Василий Высоцкий

Служу Советскому Союзу

Глава 1

Бездонное небо особо красиво, когда наблюдаешь его с нагретого бока БТР-82А. Редкие облака перышками пролетают над выжженой сирийской пустыней. Песок скрипит на зубах, а жаркий ветер приносит не прохладу, а очередную порцию зноя.

Верный Калаш чуть покачивается в руках. Он тоже горяч, как и оболочка машины. Сказать по правде — тут всё нагрето так, что можно запросто жарить яичницу. Да, взять три яйца, разбить их на каску и подождать пять минут. Кушать подано, господа русские воители! Вот вам ещё горсть песка в яичницу вместо специй. Жрите, не обляпайтесь!

Безжалостное солнце с упорством игиловца продолжает уничтожать всё, что попадется ему на глаза. Даже в тени его лучи отражаются от вездесущего песка и нагревают, нагревают, нагревают сухой воздух.

— И вот моя маманя напрочь заколебалась ругаться с теткой Матроной. Она уже и так, и сяк, и наперекосяк, а та всё одно талдычит — куры глупые, они сами в огород лезут. Ни одна доска их не удержит, как бы я понизу не укреплял. Надо было, с другой стороны, тоже заклад ставить! — полукричал-полуговорил мне в ухо Серега Смирнов, позывной Сверчок. — Мамка уже обещалась им бошки пооткручивать, а тетка Матрона тогда грозилась в суд подать. В общем, бодались они с утра и до вечера. На их концерты полдеревни собиралось. А чо? Бесплатный цирк, поржать можно тоже…

— И ты позволял мамку забижать? — спросил я.

Ещё двое бойцов лениво прислушивались к нашему трепу, сидя на другой стороне летящей по пустыне машине. Мои орлы! Звери! Бойцы, которых я лично вымуштровал. Слепил из теста булатные мечи.

— Товарищ майор, а что мне оставалось делать? Тетка Матрона могла наш БТР на ходу одной левой завернуть. А вот что до «забижать»… Тут как получилось-то… В общем, я тогда Сунь Цзы читал, про военное дело и вообще. Вот и подговорил маманю на спецоперацию, — Сверчок сделал театральную паузу.

Рядом с нами приутих ветер, как будто присел рядом на бронированный корпус и прислушался. Ветру только сигаретки не хватало прикурить, чтобы стать похожим на бравых вояк, какими были мои бойцы.

Небольшая часть моего батальона в количестве семи человек возвращалась в базу Хмеймим после инспекции Аль-Буди. На рассвете там были слышны выстрелы, вот нас и направили для разбирательства. Как оказалось, это повздорили два местных аксакала. Повздорили из-за какой-то херни, вроде один у другого украл лопату. Второй отказывался и говорил, что в глаза её не видел. Но когда глотки от ругани оказались сорванными, то один из них выстрелил в воздух. Второй тоже громко показал наличие оружия. Обошлось без жертв, но мы для приличия отобрали у обоих пистолеты, а взамен оставили воду.

Понятно, что не сегодня завтра у обоих снова окажется оружие, но… Не убивать же этих седобородых старцев, которым уже не хватает слов для выражения эмоций. Тем более, что скоро и я стану похожим на этих аксакалов. Уже решил, что «сирийская командировка» станет моей последней. Дальше возвращение домой и выход на пенсию.

Хватит. Мне уже почти пятьдесят. Я воин-переросток. Майор Семен Михайлович Ерин. Мотострелковые войска. В нашей семье я второй, после отца, кто выбрал своей стезей военную карьеру. И быть бы мне подполковником, а то и полковником, но… Я не умел сдержать эмоций, когда передо мной творилась грязь и несправедливость.

А в Сирии этой грязи хоть ложкой ешь!

Достало всё это. И эти дрязги, и эти выстрелы, и эти случайные, глупые смерти. Я потому и выбрался из недр душной базы, чтобы немного развеяться. Потому что всё обрыдло и всё достало. Но даже ссоры стариков раздражали. Вот жеж, все мудя седые, а они стрельбу из-за чухни затеяли…

Вот как раз на эту тему и Сверчок начал рассказывать свою историю. Сказал, что она похожая на ситуацию двух аксакалов и очень нравоучительная.

Когда пауза затянулась, один из бойцов, Михаил Мареев с позывным Кострома, сильно выделяя букву «о» в словах, проговорил:

— Да не тяни кота за яйца. Чово там дальше-то было?

— Вот! — поднял вверх палец Сверчок. — Как раз в яйцах-то всё дело и было! Я купил в магазине лоток белых яйц, да и разложил их по огороду. А уж утром, когда многие деревенские пошли на работу, выпустил маманю на диверсию. Она пошла с корзинкой на сборы и так громко начала приговаривать: «Ох, до чего же крупные яйца несут куры у Матроны! Прямо страусиные!» Конечно, весть о курином предательстве дошла до ушей тетки Матроны почти сразу. Она выскочила на двор и давай орать, мол, отдавай мои яйца! Мои это куры и яйца мои!

Сверчок показывал это в лицах, махая руками и один раз едва не навернувшись с брони. Хорошо ещё я вовремя поймал.

— А маманя ей в ответ дулю показывает, мол, что на моём огороде, то всё моё. Опять концерт по заявкам, опять половина деревни на ушах, но… Люди у нас справедливые — сказали, что раз куры беспределят на мамкином огороде, то всё, что они сотворят — мамкино. Будь то навоз или яйца. Тетка Матрона покудахтала-покудахтала, да заколотила забор со своей стороны. Жадность оказалась сильнее. Теперь мамкин огород ни одна крылатая стерлядь не топчет, — под общий хохот закончил Сверчок.

Я хлопнул Сверчка по плечу. Ведь хотел рассказать нравоучительную историю, а рассказал о том, как развел старую тетку.

Колеса БТРа наматывали километры сухого песка на резину. Впереди и позади была всё та же серо-желтая равнина.

— Кстати о птичках. Над нами уже минут десять стервятник кружится, вы не заметили? — крикнул Кострома.

— Где? — я тут же напрягся.

Вряд ли птица будет десять минут лететь за машиной. У неё и поинтереснее дела могут найтись.

— А вон, — Кострома ткнул пальцем в сторону юго-востока.

Там, среди мелких перистых облаков, маячила одинокая точка. Я схватил кофр, вытащил бинокль.

— Твою же мать! Это же «птичка»! — рявкнул я. — Приготовиться!

Не успел я прокричать команду, как послышался противный свист и в броню БТРа со стороны Костромы влетел снаряд.

Меня отбросило в сторону. Взрывная волна смяла тело, как будто оно было из пластилина. И вместе с тем эта волна спасла меня от второго взрыва, уже с нашей стороны. Я видел, как на почерневшую броню брызнула алая кровь…

Засада!

Черт побери! Нас вели, а я позволил себе расслабиться! Позволил потерять бдительность!

А теперь…

Теперь всё тело превратилось в один сплошной комок муки. Оно пылало от боли, как подбитый БТР. И в то же время я ещё был жив.

Да, я видел сквозь пелену в глазах, что нижняя половина моего тела лежала рядом. Изуродованная, сломанная, вся в подпалинах. Даже берцы слетели…

— Есть кто живой? — вырвался из груди сип.

Мне никто не отозвался. БТР пылал, изнутри не доносилось ни звука. Куски того, кто недавно сидел на броне и белозубо ржал над собственными шутками, уже не вернутся к маме в деревню. Или вернутся в закрытом гробу.

Мой маленький отряд погиб. Из шести пацанов уже никто не вернется обратно.

И вскоре я присоединюсь к ним. Догоню их и мы пойдем туда, где уже не будет ни горя ни зла. Возможно, Сверчок расскажет ещё какую-нибудь байку по пути…

Умру здесь, на жарком песке… под палящим солнцем… Осталось чуточку потерпеть…

Я не дамся живым… Вот сейчас вырву чеку, отпущу рычаг и…

Но мне не удалось уйти спокойно. Я услышал шаги. Скрип песка под тяжелыми подошвами.

Кто это? Игиловцы? Я с трудом поднял слипшиеся веки.

Солнце обрисовало три фигуры в серо-зеленоватой одежде. Звездно-полосатые нашивки на рукавах… У двоих в руках ракетные комплексы… Встали надо мной… Улыбчивые, в голливудских черных очках…

— Янки? — просипел я.

— Факинг рашн, — сплюнул один из них.

— Слышь, янки, — я с трудом заставил язык ворочаться. — Гоу хоум, *ляди!

После этого я выпустил гранату из руки. Звякнул спусковой рычаг. Взрыв растворил в себе испуганные крики, жаркое солнце и такое далекое, синее небо. Небо, по которому всё также невесомо плыли перышки облаков.

Глава 2

Темнота. Вонь.

Вот два слова, которые приходят мне на ум прежде, чем в уши вторгаются звуки «чух-чух, чух-чух».

Да-да, темнота и вонь блевотни. Причем блевотни сивушной, исторгнутой совсем недавно. Такая вонь сама по себе залезает в нос, доходит до мозга и просит тело добавить в общую лужу. Вроде как брызнуть в общий котел…

Я выжил? Теперь где-то в больничке? Или в каком-нибудь зиндане для пленных?

Нет, в зиндане нет этих мерных «чух-чух».

Следом приходит боль. Я чувствую, что раскалывается голова. Она такая же тяжелая, как чугунное ядро для пушки. Или я и есть чугунное ядро для пушки?

А что? Переродился и теперь…

Чух-чух… чух-чух…

Дзиньк-дзиньк-дзиньк…

К мерному постукиванию колес добавился стеклянный звук. Так может дрожать в стакане ложечка. Даже не так… Этот звук шел от ложечки, которая была вложена в стакан, а тот в свою очередь покоился в подстаканнике!

Значит, я не пушечное ядро. Нет, не мог себе представить в одном месте пушечное ядро и стакан в подстаканнике. Значит, я что-то иное… А что?

— Вот вернусь домой и на завод пойду, — послышался откуда-то сверху полупьяный молодой голос. — Женюсь на Люське Трофимовой, в универ подам документы. А там инженером стану, дети пойдут… «Волгу ГАЗ-24» куплю… Недавно в журнале видел… Краси-ик-ивая…

Эммм, чего? Какую «Волгу»?

— Да всё ты свистишь, Сашка. Какая Люська? Она же в Ленинград усвистала учиться. Там себе найдет какого-нибудь профессора… А ты будешь к ней в гости приезжать. На «Аврору» смотреть и на Люську облизываться, — послышался другой, не менее пьяный голос. — Может даст тебе за сиську подержаться.

В Ленинград? Да он давно уже Санкт-Петербург!

— Чего? Какого профессора? — заворчал первый голос. — Да я лучше любого профессора! А ты чего подзуживашь-то, Серега? Чего подзуживашь? Вот сейчас залеплю тебе в лобешник, будешь знать… Давай лучше выпьем…

— А давай. Чего на сухую-то? Эх, снова спускаться…

Один за другим раздались шлепки, как будто на пол спрыгнули два тела. Не очень аккуратно спрыгнули, так как на меня повалился один из спрыгнувших.

О как! У меня есть тело! Я вообще не пушечное ядро!

— Чёрт! — прошипел упавший на меня человек, дыша перегаром. — На Сеньку грохнулся. Во, он даже не очнулся! Ну и дрыхнуть! Эй, Сенька! Эй, пить будешь?

Меня потрясли, но я сделал вид, что сурикат и прикинулся мертвым. Надо пока оглядеться, а уже потом решать — что к чему. Как раз начали разлипаться веки. Похоже, что на ресницах выложили по лопате гноя и теперь придется постараться, чтобы их продрать.

— Да оставь ты его. Он как с верхней полки навернулся, так всю башку себе напрочь отшиб. Как бы дурачком не остался. На фиг он нам такой в общаге-то спонадобится? Будет ещё ссаться с верхней койки! — остановил второй.

Послышалось звяканье, какое издает бутылка, которую прислоняют к стакану. Дальше пошли бульки. Семь бульков… Значит, бутылка делится на троих.

— А может Ерина толкнём? Вдруг будет? Ну на двоих-то до хрена…

Ерина толкнём? Меня же только что толкали!

Я всё-таки с трудом разлепил веки, но оставил их прикрытыми. Беглый осмотр дал немного информации — я в плацкарте поезда. На нижней полке. Напротив лежит, накрытый простынкой человек, а ещё двое молодых пацанов застыли с поднятыми стаканами. Оба в майках-алкоголичках и трениках с завязками под пятку.

Один вихрастый, рыжий, как лисенок из мультика. И мордочка такая же хитрая, просящая кирпича. Второй же был русоволосый, стриженный под полубокс. Лица я не видел, так как сидел на моей полке спиной ко мне.

В окне напротив проносится осенний лес. Судя по елкам и березкам — где-то на средней полосе России. На столике пара пустых бутылок из-под водки. Вот только я такую водку никогда не видел. Сами бутылки были похожи на пивные, а на светло-зеленых этикетках было просто слово «водка». С витиеватым вензелем под словом.

— Подорожала, конечно, водочка-то, — сказал тот, который сидел на моей полке. — Уже три шестьдесят две стоит. Но это если бутылку не сдавать…

— Ага, и продают только после одиннадцати. Знаешь шутку про ленинский завет на одиннадцать?

— Какую шутку? А это, мол, Ленин завещал продавать после одиннадцати. Вот если юбилейный рубль ко столетию Владимира Ильича положить на часы так, чтобы голова вождя смотрела на двенадцать, то вытянутая рука как раз будет показывать на одиннадцать. Всё по завету. Вот у тебя есть юбилейный?

— Нету, — вздохнул рыжий. — Так что проверить не удастся.

— Как будет — так проверь.

— Ерин! Ну, Ерин! Бухать будешь? — толкнул рыжий второго лежащего. — Вот, я тебе «коленвал» уже разлил. Нам как раз третьего нужно!

Коленвал? Что за коленвал?

На зов повернулся лежащий молодой человек. Сквозь сомкнутые ресницы я наблюдал за тем, как он поднял черноволосую взлохмаченную голову, посмотрел мутными глазами на одного, потом на другого, перевел взгляд на протянутый стакан. Похоже, что именно в этот момент запах от жидкости достиг ноздрей моего однофамильца, а потом он нагнулся над полкой.

«Его неудержимо рвало на Родину…» — вспомнился мне финал рассказа про Штирлица.

— Да етить твою мать, Ерин! Откуда же в тебе только берется? Всё же недавно выблевал! Сейчас-то откуда взялось? — воскликнул рыжий, отскакивая в сторону.

— Ну вот, фонтан имени Дружбы Абитуриентов снова можно считать открытым, — отодвинулся и второй, который сидел на моей лежанке.

Пока другие смотрели на лежащего, я тихонько извлек из-под простыни руку и уставился на неё.

Вот жеж жеваный каблук!

Моя рука выглядела настолько молодой, что даже волоски на запястье только начали пробиваться. Это после шерстистой лапы почти пятидесятилетнего мужика?

Похоже, что я один из тех, про кого снимают фильмы. Что-то вроде «Янки при дворе короля Артура»? Только тут ни хрена не королевский двор!

А я молод и полон сил?

— Что тут у вас? — послышался возмущенный женский голос, который явно только набирал обороты. — Опять весь вагон провоняете, а мне потом по башке получать? Что за молодежь-то сейчас пошла? Ни пить, ни есть не умеють! Ну всё, я пошла за нарядом. Ссодют вас на ближайшей станции, тогда будете знать!

Возле наших мест остановилась, уперев руки в боки, очень большая женщина. На мясистых боках натянулась ткань, угрожая треснуть от распирающего возмущения. Такая мадам запросто может стоять на рынке и торговать мясом. Причем будет сама рубить куски и при этом у неё не возникнет никаких проблем. Топор в её ручищах будет выглядеть игрушкой.

— Да уж, как только в комсомол таких берут? — послышались возмущенные голоса других пассажиров.

— И ведь ни капли не стесняются! Пьют при всех!

— Где там наряд?

— Тетенька проводница, — жалостливым голосом отозвался рыжий. — Не надо наряд. Мы же тогда не доедем до Москвы…

— А мне-то что за напасть? Наперед надо было думать! Для вас государство всё делает, а вы блевотню в общественном месте развели! Другим пассажирам мешаете! — громкость возмущенного голоса начала набирать обороты. — Четыре парня, здоровые, как Поддубный, а поди же ты — пьянкой увлеклись!

Тетка явно привыкла брать нахрапом и зашибать голосом пьяненьких пассажиров. Чувствуется богатый опыт за спиной. А тут ещё и остальные пассажиры начали подтягиваться, чтобы добавить всплесков в изрыгаемую волну возмущения.

— Ух да, один вон как навернулся с верхней полки, так и дрыхнет уже полчаса. Может их всех с верхней полки навернуть? — вылезла плешивая голова какого-то старца из-за правого плеча.

Это он явно про меня. Вроде как я грохнулся с полки.

— А ещё комсомольцами себя называт. Да такой комсомол гнать надоть мётлами грязными! И в партию не допущать! Вот пусть знают, как это в обществянных мястах водку жрать!

И ведь будет права проводница, если ссадит пьяный молодняк на станции. Права и я был целиком на её стороне. Молодняк заслужил подобное отношение к себе. Вот только… только тогда и меня вместе с ними спустят, ведь я вроде как сейчас четвертым числился.

Я ещё не вполне понял, кто я и где я, не вполне разобрался в ситуации, но понял только то, что ребят надо выручать. Ведь они меня считали другом, а у нас как…

Сам погибай, а товарища выручай!

Вон как эти двое ухарцев поникли. Даже тот, кого назвали Ериным, потух. Опустили глазки в пол и доверились грозной судьбе в темно-синем костюме. Ещё немного и их без наряда выкинут с поезда.

Надо было брать судьбу друзей в свои руки. Мне достаточно было того, что отчасти по моей вине погибли ребята с БТРа.

— Грррражданка проводница! — бодро вскинулся я, принимая сидячее положение на лежанке. — Прошу вас проявить сознательность и выбросить нас ко всем чертям вместе с нашим барахлом!

Глава 3

Как я и ожидал, моё неожиданное вступление сыграло в как нельзя лучше. Люди отпрянули, даже мои соседи по лежанкам удивленно захлопали глазами. Даже Ерин перестал содрогаться, а начал прислушиваться.

Неожиданность — лучшее, что может быть для атаки. Если ребята защищались, то я пошел напролом. Ведь хуже уже не будет, а лучше можно сделать. Притом не упускать темпа.

Надо было развивать наступление, и я продолжил:

— Нам нет оправдания! Никакая смерть не стоит того, что мы тут натворили!

— Какая смерть? Чего ты несешь, парень? — удивленно захлопала глазами проводница. — Кого убили?

— Убили? Кого-то убили? — понеслось дальше по вагону.

Вот жеж жеваный каблук! Если сейчас не рявкнуть, то поднимется паника.

— Никого не убили!!! — проорал я, вскакивая и едва не поскальзываясь на дурнопахнущей луже. — Собака сама умерла! От старости!

Вляпался-таки! Да и хрен с ним, потом отмоюсь.

Меня чуточку повело в сторону, но я удержался. И выпрямился, слегка оглядев себя. Майка-алгоколичка на тощих плечах, трусы-семейники едва не достают до коленей. Ноги-спички, грудь впалая. Да я что — живое воплощение Кощея, что ли?

Ладно, потом со своим видом разберемся. Были бы кости, а мясо на них нарастить я умею.

— Какая собака? — продолжала хлопать глазами проводница, оглядываясь на пассажиров.

— Бобик! — я вытянул руку и показал размеры упомянутой собаки. Получилось что-то вроде годовалого теленка. — Вот такая вот дворняга! Его всем селом любили. Прямо сто килограммов сплошной доброты. И ведь помер как раз перед отъездом. Наш-то ветеринар дядя Вася так и сказал — не вынесло, мол, собачье сердце расставания. Он уже старенький был, потому и сдох.

— Дядя Вася? — спросил плешивый старичок.

— Зачем дядя Вася? — удивленно посмотрел на него я. — Бобик! Такой мировой пес был, что с ним детей купаться запросто отпускали. Он даже однажды Ерина вытащил из речки. Того течением затянуло, барахтаться начал, мы-то мальчишками по берегу прыгали, а сделать ничего не могли. А Бобик прыгнул в воду, доплыл до Ерина, да и вытащил его наружу. Вот какой пес геройский! А вы говорите…

— А я чего говорю? — снова захлопала глазами проводница.

Даже тот, кого назвали Ериным, выглядел офигевшим. Он уже забыл о рвотных позывах и слушал, как я расписываю его несуществующую прошлую жизнь.

— А вы ругаетесь! И вы ругаетесь! И вот даже вы! У человека горе! — продолжал я развивать свою фантазию. — А ведь пес однажды и меня вытащил из-под снежной бури, когда я на лыжах ногу сломал. Дотащил ведь! Не дал умереть в густом лесу!

Я подпустил в голос слезу:

— Так потому и пьет мой друг, чтобы горе залить. Ведь такое существо умерло! Такое существо! Дворняга, а добрее человека! Да, не рассчитал Ерин количество! Так это же слишком большое горе, расчувствовался, бедолага, не рассчитал силы! Но кто из нас в столь юном возрасте не принимает всё близко к сердцу? Вот вы, дедушка? Вы помните свою юность?

— Помню, сынок, — вздохнул плешивый дедок. — Помню. И как родные умирали, помню… И горечь помню. До сих пор иногда среди ночи вскакиваю, как время после революции вспомню.

Он опустил голову и отошел на своё место. Я понял, что перегнул слегка палку. Не надо было деда трогать. Но уже поздняк метаться. Потом подойду и извинюсь от души. Сейчас же нельзя было сдавать позиций.

— Вот и у моего спутника тоже случилось горе. Несравнимое ни с чем, ведь мы так мало в этой жизни видели. Уход собаки… верного товарища и друга… Люди, это трагедия. И у меня к вам только одна просьба, — я притушил голос и среди возникшей тишины произнес: — Понять и простить…

Рядом послышалось всхлипывание. Ерин плакал пьяными слезами, размазывая влагу из глаз вместе с соплями по лицу.

— Ты чего? — буркнул я.

— Собачку… ж… жалко-о-о, — прохныкал тот в ответ.

И так убедительно у него это получилось, что сердце могучей проводницы дрогнуло. Она шмыгнула носом, оглянулась на пассажиров, потом пробурчала:

— Уберите тут всё. Чтобы через пять минут ничего не было.

— Да какие пять минут? Мы тут за минуту управимся! — вскинулся я весело, схватил с верхней полки твидовый пиджак и бросил его на пол. Прямо в самую лужу. — Вот прямо сейчас всё и исправим!

Проводница покачала медной проволокой, какая у неё была вместо прически, после чего царственной походкой двинулась дальше по проходу.

— Это мой пиджа-а-ак, — прохныкал Ерин.

— Ага, а это твоя рвота. Сможешь сам убрать? — прошипел я.

Он попытался подняться, но руки не держали. Пришлось даже ловить его, чтобы не упал вниз. Я оглянулся на остальных двоих:

— Хрена ли встали? Помогайте убирать. Ты выброси всю водку, а ты вытирай и в туалете споласкивай.

На меня недоверчиво посмотрели. Я поджал губы и постарался взглянуть таким взглядом, каким смотрел в своей роте на борзеющих салажат. Как будто вот сейчас вскочу и начну метелить без остановки.

— А чего ты раскомандовался-то? — всё-таки пробурчал рыжий. — Чего тут указываешь-то?

Эх, и почему эти рыжие порой ведут себя так, как будто у них сорок запасных жизней по карманам распихано?

— Потому что я только что спас наши жопы от высадки с поезда. Но опасность ещё не миновала. Если мы всё не уберем, то будем куковать до следующего поезда. Когда там будет следующий поезд? — как можно рассудительнее ответил я.

Рыжий почесал голову, а потом кинулся убирать водку со стола. Дошли до него мои слова. Второй, русоволосый, которого недавно назвали Серегой, сморщил нос, но всё-таки начал подтирать пол.

Я же натянул трико, нашел отлетевшие тапки и начал поднимать Ерина с лежанки. Не сказать, что это была веселуха, так как у моего тела силенок вообще было с гулькин… нос. Однако, с горем пополам я всё-таки придал ему вертикальное положение и повел в сторону тамбура.

От нас старались отодвинуться подальше, как будто мы были прокаженными, а вовсе не молодыми и красивыми. Взгляды были разными, от откровенно презрительных, до насмешливых. А вот обстановка…

Похоже, что я попал в другое время. Если тут Санкт-Петербург называют Ленинградом. Если водка по три рубля шестьдесят две копейки. Если окна не округлые, а квадратные, с деревянными рамами, то это явно прошлое.

Пока мы шли, я наткнулся глазами на газету в руках одного из мужчин. На главной странице был написан заголовок газеты «Советская культура». Чуть левее шла надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Но вовсе не это привлекло моё внимание. Я уставился на дату под надписью о пролетариях. Там стояло обозначение: «Вторник, 22 августа». И рядом в черном кружке цифры — 1972.

— Извините, что отвлекаю, вы эту газету на полке нашли? — на всякий случай спросил я.

Мужчина смерил меня взглядом, повел носом, сморщился и ответил брезгливо:

— Вот ещё. На какой полке? Я на прошлой станции купил за три копейки. Если рыбу почистить не на чем, то и не надейтесь. Я не дам.

— Нет-нет, нам не надо. Извините ещё раз, — улыбнулся я во все тридцать три зуба.

Значит, на дворе 1972 год. Получается, что я вернулся почти на пятьдесят лет назад. И вот этот вот пьяный чувачок в моих руках по фамилии Ерин…

— Слушай, друг, а как тебя зовут-то? — спросил я.

Сейчас, когда Ерин собрал глаза в кучу и уставился на меня, я смог его рассмотреть.

— Сеня, ты… ик… так сильно башкой ударился, что… ик… всё забыл? — уставился на меня молодой парень, очень сильно напоминающий моего отца в юношестве.

Вот прямо как слизан с фотографий студенчества. Из той поры, когда он был на выездах на обязательную картошку. Когда был с гитарой посреди друзей. Когда стоял и улыбался в камеру рядом с моей будущей мамой.

— Да, тут помню, тут не помню, — отмахнулся я. — Так что, как тебя зовут-то?

Глава 4

— Михаил, — проговорил тот и зажал рот рукой. — Ой, снова подкатывает…

Мишка, значит…

Нет, ну есть же ещё шанс, что это вовсе не то, что я думаю. Небольшой шанс, но всё-таки есть. Иначе… Иначе будет очень весело и весьма интересно.

Мимо нас промчался Сергей, который нес дурнопахнущую тряпку в сторону туалета. Мы почти дошли до тамбура, когда Сергей вылетел и понесся обратно. С тряпки, которая недавно была пиджаком, капали полновесные капли. Они шлепались на вытертый тысячами подошв линолеум и разлетались веселыми брызгами.

— Держись, Мишка, мы уже почти дошли, — шепнул я и поднатужился.

Оставшиеся метры мы преодолели чуть ли не ползком. Мне почему-то вспомнилось, как вот примерно таким же образом я вытаскивал с поля боя младшего лейтенанта Изотова. Ему осколками прилетевшей мины перебило ноги. Кругом взрывалось, мельтешило, было всё в дыму. Пули свистели рядом, по окопам и взгоркам с хохотом скакала безносая с косой, а я тащил. Изотов только стонал изредка сквозь стиснутые зубы, а я тащил. Тащил и тащил в сторону наших. Потому что не мог иначе. Потому что…

Потому что потому!

Мы дошли до тамбура. Там курили два парня ушловатого вида. Таких можно встретить на рынках или около крупных магазинов. Такие и карманы помогут облегчить от налички, и сумочки от лишнего груза не постесняются освободить. Заботятся о гражданах и их диете…

Они посмотрели на нас так, как смотрели бы на пасущихся коров. Вроде пасутся на лугу, а вроде и плевать, что пасутся. Я же открыл дверь туалета и поморщился. Да уж, это чудо сантехники было то ещё по красоте.

Толчок из нержавеющей стали потускнел, в насечках на бортике (для восседания гордым орлом) скопилась несмываемая грязь. На стене выцарапано ножом матерное слово из трех букв. Его пытались закрасить, но оно пятном Кентервильского привидения неизменно проступало сквозь слои. Рукомойник был не лучше. Что-то мне подсказывало, что некоторые пассажиры не стеснялись использовать его вместо писсуара. Запахи испражнений с трудом перебивались резким ароматом хлорки.

Да уж, видок и запах тот ещё. Меня самого едва не стошнило.

Я с трудом протиснул внутрь Михаила и начал приводить его в порядок. Как протрезвить человека в пьяном виде? Да всё очень просто. Надо сперва сделать промывание. Заставить выпить как можно больше воды, а потом нагнуть над унитазом и приказать вызывать Ихтиандра. При необходимости процедуру повторить два раза. Потом умыться, растереть уши и о души нахлопать по щекам.

Никому не рекомендую повторять данную операцию, если нет особой необходимости. Если же у вас есть товарищ, которому вы давно мечтали надавать по щам, то напоите его и проведите подобную экзекуцию. Удовлетворение по меньшей мере вам гарантировано.

В процессе отрезвления Михаила я в мутном зеркале поймал своё нынешнее отражение. Не сказать, что красавец, но и уродом назвать нельзя. Худой парнишка из тех, что имеет славянскую внешность. Волос черный, нос прямой, цвет глаз карий. Над верхней губой зачатки усов. Явно их ни разу не касался бритвенный станок.

Мда, неприятно осознавать себя в таком теле, но что же делать? Вот с таким материалом и будем работать. Если про меня говорили, что я упал и ударился головой, то на это и надо надавить. От этой печки и начнем пляски.

Пока я так размышлял, Михаил более-менее пришел в себя. Вид у него был тот ещё, но для сельской местности сойдет. В процессе отрезвления к нам ещё раз вломился Сергей, как мог постирал пиджак и кивнул, мол, всё в порядке. Я кивнул в ответ. Как раз в это время держал Михаила над потеками унитаза, чтобы тот не нырнул в головой при резкой качке.

Ещё пацанами в школьном туалете курившие тут же старшаки спрашивали у забредших младших: «А ты умеешь ссать в поезде?» И если младший класс мотал головой, то толкали в спину со словами: «Учись, малой, всегда пригодится!» После этого со смешками наблюдали, как младшие с нытьем дергали ногами, пытаясь скинуть попавшие на брючины брызги.

Сейчас мне эта наука и в самом деле пригодилась. Я был как эквилибрист и дирижер одновременно. И всё это в страшной тесноте поездного туалета.

— Ну что, всё нормально? — спросил я, когда Мишка закончил в очередной раз извергаться в глубины нержавейки.

— Ага. Всё нормально, — проговорил тот в ответ.

— Тогда умывайся, алконавт, да пойдем. Надо освобождать сральню, а то другим пассажирам тоже может прихотнуться.

С этими словами я нажал на педальку смыва. Клокочущий поток воды унес на рельсы результат Мишкиных потуг.

Когда мы вышли в тамбур, то там всё ещё курили два парня, которых я заметил в первый раз. Они что тут, целыми пачками выкуривают? В зубах были зажаты беломорины — такими особо не раскуришься, сходу можно легкие выплюнуть.

— Малой, а неплохо ты мадамке на жалость надавил, — просипел один из них. — Она аж сглотнула слезинку. Где так научился?

— В кружок театральный ходил, репку играл, — буркнул я в ответ.

Вот не вызывали они у меня никакого доверия. Отторжение вызывали, доверие — нет.

— А-а, ну-ну, смотри, как бы дедка с бабкой тебя не посадили, — чуть растягивая слова проговорил второй. — А то внучка с Жучкой замахаются передачки таскать.

Я ничего не ответил. Встревать с такими в разговор — лишний раз на себя привлекать внимание. Зацепятся — не отвяжешься.

Мы с Михаилом добрели до своего места. По пути глазом я зацепился за пассажира, который недавно сидел с газетой «Советская культура». На этот раз он растерянно водил карандашом по краю газеты и смотрел в окно. Привычка подмечать детали выхватила схематичное изображение самолета и крестик на правом крыле. Похоже, что пассажир был авиаконструктором или кем-то из летной братии. А может и просто так совпало.

На наших местах уже не пахло рвотой, зато воняло «Тройным одеколоном». Уж этот удушливый запах я не перепутаю ни с чем. Наш полкан… Наш командир части, полковник Тайбашев, любил этот запах. Как только аромат «Тройного» проносился по казарме, то у многих тут же срабатывал, как у собаки Павлова, рефлекс, и люди вытягивались в струнку. Поговаривали, что у полкана дома в погребе есть с десяток ящиков «Тройного». Мол, сделал себе запас до конца жизни.

Сейчас же тут явно извели половину флакона. Ещё и окно открыли, чтобы амбре по вагону распространилось.

— Ну что, друзья-товарищи, — бухнулся я на лежанку. — Рассказывайте, что тут и как?

Мишка тоже опустился на сиденье, виновато поглядывая на остальных.

— Сень, а чего рассказывать-то? — дернул головой рыжий.

— Во-первых, кто вы такие? Во-вторых, кто я такой? В-третьих, куда держим путь?

— Ты так сильно башкой ударился, да? — участливо спросил рыжий.

Я посмотрел на него, потом перевел взгляд на Сергея:

— Ты рассказывай, а наш солнечноволосый товарищ организует нам чай.

— Чего ты раскомандовался-то? — возмутился рыжий.

— Два сахара в каждом стакане, — безапелляционно обрубил я.

— Да ты чего?

— И лимончик постарайся организовать. Твоему другу и товарищу, — я показал на бледного Михаила, — нужно восстанавливать кислотно-щелочной баланс.

— Да ты…

— Мы сейчас ещё и вафли захотим, — отрезал я. — И печенье.

Рыжий с недовольным видом поднялся. Он пошарил в лежавших на верхней полке штанах и вытащил рубль. Тот самый желтоватый казначейский билет, на котором написано помимо рубля ещё «один карбованець, адзiн рубель» и так далее. У меня такие ещё успели побывать в кошельке, пока не пошла Перестройка и все прилагающиеся к ней прелести жизни.

После изъятия купюры рыжий с оскорбленным видом процедил:

— Вообще-то, на его месте мог быть бы я.

— Напьешься — будешь! — на автомате отмахнулся я. — Ты ещё здесь? Твой друг умирает без чая и уже начинает думать про печенье!

Рыжий с бурчанием про зашибленную голову отправился в сторону проводницы. Я же повернулся к Сергею:

— Рассказывай.

Тот набрал в грудь воздуха, как перед нырянием в холодную воду, и начал говорить.

Глава 5

— Чего говорить-то? Ты вон какой злой стал. До того, как грохнулся, вообще был рохля рохлей. А теперь тебя даже Леха слушается.

— Ближе к делу, — скомандовал я.

— Вот о чем я и говорю, — буркнул Сергей. — Вообще резкий стал, как понос.

Я стиснул зубы и поиграл желваками.

— Всё-всё-всё, не раздувай ноздри. Меня зовут Серега Матвеев. Это Мишка Ерин, рыжий у нас Леха Забинин. Себя-то хоть помнишь, как зовут?

— Вроде Сеня, — ответил я.

— Семен Валерьевич Епифанов, — подал голос Мишка. — Это ты так перед девчонками представляешься.

— Ясно. Со знакомством мы всё пояснили. Куда едем?

— В Москву. Ты хоть родителей помнишь? Как они тебя собирали? — спросил Сергей.

— Вот этого не помню. Может позже что всплывет. А зачем мы едем в Москву? И откуда?

— Из Омска едем. Мы летом поступили в Военно-инженерную академию имени Валериана Владимировича Куйбышева. Едем обучаться по направления от нашей школы. Мы все вместе выбрали факультет военно-промышленного строительства. Так что сдали экзамены в школе, скатались в Москву, подали документы, сдали вступительные экзамены, прошли дома курс молодого бойца и вот уже едем учиться. Ты что, вообще ничего не помнишь?

— Может, у него сотрясение мозга? — встрял Михаил.

Из Омска. И в Военно-инженерную академию. И Михаил Ерин. И похож…

Вот жеж жеваный каблук! Занесла меня нелегкая в далекие дали. Прямо как в фильме «Назад в будущее» какая-то там часть… И что теперь?

— Эй, Сень, у тебя есть сотрясение мозга? — тронул меня за коленку Сергей.

— Да было бы там чему трястись, — хохотнул рыжий по имени Леха, который в обеих руках нес по два подстаканника с горячим чаем.

Я вздохнул. Что же, будем разбираться по ситуации. Если я тут появился, значит сверху это кому-нибудь нужно.

А что? Когда кругом свистят пули и взрываются мины, то во всё что угодно поверишь. А когда увидишь своими глазами, как по минному полю проносится лихой джигит и ни одна падла не попадает ему под копыта, то невольно уверуешь в высшие силы.

Вряд ли я просто так занял чужое тело. Просто так даже кошки не родятся.

— Садись, Алексей. Осторожно, не разлей! — скомандовал я.

— А чего если и разолью? Вытирать-то вон есть чем, — он скосил глаза на мокрый пиджак, который повесили у окна на просушку.

— А вот это ты брось. Ты разольешь, твоим пиджаком и вытрем, — отрезал я. — Каждый сам отвечает за свои косяки!

— Какие косяки? — Алексей огляделся. — Тут вроде и дверей нет.

— За свои ошибки, — поправился я. — Видно после ушиба слова сами собой заменяются.

Блин, а ведь между нами языковая разница почти в пятьдесят лет. Если я тут начну разговаривать как со своим личным составом, то меня через пень колоду будут понимать. Хорошо если отнесут это на счет падения. А если нет? Так и будут всю дорогу переспрашивать?

— Ой, а что с моим пиджаком-то? — встрепенулся вдруг Михаил. — Он испорчен?

— Да ну, — махнул я рукой. — Вечерком отстираешь. Дело-то житейское.

— Ага, отстираешь. Рвота же впитаться может. А знаешь, каково это — в холодной воде валандаться? — нахмурился Михаил.

— Знаю, Миша, знаю, — кивнул я в ответ.

Я в самом деле знал. И научил меня этому как раз Михаил Ерин, мой отец.

В конце девяностых годов я как раз поступил в институт. Так как с деньгами было туговато, то отец познакомил меня с директором Химлеспромхоза. Меня взяли на лето сборщиком живицы.

Что это за работа? На свежем воздухе, в постоянном движении. Мы были помощниками вздымщиков. Один вздымщик, применяя специальный инструмент-хак, обслуживал несколько тысяч сосен. Вздымщик размечал карры — места на стволе для добычи смолы, «подрумянивал» их, очищая от верхнего слоя коры, наносил разрезы-желобки и устанавливал воронки для сбора смолы. А также заправлял приготовленные им же химические стимуляторы в хак, чтобы из разрезов живица стекала активнее и быстро не зарубцовывалась.

А сборщики потом приезжали с ведрами, специальными ножами, похожими по форме на тупые мастерки. И вся работа сборщика заключалась в том, чтобы подбежать к дереву, при помощи ножа опустошить воронку засохшей живицы в ведро и вставить воронку на место. Как только ведро набиралось, то его тащили к стоящей двухсотлитровой бочке.

За смену как раз и надо было набрать такую бочку одному человеку. Бывали участки с хорошей поверхностью для бега, а бывали и заросшие, сквозь бурелом приходилось пробираться и продирать ведро.

Прибавьте к этому прелесть в виде комаров, клещей, слепней, дождей и гроз — получите примерное представление о работе в лесу.

И вот на такой работе я пробегал два месяца перед обучением. Зарабатывал на одежду и на первое время жизни в другом городе. Заработал тогда три миллиона. Не такие уж большие деньги, но зато на них я купил модную джинсовую куртку!

Ещё несколько сотен тысяч взял на вечеринку с друзьями. Пили дешевый самогон, закусывали огурцами, помидорами, бульонными кубиками «Магги». На колбасу уже не хватало. Но мы, молодые и ранние, похожие на этих четырех в плацкарте, решили тогда, что закуска градус крадет.

Когда же я на рогах пришел домой, аккуратно (как мне казалось) разделся и лег на кровать, то «прилетели вертолеты». Они и вынудили мой желудок опорожниться. Я не догадался тогда подставить тазик…

Свет включился и на пороге возник мой отец. Он посмотрел на меня, неторопливо снял новенькую джинсовку с крючка и бросил её на пол.

— Вытирай, — сказал тогда отец.

— Пап… ты чо… — пытался я поднять, но смог только промычать только невнятное что-то.

— Вытирай, иначе будешь ночевать в свинарнике.

И сказал он это таким тоном, что я сразу ему поверил. Я знал, что у нас нет свинарника, но откуда-то возникла уверенность, что отец найдет и бросит меня туда. Кое-как, с трудом, соплями и глухими проклятиями я привел комнату в порядок.

Только после этого отец позволил мне замочить джинсовку в тазу с водой. Он ещё сказал тогда нужные слова, которые мне врезались в память.

И вот сейчас, глядя в покрасневшие глаза своего молодого отца, я с некоторым злорадством произнес:

— Тряпки — это наживное. Ты можешь порвать — зашьешь. Ты можешь испачкать — постираешь. Ты можешь продать — и купить новое. А вот совесть ты не зашьешь, не отстираешь, не купишь новую. Замаранная совесть — это навсегда. Поэтому я так и сделал. И это будет твоим лучшим уроком — ты никогда больше такого не повторишь.

— Морализатор хренов, — прошипел Мишка.

— Морализатор, не морализатор, а эффект налицо. Хочешь ещё выпить? — спросил я.

Мишку передернуло, после чего он прильнул к стакану с чаем.

— Вот то-то и оно, — кивнул я в ответ. — Где мои вещи?

— Вон, коричневая, — показал Серега на верхнюю полку.

Я посмотрел на дорожную сумку из потертого кожзама. Вещей немного, но надо бы посмотреть, что там внутри. Я встал, дернул за крупный язычок молнии. Небогатый набор вещей. Носки, трусы, рубашки, майки. На дне была небольшая баночка меда.

Что же, вполне сгодится. Я достал её и снова застегнул сумку.

— Ты куда это? — спросил Мишка, когда я забрал подстаканник и двинулся в сторону.

— Надо, — ответил я туманно.

Искомый дедок оказался в паре мест от нас. Он сидел и грустно смотрел на пробегающие мимо деревья, подперев рукой морщинистую щеку. Его соседями была грузная женщина и двое веселых мальчишек, один постарше, а другой помладше.

— Извините, пожалуйста, можно присесть? — откашлялся я.

— Зачем? — обернулся на меня старик.

— Вы извините меня за те глупые слова. Я не со зла их ляпнул. Сгоряча. Вот, угощайтесь, пожалуйста, — я поставил на столик стакан с чаем и баночку с медом. — Это самое малое, чем я могу искупить свою вину. Пусть оно слегка подсластит ту горечь, которую я доставил.

Старик посмотрел на мед, перевел взгляд на меня:

— Студенты?

— Да, — кивнул я охотно. — Едем в столицу. Вот, немного увлеклись свободой.

— Увлеклись… — вздохнул старик. — Ладно, забыли. Спасибо за мед. Пусть вон, ребята полакомятся. Марин, у тебя же сода есть?

— Изжога замучила? — подняла бровь женщина.

— Нет, ты дай вот ему. Сынок, ты скажи свому другу, пусть он пиджачишко-то посыплет. Так легше потом простирнуть будет.

— Чего ещё давать, — начала было женщина, но под взглядом старика осеклась и полезла в сумку.

Вскоре в моих руках оказался свернутый в несколько раз газетный пакетик. Отсыпали половину — не пожадничали.

— Спасибо вам от всей души. Хорошей вам поездки. И ещё раз извините, — сказал я и легонько щелкнул по носу одного из свесившихся пацанов. — Блямс!

Мальчишки засмеялись и забились под одеяла. Я же отправился к своим.

По приходу меня ожидал сюрприз в виде двух парней из тамбура. Они сидели на нижней полке, убрав постельное белье в сторону. Напротив них сидели мои спутники.

— А вот и ещё один пожаловал, — сказал курильщик, который растягивал слова. — Присаживайся, в ногах правды нет.

Глава 6

Ну вот, всё-таки привязались. И что им легко-то не жилось? Зачем до студентов решили докопаться?

— И снова здравствуйте, — ответил я. — Что тут происходит?

— Всего лишь дружеская беседа. Говорим о том, о сём… Правда, ребята? — подмигнул сиплый.

— Сень, они говорят, что во Вьетнаме были, — сказал Алексей. — Вот, шли мимо и решили поболтать.

Я оглядел парней. Вояки из них, как из шоколада кукуруза. Да и синие перстни на пальцах говорили о том, что тюремные шконки им больше знакомы, чем койки казарм.

Походу, вешают лапшу на уши моим спутникам, разводят на что-то.

На «что-то»… Понятно на что — на деньги. И это нищих студиозуосов? Вот вообще понятий никаких.

— Ребята, у нас денег нет, — сразу же сказал я, присев на краешек лежанки. — Сами студенты, едем на учебу. Первая стипендия не скоро…

— А кто говорит о деньгах? — деланно удивился сиплый. — Не нужны нам ваши деньги. Мы так, боевым опытом поделиться. Вы же будущие вояки? Так чтобы и не рассказать, каково там, на войне?

Я чуть не усмехнулся. Мда, этому пареньку бы я и сам мог рассказать — каково там, на войне. Да только вот вряд ли он будет слушать. Ему важнее самому как можно больше рассказать. Навешать лапшу на уши.

— Со временем сами всё узнаем, — откликнулся я.

— А ты чего такой? — спросил сиплый. — Мы же к вам с добром, можно сказать, с открытой душой. А ты в неё сморкаешься своим отношением. Или ты борзый какой? Или за спиной кого имеешь?

Вот и пошли вопросы. Тут как не отвечай, а всё одно найдут способ докопаться, да потом ещё и виноватым выставят. Сам бы я ответил так, что им потом и спрашивать не захотелось бы, но кругом люди. Если возникнет свара, или драка, то ссадят с поезда и кукуй до следующего прихода.

— Я обычный, — буркнул я в ответ. — Мы едем сами по себе и никого не трогаем. И нам вовсе не нужны неприятности.

— Малой, так неприятности никому ненужны. Они как названные гости — приходят сами, а потом хрен отделаешься. Вот так же америкосы пришли во Вьетнам… Суки…

Он что, собрался играть на патриотических нотках? Железный занавес решил лизнуть?

— Думаешь, так легко — просыпаться среди проклятых джунглей? — начал спрашивать сиплый. — Вот просыпаешься, встаешь и не знаешь — удастся ли тебе лечь поспать сегодня или упадешь с простреленной башкой? Там это тебе не тут… Кстати, а почему это вы едете так поздно? Как же курс молодого бойца?

— А это вон, батя Лехи подсуетился, — Сергей кивнул на рыжего. — Мы прошли курс дома, а уже едем напрямую на учебу.

Я едва не усмехнулся. Блат он и в Африке блат.

Как там было в переделанной песне? «Блат ты мне или не блат? Рад ты мне или не рад?»

— Ясно, это чтобы мамкины пирожки подольше не высирались, — усмехнулся приблатненный. — А вот у нас такого не было. Сразу же после присяги в полымя кинули. С проклятой буржуазией сражаться… Они ведь знаешь… Больницы бомбят, дома взрывают, напалмом целые деревни выжигают.

Чешет, как будто политинформацию читает. Прямо по памяти газетную статью цитирует.

— Ребят, всё это интересно, но давайте как-нибудь в другой раз нам расскажете? Сейчас нам надо себя в порядок привести, да ещё и обедом заняться, — проговорил я.

— Обедом? Так мы с этим можем и помочь. Заодно расскажем, как Сайгон отстояли, — хмыкнул сиплый.

Во как, хотят на хвоста упасть. Пожрать на халяву, пока станут байками по ушам ездить. Ну да не на тех напали. Хотя, судя по тому, как заблестели глаза у моих спутников — на тех. Эти балбесы ведь на чистую воду принимают лапшу, которую им охотно вешают на уши.

— Ребят, а разве у вас не секретная миссия была? — спросил я. — Разве о ней можно распространяться? Ведь СССР как бы в войне-то не участвует…

На меня сверкнули злым глазом. Вот я реально был неудобной косточкой для этих псов.

— Нам можно, мы контуженные, — проговорил сиплый. — Я вон всё здоровье в подземных ходах потерял. А там тараканы размером с палец, скорпионы, мухи цеце…

— Подожди, а разве мухи цеце обитают во Вьетнаме? Они же вроде как только в Африке водятся? Или они через Индийский океан на ореховых скорлупках переплыли?

Моя улыбка бесила двух парней больше всего. Им никак не удавалось оседлать гребень волны разговора. Я постоянно их с неё сбивал.

— Это америкосы завезли, чтобы легче было вьетнамцев истреблять, — процедил сиплый.

— Понятно, — кивнул я. — Динозавров там не было? Чтобы с самолетов сбрасывать?

— Там было много умников… Вот вроде тебя, — протянул приблатненный. — Но как только начались ковровые бомбардировки, так от умников и следа не осталось. Какие-то засранцы получились…

Конфликт между нами понемногу накалялся. Всё-таки ссоры было не избежать. Я не давал парням присесть на уши друзьям, а они явно не собирались просто так сваливать в туман. Похоже, что придется нам всё-таки куковать на вокзале.

— Ребят, у нас тут яички остались, — послышался дребезжащий голос того старика, которого недавно угощал медом. — Вы их возьмите себе, а то ведь испортятся…

Он уставился на парней, взглядом зацепился за наколотые на пальцах перстни. Моментально оценил обстановку и присел рядом с парнями. Протянул мне газетный сверток с пятью яйцами. После этого снова воззрился на парней.

— Ты чего, отец? — спросил сиплый. — Принес покушать и спасибо на этом.

— Хиляйте отсюда, босота, — проговорил вполголоса старик. — Тут вам ничего не отколется. Ребята едут со мной.

— Может ещё и обзовешься, отец?

— Я самый обычный пассажир. Вот только Кирюшу Конторского знаю. В друзьях он меня числит, так что жутко обидится, если меня вдруг кто посмеет огорчить.

Всё это было сказано негромко, но как-то весомо. Вроде как имеющий уши, да услышит. Похоже, что парни услышали.

Парни переглянулись, потом уперлись ладонями в колени и встали. Сиплый зыркнул на меня злым взглядом, но вслух произнес:

— Мы же так, хотели пожелать хорошей дороги и приятного пути. Спите спокойно, друзья-товарищи. Приятного аппетита и приятных снов.

Они двинулись вдоль по коридорчику. Мужчина с газетой «Советская культура» проводил их насмешливым взглядом. Похоже, что он понял — зачем подходили эти двое.

— Спасибо вам огромное, — сказал я старику. — Присели рядом и давай про Вьетнам задвигать…

— По поездам всякие-разные шляются, — вздохнул старик. — Но вы, ребята, не робейте. Держитесь друг дружку и тогда не пропадете. Кушайте яички, а то вот они как раз пропасть-то и могут. Вы же до Москвы едете? Эх, жаль, что мы вскоре выходим… Ну да ладно, там немного останется.

— Спасибо вам! Спасибо! — вразнобой ответили мои спутники.

Старик кивнул, махнул на прощание рукой и двинулся на своё место.

— Ребята, нам нужно организовать дежурство на ночь, — проговорил я, когда исчез старик. — Каждый по два часа караулить будет. В случае чего криком поднимет остальных. Потом от пассажиров отбрешемся, что кошмар приснился. Зато нас не обчистят.

Со мной согласились. Даже составили план дежурств. Тем временем за окном сгустились сумерки. Понемногу начала подкрадываться ночь.

Я отстоял первым, разбудил Серегу.

Прокололся на сне Мишка Ерин. Это я понял, когда моей шеи коснулась холодная полоска стали, а в ухо просипело:

— Не пыли, тощий. Пикнешь — мы тебя и твоего дружка в расход пустим.

