, которые Тю-тю прозвал «яичницей».

– Ты на цыпленка похож, – заявил он внуку, и это было самое неудачное сравнение из возможных, если только он не имел в виду двухметрового цыпленка-мутанта.

В отличие от гедоскета с его скромным пирожком, Алерон ел за десятерых. Его поднос был битком набит оладьями и сосисками, и он все время ходил за добавкой.

– Слушай, а тебе точно не показалось? – шепнул Тю-тю, когда мой конвоир отошел в очередной раз. После недавнего конфликта, который закончился тем, что Алерон схватил меня и поволок в столовую, гедоскету было явно некомфортно сидеть с нами за одним столом, но и оставить меня наедине с буйным внуком он не решился. Я был ему благодарен. – Может, эта дама просто в обморок грохнулась с перепугу?

Я помотал головой, глядя в тарелку и не в силах произнести вслух, что пульса не было и что Гектор лично констатировал смерть.

Тю-тю тяжело вздохнул.

– Знаешь, а я сразу понял, что тут что-то нечисто, – шепнул он мне. – Я хорошо чувствую атмосферу места и людей, которые ее создают. Ну ничего. – Он ободряюще похлопал меня по спине. – Ты умный малый. Я уверен, что ты знаешь, как сделать это лекарство несмертельным. Они же для того и притащили тебя сюда?

– Я не смогу, – выдохнул я, посмотрев на него в упор. Этот старик с внимательными голубыми глазами был единственным человеком на земле, кто разделял мой ужас от происходящего. – Это метод проб и ошибок, так что жертв избежать не получится. И нет никаких гарантий, что я все исправлю в конце концов. Я не знаю, что делать. Я не хочу убивать людей…

– А ты об этом Гектору говорил? – напрягся Тю-тю.

– Судя по тому, как он себя ведет, ему плевать, – с трудом выговорил я. – Он готов к любому количеству смертей, лишь бы эксперимент продолжался, но я так не могу.

Гедоскет нахмурился, оглядывая зал.

– Все эти люди здесь к этому готовы, – заявил он мне. – Что за жуткое местечко. Я уже старик, и деменция давно машет мне из-за соседнего пригорка, но получить лекарство такой ценой? Ну уж нет. Знаешь, что, парень? Нам надо уносить отсюда плавники, пока не поздно. – Последнюю фразу он произнес так тихо, что я почти не расслышал его из-за гула голосов и звона посуды. – Надо рассказать обществу, что тут творится!

– Но мы не сможем, – возразил я, впиваясь пальцами в доктора Пухи. – Нам сотрут память после отработок.

– Вот поэтому я и говорю, что надо уносить плавники! Мы должны сбежать отсюда, пока все помним!

– Как вы себе это представляете? Мы преступники. У нас нет удольмеров, а без них мы не сможем сесть ни в один поезд, чтобы доехать до материка. Тем более меня все знают в лицо. И даже если получится добраться до Гедона, что мы будем делать потом? Кому пожалуемся? За всем этим стоит Орланд Эвкали, значит, и Совет наверняка в курсе.

– Зато простой люд… – Тю-тю резко замолчал, потому что его внук с полным подносом еды направился обратно к нам.

Я еще ниже склонился над своим растерзанным сырником.

– Не унывай, я что-нибудь придумаю, – быстро шепнул мне в ухо гедоскет. – Есть у меня одна идейка. Надо только кое-что у местных разузнать.

Вернувшийся Алерон прокатился по нам тяжелым взглядом, но ничего не сказал и принялся уплетать вторую порцию сырных блинчиков. Я был уверен, что он каким-то образом услышал наш разговор.

После завтрака гедоскет неохотно оставил меня на попечение внука, и мы отправились в лабораторию на втором этаже. Она была на удивление чистой и современной, по сравнению с другими частями здания. ФГСОИ тут явно соблюдали, как и нормы пожарной безопасности. На полу лежал белый кафель, освещение было дневное за счет ярких люминесцентных ламп. Кругом высились стеллажи, заставленные оборудованием и похожие на стеклянную мозаику из баночек и колб. Рабочие поверхности были вымыты, раковины отдраены хлоркой. Я чувствовал себя почти уютно в таком интерьере, чего не скажешь о моем надзирателе.

– Фу, вонища, – закашлялся он с порога.

Я тут же проверил вытяжки. Они работали исправно. Никакого особого запаха я не заметил.

«У него усиленное обоняние?»

– А что это за ящик с руками? – спросил Алерон, указав на перчаточный бокс.

У меня не было желания ему отвечать. Я молча сел за стол, на котором высился небоскреб из документов, и снова попытался вникнуть в суть разработки.

– Причем тут вообще Раций? – бормотал я себе под нос, усадив доктора Пухи на подоконник. – Гектор сказал, что этот препарат тесно связан с Рацием, поэтому они пропустили первую и вторую фазы, но это же абсолютно другой токсин, и в анализах нет ничего про аномальные белки…

– Ты думаешь, я в этом что-то понимаю? – спросил маячивший за стеллажами Алерон.

– Я это не вам, – бросил я раздраженно.

Догадка подтвердилась: слух у него был просто феноменальный. Наверное, таланик много лет перестраивал его тело. Это опасный противник. Орланд не разменивался на мелочи, когда подбирал мне конвоира, видимо, эта разработка была очень ему важна.

– Сядьте уже куда-нибудь! – не выдержал я мельтешения за полками. – Я не могу сосредоточиться из-за вас!

– Не-а, – вяло отозвался Алерон. – Мне скучно, и тут воняет, так что я ищу самое проветриваемое место.

– Оно в коридоре! И наверняка где-нибудь на этаже моет полы ваш дед. Мне показалось, вам с ним есть о чем поговорить.

– Слышь, Топольски. – Алерон высунул голову из-за стеллажа. – Ты от меня не избавишься, даже не думай. Мы теперь с тобой как две половинки ножниц. Зарезали бы друг друга, но вынуждены объединиться ради общей цели. И лучше не упоминай деда, потому что он в контексте моей метафоры – бумажная фигурка между нами.

– Но я, правда, не могу сосредоточиться! – ударил я по столу.

Доктор Пухи посмотрел на меня с сочувствием, Алерон – с удивлением.

Обычно мне было неважно, что происходит в лаборатории, если я погружался в работу. На фоне всегда кто-нибудь ходил, шелестели бумаги, позвякивала посуда, люди шептались. Я не обращал на них внимания, увлеченный делом. Но сейчас возня Алерона невыносимо раздражала, а мозг был разбухшим и резиновым, как полежавшее в уксусе яйцо. Я смотрел на формулу и вместо нее видел множество мертвых людей, погибших по моей вине.

– Так, спокойно…

Я взял очередную стопку с записями об экспериментах и стал просматривать их невидящим взглядом, пока не наткнулся на листок, окончательно выбивший меня из колеи. Я подскочил и быстрым шагом направился к выходу.

– Куда намылился? – спросил Алерон, явно обрадованный возможностью покинуть лабораторию.

Время приближалось к полудню, но за окнами из-за тумана стоял такой сумрак, что всюду горели лампы дневного света. Я не мог отделаться от чувства, будто попал в странный многосерийный сон.

– Кого там принесло? – гаркнул начальник в ответ на мой стук.

Я вошел, вслед за мной внутрь протиснулся Алерон.

Гектор встретил нас, вооруженный огромной кофейной чашкой с надписью «Папочка, работай в удовольствие!»

– Ну и что привело вас ко мне в такую рань, когда мозги большинства сотрудников еще не эволюционировали в рабочую субстанцию? – спросил он, зыркнув на меня исподлобья. – Как видите, мои тоже до сих пор в процессе, а вам, судя по щенячьему взгляду, уже что-то от меня надо. Не гениальное же решение вы мне принесли с утра пораньше?

– Уже полдень вообще-то, – указал на часы Алерон. – Мне сказали, рабочий день тут начинается в девять утра.

– Мой рабочий день начинается тогда, когда я его начинаю, – отрезал Гектор, смерив моего конвоира таким взглядом, что я бы на его месте постарался врасти в стену.

Но Алерона это нисколько не проняло. Наоборот, он как-то хищно ухмыльнулся, заставив Гектора еще больше помрачнеть.

– Ваша разработка нежизнеспособна, – сказал я, бросив на стол папку с документами. – Этот препарат невозможно сделать нетоксичным. Все, чем вы здесь занимаетесь, просто бесполезная трата времени. Я хочу, чтобы вы немедленно сообщили об этом Орланду.

Гектор запил раздражение большим глотком кофе и смачно чихнул, выплюнув половину на чей-то замызганный отчет. Его стол был похож на птичью кормушку, где, помимо сальных следов и пятен, белела целая россыпь крошек от печенья, которыми можно было откормить стаю голубей. Я отметил, что все песочные луны и звездочки в тарелке надгрызены с одного бока.

– Что, угостить? – спросил Гектор, проследив за взглядом Алерона. Тот смотрел на печенье, вытянув шею и не мигая.

– Ой, спасибо большое!

И он без всякого стеснения стал надкусывать каждое печенье с целого бока и класть обратно в тарелку. Гектор уставился на него с таким растерянным видом, что мои губы невольно дернулись в подобии улыбки.

– Ты. – Начальник посмотрел на Алерона и помахал рукой, отгоняя его, как назойливую муху. – Иди-ка в коридоре подожди.

– Еще чего, – пробубнил тот с набитым ртом. – Мне велено больше чем на шаг от него не отходить.

– Значит, сделай большущий шаг своими здоровенными ногами, и как раз окажешься за дверью. И снаружи ее прикрой.

Алерон пожал плечами и отправился в коридор. Вместе с тарелкой.

«Он все равно все услышит», – подумал я.

– Финард, не надо считать меня идиотом, – сказал Гектор, внимательно глядя мне в глаза. – Каким бы вы ни были гением, я не поверю, что, едва сунув нос в этот проект, вы сразу же увидели весь его потенциал. Я повторяю: никто не ждет от вас результата с первого раза. И даже с десятого. И даже с сотого, если понадобится. Вам на первых порах нужно просто войти в колею. Привыкнуть.

– К чему привыкнуть? К тому, что из-за моих ошибок люди будут умирать? – выпалил я в сердцах. – В вашей компетенции закончить этот кошмар немедленно, но вы сидите здесь спустя рукава, в ожидании, когда вам сотрут память, чтобы снова стать белым и пушистым папочкой для своих детей!

– Да, люди и дальше будут умирать, смиритесь уже с этим! – прорычал Гектор, бахнув по столу кружкой. – И да, я делаю это прежде всего ради моих детей! Чтобы они жили в мире, в котором никто не сходит с ума в старости! У вас нет детей, и вы еще ни токсина не понимаете в этой жизни! Когда на одной чаше весов ваша родная кровь и плоть, а на другой – бесполезное старое мясо, кого вы выберете?

– Среди подопытных тоже есть дети! – не унимался я. – Здесь не только старики! Здесь и молодежь с врожденными отклонениями! Я только что прочел это в вашем отчете!

– Среди них нет несовершеннолетних! – рявкнул Гектор. – Никого моложе шестнадцати. За этим я тщательно слежу. И да, Финард, деменция бывает врожденной, если вы вдруг не знали. Поэтому молодые подопытные, от которых родственники отказались, у нас тоже есть. И жить им осталось в лучшем случае год.

Прекратите уже истерику и займитесь работой. В нашем деле в первую очередь нужен опыт, а еще цинизм. Много цинизма. Без него тут не выжить. Даю вам пять дней на уменьшение токсичности препарата. На шестой проведем эксперимент. И я имею в виду не только рабочие дни: выходных здесь нет. Время пошло.

– Вы что, кроной обсыпались?! – ударил я ладонями по столу, отчего крошки вонзились в кожу. – За такое время и без таланика я даже в базовую формулу до конца вникнуть не успею! Это же абсурд! Вы просто используете людей как расходный материал!

– Ну давайте, Финард! – громогласно сказал Гектор, вставая из-за стола и наклоняясь ко мне. – Скажите это! Взовите к моей совести и скажите, что я должен бояться богов! Мечтаю услышать эту фразу от ученого!

Я силился что-то ответить, но, кроме гневного дрожания губ, Гектор от меня так ничего и не дождался. Эта битва была безнадежно проиграна.