Глава 7

В жизни всякое бывало, поэтому я не был удивлен происходящему. Поудивляться можно будет потом, когда всё закончится. Сейчас же голова должна поработать в направлении освобождения и минимизации ущерба.

И вот как на зло, голова-то как раз и отказывалась над этим работать. Уши словно заложены ватой. Сквозь них пробиваются звуки, но как-то отдаленно. Такой же ватой проложен и весь мозг — как будто нечто ценное положили в ящик и ещё сверху соломки накидали, чтобы не разбилось при транспортировке. А это нечто ценное болело с такой силой, что ломило в висках и вот-вот грозило разорваться.

Мысли не метались в поисках решения, а медленно прогуливались. Как довольные жизнью горожане по чисто выметенной набережной в знойный вечер. А тут требовалась вся сосредоточенность и концентрация.

Я медленно поднялся и сел. Видел, как Мишку Ерина поднял второй парень с наколками на пальцах. Мишкин взгляд осоловело блуждал по нашим местам.

Кругом свет приглушен. Никто не разговаривал и не шумел. Только равномерное «чух-чух» создавало звуковой фон.

Колеса поезда как будто насмехались над нами:

— Чух-чух, вам кирдык! Чух-чух, вам каюк!

Колесам неведома жалость… Они перевезли слишком много людей, чтобы оставить хоть для кого-то сочувствие.

— Вставайте и не шумите. Не надо будить других людей, — почти вежливо просипел негромкий голос.

Я попытался что-то ответить, но язык во рту словно превратился в сучковатое полено. И теперь это полено цеплялось за зубы, не давая вымолвить и звука. Перед глазами плыло и покачивалось. Жутко хотелось спать.

Меня прошиб холодный пот. Я понял, что с нами произошло. Такое уже было в прошлом, когда лейтенантами собрались отмечать мальчишник одного из друзей. Собрались в сауне, пригласили девчонок для развлечения и поддержания соответствующего игрового настроения. Семь человек мужчин и пять девчонок.

Вроде бы всё шло неплохо. Пар выбивал пот. Градус выбивал остатки совести. Девчонки хохотали, мальчишки веселили. Анекдоты и тосты сыпались градом, как ледяная вода из шайки возле выхода из сауны.

Вот только в один из моментов пришла слабость, зевота, сонливость… Очнулись мы уже без вещей и без денег. Семь человек мужчин и четверо девчонок. Как оказалось, одна из подруг промышляла клофелином, вот и решила провернуть «акцию» по облегчению карманов веселящегося народа. Втерлась в доверие к знакомой девчонке, та и позвала её на «корпоратив»…

Нашли её спустя полгода в другом городе, когда уже восстановили по новой документы. Мы были одни из нескольких десятков потерпевших. Как только эта коза жива осталась? Ведь она и не только небогатым подливала, но и авторитетным людям… После суда её судьба была неизвестна, да мы особо и не интересовались.

Но вот симптомы пробуждения были очень и очень похожи. Ноги были вялыми и больше походили на щупальца осьминога, которые то и дело норовили скрутиться в спираль. Руки тоже не выказывали желания сделать тектоник.

Теперь понятно, почему Мишка не смог удержаться ото сна — после того, как днем побухали, непонятное снотворное сделало своё коварное дело. Я ещё потом удивлялся — как другие держались? Может, не таким уж и сильным было лекарство у поездных жуликов. А может молодой организм переработал и не дал свалиться раньше времени.

— Не дергайся, а то я последнее время нервный, — прошипел сиплый, когда меня качнуло от движения поезда.

Кругом все спали. Никому не было интересно — куда это посреди ночи направились четверо молодых людей. Пассажиры спали сном советского гражданина…

А вот направляли нас в сторону тамбура явно не для того, чтобы угостить куском торта. В спину упирался кончик ножа на уровне почек. Он то и дело покалывал кожу, как будто пытался распробовать кровь на вкус.

Всего несколько метров, чтобы привести себя в порядок! Но они есть у меня и ими надо воспользоваться в полной мере!

Попытаться сейчас броситься на придурка с ножом означало начало боя, в котором могли пострадать другие пассажиры. Да и пока я развернусь, пока попытаюсь ударить… Нож запросто сделает дырочку — потом не запломбируешь.

Каждый шаг — резкое напряжение и расслабление мышц. Надо заставить кровь двигаться быстрее. Я подал сигнал в мозг, что скоро нас могут убить. Я специально начал вызывать в себе чувство дикого страха. Просто ужаса. Всё для того, чтобы прочистить голову. Адреналин уже начал своё действие — колени ощутимо подрагивали.

Да и в голове уже перестали шуметь ветра.

Поднять руки и помассировать-растереть уши. Пусть я их едва не оборвал, но зато сонливость уменьшилась. Со стороны казалось, как будто я пытался удержать голову от взрыва изнутри. Пусть так кажется. Пусть…

Вот и серый тамбур с въевшимся в металл запахом табачного дыма. На полу две холщовые котомки. Вроде бы их раньше не было у татуированных парней? Они собрались сходить?

Тогда тоже плохо. Если скоро остановка, то запросто спрыгнут из тормозящего поезда и поминай как звали. А в тамбуре на грязном полу останутся два молодых человека, которым не повезло повстречать мошенников на жизненном пути.

— Ну что, промокашники, сейчас уже не такие борзые? — спросил сиплый, когда нас толкнули к стенке. — Что сейчас скажете?

— А что говорить-то? — у меня всё-таки получилось совладать с языком и вытолкнуть наружу слова.

— Скажите: «Простите, дяденьки, засранцев!» Тогда может быть вам только уши отрежем, — со смешком протянул приблатненный.

— Товарищи, — получилось вытолкнуть у меня. — Мы…

— Тамбовский волк тебе товарищ! — хмыкнул сиплый и неожиданно ударил кулаком в солнечное сплетение.

Я успел немного привстать и кулак пришелся ниже. Но всё равно от этого удара меня согнуло и бросило на пол. Я едва не плюхнулся носом в харчок.

— Вам деньги нужны? — послышался голос Мишки. — У нас их немного.

— Да мы знаем, — хохотнул приблатненный. — Уже прошмонали ваши барабаны.

От удара адреналин сильнее разошелся по крови. Сонливость если не спала полностью, то ушла подальше.

Что же, если нас ограбили, а сейчас хотят ещё и поизгаляться, то надо принимать бой. Пусть и тяжело, пусть и больно, но от этого никуда не деться. Мысли перестали прогуливаться по вечерней набережной, а дружно рванулись марафоном по направлению к спасительному выходу.

Бой в тамбуре опасен тем, что сам процесс мордобоя проходит в замкнутом пространстве, а это уже ограничит меня и претендента на отсутствие целостности моей зубной полости.

Каким бы вы мастером и каким разрядом не владели, драка в замкнутом пространстве немного иное и требует обратить и вести себя немного иначе, чем при бое на открытой местности. Ну да ребята думают, что имеют дело с двумя испуганными курсантами, а на самом деле сейчас с пола поднимается матерый зверюга, который такую шантрапу на кулак наматывал десятками.

Когда-то давно я пришел из школы с синяками. Отец тогда посмотрел моё лицо на свет, спросил: «Сколько было?» Я ответил: «Два брата Котовых. Меня ударил один, а потом влез второй». Тогда отец сказал: «Ударил один? И ты ждал, пока он в тебя попадет?» Я кивнул, так как врать не хотелось. Тогда отец мне и сказал важную вещь, которую я запомнил навсегда…

— Ну чо, где ваше «Дяденьки, простите засранцев?» — хмыкнул сиплый. — Или мне ваши хлебала на лоскуты порезать?

— Дяденьки… — послышался голос Михаила.

Вот ещё чего не хватало — идти на поводу у этих козлов! Злость смешалась с агрессией. Этот коктейль выбросил прочь всё сонливость.

Ну что, дяденьки, готовьтесь стать засранцами!

— Мишка, — сказал я, всё ещё согнутый. — Когда драка неизбежна, то бей первым!

С этими словами я схватил сиплого за ноги и дернул на себя.

Глава 8

Падение сиплого обернулось для нас как нельзя лучше. Он взмахнул рукой и выбил нож из руки офигевшего приблатненного. Тот точно не ожидал подобной прыти от того, кто только что корчился от боли на полу.

Эффект неожиданности очень сильный эффект, поэтому глупо было бы им не воспользоваться. Я шагнул вперед, при этом пристукнув пяткой в пах упавшего сиплого. Хорошенько так пристукнув, чтобы тот выпучил глаза и забыл хотя бы на несколько секунд про сопротивление.

Сам же схватил приблатненного за шею и быстро-быстро влепил с пяток ударов локтем правой руки.

В тамбуре особо не размахнешься, но вот с локтя удары в челюсть прошли как по маслу. Голова приблатненного пыталась мотнуться в сторону, но ладонь не давала увернуться. Шестой удар пошел в висок…

За это время я решил, что если и убью, то будет считаться самообороной. Время уходило, и моя неожиданная атака теряла свой эффект. Приблатненный не хотел засыпать от ударов в челюсть, поэтому и пришлось добавить повыше. После такого удара он закатил глаза и сполз по стенке.

— Сссссука! — простонал сиплый, шаря по полу. — Я тебя сейчас…

Шарил он одной рукой, второй зажимал пах, как будто ладонью пытался остудить бушующий там пожар.

— Хочешь сказать: «Дяденьки, простите засранцев!» — я спародировал его голос.

И в это время его рука наткнулась на рукоятку отлетевшего ножа…

Ну почему все эти ублюдки так уверены в силе металла? Чуть что хватаются за нож или за пистолет? Руками-то порой эффективнее можно нанести поражение. А уж ногой тем более!

Я коротко размахнулся и отправил сиплого в путешествие к его другу. От взмаха его руки рюкзаки упали на пол, из них посыпались кошельки, документы. Напоролся на Мишкины глаза размером по пять копеек. Советских пять копеек, если вы понимаете, о чем я.

— Миш, быстро вызови полицию. Они где-то по поезду шляются. Спроси у проводниц, если что. Я пока что свяжу этих гнид! — скомандовал я.

— Какую полицию? У нас нет никакой полиции, — ошалело проговорил Михаил.

Вот жеж жеванный каблук! Оговорился! А ведь обещал вести себя аккуратнее.

— Да это чо-то у меня в башке перемкнуло. Милицию, конечно, Миш, милицию, — проговорил я. — Проводницу найди и всё объясни, она быстрее поможет. В наш вагон не ходи, тебя та тетка точно запомнила. Лучше из соседнего вагона подтяни.

Он кивнул и дернулся в другой вагон, перешагнув через лежащего сиплого. Зацепился за упавшие сумки и сам едва не растянулся. Из сумки высыпались не только зелененькие паспорта и красные партбилеты, но ещё и броши, цепочки, кольца.

Эти двое весь вагон обнесли? Ни хрена себе…

Когда Мишка с горем пополам перешел в другой тамбур, я стянул с сиплого рубаху. Перевернуть на живот и связать руки за спиной было не такой уж большой проблемой. Да, неудобно, но если знаешь, как брать «языка», то неприятностей не возникнет.

С приблатненным тоже не было проблем. За семь минут, пока Мишки не было, я упаковал обоих «пассажиров». Прямо бери и бросай в «воронок». Оба дышали, но были в беспамятстве. Сиплый ещё и улыбался. Может быть, ему снилось, как он гуляет на бабло, которое получил, скинув награбленное?

Хм… Даже с худощавым телом я сохранил те навыки, которые сформировались у меня за долгую жизнь. Да ещё и реакция улучшилась — всё-таки молодость дает о себе знать. Я затянул узлы покрепче и уселся на корточках, выдохнув.

Адреналин начал покидать тело. Колени подрагивали. Руки тоже слегка потряхивало. Чтобы немного отвлечься от накатывающих последствий в виде апатии, я посмотрел вниз. Понятно, что я ничего не стал трогать. Всё лежало на грязном полу также, как упало.

О! А вот это старый знакомец! Тот самый мужчина, который читал «Советскую культуру». Убористым почерком было написано, что его владельца звали Александр Иванович Орлов. Время и место рождения: 9/3 — 1945 город Ленинград. В графе национальность значилось «русский».

Я помотал головой. У меня в паспорте этой графы уже не было. Как не было и специальности. А что за специальность у этого чувака? Рабочий?

Рядом валялись другие раскрытые паспорта. Зеленые корочки, имена, фамилии, маленькие черно-белые фотографии.

И зачем этим ребятам понадобились документы? Это в моё время можно было взять кредит или оформить товары на паспорт в торговых центрах техники, а тут?

Для какой цели им нужны были документы?

Что-то меня слегка цепануло. Какое-то несоответствие, но…

Вот жеж жеваный каблук!

Как будто сидеть рядом с двумя спелёнатыми ворюгами было для меня ежедневной забавой. Да ещё и стоять под ножами… Не, мне прогулки под пулями более знакомы.

Вскоре дверь тамбура открылась и на пороге возникли два заспанных милиционера. Кителя были небрежно застегнуты, пояса ослаблены. Похоже, что Мишка выдернул их с помощью проводника из теплых объятий Морфея.

— Чово тут? — спросил губастый мужчина лет двадцати пяти, обозревая тамбур.

— Вот, товарищ сержант, группа курсантов Военно-инженерной академии имени Валериана Владимировича Куйбышева, задержала двух преступников. На их счету воровство, ограбление, попытка убийства, — отчеканил я, показывая на двух лежащих субчиков.

Из-за спины сержанта высунулось круглое лицо в обрамлении кудряшек. Похоже, что универсальная прическа «моток медной проволоки» главенствовал у проводниц поездов. Дальше маячил уже Мишка.

— Группа курсантов? А где остальные? — спросил сержант.

— Михаил Ерин был послан призвать вас, я охранял, а остальные отправились набираться сил после грандиозного побоища, — я с трудом не взял под козырек.

Сержант присел на корточки возле сиплого, приподнял его голову за чуб и усмехнулся. Он обернулся на младшего по званию — почти нашего ровесника:

— Сева, похоже, что мы имеем честь поздороваться с Маркушей. Вот же гаденыш, опять за старое взялся… И на ком прокололся? На молодняке!

— Никита Александрович, а кто это?

— Сучонок тот ещё. Вместе с подельником засыпали снотворное в воду для чая. Как только все засыпали, так сразу шмыркали по вещам и сходили на первой станции. Вот и сейчас бы сошли, но… Ребят, вы точно их схомутали? Может кто другой?

— Да это вот он, Сенька обоих и завалил, — по-товарищески вложил меня Мишка.

Милиционеры уставились на меня.

— Самбо занимался, — пожал я плечами.

— Ладно, Марин, пошли в твою каптерку. Там всё и запишем, — мотнул головой сержант. — Севка, помоги этих ухарей поднять. А вы, молодые самбисты, идите следом.

Упрашивать нас не нужно, поэтому мы все хором втиснулись в небольшую рабочую зону проводницы. Так как места там было катастрофически мало, то кинули воров на пол, а сами уселись на нижнюю полку. Ни сиплый, ни его подельник так и не очнулись. Сержант с уважением посматривал на меня, я же делал вид, что на моём месте так поступил бы каждый сознательный гражданин.

Сержант выдал мне и Мишке по листу бумаги и ручке. Мы понятливо всё записали. В это время второй милиционер смотался до машиниста и оттуда связался со станцией, где мы должны были сделать остановку.

Уже на станции воров принял под белые рученьки прибывший наряд. В наш вагон забежала бригада врачей, которая быстро разбудила и осмотрела спящих. К счастью, снотворного было не так много, чтобы кого-то привести к летальному исходу. Вскоре все были более-менее в порядке. Да, схватились за вещи, по которым прошлись руки воров.

Было решено не задерживать состав слишком долго, поэтому в скором порядке организована опись похищенного. Документы вернули, а вот с драгоценностями и прочим милиция сказала четкое «нет». Сказали, что «могут возвратить изъятые предметы их владельцам, как только, сведения об указанных предметах будут закреплены в материалах уголовного дела, и необходимость нахождения предметов при деле будет исчерпана». С полусонных пассажиров взято письменное обязательство написать заявление по факту кражи, когда прибудут на место назначения. Были даны заверения, что ни одна вещь не будет утеряна. Все всё получат после завершения уголовного дела.

Тем, кто пытался протестовать, предложили выйти пораньше и проследовать в качестве свидетеля в отделение милиции. Только и при этом не факт, что они вернули бы похищенные вещи. Протестующие смолкли, осознав всю тщетность бытия.

После часовой задержки поезд двинулся дальше.

На нас уже не посматривали с презрением, как на загулявшую молодежь. Нет, скорее мы стали местными «вагонными» героями. Наш стол завалили сладостями и фруктами, в качестве благодарности за задержание воров. Мы не стали говорить, что в качестве исключения нам вернули деньги, чтобы не расстраивать других пассажиров. Милиция вошла в положение…

Вскоре мы прибыли на вокзал. Нас никто не встречал, да мы никого и не ждали. Нам пожимали руки, нас благодарили выходящие и говорили, что в нашем лице будут отличные защитники отечества. Мишка поглядывал на меня, а я только усмехался в ответ. Похоже, что за пиджак он больше на меня не обижался. Да, вид пиджака был не очень, но при помощи утюга его можно привести в божеский вид.

Что же, мы доехали до Москвы. Теперь пришла пора увидеть тот город, который я оставил когда-то давным-давно, улетая в Сирию.

Как-то так получилось, что на перроне я зацепил взглядом мужчину, который читал в вагоне «Советскую культуру». Он подошел к стоящему с табличкой человеку в светлой рубашке и кивнул тому, сказав пару слов. Человек убрал табличку и протянул руку мужчине. Они оба двинулись к выходу с вокзала.

Вот только мне не понравилась табличка, которую человек опустил. На ней была написана фамилия «Козлов».

Друзья, вы можете помочь автору и лайкнуть произведение — нажать на сердечко возле обложки. Для вас это секундное дело, для меня волшебный пендель и знак, чтобы я продолжил писать))

Глава 9

Я как-то сперва не обратил внимания на воздух. Всё в спешке, в людском потоке, смотрел под ноги и старался никого не задеть в толчее. А потом ещё и от ребят не отбиться… Всё быстро и быстро, но потом…

Когда вышли с вокзала, мне показалось, что я снова очутился в две тысячи десятом году. И всё это из-за густого смога. Нет, не смога. Жирная дымовая завеса повисла в воздухе. Солнце опять казалось медной монеткой, и жидко светило сквозь слои задымления.

Ну да, когда я очнулся, то было уже после полудня, да и в окно смотреть особо было некогда. А потом сумерки и ночь с приключениями. А вот сейчас…

Снова горят торфяники? Снова дым пошел на Москву?

— Сенька, не отставай! — скомандовал Леха. — А то заблудишься ещё.

Ну да, заблужусь… Я в Москве был уже не раз, в случае чего смогу добраться и до академии, и до любого другого места.

А вот осмотреться бы не мешало. Всё-таки это другое время. Другая страна…

Сказать по правде, когда я вышел с вокзала, то мне показалось, что я очутился на главной улице Минска — Проспекте Независимости. Всё-таки Ярославский вокзал моего времени и этот же вокзал семьдесят второго года — это суть две большие разницы.

Я помнил большое количество магазинчиков, ларьков, прямо на территории вокзала жральню с острыми куриными крылышками. А вышел… Ну да, вот прямо как будто на Проспект Независимости — фундаментальные здания. Серая масса, проступающая из дыма. Как выплывающие из тумана корабли…

Никакой рекламы, никаких кричащих вывесок. Всё спокойно и как-то буднично серо. Хотя, я глупость ляпнул — серость возникала из-за дымовой завесы. Она скрадывала краски и размывала оттенки. Верхушка гостиницы «Ленинградская» утопала в этой завесе. Все же остальные здания были более-менее узнаваемы.

Правда, не все.

Универмага «Московский», где можно было успешно потратить излишки денег, даже не было в помине! На его месте стояли невысокие трехэтажные домишки. В них жили люди. И эти люди не подозревали, что через одиннадцать лет на этом месте возникнет здоровенное здание.

Или уже не жили?

Не зря же выставили забор и пригнали кран. Похоже, что грандиозная стройка начала свои обороты.

Построят универмаг, который через двадцать лет станет самым популярным местом для «колбасных» поездов. Тех самых, когда люди ехали за колбасой из регионов и областей. Когда деньги ещё были, но в магазинах их потратить было сложно. Зато в Москве было всё как в Греции… Выгрузились из поезда, зашли в универмаг, закупились и следующим поездом обратно…

— Сенька, чего башкой крутишь? Ты опусти голову вниз, сделай лицо кирпичом и иди с таким выражением, как будто тебе всё надоело, — сказал Леха.

— Зачем это? — спросил я.

— А чтобы сойти за москвича. Чтобы не думали, что ты из деревни какой приехал.

— А не насрать ли мне на то, что подумают другие люди, которые больше никогда меня не увидят? — резонно спросил я.

Мишка Ерин хохотнул, услышав мои слова. Серега тоже улыбнулся.

— Да ты не понимаешь! — с жаром откликнулся Леха. — Если девчонки узнают, что ты не москвич, то к тебе и отношение будет другое.

— Девчонок мы ещё не скоро увидим, — хмыкнул я в ответ. — Только если в увольнение пойдем… Но и то, не очень скоро.

— А сейчас-то нам ещё до академии добраться нужно. Может с кем и познакомимся.

— Леха, перестань. Если девушке не хочется гулять со мной таким какой я есть, то есть с настоящим и открытым, то, значит, нам с этой девушкой не по дороге, — вспомнил я наставление отца. — А притворяться ради обмана — это не наш путь.

— Какой такой «наш путь»? — непонимающе уставился Леха.

— Путь комсомольца! — бросил я в ответ. — Рано или поздно обман всплывет. Так что лучше сразу обозначить все границы и с открытым забралом броситься в атаку…

Мишка и Серега расхохотались, глядя на обескураженную рожу Лехи.

— Знаешь что, Сеня? Вот как ты шарахнулся с полки, так у тебя шарики за ролики заехали, — покачал он головой.

— Может быть. Но порой лучше сказать маленькую правду, чем громоздить невероятные этажи небоскреба лжи, — хмыкнул я в ответ. — Вот что за туман такой над Москвой-рекой?

— Какой Москвой-рекой? — непонимающе уставился на меня Леха. — До реки тут ещё шлепать и шлепать. Или ты про дым? Так это торфяники горят. У нас тоже такой туман стоит…

Мда, с аллегориями лучше помолчать. Я обратил внимание на стоящие поодаль автоматы с газированной водой. Они походили на те самые, какие были в фильме про Шурика.

Вот жеж жеванный каблук! А ведь я такие помнил!

Я застал то время, когда за одну копейку можно было купить порцию чистой воды, за три — с сиропом. Некоторые модели могли наливать только один вид газировки, в других же была возможность выбрать сироп. Самыми популярными тогда были «Груша», «Барбарис», «Тархун», «Крем-сода» и «Колокольчик». При желании можно было наливать воду не сразу, а бросить в монетоприемник еще три копейки и получить вторую порцию сиропа.

Среди мальчишек редко у кого не было пробитой гвоздиком трехкопеечной монеты с леской в дырке — чтобы при жаре не тратить деньги, которых почти никогда не было. Чтобы взять и выпить стакан холодной воды с сиропом, а потом вытянуть обратно монетку — до следующего раза.

У меня такой не было. Вернее была, но отец один раз поймал на подобном жульничестве и покачал головой: «Сень, люди старались, делали, а ты пытаешься обмануть. Пусть это всего лишь мелочь, но эта мелочь идет на развитие страны. И твои три копейки могут помочь кому-то на Крайнем Севере. Ты в следующий раз лучше спроси у меня, чем заниматься такими делами!»

В ту же минуту я отвязал леску и забросил монетку внутрь автомата. Даже не взял стакан с водой и сиропом — угостил проходящую мимо старушку. Отец тогда одобрительно кивнул.

— Может, по стаканчику воды? А то так есть хочется, что даже переночевать негде, — закинул я дежурную шутку и кивнул на автоматы.

— Как-то ты непонятно шутишь, Семен, — поджал губы Леха. — Ну да ладно, спишем это на удар башкой.

— Вот если я тебе сейчас по шее дам, то тоже спишешь на удар? — нахмурился я.

— А ты попробуй, — насупился Леха.

— Эй, вы чего? — встал между нами Мишка. — Вот ещё придумали глупостями заниматься. На пустом же месте свару устраиваете.

— А чего он? — буркнул Леха.

— Ты прав, Миш, — кивнул я в ответ и протянул руку. — Скорее всего, это не выспался. Лех, извини. Нервы…

— Лечить надо нервишки-то, — Леха всё-таки пожал протянутую руку. — Ладно, пошли на водопой.

Мы подошли к автоматам. Я покопался в небольшом кошельке и вытянул копейки. Заказал себе «Крем-соду». Бурной струйкой в стакан ударила газировка с сиропом. Она была той самой, холодной и сладковатой. Какой я помнил её… Пузырьки ударили в нос, а вкусовые сосочки завыли от радости.

Когда выпил, перевернул и нажал на решетку. В стакан ударили снизу струйки воды, омывающие стенки. Приятная волна пробежала по спине.

Вот вроде бы и газета, и документы, и здания без рекламы, и даже водка… Но нет, окончательно я поверил в то, что попал в прошлое именно сейчас, выпив стакан газировки за три копейки.

— Ребята, а хотите… — чуть не сказал «прикол», вовремя одернул себя. — Шутку?

— Ну давай, — следующим к аппарату подошел Михаил.

— Когда Хрущеву в Америке показывали капиталистический быт, то показали и подобные автоматы с газировкой. Мало того, эти автоматы были ещё и умными — они могли определить пол человека и мужчине налить апельсиновый сироп, а женщине вишневый. Вот подошел тогда Никита Сергеевич, закинул монетку, а ему… газировку с вишневым сиропом. Конечно же он ох… удивился! и забросил ещё одну монетку. А автомат ему снова вишневый напиток.

— Это как так? — спросил Серега.

— А оказалось, что устройство оснащалось простым фотоэлементом, реагирующим на изменения в освещении. Когда к автомату подходила барышня в платье или юбке, свет прикрывался одеждами, и аппарат выдавал вишневый сироп. Соответственно, мужчины, одетые в узкие брюки, получали апельсиновый напиток. Никита Сергеевич же, питавший слабость к объемным рубахам и широким штанам, не был распознан как мужчина. Из-за размашистого силуэта фотоэлемент принял наряд советского лидера за женский.

— Ну да, это недоработка фотоэлементов, — сказал улыбающийся Леха. — Если ноги сузить, чтобы между ними не было просвета, то они бы приняли и обычного мужчину за женский силуэт.

Ребята заспорили о свойствах фотоэлементов. Мы двинулись в сторону метро.

Глава 10

Метро! Вот прямо метро!

Если можете представить себе метро без рекламы, то представьте! Стоит ларек «Союзпечать». Стоят турникеты с прорезями для пятикопеечных монет. Идут люди, сосредоточенные, улыбающиеся, серьезные, разные… Мужчины в основном в рубашках с коротким рукавом, но есть и в пиджаках.

Женщины в платьях в горошек, в блузках и юбках. Молодые, старые, пожилые, юные. Разные. И точно такие же, как и в моё время. Может, только скромнее одеты и не так много косметики на лицах.

И запах… Тот самый запах, какой прошел сквозь года. Даже когда я последний раз спускался в метро «Комсомольская», то запах был таким же. Так пахнет в обувном магазине, где много обуви и картона. Пахло кожей и бумагой. Слегка отсыревшей бумагой, как будто давно не проветривали магазин.

А турникеты? Турникеты словно из мультика «Ну, погоди». Кстати, похожие до сих пор можно увидеть в Минске. Это выпрыгивающие заграждения особой вредности, которых хлебом не корми — дай шарахнуть по ногам проходящих.

Если зазеваешься или споткнешься, то рискуешь получить пенделя — не задерживай очередь, гражданин. Проходи и вливайся в поток. Проходи в красоту…

Нам надо было перейти на Комсомольскую. Мы двинули туда. Ребята с опаской вступили на ступеньки эскалатора. Я же человек бывалый и уже не раз катался на подобной ленте.

Станция «Комсомольская» была по-своему прекрасна. В северном торце станции — лестница, ведущая в небольшой купольный аванзал. В куполе свода, украшенного золотой смальтой, изображена красная пятиконечная звезда с расходящимися во все стороны золотыми лучами. В центре аванзала подвешена массивная многорожковая люстра.

Вот хочешь не хочешь, а всё равно будешь башкой крутить по сторонам.

Длинный и широкий коридор выводит из аванзала к эскалаторному тоннелю. Эскалаторный тоннель в свою очередь выводит в наземный вестибюль, общий для обеих станций узла. У этого вестибюля восьмиугольный объём под большим куполом. Купол украшен лепниной и фигурными барельефами трубящих горнистов. По оси купола две подвесные люстры, по всем углам — большие торшеры. Стены облицованы светло-бежевым мрамором.

Ощущение, как будто находишься в музее!

И конечно же то самое изречение Сталина: «Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»

Ехать до адреса академии было не так уж далеко — всего лишь до станции Курская. Одна остановка! Да, вагоны кольцевой не те, что сейчас, но они всё равно довозят до места.

Мои ребята нервничали, посматривали на черное жерло тоннеля, из которого вот-вот должен был появиться сине-зеленый червь мытищинского производства. Подергивался даже Леха, хотя и пытался показать из себя бывалого москвича. Он то почесывался, то оглядывался, то лишний раз сверялся с табличками адресов назначения.

Я же улыбался про себя. Вспоминал, как сам в первый раз мальчишкой попал в метро и почему-то ужасно боялся, что меня засосет в место, куда убегают ступеньки. Вот оступлюсь, шнурок развяжется и всё — будет Сенька намотан на крутящие элементы.

— Ну что, когда там поезд? — нарочито спокойно спросил Сергей.

— Вот-вот должен появиться, — произнес Михаил.

— Если что, то прыгайте вперёд и занимайте места, — сказал Лёха.

— Отставить прыгать вперёд, — буркнул я. — Сначала выйдут пассажиры, а потом уже войдем мы. Иначе получится неразбериха и кто-нибудь может пострадать.

— Пострадать? — деланно удивился Леха. — Как это?

— Алексей, всё просто. Ты сунешься вперёд. Выходящий будет считать тебя нормальным, адекватным человеком и поторопится освободить место. Вы можете столкнуться и в итоге нога одного из вас попадет в щель между вагоном и перроном. Самое малое это ссадина, а вот тяжелее будет перелом. Всё понятно? — спросил я.

— Как не понять, — хмыкнул Лёха. — Расписал так, как будто сам всё видел.

— А тут и видеть-то не надо. Нужно только голову включить.

— Задавака!

— Раздолбай!

— Ребята, вы снова? — укоризненно спросил Сергей.

Я покачал головой:

— Мы так поддразниваем друг друга.

— Ну да, Сенька боится, а я его ободряю, — поддержал Леха.

— Конечно боюсь. За одного рыжего смельчака, который лошадь на скаку не остановит, и в горящую избу не войдет. А всё почему? Потому что он не баба, — парировал я.

В это время из черного тоннеля подуло ветром. Как будто великан зевнул и начал выдувать с силой воздух. Вскоре послышался резкий гудок, от которого люди на перроне невольно сделали шаг назад.

Из жерла важно выехал зелено-синий червь с огненными глазами. Внутри полупрозрачного туловища червя находились люди. Кто-то уже стоял у дверей, готовясь выйти наружу. Червь понемногу притормаживал, словно собрался прикорнуть на время.

Вот уже перед нами остановился вагон и двери расположились почти напротив. С шорохом и легким лязганьем двери разошлись в стороны.

Леха обернулся на меня, в его глазах четко прорисовались танцующие чертята.

Он всё-таки решил дернуться вперёд!

Я не успел его перехватить, как рыжий метнулся в выходящую толпу.

Глупо! Очень глупо! И сутолоку создал, и сам…

Его вынесли наружу. Мощный парень на вид лет двадцати в белоснежной футболке, рукава которой едва не лопались от выпирающих бицепсов, легко держал Леху подмышки и нес так, как несут обмывать обосравшегося ребенка.

Люди рядом улыбнулись, глядя на эту картину. Лехины ноги болтались в воздухе, сам он покраснел, но вырываться не пытался. За могучим парнем вышла девушка в светлой блузке и темно-синей юбке. Она с легким испугом смотрела не на Леху, а на парня. Но этот испуг был вовсе не тот, когда боятся, что знакомому или родному человеку сделают больно — скорее это был испуг за то, что мощный друг сделает больно рыжему нарушителю порядка. Перестарается и потом забот не оберешься.

— Пацан, тебя правилам не учили? — парень прижал Леху к колонне. — Куда ты лезешь? Место хотел занять?

— Эй, друг, не тряси ты его так, он уже всё осознал! — окрикнул я здоровяка.

— Вы вместе? Тоже такой же наглец? — парень упер в меня взгляд.

Почти благожелательный взгляд. Таким здоровенные псы одаривают мельтешащих под ногами щенков.

— Я не наглец, — помотал я головой. — Но у нас сегодня была трудная ночь, мы только с поезда, устали, вот и мотнуло Леху вперед. Прошу понять и простить… Он не со зла…

— Да, друг, мы в самом деле устали, — подал голос и Мишка. — Так получилось, он не хотел плохого.

— Я не со зла! — пискнул Леха.

— Макар, он же не со зла, — тронула парня за руку темноволосая девушка.

Я едва не икнул. На память сразу же пришло изречение Ильфа и Петрова: «Когда женщина стареет, с ней могут произойти многие неприятности: выпасть зубы, поседеть и поредеть волосы, развиться одышка, может нагрянуть тучность, может одолеть крайняя худоба, но голос у нее не изменится. Он остается таким же, каким был у нее гимназисткой, невестой или любовницей молодого повесы».

Это был голос моей мамы. Ирины Николаевны Ериной, в девичестве Волковой.

Глава 11

— Не со зла? — повторил Макар, как бы раздумывая над словами Ирины. — Может и не со зла. Но надо бы проучить хулигана, чтобы потом неповадно было.

Двери вагона закрылись и металлический червь двинулся дальше, увозя пассажиров. Нам придется ждать следующий поезд.

— Мы все за него извинились, товарищ, — проговорил я. — Может хватит уже цирк устраивать? Сколько ещё извиняться-то?

— Макар, отпусти молодого человека, — попросила Ирина. — В самом деле, не устраивай сцен, а то опять в милицию попадешь.

— Извините, отпустите меня! — снова попытался дернуться Лёха, но крепкие руки прижимали к мрамору и не давали возможности вывернуться.

Бить же Лёха явно опасался — если так крепко держат, то что будет, когда могучий кулак прилетит по уху?

— Тогда эти алкаши сами виноваты были — нечего тебя обзывать, — огрызнулся Макар.

— А ты и рад… Ты же КМС по боксу, зачем ты их так? Они же заведомо слабее.

— Иришка, давай не здесь? — спросил Макар, всё ещё не отпуская Лёху.

— Да уж, вы ваши семейные разборки лучше дома устраивайте, — хмыкнул я и положил руку на левое запястье Макара. — Отпусти друга, товарищ.

— А может тебя рядом повесить? — поднял бровь Макар.

— Не стоит утруждаться. Эта комедия затянулась. Наш друг совершил не такое уж тяжкое преступление, чтобы нести такое наказание. Он уже всё осознал, а сейчас… Сейчас вы просто унижаете его и втаптываете в грязь его достоинство. Это не по-комсомольски, товарищ.

Макар дернул верхней губой, потом отпустил Лёху и вздернул кулак над моей головой. Я продолжал смотреть на него открытым взглядом. Было видно, что он не ударит, а только хочет испугать. Чтобы я отпрянул и закрылся от возможного удара.

Испугать? Меня? Да уж, если бы этот молодой и ранний только знал, сколько я повидал, то давно бы извинился и смылся потихоньку.

Ну а пока что я остался стоять и даже не дернулся. Рядом встала Ирина и укоризненно взглянула на друга. С такой укоризной ещё смотрят на провинившегося щенка, который в очередной раз наделал лужу на ковер.

— Связываться с вами ещё, — хмыкнул Макар и опустил руку на волосы, как будто собрался причесаться, но излишне резко дернулся.

Ирина взяла его за предплечье и потянула прочь. Она окинула нас небесно-голубым взглядом и отвернулась. Макар же сурово сдвинул брови, после чего двинулся за ней. Его плечи были раздвинуты в стороны, спина напряжена. Он шел так важно, как будто двигалось вовсе не человеческое тело, а бронзовый памятник строителям коммунизма.

— Какая красивая девушка, — выдохнул Мишка, глядя им вслед.

Я сделал вид, что нагнулся и распрямился, протягивая к нему руку. На ладони лежал платок с вышитой голубой каемочкой.

— Тогда чего ты ждёшь? Она оборонила платок — отдай ей. Смелее, мушкетер! — хмыкнул я.

Ну не стану же я говорить, что слямзил платок из приоткрытой сумочки, пока Макар гарцевал передо мной племенным жеребцом. Если посмотрите на меня, как на провинившегося щенка, который в очередной раз наделал лужу на ковре, то не стоит — я старался для благого дела.

Мишка с сомнением посмотрел на платок, на удаляющуюся пару. Он явно колебался. И ведь ушла бы Ирина Николаевна Ерина, в девичестве Волкова, как каравелла по зеленым волнам, если бы я не воскликнул:

— Чего ты ждёшь? Она же сейчас завернет за угол и адью!

Мишка решился. Он схватил платок и побежал следом, ловко огибая подходящих прохожих. Когда догнал, то аккуратно коснулся плеча Ирины. Она изумленно обернулась. Макар недовольно уставился на Мишку. Тот что-то сказал и протянул Ирине платок. Она посмотрела на его руку, потом на сумочку, взяла платок и кивнула.

Лицо Макара покраснело, но Мишка не стал обострять положение. Он кивнул Ирине и пошел к нам.

Мы видели, что Ирина посмотрела ему вслед. Я заметил некоторый интерес в голубых глазах. После этого уже Макар потянул Ирину прочь.

Мишка шел к нам и улыбался. Когда он подошел, я спросил:

— Ну что, что сказал?

— Сказал: «Ирина, простите, вы потеряли платок. Возьмите, пожалуйста!» — пожал плечами Михаил.

— И всё? — встрял Лёха.

— А чего ещё? Она спасибо сказала и взяла. Чего ещё говорить-то?

— Представился бы, сказал, что она тебе очень понравилась… Чего ты терялся-то? — хмыкнул Лёха.

— Главное, что ты не растерялся, — покачал я головой. — Ну да нет худа без добра. Леха вынес один урок, Мишка другой.

— Какой урок я вынес? — спросил Михаил.

— Что если будешь долго колебаться и размышлять, то можешь потерять свой шанс на счастье, — подмигнул я.

— Так уж и шанс? Она меня и не запомнит, — отмахнулся Мишка.

— Запомнит-запомнит, ты уж мне поверь.

Я знал, что запомнит. Знал, потому что родители как-то раз упомянули о своём знакомстве. Правда, мама не говорила, что в то время она встречалась с другим молодым человеком.

— Ребят, спасибо, что заступились за меня. Сень, тебе особое спасибо. Я бы моргнул, если бы этот здоровяк на меня замахнулся. Нет, не испугался, но моргнул бы от неожиданности. А ты вон как… Даже не пошевелился.

— Да ладно, мы же как мушкетеры, — улыбнулся я. — Вон и платок отдали… Какой там был девиз? Один за все и все за одного!

С этими словами я сделал жест из фильма «Три мушкетера», то есть соединил указательный и средний палец, а потом положил на кисть руки.

— Сеня, если ты хочешь померять пульс, то тебе следует развернуть руку, — с усмешкой сказал Лёха. — Вот так. Вот тут вот находится лучевая артерия.

— Какие глубокие познания, — хмыкнул я в ответ.

— Какие познания? Мы же вместе курс молодого бойца проходили. Там и научили, как правильно измерять пульс у упавшего человека. Ещё на сонной артерии. Так что ты делаешь всё неправильно.

В это время снова пахнуло ветром. Новый поезд примчал, чтобы отвезти нас ближе к пункту назначения. На этот раз Лёха не полез вперед, а терпеливо дождался, пока выходящие пассажиры вышли.

Ехать нам всего одну остановку, поэтому не стали даже садиться. Простояли весь путь, покачиваясь в такт подергиваниям вагона.

Ребята внимательно вглядывались в темноту стен, проносящихся за стеклами вагонов. В отражении виднелись четверо молодых ребят. Короткие стрижки, почти под ноль, ушастые, готовые вот-вот расхохотаться. И в то же время озабоченные грядущим.

Что будет? Что дальше произойдет? Какое будущее готовит Москва, которая вообще слезам не верит?

На станции «Курская» мы вышли. Конечно, нам предпочтительнее было бы выйти на «Чкаловской», но она была построена позднее. Пока же мы вышли и начали озираться в поисках каких-либо указателей.

Я подошел к старичку в соломенной шляпе и парусиновом костюме. Ему только седых бровей не доставало и седой бородки, чтобы быть похожим на Хоттабыча.

— Извините, пожалуйста, не подскажите, как пройти на Покровский бульвар? — спросил я с широкой улыбкой на губах.

— А? Что? — уставился на меня старичок.

— Как пройти на Покровский бульвар, дедушка? — сказал я уже громче.

— Что-что?

— Как пройти на Покровский бульвар? — уже чуть ли не на уровне крика голодной чайки завопил я.

— Чего орешь-то, молодой человек? — укоризненно спросил дед. — Приехали в Москву и давай орать! Скромнее надо быть, а то ишь… понаехали.

Я едва не прыснул от таких знакомых интонаций. Мда, похоже, что люди вообще не меняются.

— Извините, пожалуйста, как пройти на Покровский бульвар? — ещё раз обратился я безо всякой надежды на успех.

— Вон, по Земляному валу шуруйте до улицы Обуха. Дальше на неё поверните и как раз упретесь в Покровский, — махнул рукой старичок.

— Спасибо, дедушка! — от души поблагодарил я и кивнул своим друзьям.

Мы пошли, а в спину нам раздалось:

— Даже «спасибо» не сказали. Эх, молодежь… Сначала орут, потом ведут себя по-хамски… Понаехали…

Глава 12

Летящей походкой мы добрались до розоватого здания академии. Нас выслушали, поняли и направили по нужным инстанциям. Желтоватое здание казармы располагалось рядом с академией в Подколокольном переулке, буквально через дорогу. Нас послали по нужному адресу, где выдали форму, обувь, белье.

Сколько нам предстояло учиться? Программа нашего факультета военно-промышленного строительства рассчитывала отобрать от нашей юности целых пять лет.

Кем мы выйдем из ворот по истечении пяти лет? Академия должна подготовить из нас военных инженеров-строителей. Мы должны научиться проектировать и возводить здания, а также различные сооружения преимущественно военного назначения.

Конечно это не всё. Мы ещё должны были получить такие знания, которые необходимы для службы в инженерных войсках на командно-технических должностях. В реальности это означало, что мы должны были освоить не только курс технических дисциплин по своему профилю, но также тактику, артиллерию, фортификацию.

Но и это еще далеко не все. Справедливо полагая, что командир армии Союза Советских Социалистических Республик должен быть всесторонне образованным человеком, руководство академии включило в программу обучения и ряд общеобразовательных дисциплин. Многие предметы казались нам лишними, совершенно ненужными, напрасно отнимающими время.

Однако, это больше походило на детские школьные упреки — зачем мне знать о синусах, если никогда в жизни я о них не вспомню? Или вспомню только когда буду учить уроки со своими детьми.

В принципе, военный быт мне не в новинку. Просыпаться в шесть утра можно без проблем, если настроил свой организм на ранний подъем.

Своего рода обучение в военном училище — испытание на прочность. Ты живешь по строгому регламенту, сам мало что решаешь. Время распределено четко и грамотно. Это очень дисциплинирует. Если вы готовы отказаться от обычной — гражданской жизни, гулянок и ограничить свободу, то можно решиться на подобное обучение.

Я решился в своё время и ни грамма об этом не жалею.

В четверг двадцать четвертого августа двадцать пять молодых рыл проснулись под команду: «Курс, подъем!» Быстро открыли все окна и откинули одеяла с постели, чтобы проветрить комнату.

Ровно через 5 минут мы должны стоять в штанах и с обнаженными торсами на улице. Должны, но из-за Лехи задержались на целую минуту, за что получили недовольный взгляд сержанта и наказание в виде двадцати отжиманий. После этого нас ждала небольшая пробежка километра в 3, и стандартный комплекс упражнений.

Моё новое тело не стонало и не ныло. Похоже, что бывший владелец был весьма дружен со спортом. И отсутствие мышц компенсировал жилистостью и упорством. После этого мы отправились в казармы. Тренироваться во время дыма от горящих торфяников, это то ещё удовольствие, скажу я вам. Хотя, по утреннему холодку дым не так уж сильно ощущался.

Нам дали полчаса, чтобы умыться, побриться, заправить кровати, привести себя и форму в порядок тем, кто не успел вечером, и уже в семь пятнадцать мы должны были стоять на утреннем осмотре у старшины подразделения. — Старшина проверил наш внешний вид, как выглядит форма, обувь, а также как заправлена кровать. Леху и Мишку отправили переделывать.

После завтрака мы были отправлены наводить порядок на территории академии и жилого дома. Согласно поговорке «Листья падают только на первом курсе» все наряды, караулы, горы картошки в столовой — вся эта прелесть была нашей.

Вечером нас собрал сержант Памиров, выстроил вдоль коридора и с важным видом начал втолковывать прописные истины:

— Военный инженер должен уметь возводить сооружения бытового и боевого назначения. Также он должен научиться строить мосты и любые дороги, организовывать переправы войск через водные преграды. Конечно же без внимания нельзя оставлять подземные сооружения, а также бурить артезианские скважины и делать многое другое, что потребует боевая обстановка. Есть вопросы?

— Товарищ сержант, получается, что мы будем прорабами? — чуть выступил я вперед.

— Прорабами? Да вы будете гораздо лучше прорабов! Военный инженер должен освоить тактику и основы оперативного искусства не хуже любого офицера соответствующих родов войск. Вы должны иметь широкое представление о возможностях боевой техники и оружия — своих и противника, иначе трудно рассчитать оптимальные параметры и сроки возведения укреплений, мостов, дорог.

— Так мы вообще универсальные солдаты?

— Так точно, курсант. Вы с курсантской скамьи должны усвоить непреложную истину: сапер ошибается только раз…

— Второго раза уже не будет… — многозначительно произнес Лёха.

Он это сделал с таким философским видом, что глядя на его умную рожу прыснули остальные курсанты.

— Отставить смехуёчки! — рявкнул сержант. — Тут нет ничего смешного! Вы врагу улыбаться не будете? Вы должны его уничтожить, а сделать это со смехуёчками не получится. Всё поняли?

— Так точно! — рявкнули мы хором.

— Хорошо, что поняли сразу, а не по прошествии пяти лет. Что же, тогда готовьтесь ко сну, а завтра приступим к новому дню, полному событий и интересных приключений. Напоминаю, что присяга у вас будет первого сентября, так что кто не выучит присягу так, чтобы от зубов отскакивало — лучше даже не покидайте спальню. Лучше не позорьтесь…

— А если вдруг занервничаем? — спросил Лёха.

— Знаешь, первое впечатление было лучше, — сказал сержант Памиров. — Сейчас тебе не следовало открывать рот… Настоящий солдат никогда не нервничает и не сомневается. Он выполняет указание или приказ старшего по званию! Все свободны. Дневальный, через пять минут отбой!

— Есть! — послышался голос Григория Скворцова, который сегодня заступил на смену.

Мы поторопились подготовиться ко сну и через озвученное время уже лежали в кроватях. Так получилось, что кровать Михаила Ерина находилась рядом с моей. Он шепнул:

— Сень, а вот та девушка… Ирина… Как думаешь, она из тех, что ты описывал? С ней нужно быть настоящим или всё-таки надо прикинуться этаким разгуляй-парнем?

— Миш, с этой девушкой тебе ни в коем случае прикидываться нельзя, — ответил я. — Если вы снова встретитесь, то лучше всего быть естественным. Будь таким, какой ты есть.

— А если ей не понравится такой, какой я есть? — спросил он.

— Курсант, отставить сомнения и нервы. Настоящий солдат выполняет только указания или приказы старшего по званию. Так что мой тебе приказ — будь таким, какой ты есть.

— Но ты же не старший, — хмыкнул Мишка. — Я на два месяца старше тебя.

— И что? Не возраст определяет старшинство, а умения и навыки. Вот ты умеешь драться? Видел, как я этих двоих в поезде? Смог бы так?

— Не смог бы, — вздохнул Мишка. — А может быть и смог… Надо было попробовать.

— Курс, отбой! — прозвучала команда дневального.

После этого свет в спальне погас. Курсанты начали устраиваться поудобнее. В тишине скрипела то одна, то другая кровать.

— Курсанты, сыграем в игру «три скрипа»! — послышался голос сержанта. — Как только услышу три скрипа, так сразу же «Подъем!» и тридцать отжиманий. После этого идем по кроватям и игра начинается с начала.

На металлических кроватях трудно было удержаться от скрипа. Только если лежать выброшенной на берег медузой и не дышать.

— Первый скрип! — раздался голос сержанта через минуту после начала его игры.

Кто-то не выдержал и снова пошевелился.

— Второй скрип! — снова послышался бесстрастный голос Памирова.

Курсанты замерли, третьего скрипа не хотелось издавать никому. Кто-то начал засыпать и повернулся на бок.

— Курс, подъём! — прогремел голос сержанта. — Стройся! Пришло время заняться физической зарядкой. Если не хотите спать, то укрепляйте тело и дух!

В эту интересную игру «три скрипа» мы сыграли ещё два раза прежде, чем сержант успокоился. Не могу сказать, что она понравилась курсантам.

Глава 13

В пятницу, двадцать пятого августа, после обеда у нас было личное время, а после следовала самостоятельная подготовка. Во время личного времени я с друзьями отправился в библиотеку. Мозг требовал информации о мире вокруг. Вот прямо-таки чуть ли не будил среди ночи, чтобы заставить свои серые клеточки вспомнить то немногое, что я знал о семьдесят втором году.

Со стороны старшего командования нам бы лучше читать Устав, но… Одно время было в ходу почти лирическое четверостишие:

Что глядишь на меня устало.

И глаза твои наводят грусть.

Хочешь, что-нибудь из Устава

Я прочту тебе наизусть?

Так что начитаться Уставом мы ещё успеем, как и прочитать творения великих Ленина, Маркса и прочих коммунистических гигантов. Сейчас же мозг требовал узнать что-нибудь о мире вокруг. Я спер втихаря газету из стопки свежей прессы, предназначенной для чтения старшего офицерского состава.

До прихода курсанта за газетами было около получаса. Надо поспешать. Поэтому я быстро пробежался по первой полосе, перевернул на вторую, когда сидевшие рядом Мишка и Серега спросили:

— Ты чего как собственник? Читай вслух, не одному же тебе интересны новости…

Они сидели с томиками собраний сочинений Ленина и старались выглядеть не полусонными мухами, а бодрыми огурцами. Пусть и малосольными.

— Да я потом вам отдам, — отмахнулся было я, но они вцепились бультерьерами.

— Читай. Проводи разъяснения среди окружающего тебя мира, а то мы сейчас храпеть начнем. Что там пишут?

— Да что пишут… — вздохнул я и начал зачитывать: — Мексиканские крестьяне, проживающие в долине пограничной реки Колорадо, вынуждены покидать насиженные места. Виной этому — мелиорация засоленных почв, проводимая в американских штатах Аризона и Южная Калифорния, откуда берет свое начало Колорадо. Отработанную воду, содержащую солей в два раза больше против допустимого уровня, американцы сбрасывают в реку.

— Вот же уроды, — возмутился Сергей. — И как им только не стыдно…

— Так американцы же, загнивающий мир, — покачал головой Леха, который подошел и уселся рядом, заглядывая в газету.

— А внизу, по течению, уже на мексиканской территории, эту воду используют крестьяне Мексики. Орошаемые такой водой мексиканские поля превращаются в солончаки. А другого источника воды в этих засушливых местах нет. Катастрофически падает плодородие. Во многих районах уже вовсе нельзя выращивать ни хлопок, ни пшеницу. За последние двенадцать лет загрязняемые воды Колорадо превратили в солончаки пятьдесят тысяч гектаров некогда плодородных земель, долины реки. Мексиканские крестьяне понесли огромные убытки.

— Проклятые буржуи, — буркнул Михаил. — Нет бы пустить в переработку, так нет же…

— А может им это выгодно? — спросил Леха.

— Да конечно выгодно. Не стали бы они просто так это всё делать, — поддержал Серега.

Я хмыкнул и продолжил чтение:

— Разорение крестьянских хозяйств привело к падению деловой активности в Мехикали, городе с 400-тысячным населением. Закрываются предприятия, связанные с переработкой продуктов сельского хозяйства. «Наш город парализован кризисом. Убытки за последние пять лет исчисляются сотнями миллионов песо», — резюмирует президент торговой палаты города Эрнесто Гарсиа.

— А сколько это в рублях? — спросил Лёха.

— А сколько сейчас доллар стоит? — спросил я в ответ. — Вот и можно перевести.

— Вроде девяносто копеек за доллар? Или меньше? — почесал голову Мишка.

— Да кто же его знает? Мы всё равно им не пользуемся, мы не фарцовщики, — хохотнул Лёха. — А как в прошлом году курс доллара отвязали от золота, так и вовсе думается, что он стал простой бумажкой.

«Может и стал, а может и нет» — пронеслось у меня в голове. Но вслух я спросил:

— Я продолжу?

— Конечно, читай, — кивнул Мишка. — Чего там у трудового народа Мексики ещё случилось?

— Тысячи мексиканских крестьян пытаются найти выход в эмиграции: они пересекают границу США в надежде устроиться на работу у зажиточных американских фермеров. По сообщению властей Мехикали, вербовкой мексиканских батраков тайно занимаются специальные агенты, которые взимают за переправку через границу с каждого крестьянина две тысячи песо (сто шестьдесят долларов). Но подавляющее большинство их вскоре возвращается на родину. Американские фермеры, пользуясь безвыходным положением разорившихся мексиканских крестьян, платят им гроши.

— Вот! — поднял вверх палец Мишка. — Вот что они делают! Сначала лишают земель, а потом платят гроши. Капитализм, мать его…

Я подавил горькую усмешку. Михаилу ещё только предстоит заглянуть в звериный оскал капитализма, когда он хлынет в СССР в начале девяностых. Так хлынет, что расшибет все республики. Разлетятся, как кегли от шара в боулинге. И не станет СССР… Будет полный «страйк».

— Разделяй и властвуй, — с важным видом кивнул Сергей. — Это ещё Макиавелли сказал. Разделил крестьянина с землей и вот — делай с ним что хочешь.

— Вы тут прямо политинформацию затеяли, — хмыкнул Лёха. — Ладно, Сенька, что там дальше?

— А что дальше? Жители долины Колорадо неоднократно обращались с требованием возместить убытки, нанесенные им загрязненными водами реки. Однако от властей не последовало ответа. С каждым годом отравление воды Колорадо делают безжизненными все большие массивы земель, обрекая крестьянские семьи на нищенское существование. Написал журналист Г. Петров, — закончил я заметку.

— Да уж, прямо как с индейцами поступают, — покачал головой Михаил. — Тех тоже в резервации загнали…

— Грустно… Там есть анекдоты? — спросил Лёха.

Защитная реакция человека — после плохого ему хочется услышать хорошее.

— Колобок повесился? — хмыкнул я в ответ.

— Ну да, очень смешная и оригинальная шутка, — покачал головой Лёха. — Я вот сейчас каску надену, ремешок под подбородком затяну и начну смеяться в голос.

— А зачем тебе каска? — доверчиво спросил Серега.

— Чтобы хлебало от смеха не треснуло, — тут же ответил дежурной шуткой Лёха и подмигнул.

— Прячь газету, — шикнул Мишка.

Он смотрел куда-то в сторону двери.

Я сразу же свернул шелестящую бумагу. На пороге показался сержант Памиров. Он окинул взглядом библиотеку. Его взор остановился на нас, после чего он летящей походкой двинулся к нашему столику.

Видя сержанта с покрасневшим лицом, мы сразу же начали вспоминать — где накосячили? Всё дело в нахмуренных бровях сержанта, они сошлись над переносицей мохнатой сойкой.

При его приближении мы вскочили и вытянулись во фрунт.

— Епифанов, Ерин, Матвеев, Забинин? — прочитал Памиров по бумажке, которая была на руке.

— Так точно, товарищ сержант!

— Вас вызывают к капитану.

— Зачем? — спросил Лёха.

— Неверный возглас, курсант. Как правильно нужно отвечать? — мохнатая сойка над переносицей ещё больше подняла крылья.

— Есть! — рявкнули мы в ответ.

Мы быстрым шагом двинулись по направлению к выходу. Я по пути закинул на место газету — чтобы библиотекарю не попадало за пропажу. Всё-таки в армейской жизни нет слова «потерял» или «украли». Зато есть слово «про. ал». И это вовсе не «проспал», но по смыслу похоже.

— Бегом! — прикрикнул сержант.

Мы кинулись прочь. В кабинете капитана Драчука пахло застарелым сигаретным дымом. Умирающий фикус печально пялился на улицу, засыхая на подоконнике. Плакаты на стенах соседствовали с изображением вождей. Сам кабинет был невелик, и больше напоминал гроб для очень крупного человека.

— Товарищ капитан, курсанты первого курса факультета военно-промышленного строительства по вашему приказанию прибыли! — отбарабанил я, стоя чуть впереди товарищей.

На нас уставились спокойные глаза капитана Семена Венеаминовича Драчука. Но не только под надзором этих спокойных глаз мы оказались — на нас взглянул ещё один человек. Человек был в форме, но не военной.

Глава 14

— Ну что же, вот и наши виновники торжества, — произнес капитан Драчук, с трудом сдерживая улыбку. — Как вы видите, явились по первому зову.

— Да, видно, что ребята бравые, — усмехнулся майор милиции. — Такие и Родину защитят, и с преступностью одной левой справятся. Товарищ капитан, повезло вам с курсантами. Может, отдадите их нам? А что? В Высшую школу МВД таких орлов и без экзаменов зачислят.

Про его звание четко говорили одинокие звезды на серых погонах.

Он здесь по нашу душу? Из-за инцидента в поезде?

— Нет, товарищ Зинчуков, такие орлы самим нужны, — капитан с улыбкой покачал головой.

— Так они же ещё даже присягу не приняли… Вот и можно втихаря к нам перевести, — подмигнул сидящий милиционер.

— Товарищ майор, не стоит обижать военных. Этот вопрос закрыт, — улыбка капитана погасла.

— Ладно-ладно, не красней. Я должен был попытаться… — поднял ладони вверх Зинчуков. — Ну что, орлы, я прибыл лично выразить вам свою благодарность. Помогли такую банду раскрыть, что у кое-кого звездочек на погонах прибавится.

Мы с ребятами переглянулись. Мишка подмигнул в ответ.

— Кх-кх, — выразительно кашлянул капитан.

— Служу Советскому Союзу! — вырвалось у нас.

— Эх, хорошо бы все были похожи на вас, — покачал головой майор. — Тех двоих, которых Ерину и Епифанову удалось задержать, были частью преступной группировки. Шестнадцать человек разъезжали по стране и вот так вот грабили вагоны. Может и дальше бы продолжили, но вот взяли в компанию молодняк, на нем и погорели. Эти два страуса быстро раскололись и всех сдали. Даже особо давить не пришлось. Взятие всей банды — вопрос времени.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — спросил я.

— Разрешаю, — кивнул майор.

— Так те двое… Они зачем к нам подсели? У нас же и брать-то особо нечего.

— Ты — Епифанов? Я почему-то так и подумал. Клещ тебя весьма точно описал: «Тощой, носатый и зыркалки наглые». А вот почему подсели? Так с вашего места было хорошо наблюдать за тем, как люди «особый» чаек пили. А уже тех людей они потом и шмонали. Да и вы как раз себе налили такой… Вот они на уши и присели. Про Вьетнам рассказывали? Про то, как там американцев долбили?

— Так точно, — вытянулся Мишка.

— А ты Ерин? Вроде как струхнул немного? Но да это с кем не бывает. Страх — это такая штука, от которой сложно избавиться. Но, во многом благодаря страху, человечество до сих пор и живо. Ведь если бы люди в древности не боялись падения, то попрыгали бы со скалы, да и разбились… Главное, что вовремя сориентировался и вызвал подмогу — а это уже шаг на пути к преодолению страха. Не окоченел, не замер, а смог! Молодец! У нас порой и оперативники с многолетним стажем трусят так, что лучше позади не стоять. Но делают свою работу, потому что все мы трудимся над одним и тем же — над победой коммунизма.

Мы смотрели на майора, который откинулся на спинку стула и продолжил разглагольствовать:

— Оно ведь как бывает… Берешь опасного преступника и думаешь — а вдруг не вернешься? Вдруг шальная пуля или заточка в бок? Может не пойти? Может дома остаться? А потом понимаешь — что если не пойдешь, то пойдет кто-то другой, с меньшим опытом, с меньшими умениями. И вот тот, другой, имеет ещё меньше шансов вернуться. Но он пойдет, потому что наступил на горло своему страху. Но может и не вернуться… Понимаешь, что если не пойдешь сам, то и преступник может оказаться на свободе. А там снова продолжит резать, убивать, насиловать… И следующей жертвой может стать кто-то из родных. А случится это потому, что не смог себя заставить… Тогда начинаешь злиться на себя, а как разозлишься основательно, то уже и места для страха не остается! Только так, товарищи курсанты! Только так!

Мы стояли и слушали. Зинчуков говорил всё тише и тише, словно вспоминал что-то неприятное из прошлого. Зато под конец своего монолога он повысил голос чуть ли не до крика. Он обвел нас блестящими глазами, вздохнул, хлопнул себя по коленям, как будто отгонял дурные воспоминания, а потом встал и протянул мне руку:

— Товарищ курсант, Семен Валерьевич Епифанов!

Я пожал твердую, как будто сделанную из дерева, руку. После этого майор взглянул на Мишку и протянул руку уже ему:

— Товарищ курсант, Михаил Павлович Ерин!

Мишка тоже пожал.

— От лица Министерства Внутренних Дел Союза Советских Социалистических Республик, а также от лица простого советского трудового народа выношу вам благодарность за помощь в задержании особо опасных преступников!

— Служу Советскому Союзу! — на этот раз мы с Мишкой ответили синхронно.

— Служите, орлы, служите… Будь моя воля — каждому бы выдал по «Красной звезде»! Молодцы! Если после академии всё-таки надумаете к нам, то милости прошу. Нам такие кадры позарез нужны. Да и сейчас… пока не приняли присягу, то можете позвонить мне и тогда всё порешаем. Телефон я оставил у капитана Драчука, так что, если надумаете… — майор хитро подмигнул.

— Спасибо, товарищ майор, но мы… — я посмотрел на Мишку, тот кивнул в ответ. — Мы лучше продолжим путь по военной части.

Майор хмыкнул, наткнулся на довольную улыбку капитана Драчука и покачал головой. Зинчуков сделал шаг к столу Драчука, отчего тот вскочил и чуть вытянулся. Майор пожал руку и капитану, после чего поднял со стола фуражку и надел на голову. Он повернулся к нам.

— В таком случае, честь имею! — козырнул майор.

Мы вытянулись во фрунт и тоже отдали честь.

— Капитан, я бы на вашем месте наградил этих сознательных курсантов. Всё-таки немаленькое дело сделали. Прощай.

— Так точно, награжу, товарищ майор, — капитан поднес руку к голове. — Вот прямо сейчас и начну раздавать награды.

Майор усмехнулся, после чего похлопал меня по плечу и вышел из кабинета. Серега и Лёха всё это время молчали, но после выхода майора облегченно выдохнули. Как будто боялись выпусканием воздуха нарушить звуковой фон в кабинете.

Капитан Драчук смотрел на нас, мы пялились на него. Эта игра в гляделки продолжалась недолго. Капитан кашлянул и произнес:

— Мда… Сначала я думал, что к нам блатные папенькины сынки прибыли, а как оказалось. В общем, майор ко мне спустился последним. Ваши похождения расписаны уже перед руководством, так что мне было дано указание наградить вас тремя увольнительными. Каждый из вас в выходной день сможет воспользоваться увольнением и весь день пошататься по Москве.

— А мы тоже? — встрял Лёха.

— А вы с какого перепуга? Вы геройски дрыхли в то время, пока ваши друзья боролись с бандитами.

— Мы отвлекали внимание и усыпляли бдительность тех двоих, — отрапортовал Лёха. — Не будь нас — двое преступников были бы начеку и их не удалось бы так легко взять! Ведь мы так старались, что их один Епифанов смог одолеть. Неужели наш артистизм пропадет зря?

Я с трудом сдерживал усмешку. Серега вообще дышал через раз. Мишка тоже подергивался.

— Рыжий, ну какой же ты бесстыжий, — покачал головой капитан. — Пытаешься залезть под славу своих друзей?

— Товарищ капитан, разрешите обратиться? — подал я голос, пока Лёха не брякнул ещё какую-нибудь ересь.

— Обращайся, курсант, — кивнул Драчук.

— А можно нам одно увольнительное отдать ребятам? Мы бы все вместе тогда Москву посмотрели. Мороженое бы поели…

— Да чего её смотреть-то? В дыму вся от торфяников. Половины и не увидите…

— Так мы вторую половину посмотрели бы, — продолжал я упорствовать. — Всё-таки ехали вместе, пострадали вместе, так что и награду надо бы пополам… Мы же одна команда! — я посмотрел на Михаила. — Бывают такие моменты, когда только друзья могут помочь. И друзей нельзя забывать никогда, даже если возникают такие соблазны.

Это я тоже услышал в своё время от отца, когда решил отпраздновать день рождения не с друзьями, а с одной знакомой. А у нас в то время уже была традиция, и вот я собрался эту традицию нарушить. Забегая вперед, могу сказать, что у нас с той «мадамкой» ничего не получилось — не судьба, так что… Я сохранил традицию и оказалось, что отец был прав.

Капитан махнул рукой:

— Ладно, выбью и для этих двоих… Завтра погуляете. Но у меня одно условие: когда будете возвращаться — купите «Лакомку». Знаете такое мороженое? Нет? Да оно же только в этом году появилось. Говорят, что процесс его приготовления придумал слесарь! Во как, у нас не только кухарки могут управлять государством, но и слесаря могут изобретать мороженое. А я пока и попробовать не удосужился. Так что, без «Лакомки» не возвращайтесь. Деньги я потом отдам.

— Так точно! — козырнули мы.

Но мне этого было мало. Уж если пошла такая пьянка, то надо разрезать и последний огурец.

— Товарищ капитан, а можно ещё вопрос? — спросил я.

— Я сейчас все награды уберу! — нахмурился капитан. — Ты весь свой курс хочешь отправить погулять?

— Да нет, я немного о другом. Можно вместо одного увольнения посмотреть хоккейный матч третьего сентября? — спросил я с легкой улыбкой.

Ну не мог я удержаться от такого вопроса.

Глава 15

— Хоккейный матч? — переспросил непонимающе капитан, а потом расцвел в улыбке. — Начало серии с Канадой?

— Так точно! — кивнул я в ответ.

— Ну, думаю, что это будет не так уж полезно. Насуют нам канадцы по первое число… Только расстраиваться, — махнул капитан рукой в ответ.

— Никак нет, товарищ капитан. Может и насуют, но и наши парни не пальцем деланные, — я продолжил настаивать на своём. — Так можно, товарищ капитан? Это же такая малость, а сколько потом эмоций будет…

— А если проиграют?

— Тогда я из нарядов не буду вылазить до конца курса, — махнул я рукой.

— Экий же ты азартный, курсант Епифанов, — покачал головой капитан. — А знаешь что? Я, пожалуй, принесу телевизор. Но если наши продуют…

— Спасибо, товарищ капитан! — не дал я ему закончить. — От всей души спасибо! И напоследок разрешите вопрос? Почему товарищ майор такое нам рассказал? Случилось что? Он как будто и не нам говорил.

Капитан поджал губы и посерьезнел.

— Вам он говорил, вам… Но и сам себе напоминал о Марине…

Мы молчали. Похоже, что я спросил лишнее.

— После амнистии пятьдесят третьего это было, — сказал капитан. — Я тогда совсем ещё пацаном был. Многого и не помню. Говорят, что около миллиона зеков выпустили на свободу. А Зинчуков тогда уже в парнях был, даже к свадьбе готовился. Однажды приболел и не смог свою невесту после работы встретить. Отправился его младший брат, пообещал, что ничего с Маринкой не случится, что доведет до дома в целости и сохранности. И надо же в это время каким-то залетным рецидивистам проезжать… В общем, нашли потом в кустах и младшего брата Зинчукова, и его невесту… Колотых ран было много… Может, именно с этой поры и решил Зинчуков в милицию пойти? Может и ищет он тех рецидивистов? Ладно, разболтался я что-то. Будет тебе телевизор, курсант Епифанов. И даже увольнительную не сниму. Сейчас подпишу Свободны!

— Есть! — козырнули мы в ответ и вышли из кабинета.

Вышли, закрыли дверь и… Мои друзья чуть не запрыгали от радости. По крайней мере, на их лицах было такое выражение. Да, понятно, что для обычного человека прогулка по городу мало чего значит — вышел из дома и побрел куда глаза глядят. Однако, для курсанта эту прогулку ещё надо заслужить.

Как мало надо, чтобы человеку ощутить чувство радости — всего лишь отними привычное. Отними хлеб, корочку которого можно было и выбросить, — через неделю захочется не каких-то деликатесов, а именно этого мягкого и душистого, с хрустящей корочкой. Чтобы ещё растительным маслом смазать и солью сверху…

У моих современников этим привычным стал телефон — отбери и получишь нервного человека, которому будет казаться, что он попал на необитаемый остров и связь с внешним миром отрезана надолго. Для нас этим привычным-отобранным стала возможность просто выйти на свободу.

Приходилось зарабатывать увольнение и делать это можно было только усердной учебой и отменной службой. Да, приходилось надрываться, чтобы получить то, что раньше было таким обычным.

Увольнительная!

Для москвичей это лишний раз навестить своих, налопаться пирожков и узнать последние новости. А для приезжих это внеочередная экскурсия по Москве. Путешествие по златоглавой и возможность козырнуть перед девчонками своей лихостью и подтянутостью.

Ну да, по сравнению с обычными студентами всё-таки курсанты выигрывали. Пусть наши сверстники и кривили носы, называя за спиной «тупой солдатней», но по факту — для девушки в то время пройтись под ручку с курсантом было гораздо пригляднее, чем с волосатым парнем из тусовки хиппи.

— Ребята, я съем сразу десять рожков мороженого, — сказал Серёга, когда мы отошли от кабинета капитана. — А потом в кино… На «Джентльменов удачи»…

— А я пойду знакомиться сразу со всеми девчонками подряд, — развил свою фантазию Лёха.

— А мне бы просто по Москве пошататься, — ответил я.

— А я бы в Сад имени Баумана пошел, — закончил Мишка.

Мы трое посмотрели на него.

— Чего? Просто там будет Клавдия Шульженко завтра выступать. Оркестры разные… — смутился Мишка.

— Шульженко, — хихикнул Лёха. — Так она же старая. Чего тебе на неё пялиться-то? На улицах будет куча девчонок, а ты…

Я же прикинул расположение сада и понял истинную причину странного желания Мишки. Мда, отпускать его одного туда не следовало. Мало ли что могло произойти!

— Ребята, может договоримся на берегу? — спросил я и кивнул Лёхе. — Вы с Серёгой лопать мороженое и знакомиться с девчонками, а мы с Мишкой в Сад имени Баумана? Вам же всё равно эта Шульженко не сдалась?

— На каком берегу? — нахмурился Лёха.

— На берегу бурной реки жизни, в которую нам предстоит нырнуть завтра, — я в очередной раз напомнил себе «фильтровать базар». — Чтобы не спорить и не препираться на улице, лучше сразу договориться здесь.

Лёха провел рукой по колючему ёжику медной проволоки, торчащей из его головы. Он переглянулся с Серёгой, тот пожал плечами.

— В принципе, ты прав, Сенька. Мы можем пойти и с вами, всё-таки это ваши подарки, но… Нам бы лучше по Москве с другими интересами погулять, — сказал Лёха.

— Тогда договорились. Завтра вы гулять, а мы становиться культурнее, — кивнул я в ответ.

На том и порешили. Уже после отбоя Мишка шепнул:

— Догадался, зачем я туда иду?

— Догадался, — шепнул я в ответ. — Но боюсь, что с Макаром тебе одному не справиться. Ты как узнал-то про сад?

— Когда догонял Ирину, то услышал, что они начали ссориться. Она пригрозила, что пойдет туда с подругой, а не с Макаром. На что тот только фыркнул. А потом уже я вмешался и отдал платок. Ох, как же всё хорошо складывается… — потянулся Мишка.

— Разговорчики! — послышался голос сержанта Памирова. — Или есть желание сыграть в «три скрипа»?

Разговаривать дальше было опасно для сна — отжиманиями можно было прогнать весь настрой. Поэтому сразу же дал своему телу команду отбой и провалился в сон без сновидений.

Зато на другой день, после обеда, мы четверо вышли на свободу с чистой совестью и с увольнительными записками в карманах кителей. Форма одежды согласно штатному расписанию: парадно-выходная фуражка защитного цвета с цветным околышем, закрытый китель и брюки защитного цвета в сапоги, сапоги, поясной ремень. Всё отглажено, начищено, все пушинки и торчащие ниточки ликвидированы.

Воины-самцы на охоте…

Мы вышли вздохнули дымный воздух столицы. Всё-таки дым торфяников так и не думал спадать. Мне даже показалось, что он усилился.

— Ну что, друзья, встретимся в двадцать два нуль-нуль? — Лёха поправил и без того безупречно сидевший ремень.

— Не опаздывайте! — усмехнулся я. — А то окажется, что зря вам увалы отдавали.

— Ой, теперь будешь до конца службы этим попрекать? Я тебе на завтрак лишний компот отдам — заслужил, — легкомысленно отмахнулся Лёха.

Я только покачал головой в ответ. Может быть, и надо было их с собой прихватить? Присмотрел бы… А с другой стороны — уже взрослые ребята, можно и отрывать от материнской соски. Чужую жизнь не проживешь — на свою тогда времени не останется.

— До вечера, ребята. Спасибо, что попросили за нас, — подмигнул Серёга.

— До вечера, — махнул рукой Мишка и поторопил. — Ну что, пойдём? А то там уже скоро начнется…

— Да-да, конечно, пойдём, — кивнул я в ответ. — Пойдём, потому что поездка «на таксо» бедному курсанту не очень-то и по карману.

Вскоре мы оказались возле искомого сада. Прежде, чем окунуться под сень липовых и тополиных аллей, я потянул Мишку к стоящей неподалёку от входа бочке с надписью на боку: «Хлебный квас».

Нет, неподалёку была ещё одна бочка с надписью «Пиво», но мне хотелось именно кваса.

Возле него скопилась небольшая очередь. Кто-то стоял с бидончиками, кто-то с трехлитровыми банками в авоськах.

Мда, если трехлитровые банки ещё появляются в магазинах, то вот бидончики… Эти эмалированные емкости как-то понемногу стали уходить из нашей жизни. У кого-то ещё есть старенькие, с отколотой эмалью. Хранят в себе дух ушедшей эпохи. У меня тоже такой был, белый, с нарисованными цветами на боку. Сколько кваса в нем было перетаскано… Точно не меньше этой желтоватой автоцистерны.

Сейчас на смену бидонам пришли бездушные термосы. Да, удобные, да, долгоиграющие, да, хорошие, но нет в них той души, какая была в небольших емкостях с проволочной ручкой. Нет такого, чтобы взял его да и пошел в детство, а бидончик весело поскрипывал, дружески похлопывая по бедру.

Мы отстояли небольшую очередь, и я заплатил шесть копеек за пивную кружку. Мишка взял стакан за три копейки.

Ради сравнения ощущений я выдул тут же всю кружку и замер, прислушиваясь к ощущениям.

Темно-коричневая прохладная жидкость взорвалась на языке! Вкусовые сосочки взвыли от радости, как в какой-нибудь рекламе фигни с усилителями вкуса! Горло защипало от бурлящего потока! Внутри запорхали ядреные бабочки, наверх начала выбираться небольшая отрыжка, а по телу разлилось удовольствие. Даже то, что пузырьки ударили немного в нос, не испортило общего ощущения.

Квас был отличным!

Я уже протянул кружку обратно и подумал ещё раз встать в очередь, когда Мишка дернул меня за рукав:

— Вон, вон она идет!

Глава 16

Ирина не шла, а летела. Её походка напоминала легкую поступь Натальи Варлей из «Кавказской пленницы». Тот самый момент, когда за комсомолкой, спортсменкой, и просто красавицей пошел не только ишак, но ещё и поехала машина.

Легкая юбка, воздушная блузка… Вся она была какая-то невесомая, словно спрыгнула с облака и мягко спланировала на Землю. Я даже не сразу увидел, что рядом с ней шла ещё одна девушка. Полненькая, с круглым лицом в обрамлении русых кудряшек. Весьма интересная особа, но не такая красивая, как моя будущая мама.

Бывает же такое, что смотришь на одну, а вторую и не видишь. Или же видишь, но вторая страшненькая и на её фоне первая выглядит ещё эффектнее. Думаю, что не только девушкам знакомы такие маленькие хитрости.

К тому же, подруга может быть и тем самым якорем, которая утянет разгулявшуюся девушку домой и не даст совершить какую-нибудь глупость. Правда, в моё время обычно обе подруги ловили на свои пятые точки приключения, но это тогда, когда сексуальная революция раскрепостила всех и всё. Во времена СССР всё-таки с моралью было как-то получше. Ещё осуждали, выносили на вид и стыдили, а не подписывались миллионами на сиськозадую безголосую тетку, которая ни с одним мужиком не могла наладить личную жизнь.

— Будь мужчиной, — сказал я Мишке. — Я беру на себя вторую красавицу, закрою грудью эту амбразуру. А ты не теряйся. Ведь даже если схлопочешь по морде, то хотя бы будешь знать — ты попытался! — я вспомнил цитату, которую очень любил повторять в моем детстве отец: — Если ты попробуешь, у тебя есть два варианта: получится или не получится. А если ты не попробуешь, то есть всего один вариант!

— Спасибо. Если что… То поддержи разговор, а? Я как-то теряюсь… — проговорил Мишка.

— У тебя вообще девушка-то была? — я заподозрил нехорошее.

— Ну, за руку держались и в кино ходили, — как-то неопределенно ответил мой будущий отец.

— Ладно, сейчас будь вежливым и корректным. Не груби и не матерись…

— Я и не матерюсь.

— Вот и не надо начинать. Ладно, по ходу действия всё поймем. Но если что — ты должен сделать первый шаг, — сказал я. — Хотя бы поздоровайся, а там уже и я вольюсь в струю общения…

Мишка кивнул, глубоко вздохнул, выдохнул и поправил ремень. После этого пошел навстречу Ирине. Я двинулся следом.

Идти было недолго, всё-таки девчонки шли к нам навстречу. Но пока они шли, я судорожно вспоминал о том, как надо флиртовать и развлекать девчонок. А чего вы хотели? Я последний раз это делал тридцать лет назад.

Последнее время, когда был в увольнении, уже просто подходил к понравившимся дамам на скамейке в парке и говорил ставшую дежурной фразу: «Добрый день. Разрешите представиться? Майор Ерин. Обращаюсь к вам вот по какому вопросу — вы живете с кем-то? Если нет, то могу пригласить вас на дружеское свидание?» Вот так вот в лоб и без экивоков. Да, значит да. Нет, значит нет. И не капаем друг другу на мозги, без лишнего флирта и потери времени. Но это там, и подходил я в основном не к молоденьким бабочкам, а к зрелым, распустившимся розам.

Тут же надо вспомнить всё, что можно повесить на розовые ушки, и не словить пощечину в ответ.

— Добрый день, Ирина! — чуть ли не гаркнул Михаил.

В конце, правда, его голос слегка сломался и он пустил визгливого «петуха». Девушки посмотрели на Михаила с легким недоумением.

Впечатление могло быть сразу же испорчено, поэтому я тут же вклинился в разговор похожим визгливым голосом:

— Михаил, хватит меня передразнивать!

— Ребята, с вами всё в порядке? — спросила подруга Ирины.

— Да, только когда я вижу двух очень красивых девушек, то теряюсь и начинаю говорить вот таким вот высоким голосом. А Михаил меня постоянно передразнивает! — проговорил я, старательно делая голос тоньше. — И это продолжается до тех пор, пока девушки не попросят меня разговаривать обычным голосом. А ещё я ик… ик… икаю.

Ирина улыбнулась. Её подруга тоже. Причем подруга посмотрела на мою будущую маму:

— Ира, ты знаешь этих молодых людей?

— Да, видела как-то в метро. Вы можете говорить нормальным голосом, разрешаю, — улыбнулась Ирина в мою сторону.

— Фух, вот спасибо! — ответил я уже нормальным голосом. — А то уже собирался исполнить «’O sole mio» голосом Робертино Лоретти.

— Ну уж нет, у Робертино голос всё равно был тоньше, — заметила подруга Ирины. — А у вас слышно, что вы дурака валяете.

Помните я говорил о том якоре, который утаскивал красотку в разгар вечеринки — что-то мне подсказывало, что я не ошибся с определением.

— Извините за такое представление. Нам оно казалось смешным, — поддержал меня Михаил. Молодец, не бросил на съедение. — Меня зовут Михаил, это мой друг Семен. Мы с вами, Ирина, уже знакомы, а вот с вами…

Подруга Ирины смерила нас взглядом, немного подумала, а потом улыбнулась.

Надо сказать, что есть такие люди, которые вроде бы не кажутся очень красивыми или харизматичными, но вот стоит им только улыбнуться и… Как будто солнышко выходит из-за тучки и освещает всё вокруг, отчего становится как-то тепло и уютно.

— Мою подругу зовут Юлия, — сказала Ирина, приняв улыбку подруги за разрешение познакомиться. — А что вы тут делаете? Да ещё и в форме? Вы военные?

— Нет, мы курсанты, — ответил Михаил. — Учимся не очень далеко отсюда, вот и решили выбраться в увольнительную посмотреть на певицу Шульженко.

— Да? Вы тоже любите Клавдию Ивановну? — спросила Ирина. — Удивительно. Мне казалось, что мужчины больше другие песни предпочитают…

Ага, вот и открыт секрет того, что она прибыла в сад без Макара. Тому просто не нравилась певица, поэтому он и не пошел. Ну что же, это его дело. У Михаила больше шансов понравиться Ирине.

— Мы вообще любим всяких артистов, певцов и музыкантов, — ответил я, когда пауза слегка подзатянулась. — Но сами мы не местные, дорогу к открытой эстраде вряд ли сможем отыскать. Не поможете нам с определением пути? — тут я снова сделал тонкий голос. — Или нам других красавиц поискать?

— Не нужно, — с улыбкой ответила Юлия. — Мы проводим вас и даже покажем эстраду. Должны же мы помогать гостям столицы. А то что о нас подумают? Что мы не радушные хозяева и можем бросить новых знакомых в беде?

— Вот и отлично! — я залихватски прищелкнул каблуками. — Так ведите нас, прекрасные девы, а мы потопаем за вами!

— Ну уж нет. Как пленные какие-то пойдем, — помотала головой Ирина. — Лучше идите рядом. Дорожка позволяет.

— Есть идти рядом! — хором ответили мы с Мишкой.

Глава 17

Я уже изрядно подзабыл каково это — идти рядом с девушкой. И ведь нужно быть скромным, не стараться притянуть её за талию, чтобы ощутить горячее тело. Нужно смешить и быть забавным.

Ну да, мне приходилось отдуваться за двоих. Всё-таки Мишка был достаточно скромен и только подавал редкие реплики. Пока мы шли по тенистой аллее, между липовыми великанами, старательно огибая подобных нам гуляющих и отдыхающих граждан, я рассказал пять или шесть приличных анекдотов, пару историй, освободив их от мата и постарался вспомнить какой-нибудь стих.

Вот как так получается, что в книгах попаданцы сходу выпаливают целые серии стихов? А ещё кучно выкладывают песни и различные памфлеты?

У меня же в голове были обрывочные воспоминания от школьной программы. Да и то классиков, которых девчонки и так знали. Может быть от обилия информации, которая ежедневно лилась с экранов телевизоров, компьютеров и телефонов, память о стихах и песнях как-то сама собой стиралась?

Нет, если покопаться, то я с горем пополам мог бы рассказать о «дяде самых честных правил». Или добавить про «дуб у Лукоморья», но вот так, чтобы сходу трещать и выдавать сборниками, присваивая себе авторство…

Да ну, это каким же задротом нужно быть, чтобы всё упомнить? А ведь попаданцы все были мужиками взрослыми…

Наверное, в прошлое попадали одни только учителя литературы!

Впрочем, когда моё красноречие спотыкалось, на помощь приходил Мишка. Вот у него память была посвежее, не загаженная социальными сетями и листанием новостных лент. Он и Евтушенком мог забабахать, и Симонова, да и о других авторах знал не понаслышке.

Если в моё время для вливания в определенную тусовку нужны были определенные знания, и для каждой тусовки свои, то тут же нужно быть начитанным и уметь поддержать разговор. Причем не абы как, подобно пушкинскому Онегину, а действительно поразить своим кругозором и обширным объемом интересов.

Ведь в то время, в которое я попал, в основном читали. Да, было в СССР три канала, а в Москве ещё и четвертый, учебный, но всё-таки книги и газеты пользовались большей популярностью. Поэтому, приходилось лезть из кожи, чтобы доказать, что мы не просто поленья в кирзовых сапогах, но ещё и стихи читать «могём».

Судя по улыбкам на лицах девушек, скучно им не было. Мы поддерживали светскую беседу, мило общались и двигались в сторону эстрады.

Там уже собралась большая куча народа. Сидячие места были разобраны, но зато встать возле забора так, чтобы увидеть сцену, ещё было можно. Похоже, из-за дымки в воздухе многие москвичи не захотели прийти на концерт.

Я почесал голову, когда увидел эту эстраду. Что-то она мне напомнила. Что-то такое, что я уже видел.

И потом, как молнией прошило мозг!

Вспомнил!

На этой же эстраде Аркадий Велюров из фильма «Покровские ворота» пел свои куплеты! Сатирические, злободневные…

А теперь в ракушке играл оркестр, народ негромко переговаривался, многие вытягивали шеи, чтобы первыми увидеть любимую певицу.

— Простите, мы не пропустили выступление Шульженко? — спросил я у невысокого мужчины в шляпе.

— Нет, не пропустили. Пока что не выступала, — покачал тот головой.

— Мы вовремя, — сказала Ирина.

— Ух, это радует, — улыбнулся Михаил.

— Да, не плохо, — кивнула Юлия и обмахнула платочком лицо. — Как же душно сегодня…

— Может тогда по мороженому? — спросил я. — Или водички?

— Я бы не отказалась, — сказала Ирина и заглянула в свою сумочку. — Сейчас, где-то у меня были деньги…

— А вы позволите вас угостить? — спросил Михаил.

— Ну, как-то неудобно, — сказала Ирина. — Всё-таки у нас тоже деньги есть.

— Неудобно спать на потолке, — сказал я с улыбкой и пояснил свою мысль. — Одеяло сваливается. А угостить двух прекрасных дам ледяным мороженым — это просто благодарность за то, что те позволяют постоять рядом с ними на концерте.

— Какой галантный кавалер, — хмыкнула Юлия, а потом попыталась спародировать начальственный тон: — Товарищи курсанты, от лица прекрасных дам вам выражается благодарность, но вот от их же лица идет и порицание! Мы не приемлем благотворительности! Так что после вашего возвращения обязательно отдадим деньги. За мороженым… Шагом марш!

Мы переглянулись с Мишкой, козырнули и, чеканя шаг, двинулись в сторону виденной неподалеку тележки с мороженым.

Когда отошли на приличное расстояние, то Мишка с облегчением выдохнул:

— Фух, ну ты прямо дал… Я бы так не смог.

— Как это ты не смог? — возмутился я. — А кто стихи читал? Я вот вообще в этом полный профан, всё вылетело из башки так, что теперь там гуляет только ветер.

— Нет, но так основательно болтал… И откуда у тебя это только взялось? Ты же в школе девчонок за километр обходил…

Во как! Я-то обаяние Казановы на мощную включил, а оказывается, что я ещё тот лошок и девственник. Мда… Ну что же, как обычно спишем на удар по башке.

— Знаешь, как упал в поезде, так всё с той поры как поменялось.

— Знаю. Ведь ты и драться-то не любил, а вон как тех двоих положил.

Я усмехнулся:

— Я просто испугался тогда сильно. И ещё не проснулся до конца. Вот и психанул…

Мишка тоже улыбнулся в ответ:

— Умеешь же ты порой психовать.

Вскоре показалась трехколесная тележка с широким белым зонтиком, на ткани которого раскинулись веселенькие цветочки. Мы было завернули к нему, когда нас окликнул мужчина из компании, притулившейся на скамейке под раскидистой ивой:

— Эй, курсанты! Можно вас на пару слов?

Мы с Мишкой переглянулись. У четверых мужчин на досочках стояло три бидона, четыре пивные кружки и куча чешуи на газетке. Рядом с чешуёй лежали ещё пять или шесть сушеных вобл. Мужчины были довольны жизнью — явно уже не первый час тусуются возле лавочки. А ещё из-под небрежно брошенного на лавочку пиджака выглядывало стеклянное горлышко бутылки, заткнутое свернутой бумажкой. Явно не «Буратино» лежало под полой пиджака.

— Извините, мы торопимся, — с улыбкой ответил я. — Приятного отдыха, граждане.

Вроде бы нормально ответил. Мужики отдыхали, были полускрыты длинными ветвями ивы, не шумели и не орали. «Культурно» отдыхали. Если в наше время к ним бы обязательно подошли полицейские, то сейчас… Пиво было разрешено пить на улицах, вот его и употребляли на относительно свежем воздухе.

— Курсанты, я же к вам по нормальному обратился! — повысил голос мужчина. — Чего вы сразу отворачиваетесь? Или не знаете, как обращаться к старшему по званию? Где ваша субординация?

— Иваныч, да они обосрались от твоего командирского голоса, — хмыкнул один из сидевших.

Похоже, что о я ошибся в отношении того, что мужчины «культурно» отдыхали. Видимо коктейль под названием «Ёрш» уже раскрепостил граждан настолько, что им захотелось подвигов.

— Идем, Сень, — потянул меня за руку Мишка. — Нас девушки ждут.

— А я вас не отпускал, — к нам подошел мужчина, который окликнул первый раз. — Или майор в отставке Кирилл Иванович Севостьянов, командир сто сорок первого танкового полка, шестьдесят первой танковой Краснознамённой дивизии, для вас уже не указ?

— Товарищ майор, вы сейчас одеты по гражданке, к тому же немного пьяны, — спокойно ответил я. — Извините нас, но мы действительно спешим. Пойдем, Миш.

— А я ещё раз говорю — я вас не отпускал! — покраснел Кирилл Иванович. — А ну… Смиррррно! Отдайте честь старшему по званию!

Мда, дело оборачивалось не очень хорошо. Если этот полупьяный мужичок и в самом деле майор, то с какого перепуга мы должны отдавать ему честь? А если не отдавать, тогда может докопаться ещё больше. Но если отдать, то это будет первым шагом. А потом он потребует второй шаг, дальше третий… Неужели захотел армейку вспомнить и погонять «молодняк»?

Мишка вроде как вытянулся, но я перехватил его за руку и ответил:

— В третий раз повторяю — мы торопимся. Дело очень важное, поэтому промедление может негативно сказаться не только на нас. Если хотите, то можете потребовать отдать честь у тех двух милиционеров, которые посматривают в нашу сторону.

Мужчина зыркнул туда, куда я показывал, после чего зло сплюнул и отвернулся. Милиционеры и в самом деле смотрели в нашу сторону. Вряд ли на нас, скорее, они выглядывали на далекой эстраде появление певицы. Однако, это сыграло нам на руку.

Жаль только, что ненадолго…

Глава 18

Купить мороженое, донести его до пункта назначения и не лизнуть — что может быть тяжелее в жаркий день? У нас получилось. Пусть для этого пришлось приложить много усилий, но мы это сделали!

Так как финансово мы были не очень богаты, то решили угостить девчат «Лакомкой», благо она нашлась в этой тележке, а себе взяли в бумажных стаканчиках. Нам сверху ещё дали две палочки. Те самые, похожие на весла, и от которых можно было поймать языком занозу. Редко, но можно…

Обратный путь мы решили проделать другой дорожкой. Подальше от отдыхающих мужичков. Не потому, что струсили, а потому, что не хотели давать лишний раз повод докопаться.

Нет, я мог бы объяснить «популярным» языком этим четверым всю глубину их заблуждения, но… В парке были дети, а это здорово стреножило речь. Помнится, когда я ещё был пацаном, то друзья отца всегда при моем приближении начинали говорить чуть замедленнее. Уже потом я понял, что это они подбирали слова, чтобы заменить ими связующие матерки.

Пока мы шли, то музыка стихла, а на её смену пришел четкий голос конферансье:

— Внимание! Добрый день, дорогие друзья! Начинаем концерт народной артистки Советского Союза Клавдии Шульженко!

Ещё издалека мы услышали громкие аплодисменты, а потом раздался не менее громкий женский голос:

— Добрый день, дорогие друзья! Спасибо вам за то, что в этот день пришли в этот чудесный сад чтобы послушать наши песни! Я рада видеть вас всех и каждая улыбка для меня является наградой! Пусть в этот день ваши сердца наполнятся любовью и светом!

— Похоже, что началось! — кивнул Мишка. — Может, прибавим шаг?

— Прибавим. Обязательно прибавим, — усмехнулся я. — Ведь каждое мгновение вдали от милой считается кошмарной вечностью?

— Ой, это ты Юле будешь высокопарную чушь на уши вешать, — отмахнулся Мишка.

А между тем, мужской голос конферансье послышался снова:

— Музыка Василия Соловьёва-Седого, стихи Алексея Фатьянова «Где же вы теперь, друзья однополчане?»

Опять аплодисменты, они стихли, а затем заиграла знакомую мелодию гармонь. После небольшого проигрыша послышался тот самый голос, от которого защемило в груди. Так защемило, что едва слезы наружу не брызнули.

Вот уж никогда не предполагал в себе наличие излишней мягкости, но тут… Словно мокрой губкой прошлись по нутру, а излишняя влага попыталась вырваться сквозь глаза.

— Майскими короткими ночами, отгремев, закончились бои. Где же вы теперь, друзья-однополчане, боевые спутники мои? — выводил знакомый с детства голос.

Ком встал в горле. Упругий ком, как будто каучуковый мячик-«попрыгун» из моего мира. Такой не сразу и проглотишь.

Мы увидели девушек. Ирина выискивала нас глазами и помахала рукой, когда увидела фуражки, а Юлия даже не оторвалась от лицезрения невысокой полноватой женщины на сцене.

— Я хожу в хороший час заката, у тесовых новеньких ворот. Может, к нам сюда знакомого солдата ветерок попутный занесет, — продолжала петь Клавдия Ивановна.

С горем пополам мы пробились к оставленным девушкам. Протянули мороженое, отчего те кивнули в ответ. Пока мы пробивались, на нас немного пошикали, но в целом добрались без особых приключений. Даже никому ноги не отдавили.

Клавдия Шульженко закончила песню. Мы от души поаплодировали. Я не жалел ладоней. Всё-таки увидеть вживую легенду это одно, а по телевизору, сидя на диване в семейных трусах — это другое. В воздухе висело человеческое обожание. А Клавдия Ивановна стояла в простом сером платье на сцене и по-доброму улыбалась в ответ на аплодисменты.

И почему-то сейчас она казалась такой родной и осязаемой. Вот прямо как женщина, стоящая впереди в очереди за хлебом. Вроде бы и нет ничего в этой простой женщине, а когда открывает рот и начинает петь…

Дух захватывает!

Я даже забыл, что оказался в другом времени и в другой, по сути, стране. Вот она, сила искусства! Настоящая, простая, сдобренная хорошей музыкой и прекрасным голосом!

Не фальшивый «бдыщ-тыц-бдыщ», когда пердят в микрофон, а потом хвастаются заработанными гонорарами.

Тут всё просто — стоит женщина, за ней играет небольшой оркестр. На улице зрители. Всё просто и ясно. Но вместе с тем творится невообразимая магия, которая заставляет душу очищаться. И уже ловишь себя на том, что губы невольно расплываются в улыбке. А люди вокруг кажутся такими добрыми и родными…

И эта магия под управлением волшебного голоса Клавдии Ивановны продолжалась целый час. А потом ещё десять минут, когда бурные овации вернули её на сцену. Стояла, такая простая, естественная, близкая и родная. Как будто пожилая мать, к которой приехали в гости из города дети. Стояла и мягко улыбалась.

По просьбе зрителей она спела ещё раз песню «Синий платочек». И на этот раз с трудом удалось проглотить вставший в горле ком. Вроде бы певица пела ни о ком-то конкретном, но казалось, что поет именно о тебе. О подруге, оставшейся в тылу. О суровых буднях. О надежде на возвращение…

После этой песни аплодисменты грянули с новой силой. Клавдия Ивановна поклонилась и на этот раз окончательно ушла со сцены. Оркестр ещё продолжил играть, но народ начал понемногу расходиться.

Отличительной чертой расходящейся публики был какой-то свет, появившийся на лицах. Нет, не снаружи — свет шел изнутри…

— Как вам понравилось? — спросил я у Юлии.

— Песни очень хорошие. И мороженое вкусное. Сколько мы вам должны? — поинтересовалась она в ответ.

— Всё-таки мы настаиваем на том, что это было угощением, — помотал я головой.

— Ну нет, — ответила Ирина. — Мы так не можем…

— Тогда давайте договоримся? — предложил Михаил. — В этот раз мы вас угощаем, а в другой раз вы нас?

Лихо он разрулил. И обязанными девчонок сделал, и намек на будущую встречу сотворил! Двух зайцев одним выстрелом?

— Ну, хорошо, — ответила Ирина. — Тогда договоримся так…

— А мы собираемся ещё раз встречаться с этими молодыми людьми? — удивленно подняла бровь Юлия.

Вот же егоза. Ещё ведь удивляется так натурально! А ведь по самой видно, как ей приятно пройтись чуть ли не под ручку с молодым обаятельным курсантом!

— А почему бы и нет? Если вы оставите нам номер телефона, то мы обязательно созвонимся и договоримся о новой встрече, — улыбнулся я в ответ.

— Телефона у меня нет, — развела руками Ирина. — Но вот у Юли…

Юля недолго крутила носом. Пусть она и пыталась показаться вовсе незаинтересованной в дальнейших встречах, но… Всё-таки записала номер и вырвала листочек из записной книжки.

Да, пусть экспериментальный образец мобильного телефона ЛК-1 был создан в СССР в 1957-ом году, но не у всех ещё были и обычные стационарные. Поэтому ничего удивительного, что у Юлии телефон был, а у Ирины не было.

— Эй, курсанты! — послышался голос того «майора», с которым мы недавно столкнулись. — Так мы ещё не договорили. Вы куда ушли-то?

Сейчас «майор» выглядел куда более пьяным, чем в первый раз. Похоже, что часовые посиделки не прошли даром. Один из их компании уже мирно притулился на лавочке и посвистывал носом. Зато двое других были рады неожиданному развлечению.

— Вы их знаете? — спросила Юлия.

— Приходилось встречаться, — вздохнул я. — Не могут некоторые отдохнуть без того, чтобы их отдых не коснулся других.

— Так чо, курсанты? Не… ик… Не надумали ещё отдать честь старшему по званию? — пьяно улыбнулся «майор».

— Отстаньте от нас, а то мы сейчас милицию позовём, — сурово проговорила Юлия, а я легким движением руки задвинул её за спину.

— О, девушки! — дурашливо развел руками мужчина. — А мы сразу такую красоту и не заметили. Да, ребята?

— Да ну, Иваныч, как же такую красотень-то не заметить? Их издалека было видать, — ухмыльнулся один из дружков.

— Девчата, а может вы нам составите компанию, пока курсанты… это… сгоняют за пивком? — сощурился Иваныч. — Мы не обидим… Мы… это… компанейские!

Я сделал шаг вперёд. Уже прикинул, как влепить в челюсть одному, сделать подсечку другому и с разворота зарядить в грудину третьему, когда Мишкина рука легла мне на плечо:

— Подожди, Семён!

Глава 19

— Подожди, Семён!

В голосе Михаила послышались отголоски той стали, которая звучала в голосе отца гораздо позже.

Я помнил этот металл. Его самое большое проявление в отношении меня прозвучало в пятом классе. Тогда мы с ребятами разыгрались на улице. Играли в «сифу» — своеобразные догонялки, скрещенные с вышибалами. То есть, если попадут резиновым мячиком в любое место, то ты становишься «сифой» и теперь вынужден бегать за хохочущими друзьями. Если же не попал ни в кого, то весь урок, до следующей перемены, ты «сифа».

И вот как-то мы играли на улице, и я нечаянно попал не в бегущего друга, а в стекло медицинского кабинета, который располагался на первом этаже. Боясь, что нам попадет, мы решили молчать и не сознаваться. Нас вызвали перед строгое лицо завуча, но мы стояли только опустив голову. Мы молчали и не сознавались. Никому не хотелось прослыть ябедой.

Но девчонки… Девчонки — это всегда особый случай. Им плевать на то, кем их считают мальчишки. Поэтому меня сдали…

В школу вызвали отца!

Я сидел на деревянном стуле около кабинета директора, угрюмо смотрел на колени. В голове метались разные мысли, но среди них не было ни одной спасительной. Я не мог придумать — как мне выбраться из этой ситуации!

Секретарь щелкала на машинке, забивая очередной приказ, а я всё сидел и ждал…

И вот пришел отец. Он взглянул на меня, потом на секретаря:

— Добрый день! Моя фамилия Ерин. Галина Юрьевна вызывала к себе по поводу разбитого окна.

— Да-да, конечно, Галина Юрьевна вас ожидает, — сказала секретарь, показывая на обитую черным дерматином дверь.

Отец ещё раз взглянул на меня, а после постучался в дверь и вошел в кабинет директора. После десяти минут, которые показались мне вечностью, он вышел из кабинета и обратился к секретарю:

— До свидания.

— Всего доброго, — улыбнулась та в ответ.

— Пойдем, — коротко сказал отец мне.

Я поплелся за ним. Мы вышли на улицу и пошли в сторону дома. Отец молчал. У меня в голове всё также метались мысли — что ему сказала Галина Юрьевна? Какое наказание меня ожидает?

Уже недалеко от дома отец остановился так резко, что я едва не воткнулся носом ему в спину. Он повернулся и голосом, полным звенящего металла, произнес:

— Знаешь, Семён, как мне сейчас стыдно?

— За что, папа? Ведь это же я разбил стекло, — произнес тогда я, хлюпая носом. — Мне должно быть стыдно.

— Мне стыдно оттого, что ты не набрался мужества признать свою оплошность! Ты совершил дурной поступок, не со зла, но совершил. Однако, не признался в том, что это сделал ты! — проговорил отец. — Ты трусливо ждал — вдруг пронесёт? Вдруг виновным назначат другого? Это подло и низко, Семён. Вот за это мне и стыдно. Цена разбитого стекла не сравнится с поколебавшимся доверием, сын. Могу ли я теперь тебе доверять? Можно ли тебя брать с собой в разведку?