– Куда они смотрели, прежде чем отправляли его сюда? – бормотал Гектор, вытирая со стола пролитый кофе. – У меня еще ни с кем здесь не было таких проблем, со всеми заранее работали психологи, все приезжали уже подготовленные. Они там халтурят, а мне разгребай за ними.

Вот, значит, как. Перед тем как оказаться здесь, люди уже проходили обработку. А со мной и Тю-тю им, видимо, времени не хватило. Или все дело в том, что нам противопоказан гипноз? Вот почему я ненавидел психологов. Папа всегда говорил, что их нужно остерегаться. Нельзя доверять тем, кто получает удовольствие от того, что лезет тебе в голову и заставляет думать так, как ему хочется.

Когда я вышел из кабинета, казалось, что волосы на моей голове шевелятся, наэлектризованные злостью. Надежды на то, что я сумею убедить Гектора, растаяли, как пенопласт в ацетоне.

– Держи. – Алерон протянул мне единственное целое печенье, найденное в тарелке. – У тебя такой вид, как будто в обморок вот-вот грохнешься. Надо было завтракать плотнее. Погоди… у тебя кровь из носа! Он тебя ударил?!

На моих белых кедах блестели алые капли. Я не сразу понял, как много энергии потратил на эту перепалку. Резко накатила слабость. Все начало расплываться перед глазами, и я бесславно грохнулся в обморок.

* * *

Мысли менялись, как йодные часы[23], от прозрачного беспамятства к желтой тревоге и темно-синему страху, и этот цикл повторялся множество раз. Когда я наконец очнулся, то увидел над собой сначала белый потолок в трещинах, а потом взволнованное лицо Тю-тю.

Он сделал большие глаза и приставил указательный палец к губам, веля мне молчать. Я огляделся. Это была та самая наблюдательная палата рядом с кабинетом Гектора, где я убил подопытную. И я лежал на той самой кушетке.

– Нет! – завопил я, отбиваясь от гедоскета. – Я не сумасшедший! Я не псих! У меня нет деменции!

Наверняка я оказался здесь, потому что это было ближайшее место, где меня можно было уложить и привести в чувство. Но в первую секунду после пробуждения мной овладел иррациональный страх. Я подумал, что Гектор решил провести эксперимент на мне. Из-за того, что счел меня бесполезным.

Тю-тю испуганно схватил меня за плечи.

– Успокойся! Успокойся, одуванчик! Тебе что, снился плохой сон?

– Что там у вас? – послышался из-за двери голос Алерона.

– Все нормально, – ответил Тю-тю. – Он очнулся. Сейчас полежит немного, и я его выведу.

Гедоскет показал мне вырванный из блокнота листок, на котором было написано: «Птенец слышит даже самый тихий шепот, так что ничего вслух не говори. У меня появился план, как отсюда сбежать. Подыграй мне сейчас в ответ на все, что я скажу. И попроси сводить тебя в морг. Ты все понял?»

Я медленно кивнул.

Тю-тю скомкал лист и… съел его.

– Ну что, пришел в себя? – спросил он после этого. – Как самочувствие?

– Ужасно, – сказал я, быстро садясь. – Голова болит.

В теле почти не было сил, однако я не желал ни секунды проводить на этой кушетке и попытался встать с нее, но гедоскет меня удержал.

– Полежи еще немного, – подмигнул он мне. – Этот усатый тебя осмотрел только что. Сказал, что истощение от стресса и недосыпа. Ты знаешь, у меня тоже слабость, бессонница и мигрень жуткая в последние дни. Никогда раньше таким не страдал. Наверное, это все плохая экология. Так что полежи еще, отдохни. Резко не вставай. – Он понизил голос и зашептал: – Похоже, ты был прав насчет того, что тут происходит. Я про эти эксперименты. Все, кто тут работает, под колпаком Орланда. Я пытался обдумать варианты побега, но без удольмеров это все бесполезно. – Он шумно вздохнул и похлопал меня по спине, при этом продолжая усиленно подмигивать. – Так что, похоже, у нас нет выбора, парень. Остается верить в то, что ты сделаешь это их лекарство безопасным.

– Но я не могу! – шепнул я, подавшись вперед.

– У тебя все получится, – настаивал Тю-тю. – Ты же такой умный! Я тебе помогу, чем смогу, ты только скажи. Правда, толку от меня немного. Но в случае чего зови меня прибраться в твоей комнате. В чистоте и думается лучше. А еще могу сводить тебя в морг… Мне тут с утра ключи от него выдали и сказали, что в мои обязанности входит… и такая уборка. После этих ваших экспериментов тела надо убирать. Вот так я и понял, что ты это не при…

– Вы там скоро? – послышался раздраженный голос Алерона.

«Почему он стоит там и не заходит? Избегает Тю-тю? Они снова поссорились?»

– Дай ты ему прийти в себя! – громко сказал гедоскет, а затем продолжил шептать: – Я в одном фильме ужасов видел, как врачи ходили в морг и там что-то делали с телом, чтобы понять, от чего человек умер. Так что если тебе вдруг надо… – Он звякнул связкой ключей и принялся усиленно вскидывать брови, которых у него, впрочем, не было, не считая коротких, едва заметных волосков.

Я абсолютно не понимал, к чему клонит Тю-тю и зачем ему понадобилось вести меня в морг. Это было последнее место, где я хотел бы сейчас оказаться. Убитая мной женщина наверняка лежала там, и я не готов был на нее смотреть. Но Тю-тю написал, что у него есть план, и я ухватился за эти слова.

– Тогда, если можно, я хочу сходить туда прямо сейчас, – сказал я, и гедоскет широко заулыбался. – В прошлый раз мне даже не дали взглянуть на тело… Его сразу же увезли, а мне нужно его увидеть.

Гедоскет сунул блокнот мне в карман вместе с ручкой.

– Ты точно уже в порядке для такого? – Я замешкался с ответом, но Тю-тю его и не ждал. – Тогда ладно, идем. Я тебе покажу, как там все устроено.

Когда я наконец встал с кушетки, рубашка, отлипшая от спины, была мокрой от пота.

Алерон, ждавший в коридоре, посмотрел на нас с подозрением, но ничего не сказал. Он как будто тоже был на грани обморока – цвет его лица заметно изменился, посерел. Неужели печенье Гектора вызвало несварение? Или все-таки Тю-тю?

– Мы идем в морг, – зачем-то сообщил он Алерону. – Ты с нами?

– Какой еще морг? – раздраженно спросил тот. – Уже час дня, обедать пора.

– Ну так иди и обедай, – пожал плечами Тю-тю. – А у нас важное дело наклюнулось. Мы попозже придем.

Наверное, он рассчитывал, что Алерон предпочтет еду компании трупов, но тот поднялся на древнем лифте вместе с нами. Четвертый этаж западного корпуса, куда привел нас гедоскет, выглядел пустынным, но назвать его заброшенным я бы не смог. Окна здесь были целые, щели в стенах заштукатурены. Однако пока мы шли по коридору к моргу, не встретили ни одного человека.

– Все уже на обед ушли, – ворчал Алерон позади нас. – Не могут эти ваши дела подождать? Что вы тут вообще забыли?

– А здесь никто не работает, – пояснил Тю-тю. – Кто ж захочет соседствовать с моргом? Тут в основном склады и всякие архивы. А морг вон там. Последняя дверь в конце коридора.

До нее оставалось метров десять, когда Алерон отстал от нас окончательно и прислонился к стене.

– Давайте там быстрее! – потребовал он. – Если пропустим обед, я из вас его приготовлю.

Я невольно обернулся, пока Тю-тю открывал дверь. Вид у Алерона был болезненный, и я заметил блестящую испарину на его лбу.

– Добрый день, уважаемые почившие, – поздоровался гедоскет, закрывая за нами дверь. – Уж простите, что беспокоим вас.

В помещении было холодно. Несмотря на мощную вентиляцию, меня обдало сильным запахом железа и хлорки. Напротив входа выстроились четыре ряда длинных металлических ящиков. У правой стены, возле двери, которая наверняка вела в зал для исследования трупов, белели сложенные один на другой, словно костяшки домино, пластиковые гробы. Рядом с ними стояли кушетки на колесах, и одну из них дед подкатил к холодильному шкафу со словами:

– Вот, смотри, а то я не всегда смогу тебя сюда водить. Пустые ячейки обозначены зеленым, а занятые – красным. – Тю-тю открыл дверцу с зеленым кругляшом в кармашке и выкатил лист холодной блестящей жести, от которого я чуть не шарахнулся. Он был пустой. – Тебе который нужен? Этот?

Еще минуту назад я переживал, что до смерти испугаюсь, увидев убитую мной женщину. Но прямо сейчас меня куда больше пугал живой человек. Все действия Тю-тю были напрочь лишены смысла, и в мою голову закрадывалось жуткое подозрение. Что, если гедоскет сошел с ума? Если обнаружится, что у него деменция? Во что бы то ни стало нельзя было допустить, чтобы кто-то узнал о болезни гедоскета, поэтому я решил подыгрывать ему, сколько смогу.

– Это была женщина, – проговорил я с трудом.

– Извините, уважаемый, – подмигнул мне Тю-тю и вернул пустой лежак на место. – Тогда вот эта?

– Да, – сказал я, глядя на еще один пустой лежак.

Тю-тю вытащил у меня из кармана халата блокнот и ручку и быстро написал: «Алерон с детства боится трупов, поэтому не зайдет сюда. Но у него отличный слух. Мы должны усыпить его бдительность. Веди себя так, будто мы, и правда, тела осматриваем».

Вот почему этот с виду здоровый парень так побледнел, когда мы подошли к моргу.

«Я придумал, как нам сбежать, – сообщил Тю-тю. – Видишь те ворота? – Он кивнул на левую стену, и я только сейчас заметил, что там действительно есть ворота гаражного типа. – За ними конвейерная лента, которая ведет прямиком к труповозке. Мы сбежим на этом поезде! Чтобы войти в него, удольмеры не понадобятся, и он беспилотный. Нас никто не найдет раньше времени».

Меня окатило волной жара от осознания, что Тю-тю все-таки не сошел с ума. У него, и правда, был план.

Я взял у него блокнот и написал:

«Но как мы доберемся до материка на этом поезде? Он же следует по указанному маршруту. Мы попадем на завод удобрений».

– Тебе ее повернуть, чтобы лучше видно было? – вслух сказал гедоскет. – Погоди, не трогай, я сам справлюсь. Система тут автоматическая, но иногда требуется ручное управление.

Он поворочал для вида мешки с грязным бельем, а потом забрал у меня блокнот и написал:

«Если все пойдет гладко, мы, не доезжая до завода, тихонько выйдем, смешаемся с работниками на Промышленном, а потом как-нибудь проберемся на поезд с удобрениями, который едет на материк, и спрячемся там».

«А если не гладко?» – напрягся я.

«Тогда они попытаются остановить поезд. Но я смогу перевести его на ручное управление. – Тю-тю показал мне блокнот и тут же начал писать снова. – Ты сможешь достать снотворное для птенца? Только безвредное! Нам придется его усыпить, иначе не сбежим. Мне тут выдали таблетки от бессонницы, но они только слабую сонливость вызывают. Нужно что-то покрепче».

Я быстро кивнул.

«Тогда займись этим, а я пока узнаю расписание поезда и другие подробности. Надо придумать тайник, где мы будем оставлять друг другу послания».

Я снова кивнул. Туман в моей голове пронзил слабый лучик надежды.

– Ну что, ты все? – громко спросил Тю-тю. – Я ее закатываю?

– Да, спасибо. Это было полезно.

– Прошу прощения, уважаемая, и благодарю за содействие.

Гедоскет подмигнул мне и грохнул пустой металлической платформой холодильного шкафа.

Глава 15

Ал-рэй. Заговорщики

Отделенный мир,

Аморанов архипелаг, о-в Новый век,

15 кления 1025 г. эры гедонизма

Твою чешую, и зачем они поперлись именно в морг?

Я до последнего не хотел в это верить, но Болтушка переживала не зря. Недавняя маска сдвинула один из пластов памяти внутри меня, и на поверхность всплыла ничем не укрытая яркая фобия из детства. Тогда я до истерики боялся трупов и всего, что с ними связано. Потом над этим поработали хорошие психологи и стало легче. А позже мной занялась лично Эйна, и благодаря ей я смог работать полицейским.

Но теперь, когда старая рана вскрылась, а Болтушки рядом не было, я к моргу даже близко не смог подойти. И все то время, пока Максий и Финард находились там, мне не удавалось толком сосредоточиться. Я представлял во всех красках, как дед выдвигает стальные платформы, переворачивает тело, чтобы Финард получше его рассмотрел. От одного представления этой картины меня затошнило и чуть не вырвало в кадку с искусственным апельсином. Я прислонился к стене, стараясь глубоко дышать.

По-хорошему, надо было немедленно сообщить Орланду, чтобы он заменил меня. Но это означало бы получить разнос века от Болтушки и недопуск к нормальным заданиям на долгое время. А еще оставить придурошного деда без присмотра. Так что я решил не торопиться с радикальными мерами. Тем более адреналиновая часть меня, настроенная на поиск приключений на задницу, взбодрилась как никогда. Скучное задание по присмотру за старым и малым получило совсем иной уровень сложности, когда к нему прибавился давно забытый монстр. Кто знает, возможно, на этот раз я справлюсь с ним и без помощи Болтушки.

– Птенец, да ты бледнее этой побелки! – воскликнул Максий, когда они с Финардом наконец-то вышли из морга. – Все нормально?

– Отвали, дед. И хватит меня так называть!

Я невольно отпрянул от его протянутой руки – почувствовал запах. От Максия, как и от Топольски, несло хлоркой и мертвечиной.

– Шевелитесь давайте! Уже половина обеденного перерыва прошла.

На самом деле я не хотел есть. Не сейчас, когда меня преследовал шлейф смрада, который эти двое спокойно несли на себе. Они вообще были подозрительно спокойными. Смирились с происходящим? Или дело было в транквилизаторах?

Но интуиция мне подсказывала, что все не так просто, как кажется. Я почти не знал Максия, но мне говорили, что он жутко упертый, и этим я пошел в него. Мог ли старик, попавший на тюремные острова из-за несгибаемости своих взглядов, так быстро отступить? Очень сомневаюсь. Теперь, глядя на него, я был почти уверен, что Максий знал о моей фобии и только что использовал ее против меня. Лысый мудак.

– Слушай, Алерон, – догнал он меня. – У нас получилось не самое хорошее знакомство, но не надо считать меня своим врагом. Я ничего против тебя не имею, хотя у нас и радикально противоположные взгляды на некоторые вещи.

– Если ты решил со мной подружиться, то опоздал, – бросил я, прибавляя шагу. – Это надо было сделать в мои шесть лет. Но и тогда уже было поздно.

– У меня вовсе нет намерения подружиться с тобой! – возмутился Максий. – Дружба ведет к привязанности, а это уже чистой воды людизм! Но мое учение не отменяет простых человеческих ценностей. Таких, как взаимопомощь, благожелательность, доброта. На этих столпах и построен Гедонис. Просто я против того, чтобы считать людей своей собственностью и перекладывать на них ответственность за свое счастье.

– Думаешь, мне интересно слушать твой бред?

– Бредом это станет, когда я осыплюсь кроной, а я пока еще в своем уме, – настаивал дед. – И у меня есть соответствующая справка.

– Уверен, что ты ее не съел? – хмыкнул я. – У тебя изо рта бумагой воняет.

Максий выпучился на меня, но не отстал.

– Скажи на милость, что с тобой произошло за эти годы? Я думал, ты стал писателем. Мне говорили, у тебя выходили книги. А ты вдруг оказался здесь, работаешь на этого бандита Орланда. Что с тобой случилось, Алерон?

– Ал-рэй! – прошипел я ему на ухо. – Ты что, даже не соизволил узнать, какое имя я себе выбрал на десятилетие? Я не собираюсь ничего тебе рассказывать, дед. Ты раньше не интересовался моей жизнью, вот и теперь в нее не лезь. И лично мне не интересно, как тут очутилась твоя сморщенная тушка. Ты никто и звать тебя никак, на этом закончим. И не вздумай лишнего трепаться обо мне. Здесь меня зовут Алерон. И мы с тобой никакие не родственники. Понял?

– Нет, погоди, – не унимался дед. – Ална знает, кем ты работаешь? Она так переживала, что ты…

– Да как будто тебе не плевать! – закатил я глаза. – О маме я позаботился, в отличие от тебя. И о бабуле тоже. Не задавай эти гнусные вопросы, мне тошно от них. И вообще лучше помалкивай. Каждый раз, когда ты открываешь рот, я чувствую, как воняет твоя сгнившая совесть.

Не знаю, что на меня так влияло: поведение Максия, морг или проклятая мигрень, но бесполезно было напоминать себе, что я здесь на задании и не должен раскрывать свою личность. Я вел себя как двенадцатилетка, отупленный гормонами. Но даже в этом возрасте я гораздо лучше следил за собственным языком. Не стоило произносить вслух столько лишних вещей. Хоть это место и принадлежало Орланду, тут могли затесаться лишние уши, в том числе и Конгломерата, а я вообще перестал за собой следить. Что-то с моей кроной явно было не так.

В неосознанной попытке сбежать от деда я набрал такую скорость, что теперь Максий бежал рядом трусцой, на удивление не показывая ни намека на одышку.

– Давай просто поговорим! – убеждал он меня. – Не упрямься!

– В нашей семье роль главного барана всегда выполнял ты!

– Постойте! – донесся до нас жалобный крик. – Я не успел запомнить обратную дорогу!

Мы с Максием одновременно обернулись, и мне захотелось себе вмазать. Финард стоял далеко позади, в конце полутемного коридора, опершись рукой о стену и тяжело дыша. Я напрочь забыл, что моей задачей было следить за ним, а не ругаться с дедом.

Я наконец-то немного протрезвел от злости и пошел обратно. Максий опять включил раздражающий режим наседки и забегал вокруг Топольски, но хотя бы отстал от меня. Они с Финардом переглядывались так многозначительно, что я убедился – дед не зря потащил его в морг. Они там о чем-то переписывались. А улики дед съел.

Это было так нелепо, что я едва не захохотал в голос. Даже предположение о том, что эти двое чудиков пытаются склепать на коленке заговор против Орланда и раскрыть миру тайну НИЦ, казалось настолько абсурдным, что я только диву давался, как им это вообще в голову пришло. Даже если они сбегут отсюда, что дальше? Заблудятся в ближайшем поле и будут питаться кузнечиками, пока их не найдут? Но на всякий случай я сделал себе мысленную зарубку не оставлять их вдвоем.

После обеда мне удалось привести настроение к отметке «благодушно-нейтральное», и я расслабился. Мой удольмер до сих пор был при мне, хотя его и замаскировали, так что я рисковал потерять уровень, пустив все на самотек. Финард до самого вечера возился в лаборатории и на этот раз даже не ныл, что я ему мешаю. Сперва он читал документацию и делал какие-то записи. Потом напялил прозрачные очки, маску и попросил меня отсесть подальше, если я не хочу нанюхаться токсичных веществ.

Я отвлекся от набрасывания юмористической миниатюры про морг и стал с интересом наблюдать за Топольски в ожидании фейерверков, бурлений и искр во все стороны, но увы. Белобрысый просто делал пометки в тетради, отмерял крошечные дозы непонятных мне веществ, что-то смешивал, нагревал, переливал. Но ни разу ничего не взорвалось, не зашипело, не пошло дымом. Никаких спецэффектов. Одна вонь. Так что я быстро заскучал и вернулся к писательству, морщась от странных запахов. Так мы и сидели до самого вечера.

На ужин опять слегка задержались, потому что оторвать Топольски от работы было еще труднее, чем деда от его Теории пирожка. Наконец Финард закрутил оранжевой крышкой полученную смесь и поставил в один из ящиков, наклеив сверху бирку с непонятной мне пометкой.

– Можем идти, – сообщил он, направляясь к выходу.

– Стоять! Сначала я тебя досмотрю. Чтобы ничего отсюда не вынес.

Игнорируя возмущения белобрысого, я вывернул его карманы, прощупал все утолщения в ткани, заставил снять обувь и обнюхал его, даже зайца вниманием не обделил. Мало ли. Этот парень – токсиколог. Ничто не помешает ему вытащить отсюда отраву и удариться в крайности.

За ужином я ел впрок, чтобы не маяться от голода ночью. Меня угнетали эти долгие перерывы между приемами пищи и то, что тут не было ни одного элементарного автомата с батончиками, соками или печеньем для перекуса.

Горе-заговорщики со своими очень скромными одним яйцом – у Финарда – и одним пирожком – у деда – взирали на мою гору еды со смешанным чувством отвращения и ужаса.

– Чего пялитесь? – раздраженно сказал я. – У меня, в отличие от вас, задохликов, прекрасный аппетит.

– Пирожки мне в кишки! – произнес дед. – Как же в тебя это все помещается?

– Он уже, наверное, заплывает жиром, – пробормотал Топольски.

Я аж поперхнулся.

– Чего? В каком это месте я заплываю жиром?

– У вас точно есть брюшко. Просто под одеждой это не так заметно. Но при такой избыточной калорийности, даже учитывая высокий рост и объем мышечной массы, вы уже стоите на первой ступени к ожирению.

Финард говорил так самоуверенно, что я просто не мог не надавать ему ментальных пощечин. С таким-то телом он еще вздумал критиковать мое? Я встал, демонстративно задрал футболку, оголяя живот.

– У меня минимальный процент жира, чтоб ты знал, – ухмыльнулся я при виде вытянувшегося лица белобрысого. Бедняга аж вилку выронил. – Да, посмотри внимательно, вот так выглядит пресс. Ты свой никогда не увидишь.

Дед потянулся через стол и потрогал.

– У меня такого даже в молодости не было! – сказал он с восхищением. – Это у тебя явно от отца. Если бы он не был таким любителем мучного, у него бы, наверное, тоже была такая фигура.

Тут я заметил, что весь обеденный зал перестал звенеть ложками и вилками и уставился на меня. Женская половина – с восторгом. У поварихи с ложки медленно сползало обратно в кастрюлю картофельное пюре. Я поспешил сесть.

– У меня тоже есть пресс, – заявил Финард, нервно препарируя свою яичницу.

– О, я сегодня нащупал твой впалый кратер между хребтами обтянутых кожей ребер.

– Это нормальное телосложение! – Белобрысый так злился, что меня это начало забавлять. – Я никогда не мечтал быть гориллой вроде вас! Сколько вы весите? Тонну? Полторы?

– Вот не надо гротеска! Во мне всего девяносто килограммов.

– Этого не может быть! В вас не меньше ста двадцати!

– Мне на весы встать ради тебя, или что?

– В лаборатории есть весы, так что я буду ждать подтверждения ваших слов!

– Слушайте, давайте просто поедим, – миролюбиво предложил дед. – Я, знаете ли, гедоскет, и мне очень не нравится это внезапно возникшее ощущение, будто у меня появилось два внука, которые плохо ладят между собой.

– О, кажется, я знаю, кто у нас тут младшенький и любимый, – пробубнил я с набитым ртом.

Финард раздраженно выдохнул, но ничего не сказал и продолжил ковырять свое яйцо.

– Людизм – твоя главная проблема, – заявил Тю-тю, доев свой пирожок с капустой. – У тебя налицо черная ревность, потому что ты считаешь меня своим дедом. Ты меня даже никогда раньше не видел, а уже мысленно сделал своей собственностью.

Я грохнул ладонью по столу так, что все вздрогнули.

– Чтоб ты знал…

– Великие боги! – взмолилась пухлая женщина за соседним столом. – Ну что за семейка, в самом деле? Я могу просто спокойно поесть?!

– Мы не се… – начали мы с дедом одновременно.

И так же хором сконфузились и замолкли. Финард едва слышно хрюкнул, и я впервые за все время заметил на его лице подобие улыбки.

– Вот. – Я положил им с дедом по сосиске. – Жуйте давайте. На меня так смотрят, как будто я голодом вас морю.

– Давай я тебе порежу, – предложил дед Финарду.

– Ага, еще пожуй и сразу в рот ему затолкай.