Произнесенные слова звенели ударами молотка по шляпкам гвоздя, забиваемым в мою совесть. На мои извинения и просьбы о прощении отец только вздохнул и отвернулся.

Этот урок я запомнил навсегда. Если бы тогда он меня ударил или обругал, то было бы не так горько.

Вот и сейчас в двух словах: «Подожди, Семён!» прозвучал тот самый знакомый металл.

Я взглянул на Михаила. Он был бледен, лицо чуть заострилось. И вместе с тем, в нем чувствовалась какая-то сила, идущая изнутри. Как будто песни Шульженко зарядили его смелостью и сейчас эта смелость начала литься через край.

А может сыграло то, что рядом с нами были девушки, которых требовалось защитить?

Даже «майор» ощутил перемену в стоящем перед ним курсанте и дернул головой, как будто удивляясь. Но всё-таки он предпринял ещё одну попытку надавить:

— Так что, курсанты, сгоняете для старшего по званию за пивком? Или мне обратиться к вашему начальству, чтобы вас научили уму-разуму? Или самому научить? Знаете такую игру «упал-отжался»? Так может…

— Достаточно, — оборвал его Михаил. — Товарищ майор, придите в себя!

Его голос в очередной раз лязгнул металлом танковой гусеницы.

— Чего? — опешил мужчина. — Ты чего, курсант?

— Иваныч, он вроде как тебя не уважает, — вмешался один из собутыльников.

— Остынь, — сказал «майор». — Ты что хочешь сказать, курсант?

— А то и хочу! Я слишком молод, чтобы давать вам советы или указания, но я такой же гражданин, как и вы. Поэтому я говорю вам — придите в себя, товарищ майор! Вы позорите заслуженное воинское звание своим видом и своим поведением! Офицер не должен так себя вести! А вы в первую очередь офицер, а уже потом всё остальное!

— Чо-о-о? — протянул собутыльник, но майор осадил его растопыренной ладонью.

Его лицо покраснело, как будто налилось кровью, и вот-вот она должна брызнуть из пор:

— Продолжай, курсант!

— Место в парке предназначено для отдыха после трудовой недели! Вы же своим видом раздражаете тех, кого в своё время клялись защищать! Вы прекрасно знаете это и в то же время старательно топите в алкоголе важное знание! В вас сейчас говорит не майор в отставке, а человек в отставке, который предоставил своё тело во власть алкоголя! Поэтому я повторю ещё раз — придите в себя, товарищ майор. Вы ещё не старый, чтобы себя хоронить! У вас половина жизни впереди, так проведите её достойно!

Мужчина стоял перед нами, его кулаки сжимались и разжимались. Грудь бурно вздымалась от затрудненного дыхания. Глаза налились кровью.

— Ты прав, курсант, ой как ты прав, — тихо проговорил мужчина.

— Да чего он прав-то, Иваныч? — дернулся было собутыльник. — Он тебе же это… в уши ссыт! Моралист хренов.

— Заткнись, — процедил мужчина. — Заткнись и не выступай.

— Да ты чего, Иваныч? Мы же завсегда с уважением! Мы же завсегда тебя поддержим! — поддакнул второй.

Майор опустил голову вниз, его плечи поникли:

— Вот именно… всегда поддержите… стакан. Присосались ко мне, пиявки гребаные и сосете… А я уже вещи начал из дома вытаскивать… Ради вашего уважения… Ради вашего гадского уважения… А сдохну я завтра и что? Нового майора найдете? Снова присядете на уши и начнете доить? Курсант, ты это… Ты молодец! Извините меня, ребята!

Он протянул руку Михаилу, а тот её пожал. Майор кивнул в ответ и протянул руку мне. Я пожал в ответ. Несмотря на возраст у Кирилла Иваныча оказалось крепкое рукопожатие. После этого он отдал нам честь, приложив руку к козырьку потрепанной кепки. Мы вместе с Михаилом вскинули руки в ответ.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил майор.

— Иваныч, да ты чо-о-о? — протянул один из собутыльников. — Тут тебе этот философ доморощенный пургу прогнал, и ты нас, своих друзей, через коленку бросишь?

— Я с вами как зверь стал… — проговорил майор. — А мне ведь… Да пошли вы!

Он неожиданно развернулся и отвесил звучную плюху правому собутыльнику. От неожиданности тот навернулся на спину и остался лежать, придерживая щеку и поскуливая. Второй попытался было убежать, но его настиг праведный пендель, отвешенный майором. Оба собутыльника ретировались к лавочке и забежали за неё. Четвертый человек из компании так и не проснулся.

— Чтобы я вас больше никогда не видел! — сплюнул в сердцах майор и пошел прочь из парка.

Иваныч уже не покачивался. Он шел походкой уверенного в себе человека. Через десять метров достал из кармана распечатанную пачку «Беломорканала», обернулся на нас, подмигнул и выбросил папиросы в стоящую неподалеку урну. Больше он не оборачивался.

— Ну ты да-а-ал, — присвистнул я, обращаясь к Мишке.

— Это было здорово, Миша, — проговорила Ирина. — Так здорово…

— Ну да, Макар сразу бы полез в драку, а вы… — покачала головой Юлия.

— А мы не только кулаками, мы ещё и словом можем, — улыбнулся Михаил.

Надо ли говорить, что когда мы расставались, то Мишка и Ирина чуть дольше положенного задержали руки в рукопожатии?

Глава 20

В воскресное утро я проснулся от легкого шевеления. Это было вовсе не проход полусонного «зассанца» в туалет. Меня разбудило чувство опасности. Такое звериное чувство просыпается, когда стараешься выжить. Так, неторопливо едущая машина может наехать колесом на спящую собаку, а она выпрыгнет в последнюю секунду из-под черной каучуковой смерти.

Вот и сейчас я проснулся и прислушался. Возле меня творилось что-то такое, что выходило за рамки обычного воскресного утра. Я не подал вида, что проснулся. Дыхание продолжало быть таким же равномерным, вот только чуть разомкнул ресницы, чтобы оценить уровень опасности.

Хм… Мда… Не думал, что так рано начнут разыгрывать!

Вроде бы ещё присягу не приняли, в нарядах не побывали, а уже начинается…

Возле моей кровати собрались четверо парней. Судя по перемещениям и скупым движениям, мне была уготована участь быть разыгранным старым дедовским способом под названием «Потолок падает!» Суть розыгрыша проста, как пять копеек: четыре человека берутся за концы простыни, натягивают её так, чтобы получилась ровная поверхность. Пятый человек будит спящего и, когда тот открывает сонные глазки, на него опускается натянутая простынь с диким криком: «Потолок падает!!!»

Ещё не проснувшийся человек паникует, взбрыкивает, орет и производит иные забавные телодвижения. И вот сейчас ребята захотели сделать этот розыгрыш со мной…

Ну что же, посмотрим, кто ещё кого разыграет…

Вот все приготовления сделаны. Вот ко мне тянется рука. Вот уже трясут за плечо и раздается дикий крик в ухо:

— Сенька, атас! Потолок падает!!!

На меня опускается «потолок». Я тут же вскакиваю, путаюсь в простыне и падаю. После этого затихаю под шумный гогот. А веселятся все вокруг. Похоже, что разбудили всю спальню ради такого розыгрыша.

Ну что же, посмотрим, кто будет смеяться последним…

— Потолок рухнул и Сеньку придавило! — послышался веселый голос Лёхи. — Давайте же поможем выбраться другу из-под обломков!

Простыню начали разворачивать, а в это время я набрал в грудь воздуха и затаился.

— Да он снова уснул. Вот же нервы железные, — хмыкнул кто-то.

Меня пнули по ноге.

— Эй, курсант, подъём!

— Слышь, Лёх, похоже, что он без сознания, — раздался голос Мишки. — Вы чего натворили-то?

— А чего мы сделали? Мы просто пошутить решили, — ответил Лёха. — Да он, небось, придуривается?

Мне приложили палец к яремной вене. Что-то холодное тронуло губы.

— Пульс слабый, — сказал Мишка. — И дыхания нет! Срочно в медсанчасть!

— Надо первую помощь… — неуверенно произнес Лёха.

— Хватит, уже оказал помощь! — рявкнул Мишка. — Давайте дружно поднимем и отнесём… Ну, взяли! Бегом! Расступись!

Меня перекатили на простыню и в этих импровизированных носилках потащили к выходу. В бок впился угол табурета и я едва не вскрикнул от резкой боли. Услышал голос дневального:

— Что это с ним?

— Ушибся! — отозвался Мишка. — Отстань…

А к этому времени мне уже надоело изображать умирающего и к тому же воздух в легких начал заканчиваться. Я резко сел на простыне, быстро выдохнул, вдохнул и рявкнул что было мочи:

— Шлёп вашей маме по телеграмме!!!

От неожиданности меня выронили! Моё тело оказалось в невесомости. Всего на миг. А потом оно устремилось у ядру Земли, но не смогло пройти дальше плитки пола. Пятая точка вспыхнула болью.

— Вот же черти! — выругался я. — Ни разыграть, ни донести нормально не можете! А ну, тащите меня обратно!

— Сам дойдёшь! — буркнул Михаил.

— Дойти-то дойду, но если вы дотащите, то будет веселее, — ухмыльнулся я в ответ. — Вроде как чудесное воскрешение!

— Бога нет, — тут же ответил Лёха. — Так что нечего нам тут толкать опиум для народа!

Я едва не усмехнулся. В жарком бою порой только к нему, отцу небесному и обращаешься, потому что больше не к кому. Потому что либо отведет шальную пулю, либо не поправит траекторию.

— А я не и за Бога говорю. Вы меня воскресили, отчего я стал веселым и жизнерадостным. Либо тащите в медсанчасть, всё-таки я лицо, пострадавшее от дурацкой шутки.

— Шантажист, — буркнул Лёха, а потом расплылся в улыбке. — А всё-таки ты здорово нас напугал, чертяка носатый!

— Учитесь, пока я жив, — хмыкнул я в ответ.

Воскресный день шел по своему распорядку. Умывание, завтрак, потом расслабленная тренировка до обеда. Расслабленная по сравнению с другими днями.

На обеде Лёха распространялся от десяти девушках, с которыми ему удалось познакомиться. Мы подначивали — только десять? Может быть их было хотя бы около полусотни?

Серёга ухмыльнулся:

— Ладно, не полсотни, но и не десять. Зато их было четыре! Вот! А это вам не хухры-мухры! Сами-то чем занимались?

— Мы музыку слушали, — пожал я плечами. — Ну и с двумя девушками познакомились.

— Да ладно? — хмыкнул Лёха. — Вы? И с девушками?

— Ну да, — кивнул Мишка. — Мы и с девушками. Чего тут удивительного?

— Да нет, ничего, просто вы такими тихонями в школе были, а тут… — покачал Лёха головой.

— Жизнь течёт, жизнь меняется, Лёшка, — ухмыльнулся я в ответ. — И мы меняемся вместе с ней. В этой безграничной вечности нет ничего статичного…

— Философ, — фыркнул Лёха.

— Не, не философ. Просто практичный человек.

Он хмыкнул в ответ и покачал головой. Углубился в бикус.

Не знаю, кому в голову пришел этот рецепт из вареной капусты с небольшими вкраплениями картофеля, но многие мои знакомые мечтали о том, чтобы создатель питался этой массой до конца своих дней. Чтобы запихивать создателю ложку за ложкой и не давать упасть даже маленькому кусочку этого дерьмового варева.

Вечером, пока все смотрели «Белое солнце пустыни» по принесенному капитану телевизору, я отлучился по нужде. Так как этот фильм видел не раз и мог по памяти процитировать каждую реплику, то не очень переживал за то, что пропущу какой-то момент.

Сделав свои дела, решил пройтись — размять ноги.

Проходя мимо кабинета капитана, я услышал знакомый голос. Зинчуков о чем-то разговаривал с капитаном Драчуком и этот разговор явно был не из приятных.

— Знаешь, порой мне кажется, что торфяники не сами собой загорелись. Ну не может такая мощная огневая атака возникнуть сама по себе. Мне кажется, что это диверсии. Воспользовались засухой и давай уничтожать посевы и леса, — говорил Зинчуков.

Я невольно остановился возле щита с информацией о том, как нужно действовать во время пожара. Сделал вид, что изучаю, а сам превратился в слух.

— Ты слишком мнительный, товарищ майор. Не стоит исключать и природный фактор. Вон какая жара на улице.

— Так и раньше была жара, но так сильно не полыхало. А сейчас…

— И с чьей же стороны эти диверсии?

— А ты как будто не знаешь? Пусть у нас сейчас и нормализовываются отношения, но… Я всё равно считаю, что нам с США не по пути. Они же как гиены кружатся вокруг нас, да так и норовят укусить. Подзадоривают на разрыв другие страны… Ты слышал, что на Олимпиаде случилось?

— Что там могло случиться? Вроде бы немцы к нам сейчас дружелюбно настроены.

— Антисоветские провокации. Да сынок Бандеры сорвал с флагштока советский флаг и сжег его прилюдно. А рядом пританцовывали его прихлебатели. Не всю пакость вытравили во время войны. Есть ещё нацистские твари, которые ненавидят нас лютой ненавистью. Вот и посевы с лесами жгут подобные выродки… А огонь всё ближе и ближе к Москве. Драчук, нам нужна помощь. Выручай…

В это время раздались шаги по коридору и, чтобы не быть застигнутым на месте подслушивания, я двинулся дальше. Вернулся к просмотру фильма тогда, когда товарищ Сухов спросил Саида: «Ты как здесь оказался?» И услышал ответ: «Стреляли…»

Я тихо сел на своё место и уставился в экран. Если майору нужна помощь, то почему бы её не предоставить? Конечно, я не в полной мере понимал, что именно ему нужно, но определенные наметки были. Осталось только предложить помощь так ненавязчиво, чтобы никто не понял, что я подслушивал разговоры.

Глава 21

В понедельник утром все курсы собрали в актовом зале. Огромный зал поблескивал пуговицами, мелькали полосы погон, стучали каблуки сапог. Слышались негромкие переговоры.

— Смирно! — рявкнул громкий голос генерал-лейтенанта Иванцова, заместителя начальника академии по военно-политической работе.

Сотни человеческих тел вскочили в едином порыве и вытянулись в струнку. На постамент взошел сам Сергей Павлович Иванцов. Он являлся кандидатом военных наук. Был сухопар, прям, как жердь, и суров лицом.

Его четкий, как на параде, шаг совпал с биением множества сердец. Курсанты следили за его передвижением. Иванцов вышел на центр и обвел взглядом собравшихся курсантов и офицеров.

— Здравствуйте, товарищи! — громко бухнул он.

Небольшая пауза на набор воздуха в легкие, а потом я вместе со всеми рявкнул:

— Здравия желаем!

— Товарищи курсанты, я хотел бы сказать, что рад всех видеть, рад наблюдать новые лица, но… Сейчас не то время, чтобы радоваться. Вы сами можете видеть, что творится на улице. Природное бедствие напало на большую часть территории Советского Союза. Пожарные и добровольцы уже не справляются, им нужна помощь… С предприятий, заводов и фабрик люди отправляются на борьбу со стихией. Но нам не хватает рук… Нам нужна помощь, поэтому я обращаюсь к вам, товарищи курсанты! Обращаюсь к вашей сознательности. В борьбе со стихией нужны добровольцы! Вы не будете брошены в гущу борьбы, нам нужны рабочие руки, которые будут действовать в тылу. От вашей помощи зависят человеческие жизни. Поэтому все, кто желает помочь в борьбе с огненной бедой, обратитесь к вашим взводным. У меня всё, товарищи. До свидания!

— До свидания! — ухнул зал.

После этого Иванцов развернулся и тем же четким шагом покинул постамент.

Вот в чем заключалась помощь майору? В борьбе с пожарами? А может меня сюда именно за этим и закинуло? Чтобы я помог с пожарами? Чтобы уберег отца от огня?

Курсанты начали покидать актовый зал, переговариваясь между собой. Мы тоже влились в неторопливо текущую реку. В голове также неторопливо текли мысли.

— Я пойду, — сказал Мишка. — Пойду и запишусь в добровольцы.

Ну? Что я говорил?

— Миш, зачем тебе это нужно? — нахмурился Лёха. — А если ты сгоришь?

— Не сгорю, — буркнул Мишка. — Сам же слышал — нужны руки в тылу. Нас не допустят до пожара.

— Ох, не знаю, — покачал головой Серёга. — Что-то страшновато.

— А что страшного? Помогать тушить пожары? — хмыкнул я в ответ. — Вообще-то хорошее дело. Если с нашей помощью спасут чью-то жизнь, то почему бы и нет?

— Да какое это дело? Ведь и мы можем потерять жизни. Вон, как тот тракторист… Мерзлов. Чего-то не хочется вот также вот… — поежился Лёха.

Надо сказать, что я уже слышал историю про то, как тракторист по имени Анатолий получил несовместимые с жизнью ожоги, когда пытался спасти загоревшийся трактор. Это была его вторая жатва — после того, как он окончил училище механизации и освоил профессию тракториста. Анатолий работал на своем стареньком тракторе, подбирал солому. От случайной искры солома вспыхнула. Сражаясь с огнем, пытаясь спасти трактор, он и обгорел. Тринадцать суток пытался выжить, но организм всё-таки сдался.

— Мерзлов? — нахмурился Мишка. — А ведь он почти одного с нами возраста. Лёх… Если тот парень не испугался, то чего же нам бояться?

— Симонов сказал по его поводу: «Стойкие люди — это не те, у которых не дрогнет голос и не упадет слеза. Стойкие люди — это те, которые сами не дрогнут в трудную минуту жизни, которые сами не упадут на колени перед бедой», — процитировал я на память газетный очерк в «Комсомольской правде».

— Да, Сень, — кивнул серьезно Мишка. — Вот и я хочу стать стойким.

— Ты кому-то что-то хочешь доказать? — спросил Лёха.

— В первую очередь самому себе, — ответил Мишка. — Хочу доказать, что я чего-то стою, а не просто хожу по Земле и удобряю её.

— Но у нас в газетах почти ничего не пишут о пожарах. Может, они не настолько большие, чтобы акцентировать на них внимание? — спросил Серёга. — Может, они местячковые?

— Они большие, — ответил я негромко. — Просто не рассказывают о них. Не хотят пугать людей, а в итоге… В итоге люди боятся ещё больше, ведь если не рассказывают официальные лица, то в ход идет сарафанное радио. А там такие порой перегибы…

— Да уж, сарафанное радио иногда хуже вражеской пропаганды, — кивнул Серёга.

— Это да… Если власть не освещает ситуацию в полной мере, то люди в поисках информации обращаются к другим источникам. А другие источники редко бывают дружелюбными и предоставляют информацию, которая вовсе не соответствует действительности, — вздохнул я, вспоминая своё время.

Мы остановились неподалеку от кабинета капитана. Переглянулись.

— Так что, кто со мной? — спросил Мишка.

— Я с тобой, — тут же ответил я. — Мы же как мушкетеры — один за всех и все за одного.

Последней фразой я закинул удочку в сторону колеблющихся Лёхи и Серёги. Вроде как сыграл на их совести.

— Ну вы и засранцы, — покачал головой Лёха. — Вот ведь тянете за собой из огня да в полымя.

— Мы не тянем, — ответил я. — Только говорим то, что есть. Если мы можем принести пользу людям, то почему бы этого не сделать сейчас, пока молоды? Когда будем старыми, то кто-нибудь сделает то же самое для нас.

— Ага-ага, мы сделаем доброе дело сейчас, а оно вернется к нам потом, — хмыкнул Серёга.

— Ну да, как в мультике: «Делай добро и бросай его в воду!», — ухмыльнулся я.

— В каком мультике? — нахмурился Лёха. — Что-то я таких расточительных мультфильмов не помню. Это прямо какая-то растрата коммунистической собственности.

Я попытался вспомнить в каком году был мультик «Ух ты, говорящая рыба!», но так и не смог, поэтому махнул рукой:

— А может и не в мультике. Может и приснилось.

— Эх ты, Сеня, Сеня, — покачал головой Лёха. — Мне вот девушки снятся, а тебе мультики…

Серёга заржал, Мишка тоже улыбнулся. Я тоже рассмеялся и хлопнул его по плечу:

— Ну так что?

— Идем, но если нас пошлют на три буквы, а не на пожар, то я не виноват, — покачал Лёха головой.

Я постучался в кабинет капитана и услышал:

— Войдите!

Открыв дверь, я произнес:

— Товарищ капитан, разрешите войти?

— Входите, товарищ курсант, — ответил капитан, не отрываясь от заполнения какого-то бланка.

Мы с ребятами прошли в кабинет. Они посмотрели на меня, вроде как я начал говорить, так должен и продолжить.

— Товарищ капитан, мы хотим отправиться на помощь в пожаротушении, — отрапортовал я за всех.

Капитан оторвался от записей, взглянул хмуро на нас и буркнул:

— Товарищи курсанты, закройте дверь с другой стороны и не приставайте с глупостями!

— Товарищ капитан, — ответил ему Михаил. — Это вовсе никакие не глупости, мы хотим быть полезными. Мы можем подтаскивать трубы или лопатами махать. В Омске мы уже участвовали в пожаротушении, так что опыт имеем. Даже грамоты дома остались…

— Вы даже присягу не приняли, какое из вас подкрепление, пацаны? — совершенно не казенным голосом спросил капитан Драчук. — Только ваших смертей ещё не хватало для хорошего дня…

— Товарищ капитан, разрешите поинтересоваться — что-то случилось? — спросил я. — Что-то из ряда вон выходящее?

— Да сейчас много чего из ряда вон выходит. Самолет Ил-18 сегодня упал под Магнитогорском, — вздохнул капитан. — И ведь всё нормально было, а поди же ты… Будут разбираться — что там случилось.

Мне почему-то на ум пришел тот рисунок, какой я видел в поезде на газете «Советская культура». Самолет и крестик на правом крыле. Может, просто совпадение…

— Товарищ капитан, мы хотим помочь. Хотя бы на пару дней, до присяги, а? — спросил я.

— Дурачки, ну куда вы лезете? И без вас команду сформируют, — покачал головой Драчук. — Из ребят поопытнее.

— Мы хотим принести пользу своей Родине, — стоял на своём Михаил. — Мы же за тем и пошли служить…

Капитан ещё раз посмотрел на нас, потом покачал головой:

— Я спрошу товарища Иванцова, но если за вас попадет, то из нарядов не вылезете!

— Так точно! — дружно козырнули мы.

Глава 22

После обеда чуть больше полусотни курсантов выстроились перед академией. Проходящие мимо люди с любопытством поглядывали на ребят, одетых в полевую форму. Так как мы ехали заниматься грязными работами, то и выдали нам по комплекту застиранных, но вполне ещё пригодных к носке.

Вместо кителей были гимнастерки, которые заменили в конце шестидесятых. Насколько мне помнится, это было сделано в связи с угрозой ядерной войны. Так как снимать радиоактивную гимнастерку через голову считалось опасным для здоровья, то ее рекомендовалось разрывать, приводя ее в негодность, что было неоправданной растратой имущества. Китель можно было расстегнуть и снять без потерь. Правда, это была всего лишь одна из версий…

Нашу четверку всё-таки допустили до помощи, но капитан строго-настрого запретил соваться дальше рабочих, а не пожарников. Если мы только получим хотя бы ожог, то лучше сразу писать на отчисление. Мы хором отдали честь и рявкнули: «Так точно!»

И вот теперь стоим в гуще других курсантов и наблюдаем за тем, как приближаются два «ЛАЗа» похожих на цирковых бегемотов. Почему на цирковых? Потому что веселая красно-белая расцветка и буква «Л» на бампере выбивалась из разряда серовато-зеленоватых проезжающих мимо машин.

— Курсанты, по автобусам!!! — зычно скомандовал капитан Драчук, отправленный вместе с нами на помощь пожарным.

Мы потянулись в пропахшее соляркой и маслом нутро «циркового бегемота». Суровый водитель лет сорока только хмуро взглянул на нас. Ему явно не улыбалось переться в сторону огня и дыма, но приказ есть приказ.

Так как мы были самыми младшими, то нас засунули назад. Возмущаться и лезть вперед не годилось — нас бы тогда просто выпнули из автобуса, да ещё и наказали бы за задержку. Поэтому мы уселись позади и уставились в окна.

— Эх, сидел бы сейчас на занятиях или болтался бы кишкой на перекладине, — задумчиво проговорил Лёха. — А то едем сейчас не знаю куда…

На его ворчание никто не обратил внимания. Всё-таки интересно было посмотреть на Москву, пусть даже и под дымкой смога. Серые здания, украшенные лепниной и кирпичные строения, украшенные различными вывесками с лозунгами о том, что коммунизм — дорога к светлому будущему.

Я слегка усмехнулся. Всё-таки в СССР знали о правильной пропаганде, оттого и внедряли при помощи слов мысли о том, что труд — это благое дело. Не бизнес, а именно труд. Именно труд сделал из обезьяны человека, именно труд и развивает человека дальше.

— А потом бы лег и отдохнул, помечтал бы о доме, о том, как обниму родителей и поглажу Шарика, — всё также нудел Лёха.

— Если хочешь, я сейчас попрошу остановить автобус, и мы совершим торжественный вынос тела юного курсанта Алексея Забинина. После непродолжительной процедуры предадим тело асфальту и ещё вдогонку надаем пендалей, чтобы лучше летело до казармы, — ласково предложил я.

— Чего ты сразу? — нахмурился Лёха.

— А ты чего? У тебя был шанс отказаться, но ты им не воспользовался. Так чего теперь нудеть?

— Я и не нудю… Нуду… В общем, и не думал нудеть, просто говорю мысли вслух.

— Тогда лучше свои мысли прибереги для себя. Не стоит их высказывать.

— Хм? Почему это? Сам спровоцировал на подвиг, а теперь ещё и рот затыкаешь? — покачал головой Лёха.

— Почему? — хмыкнул я в ответ. — Это интересный вопрос…

В своё время отец мне преподнес один из важнейших уроков. После внедрения в жизнь его урока мои бойцы стали относиться ко мне гораздо лучше. Они почувствовали мою уверенность, мою твердость, а заражаясь ею, сами стали выполнять задачу на порядок эффективнее.

— Мы с вами будущие командиры, — проговорил я после небольшой паузы. — А командир никогда не должен показывать слабость или неуверенность. Пусть он хоть обсирается от напряжения, но солдат должен думать, что это начальник делает от лютой ненависти к врагу. Никогда и ни за что нельзя демонстрировать упаднические настроения. Если только солдаты почувствуют, что командир колеблется, то это уже на пятьдесят процентов меньше вероятности победы. Мы танки, и мы будем двигаться до конца. По-другому мы не должны себя вести…

— А ты мудр не по годам, товарищ первокурсник, — обернулся ко мне капитан, сидевший чуть впереди. — Где-то прочитал или услышал?

— Додумался, товарищ капитан, — ответил я. — Долго размышлял о психологии, вот и вывел формулу поведения командира.

— Совершенно правильно додумался, — кивнул капитан. — А вы мотайте на ус, ребята. Думайте, соображайте, развивайте мышление. Оно вам в будущем пригодится. Ведь командир это тот, кто способен преодолеть внутренний страх, вселить уверенность в других. Ваш друг прав — выигрыш в сражениях напрямую зависит от того, кто ими управляет. Как раз именно от командиров ждут первых шагов, которые должны вдохновить солдат, поднять их в атаку.

Он ненадолго замолчал, а потом вздохнул и продолжил:

— Стоит помнить, что выход из затруднительных ситуаций есть всегда, если не опускать руки, смотреть страху в глаза и идти вперед до победного конца. Таким образом, командир — это тот, кто мелкими потерями, используя опыт и стратегию, может привести войско к победе, тот, кто является для своих солдат ярким примером мужества и воинской чести. Тот, кто не боится брать на себя ответственность за жизнь других и оберегать эти жизни всевозможными способами. Всё понятно?

— Так точно! — кивнули мы.

— Тогда прекратить упаднические настроения! Поныть мы успеем после, если вдруг прихотнется. Сейчас же надо сосредоточиться на реализации поставленной задачи.

После этих слов капитан отвернулся, а мы замолчали. Разговаривать особо ни о чем не хотелось. Мы ехали, каждый думал о своём, а я как мог любовался картинами Москвы из прошлого. Той самой, которую показывали в основном солнечным днём, когда солнышко ласкало фасады и балкончики.

Вскоре Москва кончилась и потянулись леса, поля и небольшие деревеньки. Качка и жара разморила после обеда. Мои друзья, как истинные курсанты, уснули сразу же, как только удалось более-менее удобно примостить тяжелые головы. Я тоже успел задремать, когда автобус неожиданно остановился.

Капитан пробрался вперед и крикнул весело наружу:

— Иван Михайлович, принимай пополнение! В поселок Радовицкий прибыли такие ухари, что мигом всё потушат! Могут даже по-пионерски!

Я быстро огляделся. Мы находились по всей видимости в каком-то поселке. Тут как раз было очень и очень дымно. Дым как будто жил своей жизнью или пародировал туман. От него першило в горле, в глазах понемногу начинало слезиться.

Внутрь автобуса заглянула плешивая голова крепкого мужика лет пятидесяти. Он хмуро осмотрел нас и потом прохрипел:

— Ну и на х… мне эти «пионеры» сдались? Тут у нас не кружок для рисования! Тут скопытиться можно, как два пальца обоссать.

— Товарищ директор, мы тут не в бирюльки приехали играть, а помогать. Если лишние руки не нужны, так мы поедем в другое место! — отчеканил капитан Драчук. — А начальству доложим, что вы отказались от помощи!

— Ладно, езжайте с Ковылем, он покажет, что к чему, — махнул рукой мужик.

Внутрь автобуса почти сразу же заскочил щуплый мужчина в замасленном картузе. Он пожал руку капитану и сразу же обратился к водителю автобуса:

— Слышь, друг, вон тудысь езжай. Тама не сильно полыхает, но всё равно помощь надобна. Как раз по плечу вашему молодняку.

Водитель угрюмо кивнул и повел автобус туда, куда ему показал Ковыль. Дым стал гуще. Где-то вдалеке щелкало и гудело, как будто работала машинка по очищению грецких орехов. Деревья стояли в белесом дыму, как будто изображали картинку из триллера. И вот-вот из тумана вынырнут кровожадные твари, готовые растерзать человека на месте.

Огонь был не менее кровожаден. И порой он перемещался гораздо быстрее киношных монстров.

Вскоре мы приехали в место, где стояли пожарные машины. Чумазые от гари лица десятков людей уставились на то, как мы выгружаемся из автобуса.

— Ну и на х… тут эти «пионеры» сдались? — послышался хриплый голос.

Я даже оглянулся — как это плешивый директор оказался тут раньше нас? Но это был вовсе не директор. К нам приближался крупный мужчина в боевой одежде пожарного.

Дорогие друзья-читатели, приношу свои извинения за вчерашний день без проды. В связи с международной обстановкой, новостями со всех сторон и тем, что едва не мобилизовали, нервы немного поистрепались. Чтобы отвлечься и перевести ум на другую волну, поискал на сайте развлекательные произведения. Мне попался цикл Алексея Калинина «Якудза из другого мира». #129494 Про попаданца, тоже в своё время служившего в армии, а потом попавшего в тело японского мальчишки. Начал читать и пропал)) То есть погрузился в цикл, в котором уже десять книг, две из которых бесплатные. Правда, там есть немного мата и эротики, но это вряд ли оттеняет общую мысль произведения — каждый получает по своим заслугам. Ну и конечно же могу порекомендовать для отвлечения от насущных проблем и поднятия настроения))

Глава 23

— Дмитрич, это пополнение, — выпрыгнул вперед Ковыль. — Ты это… принимай, показывай, куда им и чего делать!

— Чего им делать-то? Хороводы вокруг ёлочки водить и деда Мороза звать! Мне мужики нужны, а не пацанва желторотая! — рявкнул Дмитрич.

— Их Михалыч прислал. Пусть хоть сухостой рубят и подальше оттаскивают! Дмитрич, чего нам сейчас кочевряжиться-то? — развел руками Ковыль.

Следом слово взял капитан. Он козырнул и представился:

— Капитан Семен Вениаминович Драчук. Командующий вверенным подразделением. Прибыли для усиления и помощи. Ждем ваших приказаний.

— Драчук… — покачал головой Дмитрич. — Фамилия-то какая… Ладно, если прислали, то обитайте тут. Часть помогает пожарным закачиваться, часть оттаскивает подальше сухостой и очищает опашку. Пожар низовой, но ветер в любой момент может поменяться. Вперед мелкота не лезет, под ногами не мешается.

По небу плыли грязно-желтые дымовые кучи. Они черепахами наползали друг на друга и растворялись без следа, чтобы возникнуть в ином месте. В горле запершило, а в глазах защипало.

Дмитрич посмотрел на то, как мы начали чихать и кашлять, а потом покачал головой:

— Ну и на хрена же вы мне упали, цыплята!

После таких слов он обернулся и крикнул назад:

— Николавна! Тащи косынки, пока пацаны легкие не выплюнули.

На его зов из вагончика вышла дородная женщина с могучей грудью и засученными рукавами. Она взглянула на нас и всплеснула руками:

— Да куда ж таких молодых-то?

— Ты не причитай, а тащи косынки! — прикрикнул Дмитрич, а после обернулся к Драчуку. — Капитан, дели свой отряд на две части и это… постарайтесь сильно не мешаться под ногами!

Женщина вынесла целую кипу разноцветных косынок, какими женщины подвязывают волосы. Она раздала каждому по треугольному платку и громко проговорила:

— Мальчишки, подвязывайте хари как эти… из кино. Которые коров пасли, а потом поезда грабили…

— Ковбои? — спросил Лёха.

— Ага, они самые. Нижний конец заправляйте за обмундирование. Так полегше будет дышать…

Мне досталась черновато-красная косынка, на черном форе раскинулись соцветия чайных роз.

— А чего от платков ладаном пахнет? — спросил один из подвязавшихся. — С мертвой бабки сняли?

— Да типун тебе на язык, охальник! — махнула рукой Николаевна. — Это из церкви принесли, вот потому и пропахли так. Какая девка забудет дома платок, то и дают церковный, а то без покрытия головы не положено в храм божий заходить.

— Бога нет, — твердо сказал Лёха.

— Ну, нет и нет, это всё пережитки прошлого… Но косынку-то подоткни, не торопись узнать — правда его… — Николаевна показала наверх, — правда ли Его нету, или он-таки есть?

— Спасибо, гражданка, — от чистого сердца поблагодарил я.

— Спасибо! Спасибо! Благодарим! — послышались голоса опомнившихся курсантов.

— Ой, да ладно! — снова она махнула рукой. — Главное, чтобы был прок.

— Взвод, стройся! — скомандовал Драчук. — На первый-второй рассчитайсь!

После переклички первые отправились на помощь к пожарным — закачивать воду из небольшой речки неподалеку. Вторые же были направлены оттаскивать сушняк от опашки, которую периодически обновлял экскаватор. Впрочем, через полчаса было выяснено, что тридцать человек было слишком много для пожарных, поэтому осталось всего десять, а остальные двадцать пошли помогать вторым.

Уставшие пожарные уже на автомате выполняли свою работу, поглядывая на нас покрасневшими от дыма глазами. Я не выдержал и через несколько заправок попросил сам сделать забор, а водителю предложил покурить. Мужчина кивнул, мол, давай, попробуй.

Оказалось всё не так уж трудно — достаточно было запомнить определенный порядок действий. Подъехать к водоему, поставить на ручник, выжать сцепление. Затем не забыть поставить раздаточную коробку в положение «нейтраль». Потом врубить насос и пятую передачу. Плавно отпустить сцепление и можно идти к задней части машины, чтобы там продолжить работу по забору воды.

После пары промахов со сцеплением и газом, я приноровился, а после научил и ребят. Спустя пару часов пустые пожарные машины стремились попасть в наши ласковые руки. Пока мы забирали воду, пожарные успевали выпить по кружке чая, а потом снова прыгали за рулевое колесо.

Дмитрич пару раз одобрительно кивнул, глядя на наши шустрые действия. Капитан Драчук подскакивал, но водители отправили его обратно, мол, пацаны толковые попались, так что не переживай.

К одной машине подходили мужчины и женщины с пожарными ранцами за плечами. Ранцы не очень хорошие — быстро заканчивались и приходилось много ходить. Такими ранцами только картошку опрыскивать от колорадского жука, но… На пожаре все средства хороши.

Люди с ранцами тушили подлетающие искры и не давали пожару вспыхнуть на другой стороне опашки.

Когда я в две тысячи десятом руководил тушением пожаров, то у меня были похожие ранцы. Мда… Ранцевый огнетушитель и рация — вот и вся «снаряга».

Ранцевыми огнетушителями оснащались в основном лесхозы. Тут был брезентовый мешок с водой, литров 10–12, и насосом, подающим струйку воды. Конечно, с ним особенно ничего не потушишь, тем более, когда вокруг все полыхает и трещит. В моём времени ранцевые огнетушители были примерно такие же, только краше — вместо брезентового мешка пластмассовый корпус.

К стоящим машинам подъехал «МАЗ»-бетоносмеситель. Мужчина спрашивал — есть ли дорога через лес, на что ему посоветовали подождать часик-полтора. Водитель «МАЗа» пожал плечами и полез копаться за кабину.

Минут через пять со стороны поселка подъехал «Газ-66». Из кабины высунулся мужчина с погонами старшего лейтенанта и зычным голосом спросил:

— Где стоянка маршала Гречко? У меня срочное донесение!

— Вон через поле и три километра на север! — махнул рукой Ковыль, оказавшийся неподалеку. — Только это… солдатик…

Старший лейтенант тут же хлопнул дверцей и помчался по указанному направлению.

— Куда? Куда ты помчал, дурак? — понеслись ему вслед крики. — Стой, идиотина в погонах! Стой!

Но за шумом двигателя и хрустом ломающихся под колесами веток старлей уже ничего не слышал. Он мчал по указанному адресу.

— Что случилось? — подскочил я к Ковылю.

— Да что случилось! Что случилось! П…дец случился! — чуть ли не завыл тот, хватая себя за волосы.

— Дядь, да ты скажи, как есть? — тряхнул я его за плечо.

— Чего как есть? Тормозить этого полудурка надо! Он же сейчас нам тут всё к х. ям сожжет! Неделю работы коту под хвост!

— Да что не так-то?

— Нельзя на торфяники машинам с движками внутреннего сгорания! Нельзя! А у этого расп. дяя ещё и искрогасителя нет!

Я оглянулся на удаляющуюся машину. В голове крутанулось строение «Газона». Точно, ведь у него глушитель выведен под заднее колесо, вниз. Будто специально для поджога!

Старлей летел по полю, а за ним шел шлейф, сквозь который пробивались искры. Вот-вот вспыхнут костры. А там снова пожары и опять бой с огнем…

Раздумывать было некогда. На глаза попался бетоносмеситель. Водитель всё также копался в машине.

Глядя на безумные глаза людей, матерящего старлея, выбора не оставалось. Возможны жертвы, а ещё…

Ещё этот старлей был сильно похож на человека в светлой рубашке, который на Ярославском вокзале держал табличку с фамилией «Козлов»!

— Мишка, нужна твоя помощь, — дернул я за руку отца. — Поверь мне, так нужно! Просто поверь!

— Ладно, Семён, что надо делать?

— Направляй лоток и постарайся не упасть. Я поеду по следу! — крикнул я ему уже на ходу.

— Какой лоток? — не понял Мишка, но побежал следом.

Я же махнул рукой, показывая на миксер бетоносмесителя. Сам же кинулся к кабине.

Стоило мне только дернуть за ручку двери, как на меня уставились ошалевшие глаза водителя:

— Ты чего? А ну, не балуй!

Говорить и объяснять времени не было, поэтому я ударил водителя в челюсть, отправляя его в нокаут.

Глава 24

Мишка откинул лоток и бросился в кабину с другой стороны:

— Я с тобой!

Спорить было некогда, поэтому я махнул рукой, завел машину и направил её вслед за уезжавшей «шишигой». Вслед послышались крики, но кто же их будет слушать? Мишка сделал всё, что нужно и теперь бетономешалка начала крутиться в другую сторону. Из лотка на торфяное поле начал плескать бетон.

Более безумную гонку вряд ли можно представить. Гонка жизни за смертью. Если этот придурок так и будет мчаться, то он воспламенит не один километр. Из искр будут загораться костры, а дальше радостный ветер будет выступать в роли сеятеля и счастливо раскидывать искры по новой территории. Я выжимал из «МАЗа» всё, что мог. Старался ехать так, чтобы зарождающиеся островки огней прибивало бетонными плюхами.

Только веселый огонёк зарождается, чтобы со временем развиться до бушующего монстра, а ему тут же сверху по башке бетонная ладошка: «Куда, сучёныш? Не место тебе здесь! Тута тебе не рады! Утухни!»

Но все эти мысли возникли уже потом, когда лежал на курсантской кровати. А сейчас…

Руль вправо!

Руль влево!

Колеса попадают в ямы и рытвины!

Трясет так, что обед просится наружу. Мишка уже высунулся из окна и откашлял лишнее.

Кругом дымные простыни, тянущиеся со стороны горящего подлеска.

Впереди летящая «шишига», которая не отвечает ни на дикий рев «МАЗа», ни на моргание фар. Она летит по полю, а мы мчимся следом.

Как в каком-то колхозном боевике. Вот только ещё бы пересадить летёху на трактор, а меня на комбайн…

Руль вырывается из рук!

Мотор натужно ревет!

На панели черно-белая фотография какой-то девушки, которая смеется в камеру. Дочка? Жена?

На очередной кочке подкидывает так, что макушкой врезаюсь в потолок.

Во рту вкус крови. Прикусил щеку.

Под колеса кидаются почерневшие обгорелые прутья. Березки? Елки? Не разобрать…

Мишка что-то кричит вслед уезжающей машине и машет рукой. Слов не разобрать. Мотор воет так, что уши закладывает. «Газон» никак не догнать…

Летёха нас не слышит. Или не хочет слышать.

Почему-то мне кажется, что скорее всего второе!

Поле заканчивается и вскоре показываются палатки и машины. Много машин. Как пожарных, красно-белых, так и милицейских, лимонно-желтых с полосами на боках. Ещё виднеются «Скорые», похоже, что без жертв не обошлось. Или ждут, чтобы оказать срочную помощь.

«Шишига» устремляется в сторону большого скопления машин.

— Он не тормозит! — всовывается обратно в кабину Мишка. — Он не тормозит!!!

Его глаза круглые, как у совы, и красные, как будто на сварку пялился.

Не тормозит… А вот это уже плохо… Это очень плохо…

Если «Газ-66» протаранит машины, то будет взрыв. А за взрывом последуют жертвы. Много жертв. И пожар… То, что «шишига» тащила за собой, будет дополнением к общему веселью.

Я давлю педаль газа в пол, но…

Нас замечают. Какие-то люди выбегают на поле и начинают махать руками. Далекие. Мелкие. Как муравьишки.

Муравьишки, в чей муравейник скоро влетит зеленый, как жук-навозник, агрегат, несущий смерть и ярость.

— Гляди, там «Волга»! — показывает Мишка в то скопление, куда летит «шишига».

Я уже и сам вижу, что черный автомобиль выделяется среди разноцветных машин. И как раз на эту черную коробку и мчится зеленоватый бегемот.

— Да твою же мать-перемать!!! — ору я и жму что есть мочи педаль газа.

«МАЗ» словно слышит меня и… поддает газку. Я вижу, что мы приближаемся к зеленому борту машины!

Мы приближаемся!!!

Стук сердца в ушах становится сильнее рева мотора. Время как будто останавливает свой бег, давая насладиться каждой секундной.

Возможно, последней секундой…

Ещё немного!

Ещё, родной, давай! Давай же!!!

— Давай!!! — ору я на руль, как будто он может помочь в догонялках. — Давай!!!

Люди убегают с пути. «Газон» чуть притормаживает, как будто запинается и…

Я бросаю руль вправо, и бью в зеленый борт!

Раздается треск. «Газон» дергается, щепки взлетают в воздух. Бетономешалку отбрасывает влево, но я всё равно выправляю и ещё раз бью в борт.

На этот раз удачно!

От удара колесо заднее «шишиги» отваливается. Похоже, что сломана ось. Лепестками семицветика вылетают полосы рессор. Сама машина кренится на бок, уходя юзом влево.

Я тут же бью по тормозам, чтобы пропустить раненную машину и не протаранить её кабину. Трудяга «МАЗ» сперва не понимает приказа, но потом с визгом и стоном начинает тормозить.

«Шишига» пролетает перед мордой бетономешалки и уходит дальше, тормозя раненной стороной. Наша бетономешалка останавливается в нескольких метрах от стоящих машин.

Сейчас бы упасть на руль, и махнуть на всё рукой, но нельзя.

К кабине подскакивают милиционеры, пожарные:

— Да вы ох…!

— Какого х…?

— Да тут пацанва! Вы где машину сперли, босяки?

— А ну вылазь! Вылазь, я вам говорю!

Нас с Мишкой вытаскивают. Что-то орут в уши, но из-за недавнего грохота в ушах как будто ватные пробки. Я смотрю на людей, пытаюсь что-то объяснить, но меня не слушают. Нас ставят перед машиной, быстро и деловито обыскивают, а потом надевают наручники.

Приехали, девочки…

Перед тем, как нас потащили в милицейский «козлик», я оглянулся на «шишигу». В кабине никого не было, а вот дверь…

Правая дверь была открыта!

Летёха выпрыгнул на ходу и растворился в общей суматохе. Тот, за кем мы гнались, сумел улизнуть!

— Товарищ полковник! — крикнул я подтянутому мужчине, который угрюмо смотрел на то, как нас ведут по невысокой сухой траве. — Товарищ полковник! Мы гнались за лейтенантом! Он хотел протаранить «Волгу»! Товарищ полковник, время уходит, если не найдем его, то может случиться что-то плохое!

— Плохое уже случилось! — буркнул тот в ответ, но махнул милиционерам. — Семёнов, Петров, давайте их в палатку!

— Но, товарищ полковник… — начал было один из наших провожатых.

— Никаких «но»! Все на поиски водителя «газона»! — скомандовал полковник окружающим людям. — Кто был за рулём? Найти и срочно привести ко мне!

Нас же потянули в сторону от желтых «козликов» с синими крышками капотов. Потянули к палатке, стоявшей неподалеку от дороги. В брезентовой палатке стоял широкий стол со скамейками. На столе раскинуты карты областей. Некоторые области были зачеркнуты красным карандашом. На других синели иные росчерки.

Карты боевых действий против огня…

Нас посадили в углу на скамью. Наручники так и не сняли. Мишка озирался по сторонам. Похоже, что он надеялся на другой прием. Всё-таки он помогал минимизировать пожар и к тому же участвовал в погоне за нарушителем. А его в наручники…

Ну, ничего не изменилось. И в наше время сначала могут нацепить браслеты, а потом разобраться что к чему. В принципе, на месте служивых я поступил бы также.

А что? Две машины несутся по сухому полю, одна направляется к скоплению автомобилей, а вторая в это время бьет первую по заду…

Понятно, что до выяснения обстоятельств надо бы придержать водителей. Но надо бы водителей двух машин, а пока что мы сидим одни.

— Товарищ капитан, — обратился я к одному из милиционеров, которые сидели неподалеку. — Можно воды? А то в горле после такой гонки пересохло так, будто наждачку проглотил.

— И мне, — просипел Мишка. — А то пока орал — голос сорвал.

— Эх, пацанва, что же вы за руль-то прыгнули? Похулиганить захотелось? — покачал головой милиционер. — Как будто не знали, что тут сам маршал Гречко сегодня с проверкой? Ладно, Семёнов, дай пацанам воды. Им ещё голос пригодится.

— Так как раз этот старлей и спросил про маршала, а потом рванул сюда, — сказал я, глядя как названный Семёновым подошел к алюминиевому бидону, взял с него кружку и зачерпнул воды, приоткрыв крышку.

Заменитель кулера… Алюминиевый бидон…

— Выходит, что водитель «шишиги» спросил про маршала Гречко, а потом поехал к нам? — спросил капитан.

— Кто тут мою фамилию попусту треплет? — спросил строгий голос из-под приоткрывшегося полога палатки.

Глава 25

Как-то так само собой получилось, что в палатке вскочили все. Даже алюминиевый бидон с теплой водой вытянулся, стараясь показать свой тускло блеснувший бок в лучшем свете.

В палатку вошел маршал Гречко. Движения резкие, уверенные, четко выверенные. Андрей Антонович выглядел величественно, как и положено вершителям судеб. Вот если кого и брать за основу киношного предводителя, то только подобный типаж — высокий, подтянутый, строгий человек. В это время ему уже было около семидесяти, но казалось, что возраст отступает перед этим человеком. На вид не дашь больше пятидесяти.

— Вольно! — бросил Андрей Антонович и вперил взгляд пронзительных глаз в нас двоих. — Это вы гонки по торфяникам устроили?

— Так точно! — гаркнул я, а Мишка только и смог, что кивнуть.

Оно и понятно — оробел пацан. Это я на своём веку кого только не повидал, даже с министром обороны как-то ручкаться пришлось, и он мне ещё сотку остался должен. Правда, в то время он ещё был министром Российской Федерации по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий. Но с тех пор у меня осталась зарубка на память, что мне сам министр стольник торчит… Не обидно за сотку, всё-таки он человек занятой, но мог бы и из своих денег заплатить.

Как это получилось? А в тот августовский день две тысячи шестого года мой старый армейский дружок был заездом в Москве, вот и вызвонил ещё с десяток ребят нашего полка. Тех, кто смог ответить. Мы договорились встретиться. Я спецом взял небольшой отпуск из положенных дней и прилетел в первопрестольную. Там в ресторане «Шинок» на улице 1905-ого года мы и встретились.

Посидели, поговорили, вспомнили былое и прошлое. В один из небольших перерывчиков между стопок с хреновухой вышли покурить на улицу. А надо сказать, что в ту пору у «Шинка» были свои парковщики, которые забирали машину клиента и отгоняли на Краснопресненскую набережную. А рядом, у других ресторанов, были городские парковщики, которые собирали ренту с припаркованных машин.

Вот и посчастливилось министру обороны приехать на обед не на правительственной машине с флагом вместо региона, а на своей личной «БМВ». Один из городских парковщиков и припарковал на стоянке у себя… А как увидел, кто выходит, то сперва оробел, а потом возьми, да и ляпни, что парковка муниципальная, платная, так что надо бы расплатиться сперва.

Министр обороны тоже охренел, глядя на парковщика. Он даже переспросил — узнал ли тот его? Видимо привык, что всегда бесплатно и всегда перед ним трепещут:

— Вы ничего не перепутали? Вы знаете, кто я?

Надо всё-таки отдать должное муниципальному парковщику — не растерялся мужичок.

— Конечно знаю, — ответил парковщик. — Вы один из тех, кто наверху принимает и издает законы. Вот вы там сами придумали платные парковки, так что будьте любезны расплатиться.

Мы впятером стояли неподалеку. Министр обороны скользнул по нашим лицам взглядом. Всё-таки выглядели мы прилично, у некоторых даже рожи белые — засели в кабинетных бумажных залежах. Кто знает, кто мы такие? Вдруг какие журналисты — разнесем по белу свету весть о том, что министры вообще заборзели и свои указания выполнять не хотят.

— Ничего я платить не буду, — буркнул министр обороны. — Я приехал в ресторан.