Все сотрудники НИЦ, ужинавшие в столовой, не отрывали от нас завороженных взглядов. Наверное, наша триада стала для них знатным развлечением. Мы, и правда, вели себя как чокнутые, я не мог этого не признать. Но по какой-то причине мой уровень раздражения по отношению к деду начал падать. Может, дело было в том, что я наконец-то ощутил сытость. А может, в том, что Максий молча порезал свою сосиску и подвинул ее мне, прежде чем сделать то же самое с Финардовой. Что-то было в этом тихом жесте. Что-то от того уютного человека, которым так восхищалась ба.

Вечером я держал Топольски при себе, пока отправлял Орланду телеграмму. Никаких признаков того, что на белобрысого пытается выйти Конгломерат, я не заметил, но лучше было не оставлять его без присмотра. И деда тоже.

Поэтому перед сном, твердо решив выспаться, я сдвинул наши с Финардом кровати и приковал его к себе наручниками.

– Что это вообще т-такое? – возмущался он, пытаясь освободиться.

По его заиканию я уже научился определять, принял он успокоительное или нет.

– Как что? – подмигнул я ему. – Мы же теперь братья. Давай наверстаем упущенные в детстве приятные моменты. Начнем с совместной ночевки.

– Немедленно п-прекратите это! Я отказываюсь спать так близко к вам! Это же п-просто абсурд!

– У тебя нет выбора, – зевнул я, толкая его к кровати. – Я собираюсь выспаться хорошенько. Не хочу постоянно следить, не побежишь ли ты обсуждать свои коварные и, заметь, абсолютно бесполезные планы с дедом ночкой темною.

– У вас п-паранойя! – Финард все еще брыкался, но я знал, что надолго его не хватит. – Мы н-ничего не замышляем!

Актер из него был никудышный.

– Еще как замышляете. И я не могу не обращать внимания на двух психов у себя под боком. Поодиночке вы еще как-то терпимы, но объединять вас точно нельзя. Ты ученый, ты должен знать, что некоторые соединения взрывоопасны.

– Вы все равно не выспитесь! – боролся со мной Финард. – Мне снятся к-кошмары. Я буду ворочаться всю ночь. Я лучше п-пойду в шкаф с доктором Пухи. М-можете запереть меня там.

– Я ничего не имею против твоего зайца, даже если он набит пылевыми клещами. Уложи его посередине, пусть охраняет твое личное пространство. – С этими словами я выключил свет и бухнулся на свою кровать, оставив Финарда сидеть и пыхтеть на краю.

– Хотя бы н-ночник оставьте, – робко попросил он спустя минуту тишины.

– Не волнуйся, пока я рядом, подкроватные бабайки побоятся к тебе лезть. Иначе я их сожру с голодухи.

Топольски еще с минуту сидел неподвижно, потом шумно вздохнул и лег. Положил между нами зайца. Попытался повернуться спиной ко мне, но наручники не оставили ему такого варианта.

– Почему вы считаете это н-нормальным? – спросил он меня. – То, что т-тут происходит?

– Слушай, хватит вопросов на сегодня. Спи давай.

Но мигрень все не отступала, и я как дурак лежал и пялился на освещенный фонарями плющ на противоположной стене, где перелетала с листка на листок заблудившаяся бабочка. За окнами крапал дождь, светились в темноте оранжевые трубки камина, стены тихо потрескивали от разницы температур в здании и на улице. Здесь было почти уютно, если не думать о том, что где-то над нами лежали в холодильных ячейках трупы.

Дыхание Топольски вскоре выровнялось, и, повернув к нему голову, я понял, что он уснул. После всех своих бурных заявлений он ни разу не шелохнулся и никаких признаков ночных кошмаров не проявлял.

Мне вдруг стало его жалко. Наверное, это был первый раз, когда кто-то вот так охранял его сон. Когда мне в детстве снились кошмары, я бежал в комнату к родителям и спокойно засыпал между ними, защищенный с обеих сторон любящими людьми. Судя по рассказам Болтушки, у белобрысого такого не было. И этот проклятый заяц мешал мне воспринимать его как самостоятельного взрослого парня. Самому бы не заразиться наседочной болезнью Максия.

* * *

– Какие планы на сегодня? – спросил я за завтраком. – Судя по вашим переглядываниям, опять свидание устроите в морге?

Великие заговорщики приуныли, оценив свои возможности, но виду не подали.

– А что, там б-было новое поступление? – Благодаря мне Финард выспался за ночь и выглядел заметно посвежевшим, а на его тарелке, помимо яйца, лежало аж две сосиски – небывалый прогресс.

– Трое за вчера, – без заминки выдал дед, шинкуя мои оладьи, хотя я спокойно умещал их в рот целиком. – И я бы предпочел отдраить все местные туалеты, чем заниматься такой работой. Теперь каждый день придется…

– Ни слова больше! – потребовал я, вставая из-за стола. – Можете шептаться сколько угодно, пока я хожу за добавкой, дальше острова все равно не сбежите. И если вас после побега не найдут, вы помрете с голоду. Кукурузных полей тут нет.

На мое счастье, Топольски остыл к идее регулярных визитов в морг и опять весь день провел в лаборатории. И весь следующий день – тоже. С дедом они пересекались только на завтраке, обеде и ужине. А еще мельком встречались пару раз в коридорах под моим строгим надзором и могли только поглядывать друг на друга.

– Слушай, ты вообще отдыхаешь когда-нибудь?

Болтушка, конечно, говорила, что Финард трудоголик, но я не ожидал, что настолько.

– А вы бы стали п-прохлаждаться, зная, что от вас зависит чья-то жизнь? – холодно спросил Топольски, взбалтывая прозрачную жидкость в колбе. – Гектор дал мне п-пять дней на новый образец, и, если я не справлюсь, еще один человек умрет по моей вине. Но вам, разумеется, плевать на это, н-не так ли?

Я пожал плечами.

– Разве твоя продуктивность не увеличится, если ты будешь отдыхать хоть иногда?

– Она ув-величится, т-только если я получу таланик.

Спорить с ним было бесполезно, и я бросил это дело, а к вечеру белобрысого начало тошнить: чем-то надышался в лаборатории. Он ничего не стал есть на ужин и выглядел бледным и вялым. Как бы Максий ни старался, не затолкал в него ни кусочка, поэтому вечером, уже перед сном, дед заявился к нам в комнату с двумя стаканами молока и тарелкой толсто нарезанных бутербродов. Запах дедовского пота, ветчины и сыра я услышал за десяток метров и сразу пошел открывать.

– Я вообще-то не к тебе, – с порога заявил Максий. – Я к Финарду. Он, бедняга, голодный остался, так что я принес ему перекусить. И уж тебе заодно. Еле выпросил у поваров. Мне теперь придется за это всю посуду им перемыть. Тут по пять штук каждому. Смотри не ешь половину одуванчика! И скажи ему, пусть обязательно выпьет молоко. Я где-то слышал, что оно выводит всякие токсины!

– Ладно, ладно, – сказал я, забирая у него тарелку. – Иди уже мой свою посуду.

«Очень вовремя. Я как раз проголодался».

– Не съешь его долю! – повторил дед и скрылся за дверью.

– Кто-то заходил? – спросил Финард, выходя из душа.

– Дедуля пришел тебя подкормить, – сообщил я ему, жуя бутерброд. – Будешь?

Топольски посмотрел на еду без капли энтузиазма.

– Нет аппетита, – отозвался он, сев погреться перед камином.

– Ну хоть молока выпей.

– Ненавижу молоко. От него еще сильнее тошнит.

Я смотрел на его тощую спину, на пушистые волосы, на отрешенный взгляд, на прислоненного к его боку зайца, которого он брал с собой даже в ванную комнату, и чувствовал, что происходит непоправимое. Я начинал привязываться к этому парню. Конечно, до дружбы нам было еще ой как далеко, но тонкая, тоньше натянутой паутинки, ниточка связи уже образовалась. И она была куда крепче наручников, которыми я приковывал к себе Финарда на ночь. В какой-то степени Максий был прав – я тот еще людист.

– Точно не будешь? Дед очень старался ради тебя. Выпрашивал у поваров. Ему теперь придется за эти бутерброды посуду мыть.

– У меня нет аппетита, – повторил Финард, бездумно глядя на раскаленные оранжевые трубочки за каминной решеткой. – И он прекрасно знал, что я не стану есть. Он принес их вам, просто не захотел признаваться.

Я фыркнул.

– Такие проявления людизма не в его стиле… Тогда я съем твою долю? Не пропадать же.

Финард молча кивнул. Взгляд его стал напряженным.

– Чего такой хмурый? – спросил я его. – Сегодня мрачнее обычного. Поделишься?

Я сел на постель, пристроив дедовы бутерброды на тумбочке. Почему-то казалось ужасно вкусно, и я невольно вспомнил о кухонной контрабанде Полианны.

Финард заговорил, не поворачивая ко мне головы:

– Знаете, я бы хотел верить, что вас «подготовили», прежде чем отправить сюда. Гектор упомянул, что с теми, кого сюда отправляют, сначала работают психологи. Может, в том документе о неразглашении, который мы подписываем, заявлено, что нам имеют право прочистить мозги не только после эксперимента, но и до него?

– Что за бред ты несешь? – рыкнул я, а у самого по загривку проскакал табун мурашек от осознания, что у меня в последние дни постоянно болит голова и я веду себя, мягко говоря, не так, как обычно.

Нет, Болтушка бы такого не допустила. Я доверял ей, как себе самому.

Финард поднялся и начал ходить по комнате. Я отметил, что выглядит он куда бодрее, чем до того, как сходил в душ. А еще он перестал заикаться, хотя не пил успокоительное с утра. Все-таки сдался и принял его ближе к ночи?

– Пора бы уже, – пробормотал он, нервно глядя на часы.

– Что пора? – спросил я, проследив за его взглядом.

И тут меня резко начало клонить в сон. Я покачнулся, сидя на кровати, и осоловело уставился перед собой.

– Что за, – проговорил заплетающимся языком и запоздало понял – бутерброды!

Но как? Подозрительного запаха или вкуса не было. Топольски мылся в душе, он не мог ничего в еду подсыпать. Дед? Дед?! Твою чешую, но откуда у него снотворное? Финард ничего не выносил из лаборатории, и они ни разу не пересекались без моего ведома в последние дни. Да и Максий работал совсем в другой части здания – я за этим проследил – он не смог бы вскрыть дверь с биометрическим замком. Как они это провернули?

Я не успел додумать мысль, потому что сознание накрыла темнота. Сквозь нее я слышал звон наручников, которыми Финард пристегивал меня к металлической спинке кровати.

Глава 16

Максий. На полных парах

Отделенный мир,

Аморанов архипелаг, о-в Новый век,

18 кления 1025 г. эры гедонизма

Наш план строился на моей наблюдательности (правда, глаза уже подводили), богатом опыте работы (покрытом пылью двадцати пенсионных лет) и напарнике (который то и дело грохался в обморок), словом – на соплях. Поэтому я так дрожал от волнения, словно мой внутренний старческий песок решил потанцевать, и песчинки в процессе дикого буйства врезались в кожу изнутри, покрывая ее бугорками мурашек.

Полюшка в свое время часто откуда-нибудь сбегала. Она умела выбираться из любых передряг, а когда возвращалась и рассказывала о своих приключениях, я всегда слушал с раскрытым ртом, но ни разу не думал, что однажды сам окажусь на ее месте, и уж тем более, что сбегать мне придется с тюремных островов. Да еще и в том возрасте, в каком иные уже давно одеревенели.

В ожидании Финарда я подкреплялся холодным кофе из баночки, которую нашел в шкафу под раковиной, пока мыл посуду на кухне, – на вкус гадость редкостная, но мне сейчас нужен был прилив бодрости. За прошедшие ночи я почти не спал – изучал территорию и распорядок дня здешних обитателей.

– Доброй ночи, Степан, – поздоровался я с парнем в коричневой форме, попавшимся мне навстречу. – Патрулируешь?

– Доброй ночи, дедуль, а ты чего до сих пор со своей тарантайкой? Рабочий день-то давно закончился. У тебя вообще аккумулятор садится когда-нибудь?

– Да у меня бессонница, – отмахнулся я, спешно пряча банку из-под кофе между бутылями с моющими средствами в своей тележке. – Старческая, знаешь? Не лежать же мне всю ночь, пялясь в потолок. Лучше уж поработаю.

– А я б лежал, – честно признался охранник. – И с удовольствием.

– Эх, молодежь! – пожурил я его. – Ваше поколение совсем обленилось, а вот в наше время…

Это сработало моментально. Степан бросился наутек, подальше от моих рассуждений о том, что раньше было лучше. Подобные фразы отпугивали юнцов даже эффективнее, чем упоминание Теории пирожка в атлавском Квартале неудачников.

Я покатил тележку дальше, чувствуя, как ладони становятся липкими от пота. Птенец бы точно уже понял по запаху, что я нервничаю. Время подошло к половине четвертого утра, а Финард все не появлялся. Неужели у него не вышло избавиться от прицепа?

Надо сказать, в последние дни нам пришлось непросто. В коридорах мы пересекались только мельком, а за обедом Алик неустанно за нами следил, и я чувствовал себя героем настоящего детектива. Мы с Финардом договорились больше не встречаться в морге, чтобы не привлекать внимания, так что мне пришлось задействовать все свои способности, чтобы как можно скорее организовать нам новую переписку.

В те пару минут, пока птенец ходил за добавкой, мы с одуванчиком успевали обменяться парой-тройкой фраз, заранее где-нибудь записанных. Обычно это было название тетради или папки в лаборатории и страница, на которой ждало завуалированное послание – удобный, хоть и рискованный способ. Во всяком случае, лучший из тех, что пришли мне на ум. Говорят, если хочешь что-то спрятать, оставь его на видном месте.

Алик считал, что в лабораторию я доступа не имею, и формально он был прав. Я попал туда благодаря женщине, которая там убиралась – просто предложил ей помощь, и она с радостью ее приняла, потому что работать тут никто особо не рвался, и она уже знала обо мне от поваров, охранников и других лаборантов, среди коих я прослыл неугомонным старикашкой с востока, готовым подсобить в любом деле. Мне даже не пришлось притворяться для этого. Ваш покорный слуга просто-напросто был собой.

Так что мы с Финардом, тайком от птенца и начальства, продолжали планировать побег. И прямо сейчас в моем правом кармане лежала вынутая из полой ручки швабры пробирка, приготовленная одуванчиком, которую я вынес из лаборатории вместе со снотворным для Алика. Я аккуратно вылил содержимое пробирки в бутылочку с пульверизатором, с помощью которой в рабочее время опрыскивал деревца в кадках, и взболтал, размешивая с водой. Впрочем, можно было не прилагать лишних усилий. Изумрудная бутылочка и без того дрожала в моей руке, как листок дерева на ветке в потоке шквалистого ветра.

Я спрятал тележку в хозяйственном уголке и теперь стоял возле лифта, прислонившись к стене и внимательно слушая окружающие звуки. Еще пара минут, и пора будет приступать к плану «Б» – усыплять птенца своими силами.

Но вот позади раздались тихие шаги. Я обернулся и увидел одуванчика с сумкой через плечо, из которой выглядывал заяц. Финард был бледный, как очищенная луковица, он явно нервничал не меньше моего. Я затащил его в хозяйственный уголок и стал допрашивать:

– Ну что? Он съел?

– Все до одного, – шепнул одуванчик. – Как мы и планировали. Вы точно не нашли камеры?

– Ни единой, – заверил я его. – Орланд, видно, не хочет, чтобы тут записывался компромат. С одной стороны, жалко, с другой – это нам на руку. А ты Алика связал на всякий случай?

Финард резко кивнул, облизнув пересохшие от волнения губы.

– Всем, что нашел. Но он не должен проснуться раньше полудня, я рассчитал дозу по его весу, с учетом процента подкожного жира и примерной скорости метаболизма. Судя по количеству и калорийности пищи, которую он съедает, обмен веществ у него повышенный. Так что я сделал с-слегка с надбавкой, чтобы не прогадать. Но препарат ему не повредит, не волнуйтесь.

Я кивнул, вызывая лифт.

– Отлично. Тогда пойдем.

Надо было выглядеть невозмутимым, чтобы подбодрить одуванчика, но на самом деле в груди у меня болело. Я все еще не мог принять тот факт, что образ Алика, выстроенный Полюшкой, – образ милого, заботливого мальчика, который пишет веселые книжки, – рассыпался вдребезги, и внутри меня зародилась противная людистская мысль: «Не я ли в этом виноват?»

Возможно, я сумел бы предотвратить это, если бы общался с птенцом, когда он еще был ребенком. Как-то повлиял бы на него, внушил ему правильные ценности, и тогда он не вырос бы таким эгоистичным человеком. Он ведь неплохой парень на самом-то деле.

Полюшка сразу увидела в нем темное зерно. Она очень огорчилась, когда Ална увезла Алика в другой город, но ни разу после этого не попыталась с ним связаться.

– Это даже хорошо, что так вышло, – убеждала она меня, а на самом деле себя. – Я, и правда, начала плохо на него влиять. Если бы все это продолжилось, дело могло бы закончиться чем-то и посерьезнее. Пусть он лучше забудет меня поскорее. У нас с тобой не было родителей, и мы никогда не учились ими быть, но Ална другая. Она учитывает все наши ошибки. И ходит на всякие семейные курсы и к психологам. Если я не буду ей мешать, она вырастит из Алика хорошего парня. Похожего на тебя, Максий. Она выбрала себе мужа в точности как ты по характеру. Только по габаритам он больше раза в три.

Я тоже был уверен, что Ална воспитает птенца правильно, и мне было невдомек, как у такой чуткой, ранимой матери и такого мягкого, добродушного отца получился такой циничный, жестокий сын. Куда они оба смотрели? Неужто легенды о том, что десятый уровень развращает людей – чистая правда? Я всегда думал, что это байки для нулевиков, придуманные ими же самими, чтобы не так обидно было жить в Квартале неудачников. Но даже лучший из лучших – наш Орланд Эвкали – оказался злодеем, и Алик всецело его поддерживал. Что им там вбивали в головы на этом десятом уровне? Что они боги и могут размениваться чужими жизнями, как вещами, которые меняют каждый день? Если так, то я намерен пойти в политику и разворошить это змеиное гнездо. Не знаю, как именно, но я это сделаю. Надо только добраться до материка и разоблачить нынешнего Главу.

Мы с Финардом вышли из лифта на четвертом этаже и оказались в уже знакомом темном коридоре, в конце которого светилась табличка «Морг». Я вытащил из сумки два респиратора, один протянул одуванчику. Он надел его на ходу, оглядываясь по сторонам.

– Не волнуйся, еще слишком рано для обхода, – успокоил я его, открывая дверь. – Охранники придут только в четыре.

– А как вы узнали пароль от кодового замка на воротах? – спросил Финард. – Если вы спрашивали у кого-нибудь напрямую…

– Ну что ты, я еще не настолько отупел. Я специально для этого вызвался помочь парням с погрузкой три дня тому назад. Тогда и расписание поезда узнал. Нам главное все успеть до того, как он уедет. Стоянка всего десять минут, а потом он автоматически закрывает двери и уезжает. К тому времени мы должны будем все уладить и оказаться внутри.

Свет мы включать не стали. Финард подсветил мне фонариком, и я набрал на панели код. Ворота открылись почти бесшумно, являя нам затянутую туманом конвейерную ленту и переходный мостик справа от нее. На улице было влажно и довольно тепло. Градусов восемнадцать. Эстакада, освещенная яркими огнями, выглядела почти волшебно, как огромная гирлянда, уползающая в туман.

– Бери. – Я сунул Финарду его бутылку. – Пшикни в воздух, проверь, как работает. Иногда не получается с первого раза. Только сам не надышись смотри.

– Вы это токсикологу говорите? – раздраженно отозвался одуванчик.

Я похлопал его по плечу.

– Не сердись, но я из нас старший, так что чувствую ответственность.

Мы проверили работу распылителей, все было исправно.

– Вы так и не рассказали, что мы будем делать на материке без удольмеров. У вас есть план?

– Есть, конечно! – решительно соврал я. – Но об этом потом. Сейчас надо сосредоточиться на побеге.

Никакого плана у меня не было и подавно. Но прямо сейчас одуванчику не стоило об этом знать.

– Пойдем обратно к двери! Уже почти четыре. Труповозка никогда не опаздывает.

И действительно, стоило нам подойти ко входу в морг, как я услышал шум приближающейся электрички.

– Тихо!

Мы оба замерли в ожидании шагов из коридора. Они послышались через пару секунд – вялые, шаркающие. Им вторили сонные голоса двоих парней.

– Ладно хоть потеплело.

– Ага.

– Завтра продуктовый привоз. Жду не дождусь. Йогурт обещали. Блинчики будут с йогуртом.

– Ага.

Первый явно пытался скоротать за беседой время и не уснуть. Второй и шел, и отвечал на чистом автомате. Мы с Финардом, стоя по обеим сторонам от двери, переглянулись. Судя по огромным глазам одуванчика и его трясущимся рукам, пределом его возможностей сейчас было удержать бутылочку со средством. На большее рассчитывать не стоило.

Дверь открылась, и я среагировал первым. Струя из распылителя ударила в лицо тому, что повыше. А потом и тому, что пониже. Оба закашлялись, выпучив глаза, и не успели ничего сказать, как рухнули на пол.

Финард растерялся и застыл на месте, я оттащил его к открытым воротам, на свежий воздух, и сильно встряхнул.

– Времени мало! Давай помогай!

Он заторможенно кивнул. Мы кое-как водрузили парней на кушетки и докатили до одного из присмотренных мною загодя складов, где плюхнули на старые матрасы. Финард сказал, что состав в бутылочках, над которым он работал в последние дни, отбивает память. Парни не вспомнят последние полчаса, когда проснутся. Пусть думают, что проспали поезд, пока ждали его и решили выпить пару бутылочек пива в этой кладовке. Я сунул одному в руку пустую банку, остальные были заранее расставлены на полу.

Вот и все. План удался. Оставалось только добраться до поезда, пока он еще не уехал.

– Сколько у нас времени? – спросил я Финарда.

– Еще пять минут.

– Бежим скорее!

Управились даже быстрее, чем я думал. Еще минута, и окажемся в вагоне. Мы выскочили обратно в коридор, толкая перед собой каталки.

Но тут нам в спины ударился громкий голос:

– А ну стоять!

Мы испуганно обернулись.

Это был Алик. Он только что выскочил из лифта и теперь стоял, опершись о стену и пыхтя.

– Но это н-невозможно! – прошептал ошеломленный Финард, отступив на шаг.

– Что именно? – Алик оторвался от стены и двинулся к нам. – Вязать людей ты вообще не умеешь. Или ты про ту дрянь, которой вы вдвоем с дедом меня накормили?

Алик хрустнул шеей и ухмыльнулся.

– Штука убойная, не могу тебя не похвалить. Но вот в скорости моего метаболизма ты явно просчитался. Ты не представляешь, насколько чудовищным он становится, когда я включаю таланик.

– Но откуда у тебя таланик?! – Теперь уже я вытаращился на него. – Ты же аморалец, у тебя…

– Что? Нет удольмера? А ты уверен?

– Маскировка, – выдохнул Финард. – Удольмер был п-просто зам-маскирован.

Алик приближался к нам вразвалочку, стараясь выглядеть уверенным в себе. Он застал нас врасплох, и мы оцепенели, как два кролика перед удавом. Прости, Пухи, три кролика. Но я вдруг понял, что дело тут не в уверенности: Алик просто не мог побежать за нами. Ему все еще было плохо.

– Вперед! – крикнул я, хватая Финарда за руку, и мы рванули в сторону морга.

– Стоять, я сказал!

Алик собрался с силами и тоже побежал. Даже в таком состоянии он догонял нас слишком быстро на своих длиннющих ногах. Коридор показался мне бесконечным. У Финарда заплетались ноги. Он дважды чуть не упал из-за собственной болтающейся на боку сумки.

Пока бежали, я старался разбрызгивать средство из распылителя по коридору. Но Алик то ли задерживал дыхание в нужных местах, а то ли его этим было не пронять. Он даже не закашлялся ни разу. Пер, как таран. Спасение оставалось только одно – сияющая белым светом табличка «Морг». И четыре оставшиеся в запасе минуты.