— Вы приехали не на правительственной машине, а на своей личной. Если хотите, то отдайте машину парковщикам «Шинка». Они отгонят и вам не придется тратить сто рублей…

Вот как будто серпом по яйцам резанул — так перекосило лицо министра. Надо же, его попросили сэкономить на такой мелочи… Он фыркнул и полез в карман за кошельком. Увы, подобных «копеек» в кожаном бумажнике не оказалось, и он покраснел ещё больше. Ну да, привык уже получать на халяву и по ранжиру…

— Товарищ министр Российской Федерации по делам гражданской обороны, — выступил я вперед. — Разрешите рассчитаться с парковщиком? Потом в ресторане разберемся…

Министр окинул меня взглядом ещё раз. Кивнул в ответ и протянул руку:

— Спасибо, многоуважаемый товарищ. Мелочи нет, а эта… зеленая пиявка никак не отстает.

Я пожал руку, отдал парковщику сотку. Министр ещё раз благодарно кивнул и прошел в ресторан. Мы докурили, вернулись за стол. Там, слово за слово, стопку за стопкой, я и позабыл про этот случай. А когда уже начали выходить, чтобы покинуть это пафосное заведение и переместиться в местечко попроще, где можно пошуметь и посмеяться, то я вспомнил и бросил взгляд на парковку по соседству. «БМВ» уже не было на месте. Министр обороны слинял по тихой грусти…

Так что у меня вроде как особого пиетета перед начальственными звездами не осталось — такие же люди. Может, только проблем побольше. Да и то, в моё время все проблемы норовили спихнуть вниз, на помощников. А те уже отпихивали их дальше…

Но если у меня испуга перед маршалом не было, то вот Мишка даже дышать вроде как перестал. Для него Гречко был чем-то вроде спустившегося с небес архангела с огненным мечом.

Рядом с маршалом стояли трое крепких мужчин в военно-полевой форме. Похоже, что сейчас они исполняли роль охраны. Значит, наши слова дошли до нужных ушей и возле маршала появился небольшой «живой щит».

Маршал подошел к нам, взял стул и сел напротив. Он немного помолчал, а потом бросил:

— Рассказывайте!

В основном говорил я. Сухо, сжато, фактами. Андрей Антонович только иногда вставлял уточняющие вопросы. Обращался не только ко мне, но и к другу. Мишка бледнел, старался тянуться, но выдавить из себя мог только «да», «нет», «так точно».

Не прошло и пяти минут, как я выложил всю небольшую историю про нас, про «Газон» и про незнакомого лейтенанта, который бросил машину на таран. Про то, как мы бетоном забивали огненную дорожку, возникающую из-за дурака-летехи. И как потом сшибали с пути машину, чтобы она не врезалась в черную «Волгу».

— Мда… Значит, решились на более глобальные меры… — задумчиво проговорил маршал, когда я закончил.

— Простите? — вырвалось у меня.

— Да ну, не бери в голову, курсант, — отмахнулся маршал и посмотрел на вошедшего за время нашего рассказал полковника. — Товарищ Кораблев, водителя второй машины отыскали?

— Никак нет, товарищ маршал! — вытянулся полковник. — Но поиски продолжаются!

— Поставь всех на уши, но найди этого летеху. Он может переодеться, так что приказываю всем обратить внимание на тех, кто находится рядом. Мы должны его выявить. Исполнять!

— Есть! — козырнул полковник и тут же вынырнул наружу.

Через несколько секунд снаружи раздался его зычный голос, раздающий указания.

— Ну что же, если всё так, как вы описываете, молодые люди, то честь вам и хвала. А если вы просто из хулиганских побуждений решили угнать транспорт и прокатиться на нём по горящей лесополосе… — покачал головой маршал, сверля Мишку взглядом.

Похоже, что Гречко уже успел определить — кто в нашей паре слабое звено и теперь давил на это самое место.

— Никак нет, — выдавил Мишка в ответ.

— Ну раз нет… На нет и суда нет, — хлопнул Гречко себя по коленям ладонями. — А чего же ты бледный-то какой? Нервничаешь?

— Наручники давят, товарищ маршал, — через силу проговорил Мишка. — Уже пальцев не чувствую.

— Наручники? Хм… Товарищ, сними с ребят наручники. Да не смотри ты так! Чего эти два щенка сделать-то сумеют, когда рядом такие волкодавы стоят, — усмехнулся Гречко.

Тот милиционер, который недавно хотел напоить нас водой, отдал честь и через несколько секунд мы уже потирали запястья, разгоняя кровь по онемевшим рукам. За компанию наконец-то напились. И эта теплая вода показалась слаще, чем газированная вода с сиропом из автомата за три копейки.

— Ну что же, я тогда посижу в сторонке, а вот эти двое молодцов зададут вам несколько вопросов, — сказал маршал и отошел в угол палатки, где примостился на стуле.

Двое из троих плечистых мужчин в военно-полевой форме, которых я сначала принял за охрану маршала, уселись перед нами с раскрытыми планшетами в руках.

— Кадеты, отвечайте быстро и без раздумий, — проговорил правый мужчина.

— Откуда вы выехали на бетономешалке? — почти сразу же подхватил левый мужчина.

Лица бесстрастные, глаза холодные, голоса негромкие — явно не простые милиционеры. Очень и очень непростые милиционеры.

Глава 26

Последовал допрос…

Ну, другим словом я вряд ли смог бы назвать то, что происходило. Вопросы сыпались с двух сторон. Карандаши черкали на планшетах закорючки и резкие линии. Нас то и дело пронизывали испытующими взглядами.

Такие взгляды есть у волков, цепкие, неотрывные, следящие за малейшим движением. Нас с Мишкой проверяли те самые ребята, на смену которым придут детекторы лжи. И ведь проверяли так, что почти не давали время на обдумывание ответов. Чуть задержался с ответом и тут же следует следующий вопрос.

Иногда вопросы повторялись. Чуть в другой форме, измененные, но по смыслу похожие. Мишка несколько раз сбивался, путался, просил повторить. Оно и понятно — нервничал в присутствии маршала и вообще смущался подобной ситуации.

Я тоже допустил пару специальных промахов. Ну не мог один человек сбиваться, а второй шпарить по писанному. Это тоже вызвало бы подозрение. То есть погрешность должна быть. Не должно быть таких молодых людей с железными яйцами, которые только что протаранили «Газон», чуть не убили неизвестно куда подевавшегося водителя, а теперь спокойно отвечают, как будто ничего не случилось.

Мне показалось, что мы с достоинством выдержали допрос, хотя по каменным рожам допрашивающих вряд ли что можно было понять. Я не знаю, сколько бы он ещё продолжался, если бы в палатку не ввели капитана Драчука, а вместе с ним Дмитрича.

— Товарищ маршал, разрешите обратиться? — козырнул вошедший полковник.

Андрей Антонович вопросительно уставился на него:

— Разрешаю. Кто это с тобой?

— Да вот, говорят, что это их ребята приехали, — отрапортовал полковник.

Драчук зыркнул в нашу сторону, быстро осмотрел, как будто просканировал — нет ли где ран или каких повреждений. Потом отдал честь маршалу и проговорил:

— Товарищ маршал Советского Союза, капитан Драчук прибыл за своими курсантами.

— Ну что же, капитан, садись и ты с ними рядом. Ребята, работайте, — кивнул маршал двум мужчинам с каменными лицами, которые перевернули страницы на планшетах.

Через полчаса расспросов, досконального выведывания всех мелочей и тонкостей, маршал забрал нас в свою палатку. Маршальская палатка отличалась от той, в которой нас допрашивали только размерами. По сути своей всё та же спартанская минималистическая обстановка. Стол с картами, лавки, лежанка в углу с тем самым лоскутным одеялом… Всё указывало на то, что тут люди приехали работать, а не отдыхать.

Маршал отдал указание принести «чай и что-нибудь кинуть на зуб». Мы же выстроились у палаточной стенки. Стояли недолго — Гречко показал жестом приземляться на лавку по другую сторону стола.

— Значит, решили сами угнать бетономешалку и отправиться следом за «Газоном»? — хмуро спросил маршал, когда мы уселись. — И никто вас к этому не подталкивал? Да ещё и водителя машины нокаутировали… Хм… А ведь это преступление, курсант Епифанов. За это можно и срок получить.

— Товарищ маршал Советского Союза! — тут же вскочил я. — Виноват! Но я…

— Что «но я»? — нахмурился Гречко. — Ты понимаешь, пацан, что не только сам мог покалечиться, но ещё и друга мог убить? Какого хрена вы вообще полезли туда, куда вас не просили?

— Товарищ маршал Советского Союза, — сухо обратился капитан Драчук. — За своих курсантов я готов нести полную и безоговорочную ответственность.

— И понесешь, капитан! Ещё как понесешь! Надо же было додуматься — взять необстрелянных пацанов на тушение пожаров! Ладно старшие курсы, они кое-что умеют, а эти… А если бы что случилось? Да с тебя семь шкур бы спустили, а потом и под расстрельную статью! — маршал хлопнул ладонью по столу.

— Мы хотели как лучше, — буркнул я.

— А тебя рот вообще открывать не просили. Субординация вообще ни к черту! — вспылил Гречко. — Мальчишки, мальчишки… Ну куда вы рванули-то? Что за идиотский героизм?

— Товарищ маршал Советского Союза, курсанты Епифанов и Ерин своими «идиотскими» действиями предотвратили очередное возгорание и тем самым спасли деревни от большого пожара. Я не могу знать, кем был тот старший лейтенант, но последствия его поездки были бы катастрофичными, — ответил Драчук.

Он был бледен, но всё-таки стоял за нас до конца. И на допросе старался прикрывать, беря большую часть вины на себя. Вот только вина была на нас. И в самом деле, мы угнали машину… Я угнал машину, так и быть. К тому же ещё выхлестнул водителя — нападение и грабеж. Прямо-таки уголовка. А ещё и розлив бетона.

Расхититель социалистической собственности… Мда-а-а…

— Разрешите?

В это время в палатку принесли чай. Маршал угрюмо смотрел, как его адъютант разлил темно-янтарную жидкость по чашкам и положил на стол несколько печатных пряников. Коричневые прямоугольники приковали взгляды.

При виде этих коричневых коржей с выпуклыми изгибами и надписью «Тульский», у меня невольно проявилась слюна. Вот уж чего-чего, а пряники я любил. Была такая небольшая слабость. Похоже, что эта слабость передалась мне по наследству, так как Мишка тоже не смог удержаться от сглатывания слюны.

— Смотрите, языки проглотите, — неожиданно улыбнулся маршал Гречко, глядя на нас. — Рубайте, пацаны! И ты, капитан, чего смотришь? Тоже приступай.

— Но как же… — растерянно проговорил Драчук.

— Да вот так. Надо мне было на вас поорать, чтобы люди за пологом услышали, — вздохнул Гречко. — Надо сделать выволочку, чтобы не расслаблялись. И будет тебе ещё выволочка, капитан, в будущем. Даже выговор будет… Всё-таки не должен был этот молодняк на пожаре появляться. Да к тому же ещё и не принявший присягу…

— Виноват, товарищ маршал Советского Союза, — тут же подскочил Драчук.

— Да сядь ты, — отмахнулся Андрей Антонович. — На вот, тоже пряником подкормись. Специально из Тулы привозят — балуют иногда. Самая мужская это сладость. Можно даже сказать, что воинская. Наверное, вы и не знаете, что самый большой печатный пряник был изготовлен в одна тысяча семьсот семьдесят восьмом году в подарок императрице Екатерине Второй? Он был диаметром три метра и весом более восьмидесяти килограммов. На том прянике изображена панорама Санкт-Петербурга. Интересно, что после выпечки таких почётных пряников, печь ломали, чтобы никто другой не мог выпечь подобного. Вот до какой степени хранили свои рецепты в строжайшей тайне. Рецепты передавались только по мужской линии, от отцов — сыновьям. Потому и есть пряник самый мужской.

Мы слушали и ели. Пряник с надписью «Тульский» и в самом деле таял во рту. Он был в меру упруг, а начинка из варения… Как будто откусил кусочек радости, а после запил его горьковатым настоем крепкого чая. И вот это совмещение вызывало мурашки, которые счастливо носились по спине.

Ммм… классно…

Даже чуточку подзабылась недавняя гонка на машинах, запах дыма и вырывающийся из рук руль. Вот что с людьми пряники-то делают!

— Значит, скоро у вас будет присяга? — неожиданно улыбнулся маршал, глядя, как уничтожаются его припасы. — Будет там вам небольшой сюрприз, ребята.

Так как у меня был забит рот, то ответил Мишка:

— Так точно! Приедут наши родители, чтобы посмотреть на своих курсантов. Порадуются…

Я едва не подавился! Закашлялся так, что капитану пришлось даже хлопнуть меня по спине.

— Да ты не торопись. Не отберут у тебя товарищи, — ухмыльнулся маршал. — Не торопись. Если родители приедут, то и в самом деле порадуются за своих чад.

— Простите, — выдавил я с трудом.

Как же я забыл, что на присяге могут присутствовать родители? Вот вообще из головы вылетело. И ведь будут родители Семена Епифанова… О чем с ними говорить? Как себя вести?

Да хоть как они выглядят-то?

— Товарищ маршал Советского Союза, разрешите? — в палатку заглянул адъютант.

— Что там?

— Тучи собираются, — ответил тот. — Похоже, что скоро будет дождь.

— Вот и хорошо, — вздохнул устало маршал. — Вот и хорошо…

Он посмотрел на нас, потом перевел взгляд на Драчука:

— Товарищ капитан, от лица народа Советского Союза выношу вам благодарность за воспитание такого молодого поколения! Орлы растут! Молодцы! Побольше бы таких комсомольцев!

Мы тут же подскочили, даже набрали в грудь воздуха, чтобы рявкнуть, но маршал только махнул рукой, приказывая сесть:

— Насчет бетона и машины я разберусь. А вы… Валите обратно на стоянку, да забирайте других курсантов. И это… капитан, чтобы этих двоих больше к пожару не подпускать. Пусть готовятся к присяге.

— Есть! — козырнул капитан.

— Ну всё, тогда всё. Прощайте, ребята, у меня ещё дела! И ещё раз — спасибо, ребята!

— Служу Советскому Союзу! — откликнулись мы, отдавая честь.

Маршал тоже козырнул нам на прощание.

Глава 27

Эх, как же на нас орал капитан Драчук, когда мы вернулись обратно в Москву. Выволочка маршала по сравнению с высказываниями капитана была сказкой на ночь и легким поглаживанием по головке перед сном. Мы терпеливо молчали.

Капитанский гнев обрушился в основном на наши с Мишкой головы, но досталось заодно и Лёхе с Серёгой. Драчук отчитал их за то, что ребята не сумели остановить нас. Что не вмешались, не схватили за ноги и не повисли кандалами. Лёха пару раз попытался что-то ответить, но капитан быстро объяснил ему, что все свои слова тот может засунуть себе…

В общем, когда о наши уши уже можно было прикуривать, а плечи опустились до пола, капитан махнул рукой:

— Свободны! И чтобы до присяги на мои глаза не попадались! Чтобы присяга от зубов отскакивала, а не то из нарядов не вылезете, герои…

— Есть! Разрешите идти?

— Валите! И держите язык за зубами!

Мы выскочили так быстро, что едва не создали пробку в дверях. Дальше потекли обычные дни обучения. Нас уже не брали на пожар. Да и сами пожары под воздействием дождя начали понемногу терять свою сокрушительную мощь. Конечно, до конца природной катастрофы было ещё далеко, но вода с небес здорово помогала пожарным расчетам.

Вплоть до самой присяги нас особо не дергали. Это позволило Лёхе взбодриться настолько, что он даже подбил других ребят разыграть меня. Старым добрым способом под названием… Впрочем, легче описать как это всё было, чем расписывать что именно я имел ввиду под розыгрышем.

В тот четверг тридцать первого августа я проснулся оттого, что рядом возникло шевеление. Так как внутренние часы еще не собирались поднимать веки за секунду до крика дневального, то я затаился. Возможно, это всего лишь один из тех, кому приспичило «по маленькому».

Шорох с другой стороны убедил меня, что одновременно «ссыкуны» могли бы встать только в самом крайнем случае. А такие случаи настолько редки…

Я чуть приоткрыл глаза, наблюдая за окружающей обстановкой сквозь ресницы. В полумраке казармы скользили фигуры моих однокурсников. Я насчитал четверых, но может быть ещё несколько за головой. Со стороны могло показаться, что я тихо-мирно сплю, но это только со стороны.

Помимо крадущихся фигур я увидел белую простыню в руках одного из друзей. Понимание пришло сразу. Вряд ли будут делать «темную», когда накидывают на голову покрывало и мутузят почем зря. Не успел я так накосячить, чтобы получить наказание. Меня хотели разыграть. Ну что же, посмотрим — кто кого разыграет.

Конечно, по части подкрадывания и бесшумности я дал бы ребятам огромную фору. Однако, они же старались, так что надо ребят вознаградить хотя бы за старание. В идеале поставить фингалы под каждый глаз, чтобы неповадно было прикалываться, но… Завтра же на присягу, а им бланшами красоваться перед родными и близкими — непорядок. Так что надо аккуратненько нанести удары в те места, которые будут скрыты одеждой.

Решено! Буду бить аккуратно, но больно!

В это время простыня полотнищем развернулась надо мной, имитируя потолок. Она натянулась, чтобы не было ни одной морщинки.

Что же, сейчас всё и случится. Я приготовился. В моей голове уже зафиксировались фигуры, которые вот-вот начнут смеяться и хохотать. Прикинул, где и кто стоит, чтобы тоже повеселиться.

И вот, со стороны потянулась растопыренная ладонь. Я вдохнул поглубже и…

— Сенька! Потолок падает! Потолок падает! Спасайся, Сенька!

Рука вцепилась мне в плечо и затрясла так, что голова заболталась из стороны в сторону.

— Вставай! Потолок падает!

В этот момент я и начал действовать.

Воздух в легких вырвался наружу с диким криком:

— А-а-а-а!

Это чтобы разбудить всю казарму и чтобы шутники слегка опешили.

Пока мой рев заставил застыть проказников, руки и ноги начали «барахтаться». Точные удары в грудь и по ногам раскидали шутников в разные стороны, заставив их упасть на других спящих.

Спящие уже начали просыпаться, а в это время на них наваливаются какие-то тела. Конечно же мало кому понравится подобное обращение, поэтому просыпающиеся начали отбиваться от потенциальных противников. Посыпались оры, вскрики, звуки ударов. Возникла куча-мала, сопровождаемая моим несравненным почти оперным ором.

— Отставить!!! — прогремел громом с небес голос старшины. — Всем встать!!! Стройся!!!

Кое-как с горем пополам побитые и поцарапанные шутники выстроились в одну шеренгу. Нет, мои удары не нанесли большого потемнения на лица, так как я в основном бил по ногам и по корпусу, но вот те, на кого упали… Проснувшиеся явно были не в духе.

У заводилы Лёхи под глазом всё-таки вырос небольшой синяк. Похоже, что храбро накинулся на чью-то пятку.

Ну, тут уж я не виноват. Мои руки чисты, а мои щеки побриты.

— Дневальный, что тут произошло? — спросил грозно старшина.

— Не могу знать, товарищ старшина! — тут же браво откликнулся дневальный Димка Голубцов, который только недавно спал с открытыми глазами, стоя на посту.

— А кто должен знать? — чуть ли не прорычал старшина. — Кто виновник этой всей катавасии?

Мы молчали. Никто не хотел сдавать Лёху. Всё-таки ябедой и стукачом никому не хотелось быть. Такому запросто и ту же «тёмную» могли устроить.

— Ясно. Круговая порука, значит? Ну что же, тогда и отвечать будете все вместе. Я так понял, что вы играли в «опускающийся потолок»? Да, интересная игра. Раз вы все такие радостные и игривые, то сыграем до побудки ещё в одну игру! — старшина с хмурой рожей прошелся вдоль нашей шеренги. — Если играете в армейские игры, то будьте готовы, что и армейские игры будут играть с вами. Сейчас мы сыграем в очень интересную и увлекательную игру, которая называется «Сушить крокодила». Игра очень простая — упираетесь руками в одну дужку кровати, ногами в противоположную. И так зависаем над кроватью. Нужно простоять десять минут. Кто упадет — будет отжиматься до потери пульса. Правда, интересная игра? Или вы всё-таки скажете — кто виновник этой суеты?

Мы молчали. Лёха тоже не высовывался. Старшина скомандовал:

— Упор для игры в «Сушить крокодила» принять!

Мы быстро разбрелись по кроватям и встали в названную стойку. «Сушить крокодила» мне приходилось и раньше, в пору бытия «духом». Мда, то ещё удовольствие. Всё-таки наказаниями армейка не изобиловала, но старшие могли устроить райскую жизнь провинившемуся. У меня на памяти ещё были «фанеры», «лоси», «семечки» и «табуреточки». По сравнению с последними «просушка крокодила» была ещё щадящим наказанием.

И всё равно — через пару минут руки затекли, ноги задрожали. Напряжение тела сказывалось. Особо сильно доставалось кистям — их заломило неимоверно. Однако, мы держались. Урчали, пыхтели, крякали, но держались.

— Я сейчас рухну, — еле слышно простонал Мишка.

— Держись. Настоящий воин всегда стоит до последнего, а потом стоит дальше, — прорычал я.

— Я не могу…

— А ты через «не могу». Держись и всё тут…

— Держусь…

Первым упал Лёха. Упал, тут же попытался вскочить на ноги, но одеревеневшие мышцы не дали этого сделать. Он повалился на пол с криком:

— Товарищ старшина! Это я всё придумал! Ребята не виноваты!

Старшина в это время прохаживался между кроватями. Он хмыкнул и ответил:

— Точно ты? Или принимаешь чужую вину, чтобы других освободить?

— Точно я! — Леха с трудом заполз на кровать. — Хотел сделать хохму, а получилось… то, что получилось…

— Курсанты, отбой! — рявкнул старшина.

Кровати ответили радостными взвизгами, когда на них упали тела. Я тут же кинулся растирать ноющие мышцы, пока не пришли миллионы иголочек и не заставили завыть в голос. Глядя на меня, другие стали делать то же самое.

— Почему сразу не признался? — хмуро спросил старшина.

— Да я что-то… — замялся Лёха.

— Не слышу, курсант! — бросил старшина.

— Испугался ответственности! — бодро ответил Лёха.

— Ну что же, испуг — это рефлекторная реакция на возможную угрозу. Отвлечение реакции на что-то другое, например, на труд, притупляет испуг и делает его менее сильным. Чтобы у тебя выработались другие рефлексы, курсант, мы будем лечить тебя трудом! Получи два наряда вне очереди!

— Есть два наряда вне очереди! — кое-как выпрямился Лёха.

— А вы все, ребята, молодцы, — неожиданно хмыкнул старшина. — Не сдали оболтуса, хотя и сами пострадали. Как говорится, сам погибай, а товарища выручай. Ладно… Дневальный! Командуй побудку! Жду вас на зарядку!

Глава 28

Присяга…

Я уже давал её в своё время. По иронии судьбы сделал это уже не в Советском Союзе, а в СНГ. В то время, когда Горбачев уже сложил свои полномочия, а на место его пришли хищники, голодные, злые, охочие до халявы и не желающие работать, но желающие вкусно есть и сладко спать…

Страна в то время затаила дыхание. Уже начал ощущаться в воздухе запах толстого белого полярного лиса, который с широкой улыбкой вступил на территорию «бывшего СССР». По инерции люди ещё ходили на работу, улыбались, влюблялись, ждали свободы, но не догадывались, что вместо свободы их ждет «демократическое рабство».

Ведь мы ещё в школе учили, что демократия — власть народа. Вот только в Афинах, где это самое понятие возникло, это была власть свободного народа. То есть такого, которое имело рабов. Ведь в Афинах не было ни одного семейства, даже очень бедного, которое бы не владело хотя бы одни рабом. Странам СССР была уготована участь именно рабов. Участь демократического общества…

Да, были высокие слова, умные речи, высокопарные предложения и прочая словесная муть, которую ссали в уши с трибун «народные избранники». Нам вещали, что «краеугольными камнями демократии являются свобода собраний, ассоциаций, права собственности, а также свобода религии и слова, инклюзивность и равенство, гражданство, согласие управляемых, избирательные права, свобода от необоснованного лишения правительством права на жизнь и свободу, а также права меньшинств».

И с этими самыми красивыми речами надевали красивый ошейник с надписью «СВОБОДА». А советский народ поверил. Сам сунул голову и помог застегнуть. И со щелчком ошейника тут же посыпались конфликты…

Их как по команде запустили на территориях «освобожденных от СССР». Приднестровье, Таджикистан, Грузия, Абхазия, Южная Осетия, чуть позже Чечня…

Для тех, кто принимал в то время присягу, каждый день был игрой в русскую рулетку — в каком месте сложишь голову? Или повезет и поживешь на день больше?

Мне повезло… Может быть поэтому я с таким скептицизмом смотрел на то, что творилось в Украине в четырнадцатом году? Неужели одной прививки из девяностых было мало? Неужели снова удалось оболванить хищникам страну, чтобы снова склонили головы и подставили шеи под уже знакомый красивый ошейник?

Но, это всё лирика, до этого ещё жить и жить, а пока что…

Пока что мне предстояло принять присягу во второй раз. Я ещё помню, как во время «девяностых» был запущен звучный слоган «Офицеры дважды не присягают!» Вроде как те, кто был в СССР, не должны присягать Российской Федерации. Однако, если обратиться к той же истории, то после смерти императора, все без исключения воины присягали на верность новому императору.

И моя первая присяга отличалась от той, которую предстояло произнести сейчас. Сейчас мы её вызубрили наизусть. Даже могли произнести посреди ночи — так нас настраивал сержант Парамонов.

Пять новых курсов академии вывели во внутренний дворик казарм. Место для принятия присяги со вчерашнего дня тщательно расчищено — ни одной бумажки, ни одной голубиной пометки. Даже усадьбу Хитрова подновили и местами подкрасили, чтобы временные плюхи не бросались в глаза. Всё-таки должно быть торжественно, хоть и немного тесновато. Но, в тесноте, да не в обиде.

Чуть поодаль толпились родные и близкие. Я Мишке сказал по большому секрету, что после удара по башке в голове чуть сдвинулись воспоминания и теперь напрочь забыл — как выглядят родители. Он пообещал показать семейство Епифановых. Надеюсь, что сам не забудет от волнения о своём обещании.

И конечно же меня больше всего волновало, чтобы не спалиться на первом свидании. Как бывший владелец тела относился к своей семье? Как разговаривал с отцом и матерью? Что говорил сестре?

Да, как оказалось — у меня есть младшая сестра. Галина Епифанова. Пятиклашка-отличница. Вот и вся информация. А ещё то, что у неё вечно торчат косички.

Эх, как же сейчас не хватает социальных сетей… Там бы я за вечер всё разузнал про того человека, в теле которого оказался, а так… Приходится косить под забывчивого дурачка и надеяться на то, что никто не спалит. Пока что обходилось. Но вот как будет дальше?

Ай, да где наша не пропадала? Прорвемся!

И вот встали мы в ряды. Начищенные кремом типа солидола сапоги пускали зайчиков. Над толпой витал запах одеколона «Шипр». Форма без малейшего пятнышка, о стрелки на штанах порезаться можно. Выданные из комнат хранения оружия АКМ пялились в небо черными стволами. У всех курсантов лица волевые, подтянутые.

А как же иначе? В этот момент нас могут сфотографировать — надо соответствовать моменту, чтобы потом, на черно-белых фотографиях демонстрировать всю сущность невероятной крутизны.

Торжественность звучала не только в душах, но и в духовых оркестра, который играл бравурный марш. Ребята из оркестра работали от души. Стройными звуковыми рядами нагнетали возвышенность на происходящее. Музыка настраивала на определенный лад.

Приехавшие на присягу родные пока что толпились за специально начерченной линией, чтобы не мешали при прохождения парадным шагом молодым курсантам. Уже после завершения торжественного мероприятия курсанты получат увольнительные и окажутся в заботливых родительских руках. Тогда в разинутые рты посыплются домашние пирожки и печености, а в распахнутые уши польются последние новости о том, что произошло в отсутствие молодых людей дома.

И родители будут гордо посматривать на прохожих, сидя рядом с сыном, мол, вот, смотрите, какого орла вырастили. Теперь настоящий защитник!

Но это будет потом. А сейчас…

Сейчас мы тянулись затылками в небо. Таращили глаза на начальника академии Авсеенко Владимира Лавровича, генерала-полковника инженерных войск. Возле него столпились ректоры факультетов. Тоже все гладко выбриты, наутюжены и совершенно точно наодеколонены.

— Вон твои стоят, — шепнул Мишка, толкнув меня локтем. — Видишь, возле пятого окна от арки?

Я бросил туда взгляд. Человек пятнадцать столпилось под пятым окном. И кто из них мои родители? Снова посетовал про себя на то, что нет сейчас социальных сетей, которые всё бы рассказали и показали…

— Конкретнее, — процедил я негромко.

— Дядя Валера в синем картузе. А тетя Маша в голубом платье… Ну что, вспомнил?

— Разговорчики, — шикнул на нас стоящий рядом сержант Парамонов.

Мы тут же заткнулись. Я же нашел глазами указанных людей и постарался как можно тщательнее запомнить невысокого мужчину и полненькую женщину. Запоминал, чтобы потом не потерять и не лохануться, если вдруг мать Семена кинется мне на шею. Девочки с торчащими косичками возле них не было. Наверное, не стали брать пятиклашку в такую длинную дорогу. Потом расскажут…

В это время под аркой возникло какое-то шевеление. К стоящему начальственному объединению подскочил взволнованный капитан Драчук. Он что-то быстро шепнул начальнику академии, отчего брови того вздернулись вверх. Владимир Лаврович повернулся к арке. Взоры остальных тут же обратились к месту шевеления. А по рядам курсантов, приготовившихся принять присягу, пролетел шепоток:

— Маршал Гречко приехал…

Глава 29

Подтянутый, как сосна в густом лесу, и суровый, как скала над бурным морем, маршал Советского Союза Андрей Антонович Гречко неторопливо прошествовал к начальнику нашей академии. Стоящие возле Авсеенко офицеры тут же вытянулись во фрунт. Все, кто был в той небольшой кучке, отдали честь подошедшему человеку, на чьих погонах сверкали две большие звезды под гербом Советского Союза Социалистических Республик.

Маршал одобрительно посмотрел на военных и поднес в ответ руку к фуражке. После этого Андрей Антонович протянул руку Авсеенко. Владимир Лаврович ответил на рукопожатие. Они о чем-то начали негромкий разговор.

Все окружающие терпеливо ждали. Оно и понятно — когда беседуют люди такого уровня, то можно и подождать немного. Явно обсуждают не рыбалку и охоту. Даже родители притихли — почувствовали, что появился кто-то очень важный.

Правда, несмотря на застывших в ожидании курсантов, Мишка краем рта смог еле слышно проговорить:

— Смотри, Ирина всё-таки пришла…

Я кинул взгляд туда, куда он смотрел. Там, среди толпы, выделялась макушка той, из-за которой Мишка последние полчаса вытягивал шею. Его родители, мои бабушка с дедушкой, не смогли приехать, потому что путь был далек. Оттого и передали сумку через родителей Семена Епифанова. Об этом Мишка узнал день назад, когда созванивался со своими. Зато, вместо родителей, к нему смогла выбраться Ирина. И теперь Мишка с трудом сдерживал разъезжающиеся в улыбке губы.

Офицеры разговаривали. В конце концов Авсеенко кивнул и показал маршалу на место за небольшой трибуной. Маршал улыбнулся в ответ и прошагал на указанное место.

Гречко встал за деревянную трибуну, после чего обвел взглядом собравшиеся группы будущих курсантов. Я почувствовал, что его внимательные глаза выделили нас с Мишкой. Легкий холодок пробежался по спине. В груди возникло то самое чувство, какое появляется на американских горках на самой верхотуре пред контролируемым падением вниз. Когда вот-вот сиденье постарается смыться из-под задницы, желудок окажется где-то за позвоночником, а из горла постарается вырваться крик.

В этот момент капитан Драчук скомандовал:

— Курсанты, смирно! Равнение на середину!

Мы тут же выполнили задачу. Тянулись как могли. Мне даже показалось, что я слышу, как трещат сухожилия справа и слева в строю.

Звучным голосом, словно на параде, маршал начал свою речь:

— Здравствуйте, товарищи курсанты!

Он сделал паузу, а через секунду около сотни молодых глоток восторженно проревели так, что спугнули с крыш стаю голубей:

— Здравия желаем, товарищ маршал Советского Союза!!!

Старались от души. Всё-таки не каждый день на присягу приезжает сам маршал!

— Дорогие курсанты! Сегодня в учебных заведениях военного ведомства созданы все условия для качественного освоения образовательных программ. Имеется современная учебно-материальная база, работают опытные преподаватели и наставники, реализуются передовые методики обучения. Все это позволяет нам готовить грамотных специалистов, обладающих разносторонними знаниями и умениями, способных мыслить нестандартно и предлагать смелые, инновационные идеи, направленные на дальнейшее развитие Вооруженных Сил и укрепление оборонного потенциала нашей страны. Поздравляю всех с важным днем в вашей жизни! С днем присяги! От всей души желаю крепкого здоровья, успехов в учебе, службе и труде на благо Родины и Отечества!

— Служу Советскому Союзу! — тут же снова подняли голубей на крыло кричащие курсанты.

— Курсанты! Я прибыл сегодня специально для того, чтобы отметить двоих из вас! Эти молодые люди увидели нарушение на пожаре, которое могло повлечь за собой гибель множества людей, и храбро кинулись его устранять! Подобное мужество, самоотверженность и храбрость достойны уважения! Курсанты Епифанов и Ерин, выйти из строя!

Я с самого начала речи маршала ощущал, как по спине носятся мурашки. Теперь же они начали ходить бравым строем, маршируя от затылка до копчика и обратно. Даже волоски на руках поднялись, щекоча кожу рук при соприкосновении с тканью обмундирования.

— Идите же, чего застыли? — раздался со спины шипящий голос Лёхи. — Эх, если бы меня так вызывали, то я бы в припрыжку…

Дальше слушать мы не стали, а чеканя шаг и старательно вытягивая ногу промаршировали к трибуне. Не дойдя пары метров остановились и отдали честь.

— Товарищ маршал Советского Союза, курсанты Епифанов и Ерин по вашему приказанию прибыли! — отчеканил я.

Маршал тоже вскинул руку. Он оглянулся на своего адъютанта, и тот живо подскочил к Гречко, кладя перед ним две коробочки-шкатулки.

— Товарищи курсанты! За вашу смелость, решимость и бесстрашие командованием Армии Союза Советских Социалистических Республик было решено наградить вас именными часами! — громко проговорил маршал, а потом негромко добавил. — Носите с гордостью — вы их заслужили, сынки.

Он вручил каждому из нас по коробочке, а после пожал руки. Рукопожатие было крепкое, мозолистое. Явно руки не только к кабинетной работе привычные.

— Служу Советскому Союзу! — в один голос ответили мы с Мишкой.

— Встать в строй! — скомандовал маршал.

Мы вернулись на место. Вряд ли кремлевские войска так тянули носок на параде, как это делали мы с Мишкой, когда возвращались в своё отделение. Мы не просто чеканили шаг, мы летели над асфальтом. Завистливо-восхищенные взгляды сокурсников были лучшим подтверждением того, что на нашем месте мечтал сейчас оказаться каждый.

Когда мы вернулись, то я бросил взгляд на родителей Семена Епифанова. Мать утирала глаза кончиками платка, а отец с гордостью посматривал по сторонам, мол, вот какого орла вырастили — сам маршал приезжает поздравлять!

— Курсанты! — снова обратился маршал к стоящим ребятам. — Защита своей Отчизны, своего дома — первейший долг, выполнение которого для нас является делом чести! Мы всегда будем признательны тем, кто самоотверженно оборонял землю предков от всяческих вторжений, спасали Родину от нападения и посягательств различных вражеских сил! Будьте достойны своих предков, курсанты! Не посрамите Отчизну! Служите и будьте достойны звания защитника Отечества!

— Служу Советскому Союзу!!! — рявкнули воодушевленные курсанты.

Маршал отдал честь, а после подошел к начальнику академии и попрощался с ним и стоящими рядом офицерами. Когда прощание было завершено, место за трибуной занял Авсеенко. В это время маршал и его адъютанты покинули место принятия присяги.

Начальник академии взял слово:

— Товарищи курсанты! Для вас начинается новая веха в вашей жизни. С принятием присяги вы уже не вчерашние мальчишки — вы воины-защитники Отечества! Приобретенные в учебных аудиториях и на полигонах основы воинского мастерства позволят выпускникам стать высококвалифицированными офицерами, составляющими важнейшую часть интеллектуального, культурного и нравственного потенциала нашей Родины. Формирование нового облика Вооруженных Сил Советского Союза связано именно с такими — современно мыслящими, хорошо теоретически и практически подготовленными, духовно и физически закаленными, преданными своему делу военными профессионалами, способными с высокой эффективностью решать задачи по обеспечению военной безопасности государства. В Министерстве Обороны Советского Союза делается все необходимое, чтобы деятельность военно-учебных заведений соответствовала самым современным требованиям времени. Улучшаются организация и содержание обучения, модернизируется материально-техническое и информационно-методическое обеспечение образовательного процесса, развивается социальная инфраструктура. Желаю всем, кто служит, работает и обучается в системе военного образования крепкого здоровья, благополучия, оптимизма, творческого вдохновения, успехов в учебе, труде и службе на благо Отчизны!

Мы грянули троекратное ура. А потом… потом была присяга. Мы выходили, зачитывали текст, расписывались и возвращались обратно в строй.

И не раз сегодня произносились одни и те же торжественные слова:

Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным Воином, стойко переносить все тягости и лишения воинской службы, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников. Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Советскому Правительству. Я всегда готов по приказу Советского Правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Вооруженных Сил, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами. Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение советского народа.

А в кармане в это время тикали подаренные командирские часы…

Глава 30

Присяга подходила к концу. Оставшиеся курсанты постепенно вливались в дружную военную семью, где во главу угла становилась защита Отечества. Мы с Мишкой уже принесли присягу и теперь терпеливо ждали окончания торжественной части.

Я посматривал на зрителей. Женщины утирали глаза платочками, мужчины сурово смотрели, как их вчерашние мальчишки переходят в новое состояние — защитника Родины. Впереди целый год будет казарма, а уже потом будет своего рода вольница, где и увольнений побольше, да и отпускать смогут почаще.

О чем говорить с людьми, чьим сыном я сейчас являюсь? Как себя вести? Что делать, если вдруг меня поймают на лжи? Отмазываться или…

Ну не признаюсь же я в самом деле, что меня грохнули в Сирии, а место их сына занял по случайному стечению обстоятельств? Меня в таком случае сразу же поместят в клинику с добрыми здоровенными санитарами и улыбчивым доктором, у которого всегда наготове укол и приговорка о том, что жизнь прекрасна, а с таблеточкой станет ещё лучше. Ещё и немодную рубашку наденут, с длинными, но крепкими рукавами.

— Миш, а как я разговаривал с родителями? — спросил я тихонько у Мишки, когда мы наблюдали за последними курсантами.

— Что? — спросил он слегка офигевшим голосом. — Ты и этого не помнишь?

— И этого не помню, — вздохнул я. — Так как?

— Да как? — задумался он. — Как обычно… Как все…

Капитан Драчук грозно зыркнул в нашу сторону, отчего наши «варежки» автоматически захлопнулись. Ну да, пусть мы и крутые герои, но порядок есть порядок. Не место разговорчикам в строю.

Наконец последние курсанты произнесли слова присяги. Начальник академии снова взял слово. Он окинул наши ряды теплым взором и произнес:

— Курсанты! С сегодняшнего дня вы не просто юноши-студенты! Всё это осталось утром, сейчас же вы стали совершенно другими людьми! Сегодня вы стали военнослужащими самой великой армии мира, на протяжении веков овеянной немеркнущей славой русских и советских знамен! Желаю вам всегда оставаться верными своему слову, преданно служить нашей Родине на любом посту и в любой должности! Свято соблюдать законы нашего государства и по первому зову быть готовыми выступить на защиту нашей Отчизны! Учитесь, ребята! Только упорство и труд сделают из вас настоящих воинов! Поздравляю вас с вступлением в ряды Вооруженных Сил Союза Советских Социалистических Республик!

— Служу Советскому Союзу! — прокричали курсанты в ответ.

Генерал-полковник приложил руку к фуражке. Командир взвода скомандовал самому правому отряду курсантов:

— Напра-во! Равнение направо! За направляющим шаго-о-ом марш!

Тут же оркестр заиграл марш «В путь». Курсанты двинули за направляющим. Подходя к трибуне с генералом-полковником Авсеенко, они прожигали начальника академии взглядом. Крайние шли с каменными лицами, любуясь затылками впереди идущих. Чеканный шаг совпадал с музыкой и придавал ей ещё больше смысла.

За ушедшим отрядом последовал второй, третий…

Проходя мимо зрителей, я краем уха услышал, как кто-то подпевал:

— Солдаты, в путь! В путь! В путь! А для тебя, родная, есть почта полевая…

Кто именно подпевал? Да это и не важно. Эта музыка звучала у нас внутри, заставляя гордиться тем, что мы часть большой группы, защищающей Родину. Часть тех, кто с оружием в руках способно встать на рубежах и отразить возможное нападение. Часть великой страны, которую уважали и боялись.

Мы сдали оружие в комнаты для хранения, после чего нам было объявлено о свободном времени. Заместители командиров раздали увольнительные до вечера. Этого времени должно было хватить для разговоров с родными и близкими.

Время перед тем, как учеба, муштра и выучка заберут курсантов из семей на долгий срок.

— Ну что, пойдем сдаваться объятиям и лобызаниям? — подмигнул я Мишке.

— Пойдем. Правда… — замялся Мишка.

— Да всё понятно, — хлопнул я его по плечу. — Тебе не терпится с Иринкой пойти на прогулку. Но, брат, тебе же сумки собрали, так что давай, принимай подарки, а потом иди, гуляй. Или ты предлагаешь мне всё на себе таскать? Нет, брат, тут дело такое — сначала выслушай старших, выкажи уважение, прими и поблагодари за заботу. А уже потом… Ты ещё успеешь с Ириной нагуляться — у тебя вся жизнь впереди.

— Ты думаешь? — спросил Мишка. — Ой да ладно, что ты об этом знаешь?

Я едва не ляпнул, что мне-то как раз об этом известно лучше всего. Не ляпнул — сдержался…

Мы вышли во внутренний дворик, где недавно принимали присягу. Оркестр играл новый марш, всё ещё поддерживая атмосферу торжественности. Во дворе уже вовсю обнимали новоявленных курсантов, мяли бока и щупали щёки, покачивая головами от излишней худобы молодых людей. Для мам мы всегда будем маленькими детьми, даже сорокалетние, облысевшие и с пузиками.

— Сеня! — послышался голос той, которая была матерью Семена Епифанова.

Мы двинулись к ним. Мама Семена Мария потянула за собой отца Семена — Валерия Епифанова. На половине пути мы встретились, в результате чего я оказался заключен в пахнущие «Красной Москвой» мягкие объятия. Тут же щеки покрылись липкими поцелуями…

А я… А что мне оставалось? Я обнял мать Семена и аккуратно прижал к себе со словами:

— Ну полно, полно тебе, мама…

— Ой, Сенька, тут нам такое… А ты… А вы в поезде… — причитала мать. — Да как мы узнали…

— Да чего ты? Чего? Всё же нормально, — улыбался в ответ глупо и поглядывал на отца. — Пап, чего она?

— А как чего? Как чего, Сенька? Нам с милиции приходили, говорили, что вы в поезде рецедивистов задержали. Вроде как целую банду разоружили. Вы же вон какие… Форма-то какая, а? Мать, смотри какая форма! И Мишка тоже… Прямо орлы! — с гордостью в голосе проговорил отец. — Вот твои домашние-то охренели, когда и к ним пришли. А теперича… Если мы расскажем, что вас сам маршал награждал…

— Да уж, мы аж обомлели, — всё-таки выпустила меня из объятия мать. — Как вызвали вас, да как начали говорить… Ух, аж валидол под язык пришлось закладывать…

— Молодцы, ребята! Молодцы и есть! — говорил отец.

— Отец-то прямо гоголем ходит. И у тебя, Мишка, тоже грудь вперед вытягивает, — улыбнулась мать.

— Как они там? Всё нормально?

— Да всё нормально, — отмахнулся отец и протянул две сумки. — Подарков тебе наложили. Вы уж тут сами раздербаните мальчишки. Мы всё в одну кучу свалили, так что поделите по справедливости. Ну, давайте, рассказывайте — что у вас тут случилось ещё? Почему маршал приехал? Из-за тех бандитов?

— Миша! — замахала рукой Ирина.

— Я здесь! — махнул рукой Мишка в ответ. — Извините, дядя Валера, тетя Маша, я сейчас подойду.

— Куда это он? — спросила мать, когда Мишка быстрым шагом направился к Ирине.

— Сейчас подойдет. Это его… — я едва не ляпнул «будущая жена»… — знакомая!

— Во Еринская порода, — ухмыльнулся отец. — Только приехал и уже знакомую завел. А ты чего теряешься, сынок? Или тоже нашел?

— Она прийти не смогла, — уклончиво ответил я.

— Чего-о-о? — протянула мать с удивленно поднятыми бровями. — Девочка появилась? Да когда же вы успели-то, мальчишки? Кто она? И маршал тоже… Ох… А ведь прошло-то всего ничего…

— Мам, пап, давайте я сейчас сумки в тумбочки закину и пойдем-погуляем? Вы же у меня всё это время на ногах стояли, да ещё и ехали столько… Мы сейчас где-нибудь сядем, и я всё расскажу? И про Мишку тоже. Пусть он с Ирой там сам как-нибудь… Как вы на это смотрите? Мороженым угощу, раз уж на то пошло, — хмыкнул я. — Тут недавно новое появилось, «Лакомка» называется. Редкая вкуснятина, скажу я вам…

— Во, это дело. Давай, беги, мы тебя тут подождем. Вишь, мать, какого бойца воспитали? — спросил отец у матери. — Заботливым стал. А ты всё раздолбаем его называла…

Унося сумки, я про себя улыбнулся. Похоже, что меня не раскусили! Первый экзамен прошел, а дальше как-нибудь выкручусь.

Глава 31

Нас отпустили в увольнение. Весь первый курс!

Дали время, чтобы побыли с семьей и родными. Из ворот казармы потянулась струйка людей.

— Может присядем куда? — спросила мать. — А то пока выстояли присягу — ноги как бетонные тумбы стали.

— Да, пойдемте на Яузский бульвар, — показал я налево. — Там как раз скамеечки есть. Если все занять не успели, то можем там посидеть.

— Пойдем, — кивнул отец. — А то в ногах и в самом деле правды нет. Посидим немного, перекурим, да на Красную площадь махнем. У Мавзолея постоим, а то может и внутрь удастся попасть…

Мать взяла меня под руку и двинулась следом. Она шла рядом и явно гордилась сыном. Вон он у неё какой красавец в военной форме вышагивает!

На улице было прохладно. Не сказать, что очень холодно, но после недавних дождей появилась в воздухе какая-то влажность. Было около пятнадцати градусов тепла, солнышко то и дело ныряло за облака, но тяжелых и кучевых не наблюдалось. Возможно, сегодня обойдется без мороси с неба. В сотне метров от нас я заметил Мишку с Ириной. Они неторопливо шли и о чем-то болтали.

Я улыбался, глядя им вслед. Всё-таки было в них что-то такое, родное, привычное…

Как в тот далекий день, когда я пятилетний задержался, завязывая шнурок, а они прошли дальше. И шли вот в такой же осенний день, когда листва начинает желтеть, багроветь, но не повсеместно, а отдельными участками. А всё больше зелень и облака… Я смотрел на уходящих родителей и торопился завязать шнурки непослушными пальцами. А эти вредные подобия червяков так и норовили выскользнуть, а вовсе не завязываться в красивые две петельки. Так мне это обидно стало, что родители уходят, а я остаюсь на асфальте и ничего у меня не получается. Так обидно, что уже было открыл рот, чтобы при помощи слез высказать своё отношение к этой несправедливости.

В этот момент отец (настоящий отец) обернулся и подмигнул мне ободряюще. Они остановились с мамой и ласково посмотрели на меня. Они ждали… От этих взглядов сразу как-то потеплело на душе, а проклятые шнурки неожиданно решили подчиниться и всё-таки связались воедино. С чувством победы и маленького счастья в душе я догнал их, звонко шлепая по асфальту и махая руками. И так тепло стало внутри, когда я вклинился между ними, протянул каждому по ладошке, и мы пошли вперед, в светлое будущее…

Теперь, когда меня ещё даже не было в планах, в груди появилось точно такое же чувство.

— А вот Марина Кузьминична до сих пор не верит, что ты у нас военным стал! — говорила мать Семена. — Да-да, и когда из милиции пришли, то сразу же прилетела и начала выпытывать — что ты натворил.

— Ага, лупешки свои вытаращила, когда тебя хвалить стали, и стоит, ворона вороной, — хохотнул отец Семена. — Того и гляди — кондрашка хватит.

— Да ладно, чего уж там, — отмахнулся я. — Просто повезло, что поезд качнуло и те бандиты потеряли равновесие. А дальше уже дело техники.

— Дело техники… — эхом проговорил отец. — А где же ты эту технику-то успел выучить? Вроде в школе тихоня был, а тут…

Во как, тихоня тихоней. А я как раз тихоней-то и не был.

— Да в каком-то кино про войну видел, как наши фрицев били, вот и отложилось в памяти. Это с испуга, наверное, — постарался я сделать рожу поглупее.

— Ага, с испуга. Ведь у этих двоих ножики были, а ты полез, — помотал головой отец.

— Вон, скамеечка свободна, пошли, сядем? — показал я вперед, где и в самом деле была пустая скамейка. — А то сядет кто и придется потом новое место искать. Кстати, вы может воды хотите, или мороженого? Я могу сбегать — тут недалеко. Мам, тебе какого взять?

Так я пытался перевести стрелки на другую тему разговора. Сам же потянул к скамейке, пока её не облюбовали какие-нибудь другие посетители.

— Ой, да никакого не надо. У нас ещё пирожки с потрошками остались из «Пирожковой» с вокзала, — махнула рукой мать. — Мы сытые. Вот только передохнем немного и пойдем дальше гулять. Всё-таки в Москву приехали, надо же посмотреть на столицу-то хотя бы частью, а то всё в кинотеатре смотришь, да ещё когда по телевизору.

— Ты лучше вот о чем расскажи, Сенька… — сказал отец с легким прищуром. — С какого это перепуга вас маршал часами-то награждал?

— На пожаре помогали, — почти честно ответил я. — Мы с Мишкой ликвидировали возгорание и предотвратили катастрофу…

— Вон как армейка на тебе сказывается, — покачал отец головой. — Даже фразами казенными заговорил… Так не расскажешь?

Мы уселись и мать Семена тут же поправила мне воротничок, провела рукой по ежику волос. Я чуть поморщился и отстранился. Всё-таки я уже взрослый…

— Ну так чего? Рассказывай.

— Расскажу, чего же не рассказать-то, — пожал я плечами, а потом достал из кармана футляр с часами. — Но прежде, вот, пап, возьми на время. Вишь как получилось «возьми на время». Как будто время тебе даю.

— Так это же тебе дали. Ты и носи.

— Да я боюсь что за первый год расколочу их. Всё-таки физическая подготовка, бег, тренировки… Боюсь, что поцарапаю или того хуже — поломаю. А уже со второго года заберу. Поноси пока…

— Вот ещё, поноси, — мать перехватила футляр и убрала в сумку. — В сервант поставлю, пусть красуются, пока ты не вернешься на каникулы.

— Ты хоть гравировку-то покажи, — произнес отец. — А то часы именные, а что там написано и не понятно.

— Дома посмотришь, — отрезала мать. — Нечего их на людях лишний раз вытаскивать.

— Мария! — сурово сказал отец. — Дай повод за сына погордиться!

— Ой, да на. Прямо как будто дома не налюбуешься, — мать вытащила футляр и раздраженно сунула его в руки отца.

Тот удовлетворенно хмыкнул и, как будто боялся что внутри футляра находится редкая бабочка, осторожно открыл его. На свет показались новехонькие часы с коричневым кожаным ремешком. Блеснул синеватый циферблат, по краю окружности которого рассыпаны цифры 5, 10, 15… 55, 60. Буква «В» наверху и чуть ниже слово «Командирские», а под стрелками красная звезда и надпись «Чистополь».

— Ого, да это же водопылекамненепроницаемые часы, — присвистнул отец. — А тут ещё и стрелки должны светиться… Вещь! Настоящая!

— А какие же они именные? — спросила мать. — Тут написано «Командирские»…

— Эх ты, надо же на заднюю крышку смотреть. Там всё гравируют, — со знанием дела сказал отец.

Он перевернул и, прищурившись левым глазом, прочитал вслух:

— Курсанту Епифанову Семену Валерьевичу за отвагу и самоотверженность от маршала СССР Гречко А.А. Во как, покажу своим на заводе — кипятком ссать будут!

— Ага, так я тебе и дала их показывать. Потеряешь где-нибудь или чего хуже — уведут по зависти, — покачала головой мать. — Нет, они будут дожидаться Сеню.

— Да я разок-то и хотел всего. Показать перед сменой, пока у всех руки чистые, а потом передал бы с кем…

— Никаких показов. Кто хочет, тот пусть приходит и смотрит, — отрезала мать.

— Не ссортесь, — положил я руки на плечи родителей. — Хвастаться не нужно. Мне тогда просто повезло. А хвастаться везением… Ну это как-то не с руки.

— Да, ты так и не рассказал нам, — хлопнул себя по лбу отец. — Так за что их дали-то?

Ну что с ними делать? Рассказал. Рассказ занял не больше пяти минут. Ну да, приукрасил немного, чтобы было больше поводов гордиться сыном. По окончании рассказа я увидел такое, что заставило меня произнести:

— Вот так всё и было. Мам, пап, я сейчас до магазина всё-таки добегу. А то так пить хочется, что слов нет.

— Может денег дать? — обеспокоенно зашарила мать в сумке.

— Да не надо. У меня есть, — отмахнулся я. — Вы пока посидите. Тут магазин рядом.

— Сигарет купи! «Приму», если не забыл, — окликнул меня отец.

— Помню-помню, — кивнул я и поспешил туда, откуда надвигалась гроза.

Три здоровенные тучи двигались по Яузскому бульвару по направлению Михаила и Ирины. Первая туча была мне знакома — имя ей было Макар.

Глава 32

Судя по лицам идущих — они вовсе не просто так оказались в этом участке Москвы. Если прикинуть кое-что к носу, то можно предположить, что это Юлия могла сказать Макару о местоположении Ирины.

Ну да, мобильных телефонов пока ещё не изобрели. Сотовых сетей, куда выкладываются фотографии с привязкой к месту, тоже нет. Так что информацию Макар мог получить только от подруги Ирины.

И теперь крепкие ребята двигались по направлению моих будущих отца и матери с сурово сдвинутыми бровями. Шли явно не для того, чтобы рассказать пару анекдотов или угостить семечками.

Я быстрым шагом пошел навстречу. Надо успеть перехватить их до того, как начнется скандал, в результате чего торжественный день будет испорчен.

На аллее сидели приехавшие родные курсантов вместе со своими новоявленными бойцами. Так что если драка начнется, то нас разнимут. Но… Не следует этого допускать. По крайней мере перед Ириной. Да и перед родителями Семёна тоже не стоит излишне гарцевать. Тут уже не отмажешься, что просто повезло — слишком крупными были друзья Макара. Я перед ними был как Конёк-Горбунёк перед конями.

Прямой наскок был бы глупым и шел против меня. Значит, следовало увести их в сторонку и, уже там, тихо уговорить не вмешиваться в развивающиеся отношения Ирины и Михаила.

Тут главное, чтобы ребята при разговоре не почувствовали страх. Проигрывает всегда тот, кто сильнее боится. Страх лишает человека уверенности в своей силе, парализует его. Побороть надо в первую очередь именно его. Тогда остальные соперники будут нипочем. Я научился страх заталкивать далеко и надолго — побояться можно и потом, с кружкой пива в руках перед телевизором. Так побояться, что даже поорать от души — для этого и какой-нибудь футбол включить не зазорно.

А что, женщины, вы не знали, что мужчины так выражают свой накопленный страх? Вот в этих вот криках и обзывательствах клюшконогих миллионеров, которые по мячу попасть не могут — скрывается мешок накопленных эмоций.

Шутка, конечно, насчет крика на футболе. Это я так себя развлекаю перед предстоящим разговором.

— Добрый день, Макар. Ребята, привет, — как можно дружелюбнее поздоровался я, когда мы встретились.

— Тебе чего? — уставился на меня Макар. — Я тебя знаю?

— Знаешь-знаешь. Я друг человека, с которым сейчас общается твоя бывшая подруга, — всё также дружелюбно ответил я. — И я не хочу, чтобы ты со своими друзьями мешал их общению.

Если вы когда-нибудь были на танцах, на дискотеках или в клубах, то могли видеть тех ребят, которые выводили других на улицу без шума и пыли. Обычно это мелкие и неопасные на вид пацаны, которых можно пальцем перешибить. Вот только на улице редко когда вышедших не ожидали подобия тех ребят, которые сопровождали сейчас Макара.

Или мелких «вызывал» подсылали в круг танцующих, а они уже там находили неприятностей на свою худую пятую точку. И делалось это с одной целью — чтобы выманить нужных людей в то место, где никто не помешает с ними разобраться.

Сейчас в роли такого зазывалы выступал я. И мне надо было максимально быстро уговорить троих здоровяков проведать ближайший закоулок.

Максимально быстро для того, чтобы родители Семена не успели заскучать.

— Ты охренел, сопля в сапогах? — процедил Макар. — С какого это х… мне есть дело до того, что ты хочешь, а что нет? Пошел на х…

— А вот ругаться не стоит. Мы же интеллигентные люди. Можем спокойно поговорить. Или же не совсем спокойно, но в другом месте…

— Ментами грозишь? — хмыкнул тот бугай, что был справа. — Так мы их не боимся.

— Нет, не ментами. Зачем нам посторонние уши? Мы же пообщаться можем и вчетвером, — пожал я плечами и кивнул на небольшой дворик по правую руку. — Вон там, допустим и поговорим. Или зассали?

Старинный прием ловли «на слабо». Говоришь тем, кто крупнее тебя, что они зассали и всё, после этого можешь вести туда, куда захочешь. Но недалеко и желательно при свете, а то засандалят по затылку, да и оставят лежать на твердом асфальте. А то и в кусты зашвырнут, чтобы сильно не отсвечивал.

— Да с какого хрена нам с тобой туда идти? — хмыкнул Макар. — Я лучше догоню сейчас этих… Да потом поломаем слегка твоего дружка, а этой шлюхе я всё выс…

Шлёп!

Мокрый звук пощечины прозвучал неожиданно громко на аллее. На нас оглянулись и в этот миг я понял, что это моя рука залепила открытой ладонью по щеке Макара.

О как, сам от себя такого не ожидал. Похоже, что моё тело решило само так отреагировать на оскорбление будущей матери.

— Не смей так называть Ирину, — проговорил я медленно. — Ты даже волоса её недостоин!

Голова Макара слегка мотнулась от прилетевшей плюхи, но сейчас возвращалась на место. Нарочито неторопливо. На щеке отпечаталась красная полоса.

— Макар, чего ты стоишь? Ушатай этого дохляка, — сказал его товарищ справа.

— Не здесь, — через силу улыбнулся Макар. — Пошли во дворик. Нам и в самом деле не нужны лишние уши и глаза.

— Вы тоже можете присоединиться, — сказал я его друзьям. — Чего тут мерзнуть будете?

— Каков наглец, — мотнул головой левый товарищ. — Неужели ни разу в больнице не лежал?

— Лежал. Но когда аппендицит вырезали, — почти миролюбиво сказал я, двигаясь в сторону дворика. — А так… Хорошее здоровье и отменный аппетит. Потому и пошел в армию…

Я шел, а сам ощущал, как понемногу в теле проявляется адреналин. Приходит тот самый страх, который всегда сопровождал человечество на протяжении всего его существования. А вместе со страхом явился и легкий мандраж в коленях.

Страх перед дракой — это естественная реакция организма на агрессивные действия. В этот момент включается инстинкт самосохранения, начинает вырабатываться адреналин. При этом функция мозга притупляется, происходит прилив гормонов к рукам и ногам. Человек должен быстро принять решение — бежать или драться. Принять решение и действовать.

Мы вскоре зашли во дворик. Тут было тихо, только ворковали о чем-то в дальнем углу бабушки на скамейке, да любопытные голуби бродили по щербатому асфальту, кладя поклоны своему голубиному богу и заодно выискивая крошки.

— Ну что, мразота, что ты там говорил про то, что чего-то хочешь? — спросил Макар почти миролюбивым тоном.

Ага, заговаривает зубы. Очень хороший прием, чтобы расслабить собеседника и нанести неожиданный удар в зубы. Вот только я не такой собеседник. Я не буду ждать первого удара. Да и драку как таковую я не планировал. Всё-таки хорошо, что они решили меня закрыть от взора бабушек своими широкими спинами. Так они сдвинулись близко, а мне только это и нужно. Я сделал вид, что делаю шаг к Макару, а сам отставленной ногой ударил в пах крайнего правого.

Тут же ребром ладони нанес удар по шее Макара, а в следующий миг прилетел хороший крюк в солнечное сплетение левого товарища. Товарищ со стоном согнулся и уже ударом в основание черепа отправил его в путешествие по бескрайним просторам бессознательного.

На всё про всё ушло меньше трех секунд. Макар качнулся и осел на землю, как мешок с говном. Остальные легли рядом. Тот, что зажимал пах, скулил по-собачьи и елозил ногами поднимая грязь.

Пришлось смилостивиться и отправить его следом за остальными друзьями. После этого я сразу же пошел обратно.

— Чего это вы там удумали? Эй, куда пошел? — донеслось мне вслед.

Возможно, сидящие поодаль бабушки и запомнили меня, но… Если бы я не поступил так, то день присяги был бы испорчен напрочь. Да и Мишке с Ириной было бы неприятно, а Мишке ещё и больно.

Так что никаких угрызений совести по поводу того, что на асфальте остались лежать трое крепких парней, я не испытывал. Они тоже бы не испытывали, если бы на их месте был бы я.

Я забежал за сигаретами. По пути взял три бутылки из темно-коричневого стекла, с наклеек которых весело скалился Буратино.

Когда вернулся, то отец Семена спросил:

— Ты что там, в очереди стоял? В Москве тоже очереди?

— Да так, — протянул я лимонад. — Много любителей шипучки появилось. Вот и пришлось задержаться. Ну что, берем Мишку, его подругу и на Красную площадь?

— Да, конечно, — улыбнулась мать Семена и взяла из моих рук чуть запотевшую бутылку.

Глава 33

Я думаю, что роль хорошего сына удалась мне в полной мере. Вроде был предупредительным, обходительным, веселым и задорным. Таким, чтобы меня запомнили, как взрослого и неунывающего мужчину.

Мишка с Ириной вроде как и были с нами, но держались чуть поодаль. Ирина смущенно опускала глаза, когда родители Семена по тому или иному вопросу обращались к Мишке. Забавно было видеть подобное смущение. Особенно забавно было мне, жителю двадцать первого века с его свободными нравами и сексуальной раскрепощенностью.

Вот скажи этим людям, что через пятьдесят лет на голубом экране начнут скакать голозадые девицы и голозадые мужики, а по вечерам начнут вытаскивать грязное семейное бельё и размахивать им по федеральным каналам — в крайнем случае покрутят пальцем у виска. Не поверят мне, что скандалы, пошлость и фиглярство займут место вечерних концертов, многосерийных фильмов, образовательных программ.

Нет, концерты будут, но…

Признаться честно, может и поворчу по-стариковски, но те песни, что сейчас звучат по радиоприемнику в казарме и те, что играли в машине из магнитолы — две большие разницы. Редкие экземпляры эстрады ещё пытались что-то преподнести, но хорошие песни обычно не доходили до эфиров радио — хорошие песни были непопулярны. Такие песни вызывали эмоции, а не просто ставились для того, чтобы зажечь в танце «джига-дрыга». Потому и приходилось самородкам выкладывать своё творчество в интернет. А уже оттуда по крупицам их выковыривали. Как мелкие бриллиантики из огромной кучи дерьма. Выковыривали и делились между такими же единомышленниками.

Таким бриллиантом в своё время стал для меня Николай Носков. А ведь он где-то в эти года служил, правда под Мурманском на Северном флоте. Но его песни постоянно звучали в моем сборнике. А уж без песни «Павшим друзьям» редко обходились какие-то посиделки с сослуживцами… Когда от музыки и голоса мурашки ползли по коже, а пальцы зло сжимали рюмку с пьянящим ядом…

Но это всё будет в будущем, а пока…

А пока что Москве исполнялось восемьсот двадцать пять лет. В отличие от тех празднеств, которые я помнил — сейчас не было никакого ажиотажа по поводу празднования. Вроде как будет и будет день города завтра, но… будет и будет. Подумаешь. Не такое уж это большое событие для обычного трудового народа. И не надо было осваивать деньги на празднование, из которых немалая часть оседала в карманах устроителей.

Сейчас же улицы были полны школьниками и школьницами. Школьная форма попадалась повсюду, куда только кинешь взгляд.

Первое сентября… Через восемь лет, и я вот также пойду в первый класс. И мои глаза будут вот также гореть предвкушением вхождения в новую стадию жизни. В ту самую, в которую уже входили старшие ребята с нашего двора. Эх, помню, как я им тогда завидовал — ведь им не нужно было есть манную кашу с комочками, а после обеда ложиться спать. Они могли сделать что-то, что называлось «домашкой», а потом до вечера гулять. До тех пор, пока с балкона не донесется крик:

— Сережка-а-а! Домо-о-ой!

Но это будет не сейчас. Да и будет ли вообще?

Будет. Я смотрел на Мишку и Ирину. Смотрел и понимал, что будет. И я приложу к этому все усилия.

После прогулок по Москве и посещения Красной площади (в мавзолей мы так и не попали), мы приехали на место учебы. Были сказаны нравоучительные слова, потом объятия, пожелания и влажные поцелуи в щеку. После всего этого мы с Мишкой простились с родителями Семёна.

Ирина уехала чуть раньше, сказала, что родители будут волноваться, если не вернется вовремя. Я видел, как она пожала руку Мишке. Если бы не было родителей Семёна, то может быть даже подставила бы щёку. Но…

Отец Семёна показал мне глазами, мол, бери пример с друга. Я в ответ кивнул и чуть поджал губы, вроде как буду стараться. Родители Семёна смотрели, как их сын входит в ворота казармы. Я ещё отдал честь на прощание. Знал бы, что они видят своего сына в последний раз, то обнял бы ещё пару раз, чтобы глубже запечатлеть образ геройского парня в сознании…

На вечерней поверке капитан Драчук дождался пересчета, доклада заместителя командира взвода и выступил вперед:

— Курсанты, сегодня вы приняли присягу и вступили в новую фазу жизни. Отныне вы военнослужащие Вооруженных Сил Советского Союза. На вас возлагается обязанность охранять и защищать мирную жизнь простых людей… Кхм… В общем, отбросим эту обязательную мишуру. Сегодня днём случилось из ряда вон выходящее событие!

После этих слов капитан обвел мрачным взглядом стоящих курсантов. Постарался заглянуть в каждые глаза, как будто искал хоть что-то, что может выдать виновника происшествия. В ответ он встретил только непонимающие и заинтересованные взгляды. Я уже понял, к чему завелся этот разговор, но постарался сделать вид, что тоже ни хрена не понимаю и только хлопал ресницами.

— Никто ничего не хочет сказать? — спросил капитан.

Многие начали поглядывать на стоящих рядом. Ожидали, что кто-то признается в том, что… А в чем?

— Виноват, товарищ капитан! — после пятисекундного молчания вытянулся Лёха. — Съел сегодня три порции мороженого. Одно точно было лишнее. Но не смог удержаться — такое вкусное было… Готов понести заслуженное наказание.

В рядах курсантов послышались смешки. Под грозным взглядом нахмуренных глаз капитана смешки пропали так же быстро, как и появились. Их как будто смело одним махом, словно крошки со стола под воздействием тряпки.

— Наряд вне очереди, — буркнул капитан.

— За что, товарищ капитан? — захлопал глазами Лёха.

— За смехуёчки, — ответил Драчук. — Всё понял? Или добавить для понимания ещё?

— Есть наряд вне очереди! — тут же ответил понятливый Лёха. — Виноват.

— Хорошо, что есть понимание своей вины. Есть ещё желающие проявить своё остроумие?

Курсанты молчали.

— Ну что же, хорошо. Я думаю, что и другие взводы тоже будут молчать. В таком редко когда хватает мужества признаться. Но, курсанты… Несмотря на то, что произошло, вы должны помнить, что, одев форму, вы принимаете на себя ответственность. Вы уже не обычные Женьки, Сашки, Мишки. Вы доблестные воины Отчизны! И вам с этим жить.

Капитан замолчал, всё-также продолжая разыскивать глазами хотя бы каплю вины в стоящих перед ним молодых людях. Конечно же я не собирался сознаваться, но вот это нагнетание интриги действовало на нервы. Понятно, что капитан делал это специально, однако, насколько его хватит?

— Товарищ капитан, разрешите обратиться? — спросил Мишка.

— Хочешь признаться? — капитан вперил в него взгляд.

— Хочу узнать — в чем признаваться? — ответил Мишка.

Капитан хмуро посмотрел на него. Курсанты ждали его ответа. Больше чем уверен, что у каждого в памяти прокручивались фрагменты сегодняшних прогулок — где успели накосячить? Что сделали такого, что вызывало подобное выстраивание?

— В чем признаваться? Хм… Сегодня какой-то курсант избил троих кандидатов в мастера по боксу. Причем сделал это недалеко от казармы, во дворе дома. Эти трое отказались давать показания, но курсанта заметили пожилые женщины, сидящие во дворе. Они и вызвали милицию. Так как расстояние было немаленьким, то заметили только форму. Лица курсанта женщины не смогли рассмотреть. Боксеры не получили больших повреждений, даже в больницу обращаться не стали, но… Такого не должно происходить! Это хулиганская выходка, хоть и достойна уважения… Поэтому я и спрашиваю — кто вырубил троих боксеров? Сделать шаг вперед!

Курсанты переглянулись. На лицах невольно появились улыбки. Всё-таки не каждый день можно услышать, что один из тех, кто учится рядом с тобой способен вот так вот запросто победить в схватке против троих противников. Тем более, что «кмсников» по боксу.

Надо ли говорить, что никто не захотел брать на себя подобную ответственность? Вот и я не стал исключением из правил. Если Макар не стал распространяться о своем поражении, то и мне не следует хвастаться своей победой. Я же обычный. Я же такой, как все…

Уже вечером, после команды «отбой», Мишка тихо спросил:

— Сень, а вот те кмсники… Это ведь ты сделал?

Я повернулся. В полутьме зала были видны провалы на лице, в которых еле-еле поблескивали белки глаз.

— Знаешь, Миш, тебе эта информация вряд ли нужна. Даже если это буду я, то… это не имеет значения. Боксеры не стали болтать — они не будут признаваться, что их победил один курсант. А всё остальное неважно.

— Сень, тогда научишь меня драться? Вот как ты тогда, с гопниками…

— Научу. Но тогда забудь про свободное время. Боевое искусство это как меч у самурая — он всегда с тобой, но только скрыт. И обнажать его нужно только в крайнем случае. Если хочешь научиться, то придется попыхтеть. Придется пожертвовать возможным сном и отдыхом.

— Ради такого? Да я готов недосыпать и недоедать!

— Кому-то хочется сыграть в «три скрипа»? — раздался недовольный голос старшины.

На этом наш разговор закончился.

Глава 34

Времени прошло немного, и вот мы собрались на просмотр хоккейного матча СССР-Канада. Мне так хотелось вживую увидеть этот легендарный матч, что я даже пожертвовал одним из своих увольнительных. Вернее, даже не сам матч, всё-таки я его уже видел в записи в Интернете, а реакцию людей на этот матч. Увидеть, как расцветают лица после невероятного разгрома числившихся крутыми канадцев.

Почему крутых? Может потому, что на чемпионат мира в основном посылали не специалистов из НХЛ, а лучших из хоккеистов-любителей?

И уже почти десять лет подряд СССР становились чемпионами мира по хоккею, а в наш адрес летели только презрительно брошенные слова: «Это вы с настоящими канадцами ещё не играли…» Вроде как обижала наша сборная младенцев с кленовыми листьями на груди, а вот взрослые дяденьки способны навешать таких люлей, что мало не покажется!

И ведь большинство народа и в самом деле так думало! Да что там… Некоторые даже в СССР думали, что канадцы круты настолько, что наша команда наложит кирпичей сразу же, как только выйдет на лед. Ведь просачивались спортивные передачи, где рослые мужики херачат друг друга клюшками по хлебалу и забивают такие шайбы, что любителям только присвистывать и оставалось.

Грозные канадцы… Короли льда и повелители шайбы… Какими только эпитетами их не награждали журналисты. Но почти десять лет подряд СССР увозило первое место с чемпионата мира.

Эта встреча была неизбежна, как поцелуй айсберга с кораблем по имени «Титаник». Конечно, это была уже не первая встреча сборных двух стран, но первая встреча сборных, в состав которых входили игроки мирового уровня. До этого была ещё серия пятьдесят седьмого года, многими подзабытая, а многим и просто неизвестная.

Чуть раньше в пятьдесят четвертом году СССР, где о канадском хоккее узнали только восемью годами ранее, обыграла на чемпионате мира сборную Канады со счетом 7:2 и стала чемпионом мира. Впервые за всю историю проведения чемпионатов!

Надо же, повелителей шайб и королей льда раскатали с таким разгромным счетом — понятно, что все были в полном ах… Ах каком недоумении.

В Канаде поражение восприняли точно так, как это могло бы случиться в США, если те вдруг проиграли в баскетболе европейской команде — провал! Невозможность и полная катастрофа! Начали искать, где их обманули.

Не желая посмотреть в зеркало, канадцы начали расследование и конечно же причины поражения нашлись быстро.

Первая по их версии была такой: Канада слишком расслабилась и послала на чемпионат каких-то недотеп, не умеющих играть в хоккей. Может быть отчасти это было так. Под именем сборной Канады приехала команда из второго (!) дивизиона любительской лиги провинции Онтарио. И хотя мы знаем, что в Канаде все с детства умеют играть в хоккей, но не все умеют делать это одинаково хорошо.

И это первая причина… Хотя, если вспомнить — в каком состоянии тогда находился послевоенный СССР, который ещё не полностью восстановился после военных лет, то эта причина была очень и очень надуманной. Причем с игроками, полетевшими на ту игру, случился даже казус — в полете команда должна была сделать пересадку в Нью-Йорке, но… США, ознакомившись со списком пассажиров, в котором оказалось почти 30 граждан СССР, большинство коих указало своей профессией «военнослужащий Советской Армии», отказало самолету в посадке. Пришлось самолету садиться в Ньюфаунленде.

Вторая причина поражения была похожей на первую — русские нас обманули и выставили профессиональную команду. Ну, что сказать — раскусили. Только вот откуда канадцы об этом узнали? А это канадские журналисты пронюхали, что игрокам сборной СССР за победу на чемпионате мира выписали премию в пять тысяч дореформенных рублей. Поскольку канадцы наивно верили советским газетам, то перевели эту сумму по курсу Госбанка, что публиковался в «Известиях» и получили результат в тысячу двести пятьдесят долларов каждому! Чтобы лучше понимать, что такое тысяча долларов в пятьдесят четвертом году, стоит вспомнить, что хоккеисты команды, победившей в регулярном чемпионате НХЛ получали разовый бонус как раз таки в тысячу долларов на человека.

Это уже в моё время на смену тысячам пришли миллионы, и многие болельщики как раз наблюдали за тем, как миллионеры носятся по полю ради заработной платы. В СССР ещё играли за престиж страны…

Ну и конечно же третьей причиной тогда стало судейство. Без помощи судей у Канады бы не выиграли плюс трибуны болели против кленовых листьев. С чего в Канаде так решили сейчас сказать сложно, просто так написали канадские журналисты.

Как я и говорил, что вместо того, чтобы посмотреть в зеркало — нашли виноватых на стороне. Ну не могли «короли льда и повелители шайб» так просто просрать стране, которая ещё недавно даже не выходила на лёд.

Тогда договорились о том, что сборная СССР из любителей приедет в Канаду на показательную порку, где её порвут, как Тузик грелку. Вот не могли канадцы в то время до конца понять, что Советский Союз выиграл не случайно. Не верили в это. И только по прошествии восьми игр турне смогли убедиться, что Советский Союз — это не бабушка на газетку чихнула: пять побед при двух проигрышах и одной ничьей смогли в этом убедить канадцев.

Не получилось у Тузика тогда порвать грелку. Опять обосрался Тузик…

В комментариях к тем играм не редко давали снисходительные оценки канадским командам, с которыми играла сборная СССР — «это же любители».

Ха! Три раза «ха»!

Ну, по сути, какая разница, что у них в тамошней «трудовой книжке» было записано? Против СССР играли хоккеисты, в том числе практически не уступающие по своему уровню профессионалам. В этот статус перейдет немало бывших соперников советской команды. Сразу после победы «Уитби Данлопс»/Сборной Канады на чемпионате мира пятьдесят восьмого года часть ее игроков перейдет в клубы НХЛ. А между тем это команда, которая выиграла одну из двух игр у Советского Союза в той серии из восьми игр.

А теперь изюминка того, почему я вспомнил ту серию, о которой почти подзабыли — капитан «Уитби Данлопс» Гарри Синден в 1972-ом стал главным тренером канадской сборной Канады на серии игр СССР-Канада. То есть он знал, как побеждать «Красную машину». Знал и научил этому своих профессионалов.

Ну, а по поводу проигравших «любителей» можно сказать, что все канадские клубы, с которыми играла сборная СССР в 1957 году, за исключением юниоров «Монереаль Канадиенс» это команды, содержавшиеся крупными промышленными предприятиями. Их игроки — это такие же «любители», как и наши. Выходить на лед после смены у станка большинству из них не было нужды. Наши специалисты прямо называли их «полупрофессиональными» командами.

Всё это вспомнилось мне за то время, пока мы ждали начало первого тайма. По программе он должен был состояться в десять часов дня, но из-за каких-то технических трудностей его перенесли на пару часов.

Курсанты ерзали на стульях. Они бы сейчас лучше позанимались чем-нибудь другим, а вовсе не ожиданием матча. Ведь правду же говорят, что нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Но взгляд капитана Драчука пригвождал тех, кто начинал излишне ерзать.

Да, капитан сидел с нами и терпеливо ждал начала первого тайма. Всё-таки он обещал это сделать, и он это сделал.

Но, время подготовки трансляции подошло к концу и на экране возникла ледовая арена. Возникли люди на ковровых дорожках, которые что-то обсуждали.

— А чего это канадцы без шлемов? — спросил Лёха. — Пропили?

— Не, это выказывание неуважения к нашим, — хмыкнул капитан. — Вроде как наши настолько слабые, что даже шлемы не хрен надевать. Ну, и ещё то, что у них в НХЛ многие играют без касок. Ушибленные на всю голову. А правила таким разрешают играть без шлемов.

По рядам курсантов прокатились смешки. Комментатор Николай Озеров поприветствовал зрителей. Я устроился поудобнее, чтобы насладиться зрелищем эмоций на лицах друзей-курсантов.

Глава 35

Насколько мне не изменяет память — ожидания в Канаде от игр были эйфорическими. Аркадий Чернышёв, встречавшийся там с местными функционерами, рассказывал советской прессе: главный тренер сборной Гарри Синден обещал ему, что Канада выиграет все восемь матчей с крупным счётом.

То есть как я и говорил — сборную СССР пригласили для того, чтобы профессионалы показали коммунякам, как кататься по льду. Чтобы «красная машина» ещё больше покраснела от злости и стыда. Растоптать и закатать в лёд — вот главная цель приглашения канадцев.

Известна и история с журналистом Диком Бедоузом, который считал точно также, как и Гарри Синден. Он прилюдно поклялся в том, что если СССР выиграет хотя бы одну игру, то он порвет газету в клочья и съест свою статью.

К слову сказать — после первой игры, на следующий день, этот самый журналист прибыл в гостиницу и попросил наших ребят выйти на улицу. Там он сделал точно так, как и обещал — порвал газету, покрошил её в борщ и съел. Конечно, это скорее был жест пиара, мол, вот, посмотрите какая честная пресса за океаном — сказал, что съест и сдержал своё слово.

Мы же ерзали на стульях в ожидании первого свистка и первого вбрасывания. Мало кто из курсантов верил в победу нашей команды. Со стороны я слышал приглушенные голоса:

— Ох и наваляют нашим…

— А может всё обойдется? Может на ничью вытянут?

— Да на какую ничью? Ты смотри на этих дуболомов, их на завод надо — шпалы таскать. Или на вагоны кинуть, на погрузку.

Я слышал это краем уха, а сам… Сам я напрягся. Мне показалось, что возле официальных лиц, которые вышли на ковровую дорожку, стоял знакомый человек в красной куртке работника стадиона. Возможно, это качество изображения сыграло злую шутку и переставило черты лица, но…

Почему-то я был больше, чем уверен, что перед камерой мелькнул тот самый человек, который ехал вместе с нами в поезде. Тот самый «Орлов-Козлов». Он спокойно стоял возле людей из представительства и в ус не дул. А я…

Я смотрел на экран. Возможно, этого работника ещё раз покажут, поближе. Тогда будет возможность рассмотреть его лучше.

Команды обменялись вымпелами, рукопожатиями. Была разыграно первое вбрасывание и Фил Эспозито выиграл его у капитана команды СССР Бориса Михайлова. Для суеверных канадцев это было делом престижа. Для наших это было всего лишь символическое вбрасывание.

— Вот, выиграли вбрасывание. Точно наваляют, — вздохнул Лёха.

— Не мешай смотреть, а то ещё один наряд получишь, — не поворачивая головы, сказал капитан.

Началась встреча и все подались вперёд. Курсанты начали следить за движениями шайбы, еле-еле видимой на белой глади льда.

Хоккей весьма быстрая игра. Перемещения стремительные, скорости высокие. И не успела пройти первая минута игры, как канадцы вскинули руки в победном жесте. Прозвучала сирена.

— Это тот самый Эспозито! — проворчал Лёха. — Который выиграл вбрасывание…

— Вот и не верь после этого в приметы, — вздохнул Серега.

Мишка молчал. Я видел, как сжались его зубы — желваки выступили на щеках.

— Ну что, размочили? — зло бросил капитан Драчук. — Вот надо же было ради этого тащить телевизор? Епифанов, наряд вне очереди!

— Есть наряд вне очереди! — бодро отозвался я. — И даже не спрашиваю за что. Но если наши выиграют, то будет увольнение?

— У-у-у-у, — раздалось в рядах курсантов.

— А если проиграют, то десять нарядов! — стукнул кулаком по колену Драчук. — Согласен?

Как же мне не согласиться? Ведь я-то знаю, как закончится игра. Вот только показывать этого нельзя. Нужно держать тайну до упора и выглядеть таким же, как и остальные курсанты. А если ещё учесть, что через четыре минуты в наши ворота залетит ещё одна шайба…

— Согласен, товарищ капитан! — бодро откликнулся я. — Я верю в наших ребят. Верю, что смогут выиграть. Согласен хоть на сто нарядов!

— Хоть на сто нарядов? Да ты азартный, курсант Епифанов. Я согласен. И ты против ста нарядов готов поставить одно увольнение?

— Наши справятся, товарищ капитан. В своих всегда нужно верить. До конца… — проговорил я.

Капитан смерил меня насмешливым взглядом и кивнул:

— А вот по рукам, товарищ курсант. И пусть это будет уроком всем тем, кто вздумает спорить с вышестоящим руководством!

Последние слова он произнес, глядя на Лёху.

— А я чего? Я ничего! — тут же вскинулся тот. — Епифанов вон чего и ему ничего, а я чего тогда?

Драчук только покачал головой. Остальные курсанты с некоторым уважением посмотрели на меня — так поставить наряды против увольнения вряд ли кто из них смог бы решиться.

Спустя некоторое время канадцы снова вскинули руки в победном жесте. Лица курсантов посмурнели. На меня смотрели с сочувствием. Ну да, два очка отыграть у канадцев не представлялось возможным.

— Ну-ну, сто нарядов не за горами, — хмыкнул Драчук.

Я тактично промолчал. Мне было некогда — я всматривался в экран. Там ещё раз мелькнуло лицо «Орлова-Козлова». И на этот раз я был более чем уверен, что это именно он. Да-да, тот самый пассажир поезда, который рисовал самолет на газете «Советская культура».

— Да куда же смотрит судья! — невольно подпрыгнул Лёха, когда игрок канадской команды обхватил Харламова со спины и таким приемом остановил «легенду под номером семнадцать». — Это же удаление! Какого х…

— Что? — обернулся к нему Драчук.

— Прошу прощения, товарищ капитан! — тут же прикусил язык Лёха. — Эмоции!

— Свои эмоции нужно сдерживать, — сурово сказал капитан и тут же выругался, глядя на экран. — Да эти судьи вообще ни х… не видят! Наших бьют, а им хоть бы хны!

Канадцы и в самом деле играли грубо. Даже для такой динамичной и силовой игры они чуть ли не открыто нарушали правила. Оно и понятно — канадцы привыкли давать шоу и в случае чего скидывать перчатки, чтобы от души насовать противнику в хлебало. Но наши старательно уходили от их атак, хотя порой не выдерживали и давали отпор.

— Да ты разуй глаза, мудила полосатый! — снова не выдержал капитан, когда на пятачке у канадских ворот один из хоккеистов ударил нашего двумя руками. — Тут же полное удаление! Тут…

— ГО-О-О-ОЛ!!! — взревели сидящие на стульях курсанты и повскакивали с мест.

Первый гол, который красиво положил Зимин в ворота канадцев, не оставил никого равнодушным.

— По местам! Курсанты! На место! — командовал капитан, заставляя всех усесться на стулья. — Другим же не видно!

— Наверно, случайно залетела, — проговорил Лёха так, чтобы Драчук не дай Бог не услышал. — Вот сейчас отменят и снова накидают…

Я только улыбнулся. Глядя на второй гол и на эмоции ребят, у меня в груди возникло теплое чувство. Такое возникает у родителей, которые радуются успехам ребенка. Вот он пошел, вот сказал первое слово, вот принес первую пятерку из школы.

Как всё-таки классно быть среди толпы, которая болеет за свою страну! Не громить витрины, не переворачивать машины, выказывая собственную дурость и безнаказанность, а переживать, выплескивать эмоции, тем самым подбадривая команду и придавая ей сил.

Капитан уже не так насмешливо поглядывал на меня. После того, как завершился первый тайм, он даже покачал головой:

— Вот уж не ожидал такого. Вообще не ожидал…

Мне хотелось сказать: «То ли ещё будет, товарищ капитан!», но я сдержался.

Когда Валерий Харламов во втором тайме забросил ещё две шайбы, то казалось, что орал весь дом. Каждый кирпич вопил от радости. Курсанты прыгали на месте, вскидывали руки, точно также, как это делали канадцы во время голов.

Я тоже радовался вместе со всеми, но внутри всё-таки грыз нервы подозрительный червячок… Орлов-Козлов не выходил из головы. Его больше не показывали, но у меня была точная уверенность, что это был именно он.

А если прикинуть писю к носу и вспомнить о том лейтенанте, который на «Газоне» штурмовал полугорящее торфяное поле, то становится ясно, что дело тут тёмное…

— Всё, выиграл ты своё увольнение! — хлопнул меня радостно улыбающийся капитан, когда на табло светился счёт «семь-три». — Молодец, что верил в наших до последнего! Благодарю за такую веру, боец!

— Служу Советскому Союзу! — радостно гаркнул я в ответ.

Глава 36

Кто знает, что такое строевая подготовка, тот не будет утверждать, что многочасовая муштра со временем вытравливается обыденной жизнью. Даже по истечении десятков лет бывшие военнослужащие могут с легкостью повторить строевые приемы и порядок их выполнения.

Когда наш преподаватель по строевой подготовке, майор Фатеев, говорил нам, курсантам военного училища, что половина наших потерь в Афганистане — от недостатка строевой подготовки, мы над ним смеялись, правда, не очень весело потому, что дрючил нас он по полной программе. От души наказывал за каждое расхождение с его приказами.

Позже, ознакомившись с рядом работ по психологии, некоторыми исследованиями и проанализировав ряд эпизодов собственной жизни, я понял, что майор Фатеев был во многом прав.

И теперь, когда Лёха в очередной раз вечером заныл, что на его ногах мозоли размером с кулак, я только хмыкнул:

— Терпи, боец. Тяжело в учении, легко в бою.

— Да с хрена ли легко? После такого учения и в бой с радостью побежишь.

— Ну и дурак ты, Лёха, — покачал я головой.

— Чего это я дурак? Вот скажи — что хорошего в этой строевой подготовке? Что мы ходим маршем, поворачиваемся и чеканим шаг? Да это любой медведь в цирке может сделать. Он ещё и на велосипеде потом прокатится. Но медведь же не пойдет воевать? А мы чего тогда должны?

Мы сидели вечером в казарме и пришивали подворотнички. Что, как не эта процедура, располагала к душевному разговору и обмену мнениями?

— Да будет тебе известно, мой вечно жалующийся друг, — голосом Ходжи Насреддина проговорил я, — что строевая подготовка сплачивает коллектив, повышает слаженность взаимодействия, управляемость и делает много ещё чего полезного…

— Ой, вот только не надо ссать в уши казенными фразами, — фыркнул в ответ Лёха. — Как она мне поможет в бою?

Мишка и Серега придвинулись ближе. Им тоже стало интересно — что я смогу сказать в ответ? После просмотра хоккейного матча с канадцами они стали смотреть на меня немного по-другому — с большим уважением, что ли…

— Ну, начнём издалека. Проблема в том, что в стрессовой ситуации у человека (особенно не подготовленного) медленно, но верно отключается функция центральной нервной системы, отвечающая за рациональное мышление, а, следовательно, за рациональные действия.

— И что?

— А то, что человек в стрессовой ситуации начинает походить на животное, а группа людей вообще похоже на стадо. Это естественные биологические реакции. При сильном стрессе человек или толпа стремится впасть в панику или ступор. Во времена первого периода Великой Отечественной у многих солдат была танкобоязнь и люди вылезали из окопов под пули, хотя в окопе было больше шансов уцелеть, когда танк проезжал над головой.

— Ну да, это правильно. Я бы тоже обоссался, если бы над моей башкой такая дура прокатилась.

— Вот, это всё потому, что ты осознаешь опасность своим животным существом. А когда это существо подменяется вполне осознанными действиями, многократно повторенными и въевшимися в плоть и кровь, тогда ты не полезешь под пули, а дождешься проезда танка и метнешь вслед связку гранат.

— Ну и как? Как выполнение команд: Становись! Равняйсь! Смирно! Вольно! Заправиться! Отставить… Как всё это поможет мне против танка? — не выдержал Лёха. — Я смирно встану перед танком и отдам честь?

Мишка и Серега улыбнулись. Явно представили Лёху в окопе по пояс, отдающим честь приближающемуся танку. Мда, картинка, наверное, та ещё…

— А вот тут как раз начинается волшебство, — хмыкнул я в ответ. — Если мы будем заниматься по полтора часа в любую погоду, несмотря на мороз, жару, дождь, то произойдет следующее: мозги станут отключаться, и ты немного «поплывёшь». Команды командира начнешь выполнять на автомате, без раздумий. Если командир ты сам, то научишься командовать, выполняя при помощи людей те действия, которые считаешь нужными, под нагрузкой. Придет уверенность, что твои команды должны быть исполнены в любой обстановке. То есть происходит прекрасная имитация стрессовой ситуации и так проявляется правильная манера поведения в ней.

Лёха на минуту задумался. Во время этой минуты я успел подшить подворотничок и подошел к столу с утюгом — ещё десять надо было прогладить, а потом убрать в тумбочку до лучших времен. Последний, отпоротый, требовал стирки, так что с ним можно было и повременить.

— Но если постоянно находиться в стрессе, то так и с ума можно спрыгнуть, — хмыкнул Лёха. — Неужели нет других методов научиться вести себя правильно в трудную минуту?

— Лёх, способы есть… но строевая подготовка, как мне кажется, остаётся одним из наиболее доступных и эффективных методов. А залогом выполнения задачи с минимальными издержками в стрессовой ситуации, то есть под давлением извне, служит, именно подчинение действий единой воле командира. Командир сказал лечь, значит надо лечь. Если командир плохой, то кирдык, но разборки с ним лучше оставить на потом, если «потом» настанет.

— А если «потом» не настанет? — тихо спросил Мишка.

— А вот это проблемы нашей профессии, — пожал я плечами. — Но мы должны приложить все усилия, чтобы этих проблем было как можно меньше. Поэтому и занимаемся строевой подготовкой. А некоторые рыжие уникумы только и делают, что стонут и жалуются…

— Сам ты… уникум, — фыркнул Лёха. — Уж и поделиться наболевшим нельзя.

— Лёх, — позвал его Мишка. — Ты же сам недавно обещал стойко переносить все тяготы и лишения солдатской службы. Так чего же ты ноешь?

— Да я… — начал было Лёха, потом наткнулся на наши улыбки и понял, что над ним уже открыто потешаются. — Да пошли бы вы… на кухню, картошку чистить!

— Вот и весь сказ, — подвел я черту под нашей беседой. — Если нет аргументов, то друзьям дарятся посылки.

— Всё про тебя мамке скажу, — пригрозил пальцем Мишка. — Она тебя заставит рот с мылом вымыть!

Лёха только хмыкнул в ответ.

В это время к нам подбежал дневальный. Он крикнул:

— Ребята, там в Германии террористы заложников захватили!

Началось…

Мы конечно же всё побросали и помчались к телевизору, на котором в это время шло мелькание кадров с Олимпиады. Диктор вещал, что сегодня ночью восемь террористов проникли на территорию олимпийской деревни и захватили одиннадцать заложников. В это время ведется операция по освобождению.

Люди на экране суетились, беспорядочно бегали, то и дело снимали этаж, где притаились палестинские террористы. Самой большой глупостью журналистов было снимать полицейских на крышах — ведь в это время террористы тоже смотрели телевизор в номере захваченных израильтян и видели всё происходящее снаружи. Но на что не пойдешь ради рейтингов?

Я уже знал, чем всё закончится, поэтому смотрел с болью в сердце. Конечно, с моей стороны было бы нужно послать телеграмму о готовящемся теракте. Может быть как-нибудь предотвратить, но…

Как его можно было предотвратить, если информацию о подготовке теракта организаторы получили за три недели до Олимпиады, но послали её ко всем чертям. Ведь у них были «счастливые игры». Ведь у них были игры без политики…

Эх, как же они ошибались…

Точно также ошибались, как канадские ватерполисты, которые помогли террористам, одетым в спортивные костюмы, перемахнуть через двухметровый забор. Ошиблись, приняв их за обычных спортсменов. Даже туго набитые сумки с оружием никого не заставило насторожиться. Многие спортсмены позже рассказывали, что обычным входом в деревню пользовались редко — перемахнуть через невысокое ограждение в нужном месте было гораздо проще.

Уже позже, когда обострилась ситуация в России, я сравнивал те игры и наши. Сравнивал до тех пор, пока не посетил во время очередного отпуска олимпийскую деревню в Адлере. Пусть до Сочинских игр все соцсети пестрели мемами о том, что наши игры обосрутся по полной, и про два туалета в одной кабинке, и дома из блоков, скрепленные таджикскими соплями. Но это всё была информационная война, в которой была строго определенная цель — очернить Россию как можно больше.

Информационной войне сопутствовали и готовящиеся реальные атаки на сочинские объекты. Во время подготовки Олимпиады в Сочи как представитель абхазских спецслужб Бжания входил в штаб по обеспечению безопасности и подготовки Олимпийских игр. По итогам этой работы Россия наградила его орденом Дружбы. По словам Бжании, спецслужбы России и Абхазии предотвратили два теракта, которые должны были произойти в Сочи.

Готовились серьезно, планировали из одного центра, но две разные группировки, которые даже не знали друг о друге. Первый теракт должен был состояться около администрации города примерно за полгода или год до Олимпиады. Второй должен был произойти восьмого февраля в медиацентре Олимпиады.

Наши «друзья» по всему миру ждали, когда это произойдет. После чего СМИ многих государств это поддержали бы и сказали: мы не можем направить туда наших спортсменов, потому что российское государство не в состоянии обеспечить безопасность не только наших спортсменов на территории проведения Олимпийских игр, а и своих граждан тоже.

Однако, в плане безопасности, во время проведения Олимпийских игр не было места на Земле более безопасного, чем олимпийская деревня. Камерами просматривался каждый сантиметр пространства. Тысячи переодетых сотрудников ежедневно курсировали по улицам, готовые предотвратить любую провокацию.

Для мирного народа на Сочинской Олимпиаде самым значимым событием было не раскрытие кольца, олицетворяющего Америку. А вот для спецслужб это была самая тяжелая и трудная пора. Немало орденов и медалей потом украсило кителя сотрудников.

И вот такой вот тупой по своей простоте и жестокой по своей кровавости операции в России не допустили.

— Что же будет? — спросил Лёха. — Что там будет?

Я бы мог сказать, что все заложники будут убиты, как и большая часть террористов, но… Я же не дурак становиться Вангой и выдавать то, что я попал из другого времени.

Вместо этого я произнес:

— Видишь, как у них растеряна полиция? А вот если бы занимались строевой подготовкой, то такого бы не случилось. Они бы четко знали, что нужно делать.

— Да задолбал ты со своей строёвкой, — буркнул Лёха. — Там людей убивают, а ты нотации читаешь.

— Не читаю, Лёха, а говорю, как есть, — со вздохом ответил я. — Там полиция вообще показала себя с самой хреновой стороны…

— Слышь, Сень, а это не тот летёха, за которым мы гнались? — неожиданно дернул меня за рукав Мишка, показывая на экран.

Там, с журналистским пропуском на груди и в самом деле был тот самый мужчина, который уже не раз мне встречался. Он брал интервью у какой-то женщины, попал в кадр ненадолго, но…

Это точно был он!

Черт побери, как-то часто в последнее время начали встречаться эти двое…

Глава 37

Прошли соревнования по баскетболу девятого сентября. Так как там в три последние секунды команда СССР смогла-таки дернуть американцев, властителей кольца, то мне удалось выиграть у капитана ещё один увольнительный.

Да, надо было видеть его обрадованные глаза, когда случились те самые три секунды. Ведь американцы уже высыпали на поле, радовались, прыгали и скакали, вскидывая вверх руки. А потом началось то, что иначе как чудом назвать нельзя.

Конечно, после этого «чуда» американцы отказались брать серебряные медали, и они даже в моё время хранились в Лозанне, в Олимпийском музее. Но спорт есть спорт — там возможны всякие чудеса.

Если кто не помнит, то на олимпийских играх сошлись в финале команда СССР и главенствующие тогда в баскетболе американцы. Трагизм и масштабность финала просто зашкаливали.

Всё-таки какая ирония судьбы… Канадцы считались почти непобедимы в хоккее, а потерпели поражение от сборной СССР. Американцы до этого всегда забирали золото на баскетболе, громя наших со счётом, превышающим десять очков. И вот в этот год такое событие — СССР за сентябрь удалось разрушить сразу два мифа о непобедимости заокеанских гостей.

Да уж, последние секунды этого матча все сидели как на иголках. Ведь всё это время команда СССР вела и вот-вот последний тайм должен был закончиться. И вот начался самый трагичный эпизод в жизни американского баскетбола…

За шесть секунд до конца матча сборная СССР вела в счёте сорок девять — сорок восемь. Александр Белов атаковал кольцо и подобрал мяч после блока игрока американской команды Макмиллена, оказавшись прижатым к лицевой линии. Ситуация была выигрышной для советской команды, нужно было только дотянуть время, так как команда имела право владеть мячом до финальной сирены.

— Держи! Держи! — крикнул капитан Драчук, словно Александр смог его услышать.

И всё нужно было сделать Белову — это не сразу отдавать пас, а стоять на месте или отдать пас как можно ближе по времени к финальной сирене стоявшему рядом Сергею Белову. Но вместо этого Александр неожиданно отдал пас закрытому Саканделидзе, и мяч у центральной линии перехватил Коллинз. Американский игрок рванулся к щиту противника и уже сделал два шага перед броском.

— Грёбана… — эхом раздалось среди курсантов.

Саканделидзе не оставалось ничего другого, как фолить. Он догнал и повалил уходящего от него противника на площадку, продавив под щит. Коллинз врезался в основание щита, но смог подняться.

— Фу-у-ух, — пронеслось среди курсантов.

Лица напряжены, кулаки стиснуты. Судьи о чем-то посовещались, а после один из них подошел к Коллинзу. Тот кивнул в ответ. Ему отдали мяч и…

Американский баскетболист уверенно забил оба мяча с линии штрафных. Сборная США впервые в матче вышла вперёд — пятьдесят-сорок девять.

После фола Саканделидзе и первого броска Коллинза (и до исполнения второго, как того требовали правила) Владимир Кондрашин попросил тайм-аут, нажав кнопку на тренерском столике. Однако сирена прозвучала слишком поздно, когда Коллинз уже держал мяч и готовился ко второму броску, и ни игроки, ни судьи в поле не обратили на неё внимания. После того, как Коллинз успешно выполнил второй бросок, судья отдал мяч Алжану Жармухамедову для продолжения игры. В результате последующих событий игроки сборной СССР трижды вводили мяч в игру.

И вот как раз эмоции на лицах курсантов и капитана я и ловил. На лицах отражался такой спектр эмоций, что можно было маски снимать. Вот маска удивления, вот озадаченности, вот огорчения и снова удивления. Недоумение тоже присутствовало, обида и злость.

Будь я эмоциональным вампиром — нажрался бы от пуза, а так… Так просто смотрел на тех, кто сейчас болел за СССР и понимал, что эти ребята искренне болеют за страну. И переживают за победу над идеологическим противником.

Конечно же американцы тоже переживали. Ведь на кону их слава и престиж, а тут… Не совсем понятная ситуация, забарахливший секундомер, переигровки, напряженные нервы. Всё один к одному. Да что там говорить — в две тысячи двеннадцатом году американский журналист, в прошлом баскетболист, Дональд Галахер издал книгу «Украденная слава» в соавторстве с Майком Брюстером, содержащую подробное исследование истории с американской стороны. Исследование содержит интервью со всеми оставшимися в живых на тот момент американскими участниками встречи. Галахер много лет продолжает тяжбу с МОК и Международным Спортивным судом, отстаивая точку зрения того, что МОК должны изготовить дубликаты золотых медалей для американских баскетболистов.

Во какой тяжелый удар нанесли наши спортсмены в этот год американцам…

А нам с Мишкой принесли два увольнения. Конечно, наши друзья Серега с Лёхой завистливо косились на нас, особенно Лёха, но… Как мне было известно — Лёха поспорил на пятьдесят нарядов вне очереди против четырех увольнений, что наши выиграют в хоккей в идущей суперсерии. Мне Лёху не хотелось расстраивать, поэтому я тактично тогда промолчал и отказался от участия в споре. Сказал, что два раза угадал случайно и что не хочу больше испытывать судьбу.

Конечно, Лёха тогда фыркнул и объявил, что я зассал. Я в ответ только пожал плечами, мол, пусть он думает, что хочет, а я третий раз судьбу за яйца хватать не стану.