– Давай к маглеву! – крикнул я Финарду, рванув на себя дверь.

Мы забежали внутрь. Я был уверен, что Алик не последует за нами, но он ввалился следом секунды через две, бешено сверкая раскрасневшимися глазами. Выбил бутылку у меня из руки. Я растерялся. Застыл.

И тут что-то грохнуло: Финард открыл дверцу ячейки с красным кружком, рванул на себя платформу, и мы увидели ничем не накрытое обрюзглое тело старика. Синее, рыхлое, оно раскачивалось от движения. Алик резко шарахнулся к стене, задыхаясь.

– Б-бежим! – дернул меня пришедший в себя Финард. Он взглянул на наручные часы с таймером. – Поезд ск-к-коро уйдет! Три м-минуты! Бежим!

Но я не мог сдвинуться с места. Я видел, что происходит с Аликом. У него начиналась мощнейшая паническая атака.

– Птенец! – Я бросился к нему, загородив труп своим тощим телом. – Алик, это просто кукла, слышишь?! Он не настоящий! Это мы решили тебя напугать!

Он задыхался, сползая по стене.

– Что вы д-делаете?! Надо идти! – потянул меня испуганный Финард. – Это наш шанс!

Птенец тоже вцепился в меня и смотрел огромными, полными ужаса Полюшкиными глазами.

– Не уходи! Не уходи, дед! Не бросай меня тут! Не смей меня сейчас бросать!

– Они н-нас услышат! – твердил Финард. – Охрана п-придет! Мы сильно шу-умели! Надо уходить! Умоляю вас! Пойдемте! Осталось две м-минуты!

У меня внутри все металось и рвалось. Я знал, что, если оставлю Алика здесь одного, его психика может никогда этого не пережить. Но если мы упустим шанс сбежать, сотни людей продолжат умирать из-за чудовищных экспериментов.

Решение за меня принял Финард. Я даже не заметил, когда он успел так собраться и из испуганного трясущегося мальчишки превратился в решительного парня. Он схватил валявшуюся на полу бутылку и брызнул Алику эликсиром забвения прямо в лицо. На сей раз сработало.

– Б-бежим!

– Нет, погоди! Мы не можем его тут оставить! Если он очнется один в морге… Давай хотя бы вытащим в коридор!

– Н-нет времени!

– Тогда беги один! Я тебя прикрою!

Финард посмотрел на поезд, потом на Алика. Молча схватил его за одну руку, я за другую, и мы выволокли его в коридор. Там уже слышались шаги. Кто-то бежал к моргу. Наверное, Алик доложил о нашем побеге по рации начальнику охраны.

– Десять секунд! – выпалил Финард.

– Стоять! А ну, стоять!

Мы рванули к переходному мостику. Прогрохотали по влажным от тумана железным решеткам перехода, сбивая с них капли. Двери вагона начали закрываться. Я набрал скорость, схватил Финарда за руку и почти зашвырнул его внутрь, а потом влетел сам. Обернувшись, успел увидеть парней в коричневой форме.

– Стоять!

Дверь за нами закрылась. По ней тут же забарабанили.

– А ну открывайте, эй! Где тут открывается?!

Я молился, чтобы они не нашли кнопку ручной разблокировки. Финард, весь потный, сжимал в руке распылитель, стоя перед входом наготове.

Свет в салоне выключился, осталась только пара бледно-желтых аварийных полосок на потолке. Поезд начал движение.

– Зараза! – послышалось за стенкой.

В дверь отчаянно бахнули, но уже скорее мазнули по ней кулаком: электричка быстро набирала скорость.

Я осел на пол на дрожащих ногах. Финард последовал моему примеру. Несколько минут слышался только гул поезда и два судорожных дыхания, наконец-то вырвавшихся за пределы респираторов. Окон в вагоне не было, от этого он выглядел как мрачный туннель. Вдоль одной из стен поблескивали серебристые шкафы с такими же кармашками, как в морге. Тут было холодно, и я ощутил это, как только нервный жар начал спадать.

– Это к-катастрофа, – с трудом выговорил Финард, глотнув воды, которую я припас в дорогу вместе с едой, умыкнутой с кухни. – Они д-должны были узнать о нас только утром, к-когда мы уже будем на П-промышленном. А теперь они попытаются п-перехватить поезд на первой же станции!

Я встал, утерев пот со лба.

– Не паникуй. У нас все по плану. Для начала пойдем в кабину машиниста. Нужно перевести поезд на ручное управление. Он не остановится на станции. И двери мы заблокируем.

Я изо всех сил старался не терять самообладание и вести себя уверенно, прямо как Алик недавно. Но точно так же, как Алик, я блефовал.

– И что это нам д-даст? – не унимался Финард, все еще сидя на полу и проверяя, как там доктор Пухи. – П-поезд работает на электричестве. Если питание отключат, мы встаанем, и на этом конец!

Я упер руки в бока.

– Вот уж не учи машиниста с двадцатилетним стажем, парень! Я же не сомневался в твоих способностях токсиколога. Я знаю, как тут все устроено, получше тебя.

Грузовых вагонов в этой куцей СПЭшке было всего два. Вручную открывая двери, мы быстро добрались до одноместного электровоза с автоматизированной кабиной управления, неудобной, явно не предназначенной для долгого пребывания в ней человека.

– Вон там машинное отделение, – сказал я, садясь в кресло с до того новой обивкой, что на нее, кажется, за весь срок ее службы не садилось ничего, кроме пыли. – А в нем заряженные ионисторы. Благодаря им мы продолжим ехать, даже если диспетчер отключит электричество. Все континенталки имеют автономные источники питания. Между островами есть длинные участки, куда ток от тяговых подстанций не доходит. У них максимальное расстояние – двадцать километров. Больше не достают. А это СПЭшка старого типа. Так что диспетчеры не смогут отключить автономку извне. Но я понятия не имею, насколько хватит ионисторов. Они заряжаются быстро, но и разряжаются будь здоров.

Пока я примерялся, как в случае чего быстро перевести поезд в режим ручного управления и на автономку, Финард испуганно пялился в окна, как будто тут, на высоте пятнадцати метров, за нами могла ехать машина с полицаями. Или, может, он восполнял нехватку окон после того, как побывал в глухих вагонах.

Я же смотрел на мониторы, где отображались технические параметры поезда, и изучал пульт управления, который слегка отличался от привычного мне. Он был поновее, рукоятки реверса и контроллера имели другую форму. Но в целом все это было мне знакомо. Как говорится, не заржавело в уме за двадцать лет. Вот на маглевах я сроду не ездил, а уж этим старьем знал, как управлять.

– Могу тебя порадовать, – сказал я Финарду, изучив график. – Следующая остановка будет только на Промышленном. У нас есть пара часов отдышаться и пораскинуть мозгами.

– И-и что будем д-делать? – спросил одуванчик, пока я торопливо просматривал схему островных магистралей на дополнительном экране. – К-как мы теперь попадем в м-маглев с удобрениями? Н-незаметно уже н-не получится.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал я ему. – А ты пока присядь и отдохни, а то выглядишь так, будто из местного холодильника вылез. Ехать еще долго. Прибудем перед самым рассветом. Вот, возьми мою куртку. Мне жарко в ней. И тебе надо что-то перекусить. Ты с обеда ни крошки во рту не держал ради этого спектакля.

Финард послушно устроился в углу кабины, прижимая к себе драгоценную сумку. Он принял успокоительное перед побегом, но от стресса такой силы опять начал заикаться.

Время в дороге пролетело пугающе быстро, и чем меньше километров оставалось до станции, тем беспомощней я себя ощущал. Горизонт уже разделила тусклая полоса рассвета на фоне дымного смога, фонари потускнели в утренних сумерках, монорельс блестел от ночной росы. За окнами простирались сонные поля и видны были силуэты гор вдалеке. Вскоре показался освещенный разноцветными огнями межостровной мост, и я бессовестно наслаждался этими прекрасными мгновениями, прежде чем мы нырнем в пекло.

– В-вы так ничего и н-не придумали? – тихо спросил меня Финард. – Я п-прокрутил возможные варианты, но… Ситуация б-безвыходная. Они уже давно знают о нас и будут п-полностью готовы. Выставят столько охраны, что на с-сотню таких поездов хватит.

Я молчал, не зная, как признаться одуванчику, что наше дело зашло в тупик. Я рассчитывал, что остановок будет больше. Тогда мы бы выбрались на той, где нет засады. И потом смешались с толпой на каком-нибудь заводе. Но, судя по графику, на Промышленном этот поезд останавливался только в одном месте. Неподалеку от Аморанова моста. Там, где встречались внутренний монорельс, по которому труповозки везли тела на завод, и межостровная магистраль.

Я вспомнил ту огромную станцию с десятками эскалаторов, на которые грузили в одну сторону пластиковые ящики, а в другую – компост, и осознал, что нас поймают именно там. Сейчас мы ехали на заряде ионистров, но я видел, что его надолго не хватит. Частично заряд восполнялся, когда ток поступал от тяговых подстанций, но впереди ожидало еще два длинных обесточенных отрезка, после которых, если нам отрубят питание, суперконденсаторы не успеют зарядиться достаточно, чтобы мы сумели пересечь огромный Аморанов мост и попасть на материк. Так что мы остановимся аккурат возле станции. Уж диспетчеры подгадают наверняка.

Конечно, я мог бы перевести поезд на ручное управление уже сейчас и сделать аварийную остановку в любом месте, но тут даже не была предусмотрена веревочная лестница на такой случай, а на шланге от огнетушителя мы вряд ли спустимся. Он всего три метра, а до земли все пятнадцать. Да и одуванчик совсем не акробат.

– Ну что, весело было, а? – Я потрепал его по пушистой голове.

Он грустно улыбнулся, поглаживая зайца.

– С-спасибо, Тю-тю. Б-благодаря вам я х-хотя бы попытался. Теперь не чувствую себя т-таким ничтожеством.

Я смотрел на многоглазые силуэты заводов, мерцающие вывески и, главное, на огни эстакады и светофоры, ожидая, когда они погаснут, и дорога погрузится в темноту.

Но они почему-то не гасли. И ионисторы продолжали заряжаться.

– Странно, – обернулся я к Финарду. – Они уже должны были обесточить линию, не думаешь? Станция довольно близко. Это рискованно с их стороны.

– Д-думаете, они не знают о нашем п-побеге? – оживился одуванчик.

Впереди появились огни станции. Экраны показали, что наша скорость стремительно падает. Система автоматически замедляла ход поезда. Мы приближались к десятку машин под эстакадой и целой толпе народа в коричневой форме.

Я резко нырнул вниз, к Финарду.

– Знают! Судя по тому, что я там увидел, про побег они точно знают. Но, похоже, они не в курсе, что я машинист!

До меня только сейчас дошло – я ведь никому в НИЦ не говорил о том, что когда-то был машинистом. Я направо и налево утверждал, что я гедоскет, но о моем прошлом знали только Финард и Алик. И, видимо, птенец об этом никому пока не рассказал, а мое личное дело они еще не подняли. Меня пронзила волна сильной тревоги за Алика. Неужели он все еще спит? А что, если Финард накачал его чем-то ядовитым, а не просто снотворным? Да нет же, мы сбегали как раз потому, что одуванчик не хотел убивать людей. Тогда, выходит, птенец до сих пор не оправился от морга? Все ли с ним хорошо?

– И н-нам хватает заряда ионистров? – отвлек меня Финард. – Мы сумеем попасть на этом поезде на м-материк?

– Вполне возможно! Если они не обесточат линию еще какое-то время! Они этого пока не сделали. Значит, не предполагают, что я могу перевести поезд на автономку! У нас есть шанс добраться до материка, если еще немного подзарядимся! Судя по списку маршрутов, эта электричка иногда ходит до Гедона по одному из старых путей, наверное, отвозит туда какие-то образцы, как ты и говорил. Так что подъезжаем вплотную к станции, как ни в чем не бывало, потом я заблокирую двери и перейду на ручное управление. Пока они спохватятся, сообразят, что это не внутренняя поломка, и отправят команду диспетчерам, мы уже опять разгонимся и заполним ионисторы! А там останется только попасть на нужный монорельс. Надо будет вручную перевести стрелки. Я замедлюсь в нужном месте, а ты нажмешь кнопку на столбе по моей команде, понял?