Мне хватило того, что мы с Мишкой договорились с девушками четырнадцатого сентября пойти на спектакль по книге Константина Симонова «Последнее лето» в театре Ермоловой. Там раскрывалась военная тематика, так что девчонки уверяли нас, что нам понравится.

Я собирался поговорить с Юлией насчет Макара и выяснить — что именно ей не нравится в Михаиле, раз она так легко сдала его? Возможно, даже прочитать небольшую мораль о том, что подруги должны помогать друг другу, а не вставлять палки в колеса. Но сделать это решил уже после спектакля, когда осенний вечер накинет сумрак на город и появится романтическое настроение.

Сам спектакль мне в принципе понравился. Актеры играли с душой и отдавались роли по полной. Так что в финале я хлопал от души. Ребята не отставали от меня. После спектакля решили прогуляться по улице Горького, которую в моём времени переименовали в Тверскую, в Первую Тверскую-Ямскую и прочая-прочая-прочая…

Мы с Мишкой снова были начищены-наглажены, сверкали чистотой и горделиво красовались выправкой. Ирина и Юлия с легким чувством превосходства посматривали на проходящих мимо одногодок, которые завистливыми взглядами провожали наши пары.

Я болтал что-то веселое, сыпал шутками-прибаутками и понемногу оттягивал Юлию подальше от идущих Михаила и Ирины. Оттягивал в зону безопасного расстояния, чтобы задать парочку интересующих меня вопросов.

И вот уже когда мы отошли на приличное расстояние от воркующей парочки, я напрямую спросил:

— Юля, а для чего ты сказала Макару, что Ирина пошла на присягу к Михаилу?

— О чём ты, — захлопала она глазами. — Я не понимаю…

— Да всё ты понимаешь, — хмыкнул я. — Макар явился вместе с дружками как раз после присяги, когда мы вышли на прогулку. В такие совпадения я не верю.

— Я никому не говорила об Ире, — покраснела Юлия.

— Юль, хорош врать, а? Нормально же общаемся. Я не виню тебя за то, что ты сказала Макару. Мне просто хочется узнать причину этого.

Она вздохнула, потом оглянулась на бредущих позади Михаила и Ирину. После этого хмыкнула:

— Причину? Ты в самом деле хочешь знать причину? А она проста — Ира не пара Мишке. Вы с ним кто?

— А кто мы? Курсанты? — поднял я бровь. — В этом всё дело?

— Нет, вы лимита. Вы приезжие, да к тому же ещё и военные. После академии куда направитесь?

— Ну, возможно, осядем здесь, — пожал я плечами.

— Возможно, — передразнила Юлия меня. — Да никаких «возможно» не будет. Вас направят на Кудыкину гору, а жены, если вы тут успеете пожениться, поедут с вами.

— И что?

— А то, что будете мотаться по гарнизонам, как дер… деревяшка в проруби, — успела поправиться Юлия. — А Макар… Он отличник факультета, папа у него профессор, мама заместитель директора крупного завода. У Макара есть отличное будущее, расписанное на десятки лет вперед, а что у вас? Только то, что в сумку влезет?

— Зря ты так говоришь, — покачал я головой. — У Михаила и Ирины тоже есть отличное будущее. А вот если ты будешь ещё им мешать…

— Тогда что будет? — с усмешкой спросила Юлия.

Мы находились неподалеку от станции «Динамо», когда меня неожиданно кольнуло в грудь. Я увидел молодого парня, лет двадцати, идущего под руку с симпатичной девушкой. У этой девушки в руке была синяя роза, и владелица то и дела прикладывала бутон к носу, вдыхая аромат.

— Да ничего не будет. Просто разобьешь сердце подруге, — сказал я.

Парень с девушкой прошли мимо. Меня почему-то потянуло следом за ними. Вот чем-то не нравился мне этот парень. Что-то плохое было связано с ним… И что-то плохое должно было свершиться.

А если я мог помешать этому «плохому» произойти, то почему бы этим не воспользоваться?

— Сень, мне лучше знать — что для Иры будет хорошим будущим. Всё-таки она моя подруга…

— Ладно, как знаешь. Ты извини, мне сейчас нужно отойти ненадолго. Вы это… вы не ждите меня, — махнул я рукой, глядя на пару, свернувшую в переулок. — Миш, я успею до поверки. Мне надо…

Мишка только недоуменно посмотрел мне вслед.

Глава 38

Голубая роза… Экзотика?

Ну да, необычно, но вовсе не так, чтобы ахать и охать. В то время уже научились делать подобную красоту из белых роз.

Процесс покраски розы несложен и времени занимает от пятнадцати часов до суток. Необходимо взять белую розу и предварительно срезать листья, иначе они тоже поддадутся окраске, а бутон будет дольше окрашиваться.

Дальше следует налить в банку сто грамм воды комнатной температуры и добавить чернил. Хорошо перемешать воду. Консистенция краски должна быть на тон темнее чем ожидаемый цвет розы. Тут важно не перестараться, а то получится нечто темное и мрачное, а вовсе не небесно-голубого цвета, радующего глаз.

Прежде чем поставить в воду, стоит отрезать около сантиметра по диагонали от стебля. Это необходимо для лучшего впитывания воды. Уже потом можно поставить розу в крашеную воду минимум на пятнадцать часов. Стебель необходимо погрузить на уровень около трёх сантиметров. Не забывать периодически смотреть, как окрашивается роза, так как она может впитать в себя краску больше, чем вы ожидаете.

Как только бутон приобретет нужный колор, нужно достать розу и поставить в обычную воду. От цвета и качества воды зависит цвет и качество розы. Нужно постараться сделать воду насыщенную цветом, иначе прокрашиваться цветок будет дольше по времени. Чем больше оставить листьев на стебле, тем дольше будет окрашиваться бутоны. Листья на стебле, как правило, окрашиваются тоже, но иногда они остаются зелеными. Поэтому можно вначале окрасить розу, а только потом смотреть, насколько прокрашены листья и ненужные срезать.

Существует более быстрый способ покраски лепестков — из баллончика, но тогда роза впитает вместе с цветом еще и запах краски, который не выветривается. А окраска через стебель сохраняет ее первоначальный природный запах. Но вода все же содержит краску и является химическим раствором, поэтому на долгое цветение бутона надеяться не стоит.

Откуда я всё это знаю? Приходилось пару раз так вот мастрячить букеты, чтобы удивить девушку во время конфетно-букетного периода. Чтобы немного порадовать необычным цветом.

А вот этот парень с девушкой… И его синяя роза… В мозгу стучало маленьким молоточком — плохо, плохо, плохо…

Я двигался следом аккуратно, старательно не привлекая внимание и оставаясь на безопасном расстоянии. Они прогуливались без определенной цели, просто шли и шли. Вернее, так вела себя девушка, а вот парень…

Он точно направлялся в сторону стройки!

Я не мог объяснить того, что со мной происходило, просто откуда-то появилось знание, что скоро должно произойти нечто очень плохое. Они шли вдоль забора там, где обычные прохожие норовят не соваться. Даже если очень торопятся, то стремятся обойти строительный забор и прилегающую к нему территорию — чтобы не нарваться на торчащий из бетона гвоздь или не напороться на обломок арматуры. Щелястый забор из горбыля тоже мало способствовал романтичной прогулке — доски были серыми, выцветшими от времени и погоды.

И если москвичи сюда старались не забираться, то вот эта парочка как раз двигалась спокойно… Вел парень, а девушка, как загипнотизированная, шла следом. И если он порой озирался, то вот девушка ни разу не оглянулась. Неужели он смог убедить её, что этот путь короче?

Где-то на половине пути парень раздвинул в стороны доски, переступил через балясину и подал руку девушке. В этот момент меня снова кольнуло в грудь.

Стройка!

Синяя роза!

Неподалеку от «Динамо»!

Да я же видел это! Видел эпизод из телепередачи «Следствие вели…» с Каневским. И эпизод как раз назывался «Синяя роза».

Чёрт! Вот это я удачно попал!

Не в том смысле, что смогу подсмотреть за преступлением, а в том, что смогу его предотвратить!

Пара скрылась из виду. Я поспешил за ними. Если скроются в коридорах стройки, то могу и не успеть…

За забором оказалась территория стройки. Кирпичные стены, строительный мусор, пыль и… следы в пыли. Пара шла вглубь стройки. Я изо всех сил прислушивался к негромким звукам впереди.

Вот есть такие долгострои, которые бодро начинаются, а потом замирают на неопределенный срок. Большое здание постепенно превращается в туалет, место для сбора лиц с сомнительными характеристиками, наркоманов… Из долгостроя начинают тащить всё, что не прибито. А что прибито, то отдирают и тащат. Именно в подобного рода долгострой и зашла пара.

Я старался шагать тихо, чтобы не спугнуть насильника. И в то же время прислушивался — как только появится резкий звук, так сразу же брошусь вперед. Насильник всегда сначала насиловал своих жертв, а уже потом…

Уже потом он душил их, наслаждался видом мучений, обливал лица лаком для ногтей и поджигал, чтобы затруднить опознание своих жертв… Одна из жертв была на ранних сроках беременности…

Такая тварь не должна жить. И может быть я пришел в этот мир именно для того, чтобы предотвратить действия маньяка? Не спасти СССР, не победить Америку, а именно почистить этот мир от мерзкой грязи?

Под ногой хрустнула переломленная плитка и я затаился. Не спугнул ли звук парочку? Надо было всё-таки подождать… Если же я нападу сейчас, то в глазах женщины стану маньяком, напавшим на её обаятельного и милого собеседника, который вел подругу в гости короткой дорогой.

Пара поднялась на третий этаж. Я же притаился на первом. Гулкие пролеты лестницы давали достаточно акустики, чтобы услышать разговор молодого человека и девушки.

— Вот тут мы сейчас перейдем на другую сторону и уже пройдем насквозь, — говорил молодой человек. — Тут вообще недалеко, а если бы шли вокруг, то ещё бы минут десять потратили. Марина, как всё-таки хорошо, что вы не боитесь.

— Да, Юрий, я не боюсь. Вот только тут так грязно… и плохо пахнет.

— Это скоро закончится. Вот сюда, сюда…

Голос молодого человека чуть изменился, он стал ощутимо ниже. В нем прорезались хриплые нотки.

— Юрий, вы так сжали мою руку! — вскрикнула девушка. — Мне же больно!

— Заткнись! Тебе сейчас будет очень хорошо, девочка моя! — громко прошипел молодой человек.

Послышался шум борьбы, а я уже летел в это время вверх, едва касаясь ступенек.

От автора: художественный вымысел заставил «происшествие» сместиться на год вперед.

Глава 39

Картина мне открылась вовсе не радужная — девушка прижата к стене, руки перед собой в попытках защититься, а маньяк застыл перед ней, сжав в руке осколок кирпича. Юбка была немного задрана, похоже, что он пытался облапать сокровенное…

— А ну стоять, гнида!!! — гаркнул я так, что с соседнего балкона послышались испуганные хлопки крыльев. — Милиция!!! Руки вверх!!!

Голуби испугались… Но испугались не только они.

От неожиданности молодой человек застыл. Этих секунд замешательства мне хватило, чтобы подскочить и ударом в челюсть свалить утырка на грязный пол.

Девчонка отскочила в сторону и испуганно прижала руки к груди. Ворот синей блузки был надорван. В глазах мелькал испуг. Она заметила, что подол немного задрался и теперь поправляла его.

Вот же женщины… Её только что чуть не изнасиловали, а она думает — как выглядит перед мужским взором… Хотя, это вполне может быть и чисто психологической реакцией. Всё-таки она не ожидала ничего подобного.

— Чего стоишь, дуреха? Вали отсюда? — громыхнул я басом, отвернувшись от неё.

В сумерках она вряд ли запомнит моё лицо, да и у страха глаза велики. Однако, ей оставаться тут не следует. Пока она бежит, пока позовет настоящую милицию, я закончу с этим уродом. Да и уйти удастся без опасений быть схваченным.

— Я… Моя сумка… — пролепетала девушка.

— Бери и проваливай!!! И никому ни слова, если не хочешь, чтобы он снова тебя нашел!!!

Она быстро метнулась к сумке и… неожиданно отвесила пинка лежащему подонку. После этого каблучки застучали по бетону. Только запах духов остался. И синяя роза на полу.

Юрий смотрел на меня расширенными зрачками, отползая прочь. Он скреб ногами по полу, загребал руками. Я молча взирал в ответ. Мне хотелось понять — куда же подевался тот грозный маньяк, что только что возвышался с кирпичом в руке?

Куда девался зверь? Почему передо мной появилась размазня? Неужели я волшебник и легким прикосновением руки могу из грозного мерзавца сделать подобие медузы?

— Ну что, гнида, не удалось тебе позабавиться? — хмыкнул я, чуточку восстанавливая дыхание.

Перед глазами мелькал образ убежавшей девчонки, только кадры были из документального фильма. И она вовсе не была живой. И розу этот гребаный романтик ещё положил рядом, как отличительную черту, мол, это я её убил, никто иной — не перепутайте!

— Ты кто? Чего тебе надо? — проговорил маньяк.

Да-а-а, голосок-то дрожит…

И почему эти уроды все такими жалкими становятся? Как с жертвой разбираться, так герои, а как самому ответ держать — сразу же расплываются.

По законам блокбастеров я сейчас должен сказать лютым голосом, что я кто-то типа «Черного плаща» и что маньяка ожидает пожизненный срок, но… Я не в блокбастере. Да и не похож я на супергероя. Поэтому просто ответил:

— Меня зовут Семён. И я хочу, чтобы ты испытал то же самое, что делал со своими жертвами.

Внизу хрустнула стекляшка. Если вы хоть раз наступали на разбитую бутылку, то знаете, о каком звуке я говорю. Звуке присутствия постороннего лица. Даже можно сказать — нежелательного лица. Свидетеля…

А свидетели мне не нужны!

Юрий это тоже понял. Он громко крикнул:

— Помогите! Спасите!

Ну и урод…

Своим жертвам рты закрывал, душил, чтобы те не могли и звука произнести, а сам…

Я подскочил и ударом каблука отправил его в беспамятство. Черноволосая голова со стуком упала на грязный бетон. Маньяк затих возле чьей-то древней кучки дерьма.

Дерьмо рядом с дерьмом…

Шаги снизу ускорились и вскоре в дверном проеме показался… Мишка!

Он быстро бросил взгляд на меня, на лежащего парня и с недоумением перевел взгляд обратно на меня.

Ну да, что можно подумать, глядя на стоящего однокурсника и лежащего перед ним молодого парня? Я бы подумал не очень хорошее, вот и Мишка сделал то же самое, судя по его поджатым губам.

Когда я учился в школе и приносил домой не очень хорошие оценки, то вот это поджимание губ было худшей оценкой моих стараний. Отец просто смотрел, поджимал губы, и я понимал — накосячил по-крупному и это требовалось исправить. Мать ругала, но эта ругань была гораздо лучше поджатых губ.

— Ты какого хрена здесь? — спросил я будущего отца. — Что забыл?

— Это ты что здесь делаешь? Кто это? — он кивнул на лежащего.

— Давай так… Сначала ты ответишь на мой вопрос, а потом я на твой.

— Да чего отвечать-то? Ты так рванул от Юлии, что я сразу понял — это неспроста. И когда ты ту парочку увидел, то встал как вкопанный. Я тогда извинился перед девчонками и проследил за тобой. Почти что потерял. Если бы не выбежавшая девушка, то мог бы и не найти…

А ведь я настолько увлекся слежкой, что даже сам не заметил, как Мишка следовал за мной. Этакая двойная опека.

Интересно — что Ирина и Юлия про нас подумают? Кавалеры взяли, да и бросили у метро… Ну, на Юлию насрать, мне всё равно с ней ничего не светило, а вот перед Ириной неудобно как-то вышло…

— Миш, это не твоё дело. Уйди, пожалуйста, — тихо сказал я. — Возвращайся в казарму, я тоже скоро буду.

Он ещё раз поджал губы.

— Вообще-то мы вместе вышли и должны вместе вернуться… Кто это? За что ты его ударил? За ту девушку?

У меня в голове пронеслись мысли — если я сейчас ему всё расскажу, то будет ли это правильным? Да и поверит ли Мишка тому, что он мой отец и в будущем станет растить меня?

Я бы не поверил…

Но и как рассказать о том, что мне известно, а ему пока ещё нет? И станет известно только спустя сорок лет, когда дело о «дите порока» всё-таки решат придать огласке?

Пришлось импровизировать…

— Я на днях слышал от майора Зинчукова, как на аэродроме Внуково в августе было совершено два зверских изнасилования. Обе женщины были убиты. Жертвам преступник обливал лицо лаком и поджигал. Отличительной чертой было то, что возле них он оставлял синюю розу. Вот такую же, — я кивнул на лежащий цветок.

— И ты подумал…

— Я был больше, чем уверен, — ответил я. — Возможно, это какая-то чуйка проснулась, но меня потянуло следом за ними. И сам видишь, что я не ошибся.

— Да, но если это не он? — нахмурился Мишка. — Если это невиновный, который просто немного увлекся?

— Немного увлёкся? Да он кирпич держал в руке. Если бы я не подоспел вовремя, то проломил бы голову той девчонке…

Мишка взглянул на всё ещё бессознательное тело и опять поджал губы. Потом вздохнул:

— И всё равно, пока его вина не будет доказана, он всё ещё остается невиновным. Может быть…

Эх, как я знал все эти «может быть»! Человеческий мозг отказывается принимать то, что молодой человек может быть жестоким уродом. Вот взрослый человек — он может, а пацан… А ведь по статистике именно молодые и оказываются самыми жестокими. Так было на войне, так есть и в жизни.

Человеческий мозг до последнего ищет оправдания совершенным преступлениям, но пасует перед предъявленными доказательствами. Что же, придется эти доказательства предъявить.

— Миш, майор говорил, что этот человек сидел за изнасилование и совершил побег. А на зоне его самого опустили, потому что статья сто семнадцатая вообще крайне неуважаемая в кругу сидельцев. Мало того, преступника ещё и клеймили — у него на пояснице должна быть наколка в виде синей розы. Может поэтому он и оставляет подобный знак…

Мишка недоверчиво покосился на меня, а потом подошел к парню. Он дернул того за рубашку, отчего парень повернулся и… Из кармана брюк вывалились два пузырька с лаком. На полоске обнаженной кожи даже в сумерках была видна выколотая роза.

— Вот же… — Мишка отшатнулся.

Он около полуминуты смотрел на лежащего, а потом перевел взгляд на меня:

— Что ты хочешь сделать?

— Хочу, чтобы ты ушел, Миш, — тихо проговорил я.

— Сень, ты же не палач. Пусть им занимается милиция.

— А если они его отпустят? Или опять поместят в тюрьму, откуда он снова сбежит? А если следующей его жертвой станет Ирина? И да, я не палач, но каждый порядочный человек хотя бы раз в жизни может выступить наказанием для швали.

Да, я ударил по больному. Но как ещё достучаться до человека, когда тот хочет казаться справедливым и гуманным?

— Ты не имеешь на это права, — сказал Мишка.

— Не имею… — вздохнул я. — Поэтому и прошу тебя уйти. Забудь, что ты видел и просто…

Снаружи раздались голоса. Женский голос чуть ли не прокричал:

— Они наверху. Мужчина сказал, что он из милиции! А этот…

— Разберемся, гражданка, — послышался в ответ уверенный мужской голос.

Я дернул Мишку за руку:

— Дождался? Вот теперь бежим наверх. И тихо, чтобы нас не услышали.

Глава 40

Что за радость была у мальчишек конца восьмидесятых-девяностых? Где больше всего они пропадали? Откуда чаще всего приходили с порванными штанами или куртками?

Спросите их и они вам ответят — со строек!

Именно на стройках можно было вообразить себя солдатом, воюющим за Отечество против злых фашистов. Именно на стенах строек рисовались откровенные картинки, а узнать о функциях половых органов можно было гораздо больше, чем из учебника по «Биологии» за восьмой класс. Именно там случались первые дегустации спиртных напитков и проба вступления во взрослую жизнь путем разжигания сигареты и вдыхания горького дыма.

Я помню, как на нашей заброшенной стройке проверялось умение курить «взатяг» — нужно было набрать полный рот дыма, вдохнуть и произнести фразу: «И-и-и-и, мама идет!» Причем «И-и-и-и» на вдохе, а остальное на выдохе. Своего рода тест на честность. Если не закашлялся, то на тебя смотрели с легким уважением… Научился!

Правда, когда отец унюхал, что от меня пахло сигаретами, то сам сходил в магазин и вернулся с двумя пачками ярославской «Примы». От запаха не помогло ни жевание лаврового листа, ни редкая по тем временам жвачка. Положил передо мной эти пачки и сказал:

— Кури, сынок! Один раз накуришься вволю и потом как обрубит. Кури!

Мать попыталась что-то сказать, но он мягко выставил её за кухонную дверь и попросил не лезть в мужские дела. Я помню, как дымил, как синел, краснел, зеленел. Как меня мутило и рвало…

Зато потом на очередных лазаньях по стройкам я воздерживался от курения и отказывался от протянутых сигарет.

Накурился!

Зато в этот раз наука из прошлого очень пригодилась. Сказать по правде, не только в этот раз. Приходилось штурмовать здания и это хоть было похоже, но совсем не то. Если во время игр на стройке мог прилететь осколок кирпича в голову, то во время боевых действий летел свинец и другой металл.

Из детства осталось умение бесшумно передвигаться по строительному мусору. Ноги сами выбирали маршрут, ступни вставали там, где не было громких столкновений поверхностей, и так, чтобы не задеть случайный кусок штукатурки и не столкнуть его вниз. Пусть мама и ругалась на грязные или рваные штаны, но… тяжело в учении, легко в бою.

Мишка тоже двигался бесшумно. Похоже, что и он был знаком со спецификой перемещений по стройке.

Я слился с бетонной стеной и осторожно выглянул наружу — никого на стреме не было. Никто не перекрывал пути отхода. Похоже, что девушке не особенно поверили, и думали, что все уже убежали.

Мишка вопросительно вздернул брови. Я приложил палец к губам. Он понятливо кивнул. Мы затаились.

Голоса внизу были слышны неплохо. Особенно женский голос:

— Вот этот человек! Он напал на меня, а ваш сотрудник его остановил!

— Какой сотрудник? — спросил мужской голос. — Этот район только мы патрулируем.

— Не знаю. Может куда отошёл? Но он точно был здесь! Давайте его позовем?

— Ага, как деда Мороза… Девушка, а может вы сами молодого человека ударили, а теперь хотите снять с себя подозрения? — хмыкнул ещё один мужской голос.

Похоже, что менты никогда не меняются — подозревают в первую очередь потерпевших. Впрочем, их можно понять — общаются в основном с теми, кто так и норовит обмануть. А подобное общение накладывает свой отпечаток.

— Так может быть он наверх убежал? Эй, молодой человек! Где вы? — прозвенел женский голос.

Ага, так я и ответил. Ещё чего…

— Глянь, Дим, а у этого засранца роза почти на ж… заднице. Похоже, что из сижавых.

— И наколочка подходящая… Да, Степаныч, наш клиент. И про синюю розу тоже что-то было в ориентировках. Забираем…

— А как же этот… Наш коллега?

— Ты хочешь пойти его искать и напороться на арматуру в темноте?

— Но как же?

— Да вот так! Трахаря задержали, гражданочка напишет заявление. Глянем по ориентировкам и по домам, а то скоро смена заканчивается. Степаныч, не мути лишний раз воду. Где теперь найти того парня? Как там было в стихе?

Среднего роста, плечистый и крепкий.

Ходит он в белой футболке и кепке.

Знак «ГТО» на груди у него.

Больше не знают о нём ничего.

— С Сонькой стих учил? — хохотнул его напарник.

— Ну да, отложилось в памяти. Эй, бедолага, поднимайся, пойдем.

Мда, менты меняются мало…

Вскоре шаги и бурчание стихли. Я аккуратно выглянул — маньяка вели с завернутыми руками к проему в заборе.

Насколько мне помнится по передаче, Раевский был мягким в общении с милицией и его быстро раскололи. Что говорить, если он потерял сознание при взятии крови на анализ. Так что с ним быстро справятся. Тем более, что он числился во всесоюзном розыске. Вот только… Только вот наберется ли на расстрельную статью? Не помилуют ли?

Хотя, если учесть, что вторая его жертва была на пятом месяце. Да и летела к мужу-военному в другую страну, а там не сахар был в это время, то… Может быть и приговорят.

Подарят быструю смерть этому уроду…

Эх, Мишка-Мишка, с одной стороны ты вытащил меня из балахона палача, а с другой стороны — не дал извращенцу отведать собственного блюда. Конечно, насиловать его я и не думал, но и без этого есть способы доставить человеку такую боль, что он будет молить о смерти. Вот если бы Мишка пошел провожать Ирину, а не двинулся за мной…

Но, история не имеет сослагательного наклонения. Хотя нет, постойте, имеет! Я и есть то самое сослагательное наклонение!

И я лишил маньяка его новой жертвы! Я остановил его!

И можно будет остановить других маньяков. Тех, кто тем или иным способом убивал и расчленял детей, женщин, стариков. Да, останется только найти их, но это в СССР можно сделать беспроблемно.

Я невольно улыбнулся. Мы немного подождали, пока двое милиционеров выведут задержанного, а потом тоже спустились, но на всякий случай вышли с другой стороны. Сейчас мы двигались к метро. Уже стемнело настолько, что зажглись фонари, по улицам брели уставшие после рабочего дня москвичи и гости столицы. Они даже не догадывались, что сегодня был задержан самый молодой и жестокий маньяк.

— Ты чего? — спросил Мишка, глядя на меня.

— Да так, — отмахнулся я. — Вспомнил, с каким лицом ты меня пытался остановить. Мог бы и на меня кинуться.

— Мог бы, — кивнул Мишка. — Не хочу, чтобы ты из-за какого-то урода в тюрьме оказался.

— Так он же маньяк!

— А пока это докажут, пока всё выяснят… Пришлось бы тебе куковать на нарах. Может потом и получил бы награду, восстановили бы в академии, но…

— Спасибо, Миш, — прервал я его. — Я как-то об этом не подумал.

— Небось думал про то, что снова наградят?

— За такое не награждают, — хмыкнул я в ответ.

— Да уж, имена палачей быстро забывают.

— Ой, не подкалывай, а? Ну вот если бы ты был на моём месте, то что бы сделал? Если бы увидел, что эта тварь уже почти разложила девчонку? А если бы на её месте была Ирина?

Мишка посмотрел на меня, набрал в грудь воздуха и… через три шага неторопливо выпустил воздух из легких. Как будто неторопливо сдулся футбольный мяч. Мишка заговорил уже недалеко от метро:

— Да, Сень, легко говорить тому, кто не был в похожей ситуации. Я не могу сказать, что сделал бы в тот момент. Нет! Могу произнести, что надо было обезоружить преступника, связать и вызвать милицию, но… Всё это можно было бы сделать с холодным разумом. А о каком холодном разуме может идти речь, если увидишь родного человека в подобном положении?

— А ты Ирину уже считаешь родным человеком? — спросил я.

— Ну, не чужим точно, — вздохнул Мишка. — И знаешь, с каждой встречей я всё больше к ней привязываюсь.

— А она? — вспомнил я о словах Юлии.

— И она тоже. Мы пока ещё ничего такого не говорили, но… Я сердцем чую.

— Ну и молодец! — хлопнул я его по плечу. — Держи хвост пистолетом! Всё будет так, как задумалось!

Да уж, а с влиянием Юлии я как-нибудь справлюсь. Пока что не знаю как, но что-нибудь точно придумаю.

Глава 41

В тот вечер мы нормально добрались до казармы. Успели до вечерней поверки. После этого я ещё целую неделю искал в газетах упоминание маньяка, но… Увы и ах. Газеты предпочитали писать о чем угодно, только не о поимке опасного преступника.

Впрочем, меня это не особенно удивило. Это в моё время новости делали акцент на чернуху, а в конце выставляли хорошие новости или анекдоты. В это же время предпочитали не пугать народ. Ведь в СССР всё нормально, всё идет по плану, а то и с опережением.

Отчасти, вот это вот утаивание информации не раз служило плохую службу, а с другой стороны — не давало лишнего повода народу волноваться. Ведь если раздается стук колотушки и слышится негромкий говор: «В Багдаде всё спокойно», то и волноваться особо не о чем. Народ не должен нервничать — его трудовые показатели не должны падать.

В Багдаде всё спокойно…

Только с распадом СССР полезло наружу всякое дерьмо, которое раньше скрывалось и утаивалось. Чтобы очернить прошлое, чтобы выгодно сопоставить с грядущим. Чтобы показать народу, что сейчас хреново, а раньше…

Хотя, если сравнить моё время мирным жителем и время СССР… Многие из друзей скажут, что лучшего времени для России как бы и не было. Да, раньше квартиры давали бесплатно, но их же и забирали, когда люди увольнялись с работы. Была бесплатная медицина и образование, но бесплатная и сейчас осталась… примерно в таком же ракурсе, что была и в СССР, а образование… Да, с ЕГЭ крупно накосячили, всё-таки экзамены по вопросам давали больше знаний.

Но что могу сказать, так это то, что у друзей в основном двухэтажные дома, собственное хозяйство и иномарки в гаражах. И это при том, что кто-то служит, а кто работает на заводе.

А что до тех, кого Юлия называет лимитой… Так в моё время Москва похожа на человеческий рот — чем больше времени проходит, тем меньше коренных. Все коренные выехали за МКАД, в ещё полуживое Подмосковье.

А вот по поводу экономики… То, что сейчас началось, я имею ввиду в семидесятых, очень сильно аукнется в будущем. Я говорю про тот запущенный процесс продажи недр и природных богатств за рубеж. Формула «мы продадим природные богатства, а взамен купим технологии» начала работать на ура. Та самая старая схема, когда у аборигенов за стеклянные бусы выторговывали очень и очень многое. Старая схема, но эффективная. Тормозящая развитие.

Ещё в семидесятом году СССР подписал с ФРГ соглашение о поставке в СССР труб большого диаметра и оборудования для строительства газопровода в Западную Европу в обмен на газ из Западной Сибири. Несмотря на недовольство США, эта сделка стала одной из ключевых в списке многолетних контрактов о поставках газа из СССР, заключенных со странами Западной Европы.

Гнали газ, чтобы Запад развивался, а в СССР могли пользоваться плодами его развития. И вот эта схема в дальнейшем показала свою несостоятельность. Без развития мы начали деградировать. Обленились и пришли к тому, к чему пришли в девяностых. А ведь ещё в восьмидесятых из четырех миллионов фотоаппаратов, изготовленных в СССР, один миллион уходил на экспорт.

И даже при такой схеме аппарат СССР работал и проработал бы много и много лет. Система была жизнеспособной. Однако вот примерно в этих годах, годах оттепели, началась главная диверсия американцев. СССР начали поднимать «железный занавес» и диверсия начала набирать обороты. В дело развала СССР понемногу начали продавливать Горбачева. А если бы не эта диверсия, если бы смогли рассмотреть тот самый капиталистический оскал, о котором было так много сказано…

В моём времени ходили разговоры, что Горбачев и его жена были завербованы ЦРУ еще в шестьдесят шестом году во время поездки во Францию. На это намекал известный враг Советов Бжезинский, занимающий один из руководящих постов в США. По крайней мере, антисоветская деятельность Горбачева началась сразу после его прихода к власти, что говорит о его предварительной «подготовке».

А если взять выборы самого Генерального секретаря. То, что они явно были частью деятельности соответствующих служб США, даже на Западе, многие прекрасно понимали. Все было специально устроено так, чтобы выбирать могли только восемь человек. Под каким-то предлогом задержали вылет из США члена Политбюро Щербицкого, собиравшегося голосовать против Горбачева. Другого члена Политбюро, находившегося в отпуске, о выборах не уведомили. Именно Романов наверняка проголосовал бы против Горбачева. Если бы проголосовали хотя бы эти двое, Горбачев не стал бы Генеральным секретарем — он прошел с разницей в один голос!

В конце восьмидесятых годов термин «инкубатор» появился среди специалистов по европейской социал-демократии в связи с процессом прихода к власти проамериканского руководства. Эта система создания управляемых лидеров была специально разработана в девяностых…

Но нет, всё прошло так, как прошло…

Да и люди потянулись за джинсами, голливудскими улыбками и «американской мечтой»…

Да что там говорить, вон даже сейчас в личное время Лёха с ухмылкой говорил:

— Вот как перейдем на курс постарше, то может и оженюсь. Найду себе москвичку, стану в увольнительные к ней уходить. Джинсы моднючие возьму, рубашечку, жилеточку… Пойду как с картинки американской…

— Так в Америке джинсы это штаны для работяг, — ответил я. — Может быть ещё сапоги из крокодиловой кожи нацепишь и ковбойскую шляпу по фамилии стетсон? И на поясе с двух сторон по револьверу… А ковбои переводятся, как пастухи коров.

Почему-то перед глазами появилась картинка мальчика, сына героя Никулина из фильма «Бриллиантовая рука». Ведь примерно такой образ и описывал сейчас Лёха. Ведь американское кино весь мир убедило, что грязные и вонючие пастухи на самом деле являются голубоглазыми красавцами с идеально ровными и белыми зубами. И это если учесть, что там постоянно жевали и сплевывали табак…

— А что же мне, как и всем другим в штанах и рубашке? — хмыкнул Лёха.

— Ну да, если тебе нравится американский стиль, то одевайся строго, ботиночки чтобы блестели, чтобы брючки с иголочки и на рубашке ни одной лишней складки, а ещё… Не мучай голову — когда ты в форме и с девушкой, то на тебя больше внимания обращают. А когда пародируешь пастуха, то выглядишь смешно, — фыркнул я в ответ.

— Да это же стильно и современно!

— Лёха! Это грубая одежда низших слоев американского общества. Она сделана специально для долгой носки и чтобы хорошо отстирывалась. И сперва джинсы были массово изготовлены в семнадцатом веке моряками из отходов прорвавшихся парусов почти одновременно во всех странах, ходивших под парусами. Изначально были некрашеными, в основном белыми, а после того, как самым дешёвым красителем стал цвет «индиго» — стали синими. Также были изготовлены в качестве рабочей одежды для фермеров. Первоначально джинсы шили из конопляной парусины английского или американского производства, значительно подешевевшей ввиду упадка парусного флота. Именно благодаря этому материалу джинсы завоевали славу исключительно прочной одежды. В дальнейшем конопля была вытеснена хлопком, — неторопливо провел я ликбез среди своих друзей.

— И откуда же ты это узнал? — поинтересовался Мишка.

— Юлия рассказала, — пожал я плечами. — Когда гуляли и встретили похожего на попугая пацана в этих самых джинсах.

— Не, всё-таки джинса это вещь, — проговорил Лёха.

— Лёха, я тебе одно говорю, а ты меня даже слушать не хочешь, — покачал я головой. — И вот как после этого внутри тебя вести разъяснительную беседу? Джинсы сейчас редки из-за того, что их трудно достать, но попроси сшить брюки из синей ткани, отгладь их и повесь рядом с джинсами — сам увидишь разницу. Штаны грузчика рядом с брюками дипломата… Ну и что ты выберешь?

— Да ну тебя, Сенька, вот даже помечтать нормально не дашь, — отмахнулся Лёха. — Всегда тебе надо мечту изгадить.

— Да не гажу я твою мечту, просто говорю, что ты не о том мечтаешь. Есть же вещи гораздо лучшие, чем простые шмотки.

— Лёха, а между тем Сеня прав, — поддержал Мишка. — Ведь если подруге ты нравишься только из-за джинсов, то вряд ли понравишься уже без них…

— А знаете что? — фыркнул Лёха. — Идите-ка вы оба в баню. А то начали мне тут выговаривать, моралисты хреновы!

На том и порешили…

Глава 42

Во вторник третьего октября нас с Мишкой вызвали к капитану Драчуку. Как и все исполнительные курсанты, мы тут же помчались в начальственный кабинет. Возле кабинета чуть отдышались, оправились, после чего я постучал костяшками в дверь.

— Заходите! — раздался голос Драчука.

— Разрешите? — спросил я, открыв дверь.

Капитан за столом кивнул. Мы с Мишкой дружно шагнули вперед. Козырнули:

— Курсант Епифанов и курсант Ерин по вашему приказанию прибыли!

Кроме капитана в небольшом кабинете сидели майор Зинчуков и ещё какой-то человек с такой неприметной наружностью, что его лицо можно было забыть сразу, как только отведешь взгляд. Пепельно-серые волосы, обычные скулы, небольшие глаза — вот вроде бы всё помнишь, но чуть только перевел взгляд на капитана или майора, то сразу же забыл про сидящего. Неприметный костюм, такие же стандартные ботинки. Подобные ребята зачастую работают в спецслужбах, чтобы мелькнуть и пропасть.

Он сидел на стуле в углу и неторопливо читал папку с досье. Папка была наклонена так, что заглавия не увидать. Что там за информация?

У меня ёкнуло сердце — неужели нас нашли? Неужели поверили маньяку и смогли вычислить?

— Вольно, — отмахнулся капитан. — Я вас вызвал вот по какому вопросу… Скажите, что вы делали в прошлое увольнение?

— Гуляли с девушками! — тут же отчеканил я. — Смотрели спектакль по книге Симонова, а потом гуляли по улице до самого вечера. После этого проводили знакомых и отправились в казарму.

— Значит, по улице гуляли? — хмыкнул майор. — А по какой именно улице проходила ваша прогулка?

— Да я точно уже и не вспомню, — пожал я плечами. — Мы же не местные, помню только, что она широкой была…

Если юлить, то до последнего. Сначала нужно узнать предмет интереса. Вдруг это вовсе не из-за моих действия, а из-за чего-нибудь другого? Мало ли что могло случиться, Москва — большой город, и улиц в нем не пересчитать. Но…

— Мы по улице Гоголя гуляли, — сказал Мишка.

— Вот как… И не видели ничего необычного? — поднял бровь майор.

— Так точно, видел, — сверкнул я на Мишку глазами. — Неподалеку от метро мальчишка швырял в голубей камешки. Пришлось подойти и сделать ему словесное внушение. После этого мальчишка ретировался.

— Хм, — многозначительно хмыкнул майор. — И больше ничего не произошло?

— Так точно, — выпрямился я. — Больше ничего не происходило. Всё остальное было в порядке вещей.

Ну да, остановка сексуального маньяка — это же так банально и обыденно. Вот как только зубы почистил, так сразу же троих остановил…

Майор Зинчуков усмехнулся и взглянул на сидящего в углу «серого» товарища. Тот продолжал листать папку. Он совершенно не обращал на нас внимания, сосредоточившись на исписанных листах.

— А во время вашего увольнения месяц назад… После принятия присяги… Там тоже не было ничего необычного? — сделал ещё один заход майор.

Ясно. Точно по мою душу. Теперь нужно только активнее хлопать глазами и делать вид, что вообще тупой сибирский валенок и ничего не отдупляешь.

Судя по всему, они всё-таки смогли зацепить струнки души Макара и его друзей, а те уже сдали меня. Ну да, ребята из спецслужб всегда умели разговаривать по душам. Влезали в душу, а потом вытаскивали на свет любое барахло.

— Конечно же было! — от всей души улыбнулся я. — Приезд маршала Гречко для всех был полной неожиданностью.

Майор снова усмехнулся, глядя на меня.

— Разрешите вопрос, товарищ майор? — подал голос Мишка. — А что случилось? К чему эти расспросы?

— Да вот, случилось кое-что из ряда вон выходящее, а мы склонны предполагать, что без вашего участия там не обошлось, — сказал майор.

— Ну да, всё верно, мы же прогнали мальчишку от голубей. Неужели он оказался сыном партийного работника, и я должен извиниться за ту оплеуху, которую ему отвесил? — спросил я.

Я заметил, как капитан покосился на сидящего в углу человека. Тот только дернул уголком правой губы, мало похожее на улыбку, скорее на последствия тика. Сидящий продолжал читать исписанные вручную страницы.

— А что вы скажете по поводу того, что самым возмутительным образом оглушили водителя бетономешалки? А потом ваши ралли по полю? — спросил майор.

— Так мы уже всё там рассказали, — неуверенно ответил Мишка. — Или всё по новой рассказывать?

— Будь любезен, а мы послушаем, — майор откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Именно ты, курсант Ерин.

— Ну что? — кивнул мне Мишка.

— А что? Рассказывай, — пожал я плечами. — Тебя же просили.

Мишка рассказал всё без утайки. И про то, как мы угнали машину, и про то, как атаковали «шишигу», и про то, как потом не смогли отыскать водителя «шишиги». В общем, вывалил всё то, что было на самом деле. Даже не приврал ни грамма.

Капитан не вставил ни слова. Он уже минуты три сидел, уставясь на свои сжатые пальцы. Сидел так, словно вовсе не он являлся хозяином кабинета, а был приглашенным в школу отцом нерадивого ученика и теперь выслушивал неприятные вещи о поведении собственного сына.

Мишка закончил свой рассказ и замолчал. Зинчуков взглянул на меня с немым вопросом. Я кивнул, мол, так всё и было.

Майор оглянулся на «серого» человека. Тот едва уловимым движением пальца показал на дверь.

— Курсант Ерин, вы свободны! — почти сразу же сказал Зинчуков.

Мишка взглянул на меня и на секунду замешкался.

— Кругом! Шагом марш! — неожиданно скомандовал «серая» личность.

Хотя его голос был таким же серым и безэмоциональным, как и само его обличие, но Мишку от этих звуков как-то развернуло и потянуло к выходу. Через три секунды он закрыл за собой дверь.

Я невольно поежился. Такая сила в этом холодном голосе звучала, что непокорные мурашки скопом ринулись по спине.

— Давно не командовал молодежью, — сказал неизвестный. — Думал, что успел разучиться.

Он скользнул по мне взглядом. У меня возникло подзабытое ощущение из детства. В тот солнечный летний день к нам в город приехал перевозной зоопарк. Мы с отцом тогда отправились смотреть на диковинных зверей и птиц, которых видели только по телевизору в программе «В мире животных».

И вот когда мы остановились возле аквариума с лежащим внутри крокодилом, тот неожиданно открыл глаза и уставился на меня неподвижным взглядом. Продольный зрачок был ледяным и завораживающим. У меня тогда даже волосы на затылке зашевелились от этого взгляда.

Сейчас же я испытал точно такое же ощущение. «Серый» человек выдал подобие улыбки, но вкупе с холодными глазами она казалась скорее глумливой, чем дружелюбной. Скорее всего, он сам понял это несоответствие, поскольку улыбка пропала точно также, как и появилась. После этого он снова уткнулся в папку.

Зинчуков чуть передернул плечами, как будто не только у меня возникли мурашки, и сейчас он пытался от них избавиться.

— Теперь перейдем к тебе. Сможешь описать того старшего лейтенанта? — спросил майор. — Который был на «шишиге»? Ну, что у него там было? Рот кривой, глаз косой?

Я кивнул и в нескольких словах составил портрет неудачливого террориста. Как только я замолчал, то «серый» человек извлек из папки карандашный рисунок, на котором был изображен «старший лейтенант». Протянул не глядя:

— Это он?

С рисунка на меня смотрел тот самый человек, который уже не раз встречался в моей новой жизни.

Глава 43

— А кто это? — невинно поинтересовался я, глядя на рисунок.

— Вы так и не ответили на вопрос, — чуть склонил голову «серый» человек.

— Похож на старшего лейтенанта, которого мы с Мишкой видели на «шишиге». А откуда у вас этот рисунок? И кто на нем изображён?

Да, я всё ещё продолжал строить из себя непонимающего человека. Удивленно хлопал глазами и только что не открывал рот.

Майор вздохнул и посмотрел на капитана Драчука:

— Оставишь нас на пять минут?

— Только не бейте пацана, — хмыкнул тот в ответ. — Он и так всё расскажет.

Это он пошутил так? Не то, чтобы я боялся получить люлей, но вот подобные шутки слегка напрягают.

— Не будем. Получишь обратно в целости и сохранности, — кивнул Зинчуков. — Вот честное пионерское.

Зинчукову оставалось только сделать пионерское приветствие, для полной достоверности. Если честно, то я ему не особенно верил. Слишком уж всё сумрачно и размыто. Я с ними играю в «непонятку», они задвигают «тайные следствия». И сейчас ход за ними…

Капитан Драчук встал, оправился и подмигнул мне:

— Не бзди, всё будет нормально.

А я и не бздел. Так, слегка был на взводе из-за нестандартной ситуации, но не бздел.

Когда дверь за капитаном закрылась, то майор показал на стул и произнес:

— Присаживайся, курсант Ерин. Похоже, что у нас состоится долгий разговор…

— А в чем дело? — спросил я, аккуратно присаживаясь на стул.

Левой стороной оказался повернут к «серому» человеку. Тот закрыл папку и начал сверлить меня внимательным взглядом.

Физиогномист? Будет следить за моими реакциями?

Я чуть не усмехнулся, вспомнив, как об этом писал древний философ. Попытки определить связь между внешностью и характером человека предпринимал еще Аристотель, являющийся одним из создателей учения о физиогномике. Прогнозируя по внешним признакам поведенческие реакции человека и особенности его интеллекта, философ большое значение придавал сходству его с животными, которые по традиции наделялись якобы свойственными им от природы качествами. «Нос толстый, как у быка, — писал Аристотель, — означает лень. Широкий нос с большими ноздрями, как у свиньи, — глупость. Острый, как у собаки, нос — признак холерического темперамента. Орлиный нос означает смелость, крючковатый, как у вороны, — настороженность… у кого широкий рот, тот храбр».

Правда, всё это было только предположением и научно никак не обосновано. Однако, сейчас вряд ли это будет физиогномика, скорее, такое явление, как чтение по невербальным признакам.

Кинесика! Во, даже слово вспомнил!

Или же всё вместе, что является ядреной смесью…

А какие у меня сейчас должны быть реакции? Испуг, интерес, азарт?

Вообще-то больше испуг. Всё-таки милиция в этом времени была уважаема и серьезна, это в моём времени на полицейских могут орать, снимая при этом всём происходящее на телефон. Запреты и рамки всё больше давят на сотрудников, сковывая им руки, а тут…

— Дело в том, курсант Епифанов, что человек на рисунке очень важен как для нас, так и для структуры немного другого рода, — майор показал на «серого» человека. — Это подполковник Вягилев Сергей Борисович, знакомься.

Я было вскочил, но тут же сел на место, остановленный ладонью Вягилева:

— Не вставайте, у нас беседа неофициальная. И можете не представляться, я про вас почти всё знаю. Мы многое про всех знаем.

Последняя фраза должна была впечатлить и напугать? Из серии «у нас длинные руки»? Я теперь должен побледнеть и задрожать?

Ну, глубокий вздох я себе позволил. Такой, чтобы дал понять — ещё немного и обмочусь.

— Не валяйте дурака, Семён, — тут же заметил Вягилев. — Я же вижу — вы парень не из простых. Хотите казаться обычным, но на самом же деле…

Он многозначительно замолчал. Пауза затягивалась. Я продолжал играть свою роль, переводя непонимающий взгляд с одного на другого. Если сейчас выдам им всю информацию как есть, то у меня, как в анекдоте, будет «два путя» — либо в сумасшедший дом, либо в кгбшные застенки. Ну да, я бы такого ценного кадра не выпустил из «длинных рук».

— Два человека в поезде, три боксёра во дворе… не хлопай глазками, они указали на тебя. Спасение машины маршала от тарана. А ещё подонок Раевский… Кто ты, Семён Епифанов? Что за богатырь такой? Где учился драться? Откуда знаешь Раевского? — неторопливо проговорил Зинчуков.

— Какого Раевского? — я снова постарался похлопать глазками. — Какие трое во дворе?

— Да, это он, — дернул уголком губы Вягилев. — Притворяется… лицо его выдаёт в полной мере. Эх, молодой человек, слишком уж грубо вы работаете. Вот только на кого?

— Служу Советскому Союзу, — буркнул я в ответ. — Больше я ни на кого не работаю.

— Да? А откуда это знание кулачного боя? И машиной так мастерски управлять — это опыт нужен. Где вас готовили, молодой человек?

— Я не могу знать, о чем вы говорите?

— А ведь я могу спрашивать иначе, — наклонил голову Вягилев. — Вот только делаем мы одно дело, и спрашиваю я вас как коллега коллегу. Так что?

— Что? — нахмурился я.

— Откуда ты знаешь Живова? — хлопнул по столу Зинчуков.

Громко хлопнул. Так, чтобы я вздрогнул и потерял самообладание. Подобным способом учителя порой привлекают внимание расшумевшихся учеников.

Ну что же, я вздрогнул. И сейчас совершенно серьезно ответил:

— Какого Живова? Я не понимаю!

— А вот теперь говорит правду. Не знает он того, чей рисунок держит в руках, — хмыкнул Вягилев.

Хорош… Нет, в самом деле хорош. Вот уж если раньше нужно было держать ухо востро, то теперь и вовсе озираться нужно так часто, как только можно. Следить за собой и стараться вообще ничем не выдавать. Вот только получится ли сдержать одно, а выдать другое? Ведь я всё-таки не актер, а обычный…

А кто я?

Обычный попаданец в молодое тело?

Да мне по факту положено быть актером лучше Миронова!

Так, взять себя в руки и говорить правдивую ложь.

То есть большую часть правды, но то, что меня может выдать — утаивать. И я уверен, что у меня это получится. Иначе зачем я здесь? Чтобы стать очередным оракулом для кгбистов?

— Я видел его раньше, — чуть помедлив сказал я. — Видел на вокзале, когда мы приехали в Москву. Обратил внимание, когда он стоял с табличкой. И потом мне показалось, что он был на Олимпиаде, когда случился тот террористический захват. Но в первый раз я увидел именно на вокзале с табличкой.

— Какой табличкой? — тут же подобрался Вягилев и стал похож на кота перед броском на зазевавшегося голубя.

— На ней была фамилия… — я сделал вид, что стараюсь вспомнить.

Старательно хмурил лоб и даже почесал затылок. Как будто от трения мозговой процесс пойдет лучше.

— Какая фамилия? Ну почему из тебя всё приходится клещами вытаскивать, Семён? — нервно спросил майор.

— Козлов! — улыбнулся я в ответ. — Точно, на ней была фамилия Козлов. А запомнил я потому, что к нему подошел вовсе не тот человек, чья фамилия была написана на табличке. Мне это показалось странным.

— Так-так-так, — Вягилев даже чуть двинулся вперед, вот-вот бросится. — И почему же тебе это показалось странным?

Ну что же, похоже, что пришло время открыть все карты. Это не выдаст меня, как попаданца, но вот как внимательного пацана очень хорошо охарактеризует. Может быть, даже отстанут, а может быть ещё помурыжат.

— Те двое преступников… Они захватили ещё паспорта, и я увидел нечто странное на одном из них…

— Да не томи ты, Епифанов! — нахмурился Зинчуков. — Вот прямо как кота за хвост тянешь.

Я сделал вид, что собираюсь с духом, а потом выпалил:

— На других паспортах следы от скрепок были бурыми, а на этом паспорте нет. Хотя он и выдан по записи лет семь назад, но всё равно — никаких следов.

Зинчуков и Вягилев переглянулись. Потом в упор уставились на меня.

— И там была другая фамилия, — сказал я. — Там было написано, что обладатель этого паспорта живет под фамилией «Орлов».

Вягилев вздохнул. Потом закрыл глаза и проговорил:

— Семён, что же ты об этом не сказал раньше? В общем, ты нам должен ответить ещё на несколько вопросов. И учти — от правдивости твоих ответов зависит многое…

Глава 44

Организация «Гарпун» ни о чем вам не говорит?

Мне она особо ничего не говорила. Гарпун и гарпун. Орудие для ловли рыбы и морских млекопитающих. Из гарпунного ружья можно запросто убить человека. Вот и всё, что я об этом орудии знал.