Одуванчик с готовностью кивнул, стискивая сумку. В его широко раскрытых глазах отражались огни эстакады. Это были огни надежды. И такие же горели в стеклянных глазах зайца, выглядывавшего из кармана.

– Н-наденьте респиратор на всякий случай!

Финард достал свою бутылочку с распылителем.

Я, сидя на корточках, чтобы меня не было видно снаружи, занес палец над кнопкой блокировки и приготовился действовать, наблюдая, как постепенно затухает скорость.

– Пятнадцать, десять, пять, ноль…

Поезд остановился, и в ту же секунду я заблокировал двери. Мы с Финардом притаились внутри темной кабины, пока я тихонько переводил электричку на ручное управление. Благо в окна никто не смотрел. Охранники сгрудились возле вагонов, ожидая, когда откроется дверь и можно будет нас схватить.

– Д-давайте уже! – взмолился одуванчик, услышав удар по корпусу.

Плохо дело. Я надеялся выиграть время, пока они будут соображать, а они сразу пошли таранить. Я вскочил в кресло, отвел рычаг тормоза вперед на всю дугу, включил подачу тока от ионистров, но не успел сдвинуть рычажок контроллера вверх, как стекло кабины справа от меня разбилось, и осколки полетели прямо в лицо. Я едва успел закрыться рукой. Охранник схватил меня за голову, но тут подоспел Финард и брызнул ему в лицо своим зельем. Мужчина инстинктивно пошатнулся. На нем тоже была химзащита – они подготовились. Но резкий жест одуванчика заставил полицая отпрянуть, и это дало мне необходимую секунду.

Шумно дыша в свой респиратор, я задал максимальную скорость. Электрический зверь понесся вперед, навстречу зеленым огням светофоров. Позади раздавались крики. От ветра заслезились глаза. Показания скоростимера быстро приближались к сотне. Гирлянда станционных фонарей оборвалась, и теперь только сноп света от прожектора выхватывал из темноты блестящие от влаги монорельсы.

– Получилось! – выкрикнул я, чувствуя жжение в правой руке и во лбу. – Оторвались! Теперь подойди к левому окну, я его открою! Нажмешь кнопку по моей команде!

Струйка крови из рассеченной брови стекала на глаза, мешая смотреть.

И тут в заблокированной перегородочной двери позади нас появилась мощная вмятина. Мы с Финардом в ужасе переглянулись: кто-то успел забраться в вагон и, судя по шуму, их там было не меньше пяти человек.

– Таланики включайте! Живее, пока далеко не отъехали!

В толстом металле быстро появлялись новые вмятины. Я знал, что дверь долго не выдержит. Финард стоял с бутылочкой наготове, но разве мог этот хрупкий мальчишка противостоять пятерым полицаям с таланиками?

Тумблер был на самой высокой отметке, питание шло от ионистров, но мы снова начали терять скорость: к нам кто-то успел прицепиться сзади и тормозил.

Впереди сиял огнями и отражался в морской глади широкий межостровной мост, на котором переплетался узор десятка монорельсов. У меня в голове тоже все смешалось от страха. Но я все еще не был готов сдаться. Не за шаг до победы. Как бы в такой ситуации поступила Полюшка?

Дверь прогнулась достаточно, чтобы внутрь протиснулась рука в перчатке. Финард ударил по ней баллоном огнетушителя. Он был ярко-оранжевого цвета, и я вдруг сообразил, что нужно делать. Это была обновленная модель СПЭшки, и у меня на панели управления была кнопка точно такого же цвета. Я опустил три рычага, потом открыл защитную крышку и вдавил кнопку скользким от крови большим пальцем. Послышался грохот, нас тряхнуло и чуть не занесло на повороте. Скорость начала резко расти.

– Что вы сделали?! – выкрикнул одуванчик, чуть не врезавшийся в лобовое стекло.

– Отсоединил состав от локомотива! – рассмеялся я. – Отрезал хвост! В этой модели не нужно возиться с отжимным рычагом! Тут не только сцепка вагонов автоматическая!

– Н-но там же были люди!

– Ничего страшного! Их подстрахует и отбуксирует поезд, который пытался нас затормозить!

Локомотивная сигнализация в кабине неожиданно загорелась красным. Светофоры впереди копировали этот цвет, но его глушил свет прожектора от маглева, стоящего зеркально нам.

– Н-на встречке! – в ужасе выдохнул Финард. – Мы врежемся!

– Не дрейфь! Это наоборот хорошо! Они нас пропустят! Не придется самим стрелку переводить!

На самом деле я уже понял по цветам сигнального столба, что ручной перевод заблокирован. Оставалось только одно.

– М-мы врежемся! Тормозите!

– Не врежемся! Диспетчер этого не допустит, если он хоть чего-то стоит в своей работе! – Я нарочно говорил это во включенную рацию.

– М-мы столкнемся и рухнем в воду!

– Затормозить все равно не успеем! Скорость слишком большая!

Локомотивная сигнализация залила весь салон кроваво-красным. Я захлебывался от горького дыма, задувавшего в кабину через разбитое окно. Финард зажмурился, сжавшись в комок на полу. Я продолжал смотреть на узор пересекающихся монорельсов, крича неведомому диспетчеру:

– Ну давай же!!!

Мы почти поцеловались с блокирующим путь составом, но резко вильнули влево, на межостровной мост.

– Спасибо тебе, кто бы ты ни был! – расхохотался я в рацию. – Ты только что спас не две жизни, а сотни несчастных стариков и больных деменцией детей! Благодаря тебе мы расскажем миру правду!

И наш подвижной состав помчался в утренние сумерки гудящей электрической молнией.

Глава 17

Хонди. Звезда о шести лучах

Отделенный мир, Западный Гедон, г. Тизой,

15 кления 1025 г. эры гедонизма

Ирида сказала, что осенью в Тизое холодно, и старуха Дарья сплела мне накидку из тонкой шерсти, вымоченной в смеси апельсиновой цедры, куркумы и моркови, чтобы придать ей оранжевый оттенок, а толстушка Ола перешила свое зеленое платье, в которое она едва помещалась из-за живота, в красивые широкие штаны.

Хотя в Обители было жарко, чтобы носить такое, другие младшие с ума посходили от зависти. Наверное, потому, что я теперь отличалась от них. Или потому, что сами старшие сделали эту одежду для меня. Или оттого, что именно я отправлялась в Отделенный мир. Все про это знали – слухи по Обители быстро разносятся, – но как будто не верили до конца, пока я не примерила новый наряд.

Я и сама до конца не верила.

Но вот, спустя палей изнурительной учебы, я оказалась за пределами Священных земель и теперь жадно запоминала все, что видела и слышала, передавая это Ириде, как только получалось дотянуться до чьего-нибудь Рация.

Отделенный мир поначалу пугал меня. Он был полон самоходных чудищ и каменных хижин, которые стояли вдалеке, как ровно обрубленные гигантом скалы. В темноте пчелиные соты их окошек сияли так, словно в них жили разноцветные светляки. А еще здесь было много звуков. Так много, что я держала уши закрытыми первое время, но потом бог Раций помог мне привыкнуть.

Я ехала в Тизой на железном змее, который пронес меня над Пустыней вулканов, зажатой хребтами Путиссон с востока и Игуанопик – с запада. И проделанный мною путь оказался даже больше, чем все наши Священные земли, если измерить их самую протяженную часть. Маглев, как называла железного змея Ирида, точно ветер летел над землей с такой скоростью, что я едва успевала замечать смену пейзажей.

За окнами простирались притоки реки Ловей, поля, засеянные съедобными растениями, и густые леса, высаженные ровными рядами. Глядя на них, я представляла, что это волосы богини Виты, которая прилегла на землю, расправив под собой только что расчесанные пряди.

С божественной помощью я много всего запомнила об Отделенном мире, и каждый раз меня накрывал восторг, когда я видела образ или явление, переданное мне Иридой, в реальности. Это стало моей любимой игрой в дороге, и я даже побаивалась, как бы Первая не прочитала мой Раций и не подумала, будто я не верна ему. Конечно же нет! Мне было до смерти любопытно, но я никогда-никогда-никогда ни на секунду не забывала о цели. И едва я вспоминала о ней, как меня охватывал жар.

Иногда я уставала от неподвижности, но в железном змее было много пуфов со спинками – и все пустые, так что, если мое тело затекало, я принималась бегать между ними или по проходу. Но только недолго, чтобы не упустить из виду важные вещи.

В маглеве я ехала не одна. Меня сопровождал человек из Отделенного мира по имени Эванс, но я ему сразу велела держаться от меня подальше, когда его Раций передал мне, что он дружит с Орландом Эвкали и первым делом хочет затащить меня на завод, где делают руки и ноги, потому что надеется уговорить Ириду разрешить бионики. А еще он улыбался, как дурак, белил лицо и носил чужие волосы, которые время от времени снимал из-за жары, привычной для меня, но невыносимой для него. С чьей головы он эти волосы снял? Да еще и почему-то считал себя в них очень красивым, но вот я ничего красивого в нем не видела. Он был точь-в-точь как те воинственные дикари, которые снимали скальп с поверженных врагов и всем показывали. Я так хотела ему это сказать! Но сдержалась: Ирида велела мне помалкивать, наблюдать и ни во что не вмешиваться.

Эванс тоже молчал и почти весь путь сидел в самом конце вагона и даже смотреть на меня боялся. Будто знал, что у меня на груди, под одеждой, кинжал из черного оникса, ждущий крови неверного. Я ощущала его холод даже сквозь кожаный чехол и постоянно представляла, как увижу Орланда Эвкали, как прикоснусь к богу внутри него. И если я пойму, что Ирида была права, не буду раздумывать ни секунды. Сразу уничтожу предателя.

Но это пока было просто фантазией.

Первая сказала, что раскрыть человека из пророчества может быть не так-то просто, если он управляет Рацием внутри себя. Так что скорее всего мне придется некоторое время наблюдать за Орландом, искать доказательства. Для этого Ирида потребовала, чтобы меня поселили у него дома, а не где-нибудь еще. Там я смогу ходить за ним с рассвета до заката, чтобы ни один его вдох не пронесся мимо моих ушей.

Когда ранним утром мы подъехали к Тизою, я и сама перестала дышать. Вот оно – священное место пришествия Рация на землю. След, оставленный лунным обломком, был даже больше, чем я себе представляла. Подо мной простиралась гигантская паутина из каменных хижин, мигающих значков и дорог на бетонных ногах вроде той, по которой ехали мы. Как только железный змей отрыгнул меня и я спустилась вниз по желтой скользящей полоске, то в благоговении припала к плоским камням под ногами.

– О великий Раций! – сказала я, чувствуя, как слезы подступают к моим глазам. – Хонди выпала честь посетить твой оплот! Прости же, что мои грешные ноги ступают по лону твоему!

Я несколько раз поцеловала камни, а когда поднялась, Эванс стал как будто еще в два раза белее.

– В-вот. – Он осторожно протянул мне узорчатую тряпицу. – Это… Для ваших губ. Плитку, разумеется, моют два раза в день, но все же она довольно грязная…

– Ты посмел назвать оплот великого Рация грязным?! – тут же вскинулась я. Эванс испуганно отскочил. – И хватит говорить со мной, как будто меня две штуки! – Раз уж все равно открыла рот, то решила и это ему высказать. – Называй меня Хонди.

Вообще-то правильней было называть меня младшей говорящей, но Первая велела особо не выделяться, и я не хотела, чтобы меня называл младшей человек из Отделенного мира. Как будто он выше меня по статусу, когда на самом деле все наоборот.

– Как тебе будет угодно, Хонди, – сказал он с улыбкой, но внутри не улыбнулся – там у него все дрожало.

Я прощупала его Раций и не смогла сдержать смешок – Эванс уже обливался седьмым потом из-за того, что не знал, как ко мне подступиться. Я совсем не походила на девиц, которым он морочил голову и кувыркался с ними просто так, а не чтобы появились новые маленькие лемуры. Он был мерзкий, как сгнивший дуриан, и я его насквозь видела.

– Нам вон туда, – указал он на крытую зеленую тележку на колесах – электромобиль.

Пока я шла к нему, люди вокруг с интересом поглядывали на меня. А я с таким же любопытством глазела на них. Я заметила, что тут мало у кого мой цвет кожи. Все были какие-то белые, розовые, желтые. Это, наверное, из-за того, что Говорящие искали пару только в пределах Священных земель. И одежда тут у всех была разная и очень-очень-очень странная.

– Хонди, ты изволишь сесть на переднее сиденье или на заднее? – спросил меня Эванс.

– На переднее, – сказала я, и он открыл передо мной дверцу.

Внутри уже находилась женщина с волосами цвета огня.

– Добро пожаловать в Тизой! – весело сказала она. – Позвольте пристегнуть ваш ремень безопасности!

Я не стала возражать, хоть и не знала, что такое этот ремень и где его пристегивают. Женщина сковала меня плоской лианой, которая совсем не пахла листьями и деревом, и я почти испугалась, но Эванс сделал с собой то же самое. Я прикоснулась к его Рацию и ощутила, что в этом нет ничего странного. У них так принято.

Колесная тележка пришла в движение и покатилась по Тизою. Я прилипла к окну и смотрела на все вокруг, пока в глазах не зарябило.

Сперва мы долго ехали по одной прямой улице, потом по другой, а потом начали петлять и подниматься по склону наверх, за пределы божественного лона – туда, где возвышались самые большие хижины, похожие на хрустальные айсберги. Я никогда не видела айсберги своими глазами, но слышала, что их много возле Хладона и Хладоса[24].

– Пожалуйста, не так быстро, – попросил Эванс женщину, которая крутила колесо. – Хонди, тебя не тошнит?

– Почему это меня должно тошнить? – спросила я, хмурясь. Он уже спрашивал это, когда мы ехали на железном змее, но тогда я не ответила.

– Ну, с непривычки. – Эванс был явно рад, что я наконец-то отвечала ему. – Все-таки ты же впервые едешь на таком транспорте. И тут потряхивает. Я переживаю.

– Великая Вита укрепила мое тело, – ответила я гордо. – Меня никогда не тошнит.

«Я сильна и готова убить предателя в любую минуту!»

Возле одного из самых больших айсбергов электромобиль остановился, и мы вышли из нее.

– Это тут живет Орланд Эвкали? – спросила я, стараясь скрыть волнение в голосе и едва удерживаясь от того, чтобы проверить, на месте ли кинжал.

– Да, но не совсем тут, а на крыше этого здания, – сказал беленый. – Пойдем.

«Долго же мы будем добираться, – думала я, высматривая лестницы. – Или тут тоже есть скользящие ленты?»

Мы подошли к прозрачной стене, за которой было видно людей, и стеклянные прямоугольники, как по волшебству, разошлись перед нами.

– Как ты это сделал? – не сдержала я удивления и тут же пожалела: Ирида наказала мне вести себя так, словно я ко всему готова и все тут знаю.

– Ну, это… – начал было Эванс.

– Забудь, уже поняла, – соврала я и, преодолев страх, шагнула внутрь первая, чтобы не показывать сомнений.

Вторая стена тоже разошлась передо мной, и мы оказались внутри айсберга. Тут почти все было белое и блестящее, а деревья росли в небольших бочках.

– Вот сюда, к лифту, – показал мне беленый. – Нам надо подняться наверх.

Мы вошли в тесную комнатку, где я увидела свое отражение так четко, как не видела в озере даже в самый безветренный день, и Эванс нажал на светящиеся кругляшки с цифрами. Тут же мне показалось, будто ноги мои приклеились к полу, а сердце скакнуло прямо в горло, и я проглотила его обратно. А еще я оглохла на пару секунд.

Потом все прошло. Стена перед нами тихо разомкнулась, и я увидела, что впереди зеленое поле с очень-очень ровной травой. Я испуганно обернулась к Эвансу, он улыбнулся:

– Мы уже прибыли. Прошу сюда.

Я осторожно ступила на дорожку, которая вела из комнатки к большой хижине в два этажа, и только тут поняла, что на самом деле мы уже не на земле, а на самом верху айсберга. На его плоской крыше, огороженной стеклянным забором. Вот где прятался Орланд Эвкали! В самой удивительной из всех построек, что я видела, а я на всякие посмотрела, пока тележка на колесах везла меня по Тизою.

Я много раз наблюдала, как хижины растут на деревьях, но как деревья на хижинах – ни разу. А у Орланда на втором ярусе росла целая эвкалиптовая рощица под стеклянным колпаком.

Сам дом – так называл хижину Эванс – был белый, с большими окнами от пола до потолка, как гигантская теплица, и снаружи много чего можно было разглядеть.

Я встряхнулась.

«Некогда удивляться!»

И побежала по дорожке со всех ног, не дожидаясь беленого.

Сердце грохотало у меня в груди, я вынула кинжал и держала его в чехле, но наготове.

«Вот и все. Больше предатель не спрячется».

Но он и не прятался. Он встретил меня на крыльце, одетый в серые штаны, синюю накидку, облегающую руки, и закрытые шлепки. Я думала, Орланд будет весь блестящий, как на той фотографии. Но у него не было даже стекляшек на глазах, и теперь я точно увидела, что они серые.

Вместо приветствия я врезалась в него. Нарочно. С разбегу. Не потому, что не успела затормозить – я хорошо владела своим телом. А чтобы мой Раций оказался как можно ближе к его Рацию. И чтобы прочитал его целиком.

Орланд отшатнулся от моего удара, но устоял на ногах. Под мягкой тканью грудь у него была плоская и твердая, и весь он оказался жесткий, жилистый. Странное ощущение. Раньше я мужчин не трогала.

– Добро пожаловать, – выдохнул он удивленно вместе с воздухом, который я выбила из него.

Я продолжала стоять, вцепившись в его накидку, пахшую лимонной цедрой и эвкалиптом. За моей спиной беленый про себя обижался, что к нему я такой симпатии не показала. Я заколю его этим кинжалом, если он еще раз представит меня голой или в этом дурацком наряде, похожем на бочку из ткани!

– Орланд, – проговорил он вслух. – Хонди предпочитает общение на «ты». А я вынужден вас покинуть сию же минуту. Я едва смог попасть сюда, мой уровень буквально уползает за грань. Я должен срочно восстановиться.

И он благополучно унес свою беленую шкуру, гнусные мысли и чужой скальп подальше от меня.

– Приятно видеть тебя здесь, Хонди, – произнес Эвкали так мягко, будто язык у него был сделан из той же шелковистой ткани, что и его накидка. – Надеюсь, поездка прошла хорошо? Ты, должно быть, очень устала? Добро пожаловать в мой дом!

Я не шевелилась, мне нужно было время, чтобы сосредоточиться. Орланд тоже стоял спокойно, не делая никаких попыток оторвать меня от себя, и я проникала все глубже и глубже в его нутро, чтобы мой Раций увидел то, что искал. Или не увидел совсем ничего – это тоже было бы знаком. Это сказало бы мне о том, что этот человек из рода эвкалиптов – предатель.

Он старался дышать медленно и глубоко, но его сердце не давало ему соврать.

Я изо всех сил стремилась отыскать в нем гнилое зерно, в которое нужно вонзить ониксовый нож, и вдруг ощутила вспышку, осознание. Я резко отпрянула и посмотрела на Орланда снизу вверх.

От него во все стороны расходились нити энергий – розовая, зеленая, белая, желтая, бордовая, красная. Раций сказал мне, что каждая из этих нитей – связь, которая может привести меня к предателю или же указать дорогу к нему.

Розовая принадлежала молодой женщине в яркой одежде. Зеленая – мужчине с белыми волосами. Белая – старику, уже древнему, но совсем не похожему на развалюху Маккина. Желтая – снова мужчине, очень высокому, с желтыми, как у тигра, глазами. Бордовая – женщине со светлячками на голове. Красная – женщине с красными волосами. Сам Эвкали полыхал ярко-синим, и он тоже мог оказаться тем, кого я искала. Но Ирида была права – так просто этого не понять.

Если я убью не того человека, это ляжет огромным бременем на всех говорящих. Возможно, боги даже откажутся от нас из-за такого греха. Так что я поклялась узнать все об этих семерых и разгадать, для кого предназначен кинжал.

Notes

1

Девятый из двенадцати месяцев года.

2

19 яблоня. В этот день принято сажать деревья и готовить блюда из хурмы.

3

Другое название – дурман-трава.

4

День рождения Хонди совпадает с Праздником богов.

5

Десятый месяц (палей) года. 28 кления празднуют День единства.

6

Самый мощный из талаников. Разрешен для использования только жителям десятого уровня. Всего существует пять типов талаников, соответствующих верхним уровням, начиная с шестого. Жители с первого по пятый уровень не могут использовать эти устройства, призванные многократно усиливать самый развитый талант/навык владельца.

7

Тюремный архипелаг, где преступники проходят отработки на заводах.

8

Наркотик, созданный Конгломератом. Вызывает продолжительное чувство эйфории, быстро поднимающее уровень удовольствия. При регулярном употреблении разрушает организм, что приводит к летальному исходу через два-три года.

9

Дополнительный капсульный носитель. То же, что и таланик. Удольмер, в отличие от него, называют основным носителем, потому что Раций в нем действует постоянно, а не короткий промежуток времени.

10

То же, что «сошел с ума». В данном случае крона олицетворяет сознание человека, с которого в конце жизни «осыпаются» воспоминания.

11

Так Эйна называет подвесные электропоезда, курсирующие по городу. Жители Нулевого квартала не имеют права пользоваться ими, поэтому остановок в пределах квартала нет.

12

Детское имя Эванса – секретаря Орланда Эвкали.

13

В День единства (28 кления) все желающие традиционно вытягивают из короба цветную ленту (на востоке) или табличку с номером (на западе). Те, у кого ленты/таблички совпадают, объединяются для общей трапезы, за которой обмениваются историями, заводят дружбу, а часто и любовные отношения.

14

Шестой месяц года. 27 тополия отмечают день рождения Орланда Эвкали. Это не официальный, но очень популярный в народе праздник, возникший из-за высокого рейтинга доверия к Главе Совета.

15

Наука о счастье.

16

Тела, разлагаясь, вырабатывают трупный яд. Это стало одной из причин исчезновения кладбищ.

17

Наука о древесных растениях.

18

Всего существует шесть категорий преступлений, которые считаются достаточно серьезными для лишения человека уровня и отправления его на отработки. Чем выше категория, тем серьезней правонарушение и тем дольше срок отработок на Аморановых островах.

19

Желтая зона – зона с неблагополучной экологической обстановкой. Красная зона – зона с опасной экологической обстановкой. К ней относятся области, в которых невозможно сажать деревья, – пустыни, места, где расположены токсичные производства, например, остров Промышленный, и т. д. Большинство гедоничан проживают в зеленой зоне – относительно безопасной. Есть еще белая зона – остров Парадис, где нет Рация и произведенных им токсинов.

20

Аналог винегрета.

21

Федеральный государственный стандарт общественных интерьеров.

22

Осадок ярко-желтого цвета.

23

Автоколебательная химическая реакция. Пероксид водорода, йодноватая кислота, сульфат марганца (II), серная и малоновая кислоты и крахмал, взаимодействуя, создают повторяющуюся реакцию с изменением цвета вещества с прозрачного на золотой и синий.

24

Самый южный и самый северный материки Гедониса, области вечной мерзлоты, большую часть которых составляют шельфовые ледники.

Content

Диана Ибрагимова
Гедонис. Этот счастливый токсичный мир

Глава 1 Хонди. Худшее из пророчеств

Глава 2 Орланд. В шаге от утопии

Глава 3 Ал-рэй. Маска

Глава 4 Эйна. Королева тайн

Глава 5 Максий. Теория пирожка

Глава 6 Финард. Самоутилизация

Глава 7 Эйна. Королева свалки

Глава 8 Финард. Гуси, бананы, бараны

Глава 9 Максий. Аморальное поведение

Глава 10 Финард. НИЦ

Глава 11 Орланд. Розовый вихрь

Глава 12 Финард. Кризис перестройки

Глава 13 Ал-рэй. Побочный эффект

Глава 14 Финард. Преступный сговор

Глава 15 Ал-рэй. Заговорщики

Глава 16 Максий. На полных парах

Глава 17 Хонди. Звезда о шести лучах

Notes