В СССР такой организации не было. И не надо говорить, что не было от слова «совсем». На Земле есть много такого, чего нет в обычной жизни. Нет потому, что обычный рядовой житель этого знать не должен.

Как оказалось, Вягилев курировал эту несуществующую организацию, вернее, был одним из кураторов. Ниточки обрывались даже не успев распуститься. Никто не знал верховного командования, мало кто знал исполнителей. В основном работали по трое, но…

Но всё это я уже узнал гораздо позже, а пока что мне было предъявлено удостоверение на котором рядом с фотографией красовался щит с гербом и тремя буквами — КГБ. Звание подполковника, фамилия Вягилев, а также то, что данный сотрудник был Сергеем Борисовичем и имел право на хранение и ношение оружия тоже было отражено в удостоверении.

Никакого холодка по позвоночнику не пробегало. Мурашек тоже не наблюдалось. Было спокойное и холодное равнодушие. Внутри. А снаружи я краснел, бледнел, и суетливо подергивал конечностями.

Из меня постепенно вытянули все подробности пребывания в юности (благо я из «воспоминаний» с родителями Семёна всё узнал). Дальше чуть ли не досконально разобрали эпизод с пожаром и «шишигой». Также ещё раз прошлись по моменту с гопниками в поезде.

По поводу маньяка меня вычислили очень просто. Раевский и в самом деле сразу же сдал меня. Сказал, что видел курсантские погоны на плечах. А уже сложить два плюс два для такого государственного органа, как КГБ было несложно. Для «Гарпуна» это вообще раз плюнуть.

В процессе разговора я узнал, что тот самый «старший лейтенант» давно находится в разработке и подозревается в подготовке и проведении террористических актов. И впервые его имя всплыло осенью 1967 года. В тот год литовец по фамилии Крысанов (по другим данным, Крысенков) прибыл в Москву из Вильнюса (по другим данным, из Каунаса). В моё время СМИ окрестили бы преступника террористом-смертником, потому как Крысанов, опоясавшись самодельной взрывчаткой, подорвал себя прямо у входа в мавзолей. Однако от действий злоумышленника пострадали и другие люди, которые в тот момент находились на площади. Самые тяжелые ранения получила туристка из Италии, которой оторвало ноги. Предположительно, главной целью Крысанова было уничтожение усыпальницы вместе с телом Ленина. Литовца сочли душевнобольным.

Его до скоропостижной смерти так и не выпустили из психбольницы в селе Троицкое. Но вот что интересно — Крысанов не сдал своих подельников, твердил, что это он сам всё сделал, но при этом иногда обращался к какому-то невидимому человеку по имени Антон Гарлов. Сотрудники решили пробить — с кем Крысанов общался в последнее время? И в самом деле подтвердилось существование такого человека. Он снимал комнату у Крысанова, а после отъезда хозяина пропал без следа.

Как в воду канул. Вот тогда-то и появились первые штрихи портрета, который показал мне Вягилев. Он рассказал всё это сухим голосом, как будто читал утреннюю газету со сводками.

— А как тогда он на Брежнева покушение устроил? — хмыкнул Зинчуков.

— Чего? — совершенно серьезно удивился я.

— Того, — ответил Зинчуков. — Этот самый Живов-Гарлов сумел так присесть на уши Виктору Ильину, что тот воспылал лютой ненавистью к Генеральному секретарю…

— Это как так? — спросил я.

— Да вот так, — сказал Вягилев. — На этот раз мы сработали как надо. Через три недели после празднования Нового года младший лейтенант Виктор Ильин заступил на дежурство помощником дежурного секретной воинской части города Ломоносова. В половину восьмого его начальник отправился на завтрак, а ключи от оружейной комнаты остались в доступности Ильина…

— Несоблюдение Устава? — заметил я и решил блеснуть знанием. — Ключи от комнаты для хранения оружия и пирамид должны быть в отдельной связке и постоянно находиться у дежурного по роте, а ключи от шкафов (сейфов), ящиков с пистолетами и боеприпасами — у старшины роты. Передавать ключи кому бы то ни было, в том числе во время отдыха, запрещается.

— Всё верно, — кивнул Зинчуков. — На лицо обычное раздолбайство. Думаю, что за время отсидки его начальник всё осознает.

— Ну да, через пятнадцать минут Ильин покинул здание, унося с собой два «Макарова» и четыре магазина к нему. Он поехал в Ленинград, откуда вылетел в Москву по заранее купленному билету, пронеся на борт оружие.

— И его пропустили? — ахнул я. — А как же досмотр и прочее?

— Пропустили, — глухо буркнул Зинчуков. — Возможно, сыграла роль военной формы. У нас доверяют лицам в форме… А всякие-разные преступники этим пользуются.

— И что дальше? — напомнил я. — Было покушение-то?

— Ильин остановился у дяди. Сказал, что лично хотел увидеть встречу советских космонавтов, членов экипажей кораблей «Союз-4» и «Союз-5». А там как раз должен был присутствовать Леонид Ильич. Но в этот день уже был подан сигнал о случившемся и к нему упали на хвост. Уже 21 января командование части сообщило об исчезновении офицера с двумя заряженными пистолетами, причём было известно, что он вылетел в Москву (нашли запись в тетради: «Узнать, когда рейс на Москву… Если летят, брать… идти на дежурство… всё уничтожить»). На следующее утро дядя Ильина сообщил о том, что его племянник собирается проникнуть в Кремль и похитил у него милицейскую форму. Мы начали вести наблюдение за ним…

— А как же Леонид Ильич? Он был в курсе происходящего? — спросил я.

— Леонид Ильич был вне опасности. Его его пересадили в закрытый лимузин, который въехал в Кремль отдельно от кортежа, через Спасские ворота. Мы посадили нашего человека за руль машины. Надежда была на то, что не увидев внутри кортежа Брежнева, Ильин смутится и побежит к тому, кто его надоумил. В эскорте кортежа ещё был человек на мотоцикле — он должен был подстраховать в случае непредвиденной ситуации.

— И что? Вышли на Живова? Получилось? — с надеждой в голосе спросил я.

— Увы, — развел руками Зинчуков. — Ильин запаниковал, когда не увидел Брежнева в машине и открыл стрельбу по автомобилю. Наш человек был убит, сидевшие внутри машины космонавты успели пригнуться, правда, Георгий Береговой был ранен осколками. Мотоциклист из экскорта направил свой мотор на стрелявшего и сбил его. Но и сам получил ранения. В общем, Ильина задержали.

— А Живов?

— Этот человек и на сей раз остался для нас невидимкой. Его видели сослуживцы Ильина, когда младшего лейтенанта несколько раз после работы забирала белая «Волга». Судя по описанию, это был он. Но он предпочитает всё делать чужими руками, поэтому до сих пор остается неуловимым.

— А что с Ильиным?

— Ильину были предъявлены обвинения по пяти статьям Уголовного кодекса: организация и распространение клеветнических измышлений, порочащих советский строй; попытка теракта; убийство; хищение оружия; дезертирство с места службы. Официально было объявлено, что «провокатор» покушался на космонавтов. Он сразу же произвёл на следователей впечатление человека, страдающего психическим заболеванием. Ильин был признан невменяемым и в мае 1970 года помещён в Казанскую специализированную психиатрическую больницу.

— Ещё один псих? Это как же их обрабатывают-то?

— Скорее всего, этим занимается не только один Живов. Человеку могут начать подстраивать разные пакости. Мелкие, выводящие из себя, но не смертельные. Не хватило хлеба в магазине, дефицитные ботинки закончились как раз на нем, отругали на работе ни за что. Понемногу расшатывают нервы до такой степени, что человек начинает думать, что наступила очень черная полоса в его жизни. Потом появляется индивид с фамилией Живов или какой другой фамилией и неприятности прекращаются, а начинают сыпаться небольшие подарки судьбы. Продавщицы улыбаются, удается урвать редкий румынский шкаф, на работе выносят благодарность. И всё это связывается само собой с индивидом по фамилии Живов. На такой благодатный холст и начинают наноситься штрихи будущего преступления. Снова идет раскачка и долгие, задушевные разговоры. В конце мы видим то, что мы можем наблюдать.

— Так почему же его не поймать, если все приметы есть на руках? — не выдержал я.

— А вот этим мы и должны заняться, курсант Епифанов. И твоё присутствие нам необходимо, — ответил Вягилев.

Глава 45

— Присутствие? Моё? — я постарался непонимающе нахмуриться. — Но зачем? Как я могу помочь?

— Ты видел того человека, который контактировал с Живовым. Того самого Орлова-Козлова. По нашим ориентировкам он никак не проходит, но если ты его видел, то можешь опознать. А там мы уже найдем его и… поговорим, — закончил Вягилев с таким видом, словно в конце хотел сказать другое слово.

Есть такие многозначительные фразы, когда говоришь одно, а подразумеваешь другое. В моём мире такая фраза была у киногероя Данилы Багрова. На вопрос: «Где служил?» он отвечал неопределенно: «Да так, при штабе, писарем». И в этот момент зритель понимал, что такой крутой перец просто не мог раскрыть свою армейскую подготовку.

Ну что же, раз пошла такая пьянка, то можно выложить и ещё один козырь на стол:

— Похожего человека я видел на первой игре между СССР и Канадой…

— Это когда наши натянули кленовых со счетом семь-три? — расплылся в улыбке Зинчуков. — Да уж, такой плюхи профессионалы точно не ждали.

— Показать на записи сможешь? — подобрался Вягилев.

— Смогу, — кивнул я в ответ. — Только… Это же запись нужна… Там этот человек был в униформе рабочих…

Вягилев посмотрел на Зинчукова. Тот кивнул в ответ:

— Конечно же записал. Такое и не записать… Вот как днем посмотрел, так вечером и настроил свой «Малахит». Потомкам останется память!

— Хвастун, — хмыкнул Вягилев. — Вот не можешь упустить случая похвастаться?

— Ещё бы, — улыбнулся Зинчуков. — Это же чудо техники! А знаешь, что первый видеомагнитофон был выпущен фирмой, которой владел выходец из СССР?

— Дай-ка вспомнить, — Вягилев закатил глаза к потолку. — Фирма «Ампекс». Ее отцом-основателем, давшим своему детищу собственное кодифицированное имя, был наш соотечественник Александр Михайлович Понятов. Первые буквы имени, отчества и фамилии в русском написании дают «АМП». К трем первым именным буквам «АМР» добавилось сокращенное от excellent «превосходный» «ЕХ» — и вышло в итоге «AMPEX». Вроде бы так было записано в деле об иммигранте Понятове. Да-а-а, а ведь могло получиться и у нас. Вот только гражданская война много пугливых, но умных людей выгнала за кордон.

— Выгнала и выгнала, — зло ответил Зинчуков. — Зато у нас своих ещё много осталось. И вот их-то мы и должны защитить, чтобы больше ничего подобного не случилось. А что «Малахит» мне достался… Так я за него «Москвич» отдал. Всё по-честному и без обмана… Принести не принесу, но вот Епифанов может показать того человека, который был с ним в вагоне. Правда?

— Так точно! — ответил я. — Покажу! Вот только выпустят ли меня ещё раз? У меня и так много увольнительных было… На нас с Мишкой другие ребята уже косо смотрят.

— Ничего, — отмахнулся Зинчуков. — Я вызову тебя повесткой для дачи показаний. Это другое… Тебя отпустят.

Вягилев тем временем делал какие-то расчеты на листке бумаги. Он чертил прямые линии, очерчивал цифры и рисовал треугольнички.

Зинчуков уставился на него:

— Ты чего это?

— Задумался, — ровно ответил тот. — Накидываю варианты… Если человек ехал в поезде в обычном вагоне, то он либо не может купить купейное место, либо не хочет выделяться. Ладно, прикинем, что не хочет выделяться и поэтому взял обычное место. Но вот как тогда он оказался в Канаде? Рабочая униформа, говоришь? Это по большей части те, кто прошел проверку. Значит, просто так он там очутиться не мог… И на поле оказаться мог только через знакомых, ведь там все места были проданы…

— Точно проданы, — кивнул Зинчуков. — Там перекупщики такие цены заламывали, что порой продавали в десять раз больше первоначальной цены.

— А это значит, что человеком в униформе мог быть кто-то, кто хорошо знаком с обслуживающим персоналом. Или с тем, кто этим персоналом управляет. Этот человек может провести на стадион человека из… команды хоккеистов? Нет, они и так могли попасть. Чиновничий состав? Тоже отметается. У всех заявленных из сопровождения была бронь.

— Кто же тогда? — спросил я.

— Вот и я думаю — у кого есть разрешение на беспрепятственное пересечение границы? — покачал головой Вягилев. — И у меня уже есть вариант…

— Пилоты и стюарды? — подхватил Зинчуков.

— Точно! — кивнул Вягилев. — Правда, пилот мог бы позволить себе купить билет даже по завышенной цене. Да ещё и купе мог бы оплатить.

— Стюард? — вставил я слово.

— Скорее всего. Такой человек вполне мог договориться попасть на матч в другой униформе. Либо за него могли договориться. К сожалению, я не обладаю информацией — что готовилось на том матче, так как мы не сотрудничаем с местными правоохранительными органами. Глобального ничего не стряслось, но вот местячковое-гадкое всё же было.

— Что именно? — невольно спросил я.

— Да местные националисты задницы рвали, чтобы запугать хоккеистов. Караулили у отеля с провокационными плакатами, пытались проникнуть в автобус, на котором хоккеисты ездили на матчи и тренировки. Один экстремал сумел забраться в багажный отсек автобуса. Открывают ребята люк, чтобы поставить сумки, а оттуда вопль: «Коммуняки, вон из Канады!» Беженцы из Чехословакии тоже подливали масла в огонь, орали про шестьдесят восьмой год и оккупацию Праги. Конечно, слушать такое было неприятно. Но это явно всё было спланировано на подавление и выбивание из колеи. Хорошо ещё ребята уже знали, куда едут. С ними были проведены работы, где зачитывались вырезки из американских и канадских газет.

— Да и в шестом матче при счете один-один чистый гол Петрова судья про… проспал и не засчитал, — хмыкнул Зинчуков. — Но всё равно молодцы ребята! Чуть-чуть не надрали жопу профессионалам.

— Это да, вот только не про них сейчас разговор, а про нашего Орлова-Козлова. Епифанов, следует проверить твою версию и если она подтвердится, то будем искать стюарда с похожими данными, — сказал Вягилев.

— А ведь он рисовал что-то на газете, — хлопнул я себя по лбу. — Самолёт такой здоровый и… и почему-то перечеркнутое правое крыло.

— Хм… Тут уже надо бы насторожиться, — покачал головой Вягилев. — Но наши хоккеисты нормально долетели как до Канады, так и обратно. А какой хоть марки был самолет? Не помнишь?

— Что-то похожее на ИЛ, — пожал я плечами. — Рисунок видел только мельком.

— Шестьдесят второй ИЛ упал в Германии четырнадцатого августа, — мрачно сказал Вягилев. — И на борту был один из наших людей… Правда, пришлось записать его в неопознанные… Не могли мы сдать человека из разведки. И вместе с ним погиб генерал-майор Кулышев, который находился с секретной миссией. Наш человек обеспечивал безопасность Кулышева. Неужели ради одного человека пошли на сто пятьдесят шесть жертв?

— Да уж, дела-а-а, — протянул Зинчуков. — Вообще охренели террористы. Ничего человеческого в них не осталось.

Вягилев только вздохнул в ответ.

— Разрешите вопрос? — я едва не поднял руку, как делал это на занятиях. — Вот если Живов никогда сам не делал своими руками, то почему же тогда он на «шишиге» рванул к машине Гречко?

— В тот момент троих его сподручных уже поймали. Они поджигали торфяники… — сказал Вягилев. — А вот почему он сам? Потому что троица не стала долго ломаться, а сразу же сдала того, кто выдавал приказы. Похоже, что его целью в тот момент было наведение паники на стоянке маршала, чтобы под возникший шум он смог скрыться. И ты сам видел, что ему это удалось.

— Да, если бы в машине был маршал, то мог бы одним ударом двух зайцев уничтожить, — покачал головой Зинчуков.

— Получается, что его целью стало выведение из строя генералов и маршалов? — выдал я напрашивающуюся мысль.

— А ты не глуп, курсант Епифанов, — хмыкнул Вягилев. — Думаю, что ты гораздо лучше бы послужил Родине в другом месте, а не в инженерных войсках.

Я скромно промолчал.

— Мне кажется, что сейчас стоит уточнить ближайшие маршруты генералитета и маршалов по территории Советского Союза, — сказал Зинчуков. — Что-то подсказывает мне, что скоро снова будет нанесен удар…

— Да, я как раз этим займусь, а ты… Бери с собой Епифанова и отправляйтесь смотреть хоккей. Мне нужен фотопортрет Орлова-Козлова, — сказал Вягилев.

— Разрешите ещё вопрос? — я снова едва удержался от поднятия руки. — А почему Живов поднимал табличку с одной фамилией, когда встречал человека с другой?

Зинчуков усмехнулся:

— А это игра в шпионов. Нужная фамилия не ставится специально. Это своего рода шифр по договоренности. Если нет хвоста и слежки, то ставится «Козлов». Если что-то идет не так, то выдвигается, допустим, «Баранов». В обоих случаях нет указания на определенного человека, чтобы не смогли его опознать. Хвоста и слежки не было, поэтому и красовался «Козлов». Но при малейшем подозрении табличка тут же бы поменялась на «Баранова». Запутывание следов, курсант Епифанов. Старинный прием спецслужб. Ладно, собирайся. Пошли хоккей смотреть. Эх, жаль пивка взять нельзя, а то бы под тараньку снова этот матч… — мечтательно закончил Зинчуков.

Глава 46

Санкт-Петербург в это время всё ещё назывался Ленинградом. Тут ещё не было яркого света неоновых реклам. Город всё ещё хранил лоск императорских построек, хотя коммунистические однотипные здания уже теснили невысокие дворцы графов и князей. Подобное соседство нисколько не смущало питерцев.

По статистике в городе в среднем бывает семьдесят пять солнечных дней. В остальном же стоит хмурая и пасмурная погода. Утренние туманы были не редкостью. Он превращал и без того мистический горд в декорации фильма-триллера. Того и гляди выйдет из тумана большая фигура в плаще и шляпе. Выйдет и направится к тебе, горя алыми глазами…

Город, воспетый в стихах и песнях, несколько месяцев назад посетил американский президент Никсон. До Никсона Советский Союз посещал только один американский президент — Франклин Делано Рузвельт. Он возглавлял делегацию США на Ялтинской конференции союзных держав в феврале сорок пятого года.

Приезду президента предшествовала секретная поездка в Москву президентского советника по национальной безопасности Генри Киссинджера. Секретная поездка Генри Киссинджера в Москву была связана с обострившейся обстановкой во Вьетнаме. По каналу Киссинджер — Добрынин шел интенсивный обмен письмами между Никсоном и Брежневым.

Восьмого мая Никсон в телевизионном выступлении заявил о минировании подходов к портам Северного Вьетнама. А вот десятого мая во вьетнамском порту Камфа попал под бомбардировку советский теплоход «Гриша Акопян». Несколько членов экипажа получили ранения, погиб боцман Юрий Зотов.

В очередном письме Брежневу Никсон выражал глубочайшее сожаление по поводу случившегося, заявлял о готовности выплатить компенсацию за ущерб и сообщал, что приказал военному командованию не допустить повторения подобных случаев.

В Политбюро ЦК КПСС активно обсуждался вопрос — принимать ли президента США в Москве в то время, когда США бомбят Вьетнам, советского союзника.

Мнения тогда очень сильно разошлись. Военное руководство во главе с Гречко вместе с Подгорным были против встречи. Сомневался главный идеолог Суслов. Косыгин с Громыко выступили за встречу. Брежнев колебался, хотя по личным соображениям ему хотелось провести свою первую встречу с президентом США. Он хорошо понимал и негативные последствия такого отказа для наших будущих отношений с Никсоном. В итоге было принято решение принять американского президента.

На встрече было подписано немало важных документов. Там были подписаны Договор об ограничении систем противоракетной обороны и Временное соглашение о некоторых мерах в области ограничения стратегических наступательных вооружений. Подписанный договор вступил в силу третьего октября семьдесят второго года.

Также Брежнев и Никсон подписали декларацию «Основы взаимоотношений между СССР и США», содержавшую 12 принципов двусторонних отношений.

Мне оставалось только хмыкать, когда в самолете читал первые три принципа. Как же изменилось отношение к ним спустя пятьдесят лет…

«Первое. Они будут исходить из общей убежденности в том, что в ядерный век не существует иной основы для поддержания отношений между ними, кроме мирного сосуществования. Различия в идеологии и социальных системах СССР и США не являются препятствием для развития между ними нормальных отношений, основанных на принципах суверенитета, равенства, невмешательства во внутренние дела и взаимной выгоды.

Второе. Важное значение СССР и США придают предотвращению возникновения ситуаций, могущих вызвать опасное обострение отношений между ними.

Исходя из этого, они будут делать все возможное, чтобы избегать военных конфронтаций и предотвратить возникновение ядерной войны. Они будут всегда проявлять сдержанность в своих взаимоотношениях и будут готовы вести переговоры и урегулировать разногласия мирными средствами.

Обмен мнениями и переговоры по нерешенным вопросам будут проводиться в духе взаимности, взаимного учета позиций и взаимной выгоды.

Обе Стороны признают, что попытки получения односторонних преимуществ, прямо или косвенно, за счет другой Стороны несовместимы с этими целями. Необходимыми предпосылками для поддержания и укрепления между СССР и США отношений мира являются признание интересов безопасности Сторон, основывающейся на принципе равенства, и отказ от применения силы или угрозы ее применения.

Третье. На Советском Союзе и Соединенных Штатах лежит особая обязанность, как и на других странах — постоянных членах Совета Безопасности Организации Объединенных Наций, делать все от них зависящее, чтобы не возникало конфликтов или ситуаций, способных усилить международную напряженность.

В соответствии с этим они будут способствовать тому, чтобы все страны жили в условиях мира и безопасности, не подвергаясь вмешательству извне в их внутренние дела».

В условиях мира и безопасности…

Мда…

Мы с подполковником Вягилевым прилетели в Ленинград для того, чтобы незримо быть рядом, когда Маршал Советского союза Андрей Антонович Гречко отправится в Москву. Сам Андрей Антонович в это время посещал с проверкой Северную группу войск. Из Польши до Ленинграда Гречко должны были «вести» двое из команды Вягилева.

Следить за маршалом и защищать.

По нашим данным, маршал вылетит из аэропорта Вроцлав-Страховице и направится в Ленинград для встречи с Главкомом ВМФ адмиралом флота Советского Союза С. Г. Горшковым. После этого маршал будет держать путь в Москву. Уже там наша миссия будет закончена.

Почему так? Потому что мы так до конца и не смогли отследить — куда подевался «Орлов-Козлов» и его куратор Живов. Они могли вынырнуть у любую секунду и в любом месте.

В Польшу и обратно летел один самолет, выданный как раз под нужды проверки. Его сотрудники тщательно проверены, но вот из Ленинграда… Из Ленинграда маршал полетит уже как гражданское лицо.

С адмиралом их связывала старая дружба. Можно даже сказать — испытанная боями и бедами. Одиннадцатого августа сорок второго года Сергей Георгиевич Горшков получил приказ принять от сорок седьмой армии сухопутную оборону Таманского полуострова и немедленно занять оборонительные рубежи частями морской пехоты.

Сорок седьмой армией тогда командовал генерал-майор Андрей Антонович Гречко, а затем его назначили командующим восемнадцатой армией, предоставив командование сорок седьмой Горшкову. В то же время начальником политотдела рядом расположенной восемнадцатой армии был Леонид Ильич Брежнев. В свою очередь, Сергей Георгиевич, будучи заместителем командующего Новороссийским оборонительным районом и командующим Азовской флотилией, по ходу боевых действий находился в постоянном контакте с Гречко и Брежневым. Обе армии, восемнадцатая и сорок седьмая, длительное время воевали по соседству друг с другом.

Вот как раз к старинному другу и отправился маршал, чтобы порыбачить, попариться и поговорить о былом и давнем. Охрана у адмирала была серьезной, проверенной на все двести процентов, и никто посторонний на территорию адмиральской дачи не смог бы проникнуть. А вот уже после пары дней отдыха Гречко будет готов держать дорогу в Москву.

Ну, а мы должны были сопровождать его в дороге. Незримо, но всегда рядом. Готовые к любой неприятности и любому повороту событий.

А пока… Пока что мы с Мишкой гуляли по Невскому проспекту среди невысоких зданий, наблюдали за пузатыми автобусами, везущими ленинградцев по делам и… отдыхали, что ли?

Ну да, какому курсанту ещё выпадет шанс в разгар учебы улететь на несколько дней? Нам с Мишкой такой шанс упал, когда по запросу Зинчукова вызвали на судебное разбирательство по делу о банде из поезда. Да, это была легенда, но для руководства академии она подошла в полной мере. Для Мишки же порой было странным, что на «разбирательство» вызывали меня одного, а ему приходилось сидеть в гостинице. Но я только пожимал плечами и говорил, мол, там тягучая и жесткая рутина, так что на заседаниях я ему даже завидовал.

Вместо же разбирательств мы с Вягилевым обсуждали грядущий полет маршала и разрабатывали план действий на случай непредвиденных обстоятельств. Тягучая и жесткая рутина.

Нет ничего хуже, чем ждать и догонять. А мы ждали…

Глава 47

Никогда не любил летать самолетами.

Каждый раз приходится садиться в них, внутренне обмирая от вопроса — долетит ли? Не грохнется ли где по дороге? Не налетит ли на стаю уток, которые с радостью камикадзе бросятся уничтожать железную птицу?

Нет, внешне я могу быть спокоен, весел и безалаберен, но вот внутри…

Думаю, что подобные мысли крутятся в голове многих пассажиров. Кто-то стопорит бег мыслей рюмкой-другой алкоголя, незаметно распивая в туалете. Кто-то старается занять голову разгадыванием кроссвордов и шарад. Кто-то килограммами поедает шоколад, словно старается насладиться мгновениями жизни перед тем, как зайдет на борт.

Когда Вягилев сообщил мне, что Гречко вылетает в Москву пролетающим самолетом из Парижа, и я должен быть готов сорваться с места, то сразу же пробежал по коже холодок. В моей памяти блеснула молния-мысль, что с этим самолетом должно что-то случиться. Что-то нехорошее.

Из прошлой жизни мне пыталось пробиться наружу какое-то воспоминание, но… В будущем я слишком привык полагаться на компьютерные технологии, чтобы при случае обратиться к черной коробочке в руках: «Окей, Гугл! А что случилось с тем-то тем-то и тогда-то тогда-то?» И черная коробочка либо приятным женским голосом отвечала, либо переводила на ответ, который можно было прочитать.

Нет, это конечно безумно удобно, но вот… когда нет черной коробочки в руках, то и ветер начинает гулять в голове. Сплошной поток отрывочных воспоминаний, слухов или анекдотов. Этот поток ни хрена не помогал, а наоборот — уносил ещё дальше от верной информации.

Что-то должно было произойти, но вот что?

Вкупе с ненавистью к полетам моё состояние было неважнецким. Нет, я не боялся, я просто ненавидел летать и не знал — что нас ждёт в дальнейшем. Что-то хреновое, но вот что?

— Что-то ты какой-то дерганный! — заметил Мишка, когда я чертыхнулся, в очередной раз порезавшись бритвой и приложив кусочек газеты к порезу.

— Да так, что-то плохо спал, — ответил я. — Кошмары снились — то фашисты за мной бегали, то я от них…

— Не надо было налегать на сладости перед сном, — наставительно сказал Мишка. — Тогда бы и кошмары не снились. Мне родители постоянно говорили, что если я буду есть много сладкого вечером, то ночью придут цыгане и украдут.

— И что? Не ел?

— Ну как… Под одеялом пряники хрумкал, чтобы «цыгане» не увидели, — усмехнулся тот. — А потом всю ночь на крошках вертелся и не мог уснуть. Мама ругала, когда с простыни стряхивала гору крошек. Но зато никаких цыган не было.

— Значит, тебе повезло.

— А к тебе приходили?

— Нет, но я и не ел, — хмыкнул я в ответ. — Я слушался родителей. И маме не приходилось ругаться.

— Ой-ой-ой, какой послушный ребенок, посмотрите на него, — хихикнул Мишка.

— Ну да, послушный. За это и получал награду — утром мог трескать сладости, — поднял я вверх палец.

— А-а-а, так ты не просто послушный, а неплохо думающий, — покачал головой Мишка. — Двух зайцев одним выстрелом.

— Ну да, я такой… Ой, блин! — снова ойкнул я, сделав очередной мелкий надрез на щеке.

Нет, что ни говори, но бриться безопасным станком нужно уметь. Это не вполне безопасно для тех, кто привык драить щеки трехслойным «Жилеттом». Нет, в боевых условиях приходилось бриться и ножом, отточенным до такой степени, что даже от одного взгляда на него можно было порезаться. Тут же…

Не зря всё-таки раньше распаривали щеки перед бритьем. Я же решил по старой памяти навести пену, напенить морду лица помазком и потом быстро смахнуть юношескую поросль. Ага, смахнул…

Ощущения были такими, словно я продирался лицом сквозь кусты роз, среди которых плотно росли стебли крапивы. Волоски дергались, кожа стремилась порезаться везде, где только могла, а уж трудные участки…

Как только не зарезался?

Но, с горем пополам эта пытка закончилась. А после всей экзекуции надо было ещё и обеззаразить обработанную поверхность! Ну да, чтобы не занести какую-нибудь инфекцию или ещё чего…

Тут на помощь пришел «Шипр». Надо сказать, что в восьмидесятые этот одеколон испортился, а вот в семьдесят втором он ещё пах сандалом и не претендовал на хвойный аромат. Стойкий и приятный аромат жидкости на ладонях в несколько хлопков перешел на мою пострадавшую «хареографию», а потом…

Помните кадр из фильма «Один дома», когда мальчишка-герой побрился, как взрослый, а потом побрызгал на руки средство после бритья и прижал к щекам? Вот точно такой же крик, какой издал тот мальчишка, начал рваться и из моей груди. Я стиснул зубы, чтобы не дать этому крику ударить в зеркало напротив. Ударить в перекошенное от боли лицо.

Мне показалось, что я по доброй воле окунулся в лаву!

Впрочем, это длилось всего несколько мгновений. После этого мне всё-таки удалось справиться с собой. Пусть рожа и горела адским огнем, но эта боль была терпимой и постепенно стихала. Мда уж, а чего я, ребенком, ещё удивлялся, когда точно также делал дед…

По субботам мы с дедом обязательно ходили в городскую баню. Это был наш еженедельный ритуал. У отца не всегда получалось выбраться, поэтому мы ходили на ритуал омовения в основном в компании с дедом. Долго стояли в очереди или же сидели на деревянных скамьях с высокими спинками. Томительное ожидание скрашивалось многочисленными рассказами-байками про то «как раней было». Весь этот говорок шел под сизый дым папирос и самокруток.

Вот и наша очередь. Предбанник с множеством деревянных шкафчиков. Шкафчики тогда не закрывались — не брали люди с собой в баню огромных деньжищ или кошельков. Максимум — на пиво и на сигареты. А в самом банном помещении…

Огромные каменные лавки, цинковые «шайки», пар, толкотня у парилки и кранов для тазов. Одним словом, не зевай. После парилки и веника, неспешно шли в предбанник. Дед вытирался, надевал белоснежное хрустящее нательное белье. Доставал из сумки бритвенные принадлежности, мыло и помазок. Намыливал лицо и неспешно начинал бриться. Казалось, что время для него останавливалось. Так он был поглощён своим занятием.

Бритву правил на ремне заранее. Брился дед в несколько заходов, долго. Как не старался, а бывало, что и порежется. Нахмурит брови, возьмет кусочек газеты и «прилепит» к ранке. Достанет из сумки флакон одеколона «Шипр». Выльет на ладони и потом давай похлопывать себя по щекам и фыркать. Мужское такое занятие. Потом будет обязательно буфет. Там пиво с воблой, а мне перепадал сметанник с томатным соком.

Так вот дедовское пофыркивание и вспомнилось мне в тот момент, когда я начал также похлопывать себя по щекам.

— Ну, ты долго там ещё? — послышался за дверью Мишкин голос. — Мне вообще-то тоже умыться надо и зубы почистить.

— Да всё уже, всё, — откликнулся я. — Готов к труду и обороне.

Когда я вышел, то Мишка на смог удержаться от смешка. Ну да, моя рожа была похожа на шляпку мухомора — такая же красная, а вместо белых пятен были клочки оторванной газеты.

— Ну ты монстр, — заметил Мишка.

— Ага, я на тебя посмотрю, когда ты бриться будешь, — хмыкнул я в ответ.

Мишка покивал и прошел внутрь ванной. Через пару секунд донесся его голос:

— А ты на хрена техническими лезвиями брился? Можно же было обычные купить.

— Чего? — не понял я. — Какими техническими?

— Так вот, на коробке же написано. Или ты даже не читал?

А ведь я и в самом деле не читал. Перехватил в ларьке «Союзпечать», да и сунул в карман, не глядя.

На коробочке было крупно выведено «Лезвия», а уже ниже, маленьким шрифтом, «для технических целей». Вот жеж… Я на такое даже внимания не обратил.

— Вот такие надо было брать, — Мишка протянул мне синеватую коробочку, на которой был изображен белый флюгер со шпиля Адмиралтейства. — Вот такие для бритья…

— Да, — хмыкнул я. — Ну что же, буду знать теперь, а то даже не посмотрел…

— Эх ты, — покачал головой Мишка. — Уж лучше бы тогда вафельным полотенцем побрился.

— Да ну тебя, — махнул я рукой. — Давай, собирайся, а то нам скоро выходить, а ты ещё даже не умывался.

Вскоре мы сдали комнату и отправились в аэропорт Шоссейная. Из-за тумана Шереметьево оказалось закрытым для посадки. Погодные условия ещё меньше добавили желания куда-либо лететь. Не любил я летать. Ненавидел, прямо…

Глава 48

Ещё больше мне не нравилось то, что придется лететь в пятницу тринадцатого. Вот не считал себя суеверным, но всё-таки кое-какие приметы порой оказывались верны. Поэтому и не был обрадован, когда узнал о дате полета. Впрочем, своё недовольство я оставил при себе. Наружу ничего не выдавал.

Через год аэродром «Шоссейная» назовут «Пулково-1». Хотя сами ленинградцы и называли свой аэровокзал просто ленинградским, но как-то прижилось название «Шоссейная» от железнодорожной платформы неподалеку. Через год возникнут знаменитые «пять стаканов», через год пропускная способность увеличится.

И сейчас народа было немало, но в следующем году ещё прибавится. Пока же мы сидели в зале ожидания и поверх газеты посматривали на пассажиров, которые тоже взяли билеты на проходящий рейс. Мы, это я и Вягилев.

Мишка просто читал купленную по пути «Роман-газету». С синеватой обложки смотрел задумчивый мужчина, устремивший взгляд в бесконечность. Его укладка и строгий костюм намекали на то, что автор Юрий Рытхэу очень серьезный человек и фигню писать не будет. Даже если роман носит название «Сон в начале тумана».

— Интересно? — бросил я, когда в очередной раз прошерстил взглядом ряды пассажиров.

— Ну да, — ответил Мишка. — Про то, как канадского моряка бросили на Чукотке, и он там выживал. Автор сам из чукчей, поэтому очень здорово описывает быт и нравы.

— Ну, американцам и канадцам не привыкать бросать своих, — хмыкнул я. — В прошлом веке на одного из проводников напал медведь и жестко подрал его. Так того человека бросили без сознания, оставили умирать, подумав, что человек с такими ранами всё равно не жилец. Кстати, тоже был моряком сперва. Утонуть не утонул, но вот на суше с таким столкнулся…

— И что? — спросил заинтересованный Мишка.

— Выжил, — пожал я плечами. — Выкарабкался. Ведь когда медведь напал, то этот бывший моряк сначала в отряде был. А потом отряд дальше пошел, а с ним двоих оставили, чтобы закопать, когда помрет. Бывший моряк всё не помирал и не помирал. Тогда эти двое устали ждать и просто ушли, оставив еле живого без припасов и оружия. Позже сказали майору, начальнику отряда, что их подопечный благополучно скончался и его закопали. Но тот очнулся, кое-как добрался до индейцев, а уж те зашили раны и подлатали охотника.

— А дальше? — спросил Мишка.

— А дальше охотник добрался до своих. Даже нашел тех двоих, что бросили его умирать. Правда, оставил обоих в живых, только ружьё своё забрал. Но всё равно, лет через десять индейцы завершили дело медведя. Такие неуёмные люди своей смертью редко умирают.

— Да уж, — покачал головой Мишка. — Прямо как у Майн Рида. Такая же трагедия с индейцами.

— Ты ещё Фенимора Купера вспомни, — хмыкнул я в ответ.

— У них-то всё творилось за океаном, а тут… — Мишка показал на журнал в руках, — прямо рядом с нами всё происходит. У чукчей же тоже жизнь не сладкая, а мы про них только анекдоты сочиняем…

Вягилев не обращал никакого внимания на нашу болтовню. Он тоже искал нашего «пассажира». И не находил. Судя по тому, как его брови пару раз сдвигались, искомый человек не находился. Не попадался он и в моё поле зрения. Ни один из двух, которых мы разыскивали.

— А что с судом? — спросил Мишка. — А то так быстро собрались, даже результаты узнать не успели.

— Ещё будет разбирательство, — ответил Вягилев. — Вскрываются всё новые и новые факты, а это значит, что ниточка тянет за собой целый канат. Стараясь выгородить себя, участники группировки выдают такие вещи о своих подельниках, что следователи только руки потирают… Некоторые уже на расстрельную статью наговорили.

В двадцати метрах от нас сидел маршал Гречко в штатском. Никаких регалий у Андрея Антоновича не было видно. По виду просто человек в костюме, который отправляется по делам в Москву. Если не знать, что неподалеку находятся трое крепким мужчин с цепкими волчьими взглядами, то можно вообще принять за профессора. Вот только выправка слегка выдавала и суровые складки у рта. Впрочем, похожие складки образуются и у преподающих профессоров, которые привыкли наставлять молодую поросль на пусть истинного знания.

Трое мужчин тоже были в костюмах. Читали газеты, ходили за чаем и пирожками. Однако, для знающих людей их движения были не просто расхлябаны и просты, но каждое эргономично и точно рассчитано. Они не на секунду не оставляли зал без присмотра.

Мы к маршалу не подходили, а он, по всей видимости, слегка устал от отдыха, поскольку дремал на сидении в зале ожидания. Его никто не тревожил.

Ни Живов, ни «Орлов-Козлов» не появлялись. Спустя десять минут по громкоговорителю объявили о посадке самолета.

В стекло был виден сам самолет «ИЛ-62». Крылатая птица, которая должна вскорости будет поднять нас в воздух. Сбоку начали выходить пассажиры, а из багажного пуза посыпались в руки грузчиков чемоданы и дорожные сумки.

— Похоже, что это наше суденышко прилетело, — проговорил Вягилев, кивая на вытянутую птицу. — Солидный самолет. Солидный…

Он говорил, а его глаза всё также обшаривали территорию. Я тоже пытался вычислить тех, ради кого мы находились здесь, но безуспешно… Люди потянулись в сторону регистрационного столбика. Наша небольшая компания направилась следом.

Если честно, то я немного ожидал увидеть «Орлова-Козлова» внутри самолета, но чтобы он сам встречал гостей…

Да, когда мы поднимались по трапу, то первым человеком, который нас встретил, был тот самый Орлов. Он стоял в синем костюме стюарда, где белоснежная рубашка подчеркивала белизну его собственных зубов. Встречал и провожал взглядом несколько секунд, чтобы снова повернуться к следующему пассажиру.

Вот так вот просто… Мы его в аэропорту разыскиваем, а он тут стоит и скалится…

Нет, я не подал вида, что знаком с ним. Да и меня «Орлов» мог забыть за прошедшее время. Я вежливо поздоровался и прошел к своему месту. Как и десятки других пассажиров, которые подсели на проходящий рейс.

Где-то я читал, что на стоящих на входе бортпроводников и бортпроводниц ложится большая ответственность. За маской вежливой улыбки скрывается тщательное сканирование входящих — оценивается состояние, настроение, даже наличие каких-то болезней на открытых участках кожи. В общем, это своеобразный детектор, который высчитывает, как пройдет полет.

В моём времени могли запросто ссадить пьяного пассажира с рейса, если он не удовлетворял взгляд подобного стюарда. Легче потом отписаться или даже получить жалобу, чем потом весь полет усмирять дебошира, который под влиянием «смелой воды» вдруг возомнил себя Суперменом.

Но, сейчас среди нас особо пьяных не наблюдалось. Так, несколько поддавших, хлебнувших пивка для храбрости, но держащих себя очень культурно и осмотрительно. Никому не хотелось попадать по прилету в отделение милиции. Пусть запрет на пьянство на борту ещё не ввели, но люди всё-таки старались держать себя культурно.

Это же полет, а не поездка на поезде! И расценивалось это как важное событие, а не как простое перемещение из пункта А в пункт Б. Да и подороже это обходилось, чем на поезде.

И вот мы расселись по местам. Вот кто-то закурил в хвосте самолета, отчего дымок пополз по салону. Вот самолет задрожал сильнее.

Я подмигнул Мишке, который до этого пялился в окно:

— Не бзди, солдат, всё будет нормально.

— Да? Всё будет нормально? Тогда я спокоен. Раз ты сказал, то мне нет причин не доверять, — улыбнулся он в ответ. — Вот только пятница тринадцатое немного нервирует, а так… всё нормально.

Пятница, тринадцатое… ИЛ-62… Рейс Париж-Ленинград-Москва…

Вспышка в мозгу выдернула из чехарды небольшую газетную статейку, и я понял…

Ещё и рисунок из газеты «Советская культура», где был нарисован фюзеляж самолета и правое перечеркнутое крыло…

Да ни хрена нормально не будет! Не приземлится этот самолет, а упадет!

Глава 49

Полет занимал около часа. Вроде как поднялись в воздух, успели немного позевать и зашли на посадку. Поэтому, при наборе самолетом высоты в семь тысяч метров, я был немного удивлен, когда услышал по радиосвязи:

— Уважаемые товарищи пассажиры! Через несколько минут вам будут предложены «Прохладительные напитки»! Просим вас приготовить откидные столики, которые находятся в спинке впередистоящего кресла!

Вроде бы что тут лететь, но… Порядок должен был быть соблюден. Если сказано разлить по компотницам по семьдесят пять грамм на пассажира, то значит, надо разлить. Каждая компотница ставилась на небольшую прямоугольную тарелку и в дополнение прикладывалась салфетка.

Почти что ритуал китайской чайной церемонии, где тоже подавались плошки-тяваны без ручек, но с салфеткой.

Хотя, горло и вправду следовало смочить. Я бы так и сделал, если бы тележку с напитками развозил не «Орлов-Козлов». А так… Лучше уж потерпеть, чем брать воду из рук врага.

Мишка взял минеральную воду. Я помотал головой. Точно также поступил и Вягилев, сидевший позади нас. Он словно что-то почуял, а может сделал это, глядя на меня. Однако, повинуясь сладкому чувству халявы, многие пассажиры брали воду, лимонад или минералку. Может многим и не хотелось пить, однако, если другие брали, то надо взять и себе. Как бы про запас — когда ещё удастся напиться…

Мужчины, охранявшие Гречко, тоже взяли разлитые напитки. Мда, явно расслабились ребята. Сам маршал задремал сразу же, как только пристроился у окна. Похоже, что отдых прошел на «отлично», раз он так устал.

Через десять минут Вягилев прошел в сторону туалета, даже не взглянув на меня. Но по его сосредоточенному взгляду вдаль было понятно, что это «ж-ж-ж» неспроста. Рядом на сидении дремал Мишка, убаюканный гудением и вибрацией самолета. Я встал, чтобы двинуться следом за подполковником, а Мишка даже не пошевелился. Из его рук выпал журнал «Роман-газета», а он даже не пошевелился.

Вот это было странным. Обычно дремота чуткая — чуть дернись и проснешься, а тут…

А тут многие, оказывается, уже погрузились в сон. И самым наглым образом приятно проводят время, когда мы с Сергеем Борисовичем готовимся нейтрализовать потенциального преступника.

Гречко и его сопровождающие тоже спали без задних ног. Да вообще в самолете на вид было человек семь бодрствующих. Из них трое бортпроводников. То есть кроме нас с Вягилевым молодая пара вполголоса разговаривали о чем-то. Судя из доносящихся обрывков, они говорили о грядущей свадьбе.

Во как. У людей есть планы на будущее! Они даже не подозревают, что через полчаса самолет рухнет и никто из пассажиров не выживет…

Парочка скользнула по мне взглядом, и я поежился. Взгляды были холодными, оценивающими. Вовсе не такими, какими могли скользнуть посторонние люди, занятые друг другом.

Профессиональная чуйка забила тревогу. Эта чуйка выработалась ещё тогда, когда из мирной процессии на чеченской земле сперва появлялись подобные взгляды, а потом летели свинцовые подарки. Я споткнулся и упал на колено рядом парой.

— Ой, блин, — прошипел я, потирая ушибленное место.

— С вами всё в порядке? — спросила девушка.

— Да, просто не привык ещё по самолету гулять, — ответил я со смущенной улыбкой.

Она улыбнулась в ответ. Но её улыбка была всего лишь вежливым изгибом губ, как у манекена — ни капли участия, но несколько стаканов недовольства тем, что нарушил их небольшое личное пространство.

Зато я подтвердил свою догадку… И это было уже половиной дела. Извинился и после этого двинулся дальше по проходу.

С виду полет происходил без происшествий. Ещё полчаса и самолет пойдет на посадку. Нам же нужно было быстро всё обсудить, и я сразу же взял быка за рога.

Словно случайно столкнувшись с Вягилевым у туалета, я сделал жест, как будто прошу прикурить. Тот понимающе кивнул и полез в карман за зажигалкой.

— Мне не нравится сон пассажиров, — быстро проговорил я.

— Тоже заметил?

— Да, как будто в том поезде…

— Всё может быть, — кивнул Вягилев.

— Мне кажется, что в самолете бомба, — проговорил я, чтобы не тянуть дальше резину вежливого разговора.

— Где конкретно?

— На газете Орлова был нарисован взрыв правого крыла. Вернее, не взрыв, а перечеркнутое крыло.

— Найти будет трудно… — заметил Вягилев.

— Думаете? Я видел «пояс шахида» под курткой юноши в проходе на двадцать втором месте. Они за нами наблюдают?

Вягилев незаметно выглянул из-за моего плеча.

— Да, смотрят. Что за «пояс шахида»?

— Пояс смертника. Обложен взрывчаткой по туловищу. Он взорвет себя, когда мы пойдем на посадку. Скорее всего это будет нужно, чтобы Орлов смог спрыгнуть с парашютом.

— Оракула изображаешь?

Ну не говорить же Вягилеву, что я знаю, чем закончится полет?

А нужно, чтобы он закончился хорошо, иначе в огненном аду умрет не только маршал, но и Мишка, а это чревато тем, что я не появлюсь на свет…

А я очень хочу появиться на свет!

— Нет, просто рассуждаю.

— Значит, тогда делаем так… — Вягилев в нескольких словах рассказал план.

Что же, в его словах было определенное зерно разума. Так как время поджимало, то ничего лучшего мы не успеем придумать. А так…

Может и сработать. В любом случае, хуже уже не будет.

Я чувствовал, что мою спину буравят две пары глаз. Не очень хорошо буравят, как будто пытаются просверлить насквозь.

Что же, план пусть слегка безумный, но если сработает, тогда…

Никаких «если»! Сработает и точка!

Я кивнул и пошел на своё место. Проходя мимо парочки, я приветливо улыбнулся и кивнул. Мне кивнули в ответ. Через четыре ряда снова чертыхнулся и грохнулся на пол.

Как и положено любопытным человеческим существам, парочка повернулась посмотреть, что случилось с недавним недотепой. В этот момент и начал действовать Вягилев.

Он спокойно двигался за мной и в тот момент, когда я со всевозможным шумом навернулся на потертый ковролин, точным движение вырубил повернувшегося ко мне парня. Тот откинулся на сиденье, а в живот Вягилева уперся ствол револьвера, ловко извлеченного девушкой из сумочки.

— Назад и руки вверх, — процедила она.

Вягилев понятливо вскинул руки. Я же наблюдал за всем этим, пока поднимался.

— Не дергайся! — раздался за спиной голос Орлова. — Ты на мушке.

— Сережа, ты чего? — вскрикнула какая-то женщина, скорее всего стюардесса.

Следом щелкнул мокрый звук пощечины и громкий голос:

— Сидеть и не дергаться! Чем меньше будете дергаться, тем меньше зубов окажется на полу.

— Но…

— Заткнитесь, дуры! Дольше проживете!

Похоже, что сейчас Орлов отвлекся на бортпроводниц. А это значит, что несколько мгновений в запасе у меня есть. Голос раздавался не так далеко, так что я подмигнул Вягилеву и упал назад.

В третий раз за сегодняшний день…

Женщины взвизгнули, ещё больше отвлекая Орлова, а я… оказался возле его щиколоток. Недолго думая, схватился за пятки начищенных ботинок и дернул к себе.

Орлов упал, взмахнув руками. Правая рука наскочила на ручку кресла и выбила пистолет.

Я же перевернулся и кинулся сверху на поднимающегося бортпроводника. По пути успел засандалить двумя кулаками в «солнышко».

Позади тоже послышались звуки борьбы. Похоже, что Вягилеву тоже приходилось непросто. Если первый раз ему помог эффект неожиданности, то теперь ему нужно было обезоружить готовую принять смерть девушку, которая явно была способна на многое.

Я тем временем всадил кулаком в лицо Орлова. Старался метить в висок, но тот отдернул голову и удар прошел вскользь.

Зато мне в ответ прилетела мощная плюха по шее. От неё даже в голове загудело. Орлов совершенно точно сдаваться так просто не собирался. Следом в мой живот уперлась нога и меня подняло в воздух.

Отлетел на метр. Больно ударился боком о стоящее кресло, но сейчас было не до боли.

Успел заметить, что пистолет отлетел под сиденья и одна из сноровистых бортпроводниц нырнула следом.

Бой в проходе самолета вообще занятие не из приятных. Хуже только пьяная драка на коммунальной кухне. Но деваться некуда…

Блокировал хук с правой и постарался снова ударить в солнечное сплетение, чтобы сбить дыхание Орлову. Скула взорвалась вспышкой. В ответ сделал «бычка», то есть лбом зарядил в переносицу.

Орлов откинулся назад, автоматически зажимая разбитый нос, и открыл горло. Лучшего подарка для меня не было. Сразу же костяшками пальцев зарядил в кадык, выводя Орлова из драки.

Он отшатнулся, пытаясь схватить ртом воздух. Стал похож на выброшенную волной на берег рыбу. Вот только вряд ли какой рыбе в этот момент будут бить по затылку бутылкой лимонада. Орлова же ударили.

Бутылка разлетелась вдребезги, а сам бортпроводник упал на колени. Его расфокусированный взгляд скользил по мне, по креслам, по потолку.

— Это за пощечины! Я не для того с мужем развелась, чтобы ещё и на работе огребать! — гневно воскликнула ударившая стюардесса, у которой в руках оказалась разбитая бутылка.

Я быстро обернулся. Вягилев тоже нейтрализовал свою угрозу и теперь компактно упаковывал лежащую без сознания девушку. Мне оставалось только сделать финишный удар, чтобы погрузить Орлова туда же, где находились его подельники. Что я и сделал.

— Девчата, связать его сможете? — спросил я у смотрящих на меня испуганных стюардесс, когда их коллега рухнул снопом в проход.

— Мужа вязала, и этого смогу, — подмигнула та самая помощница.

Я подмигнул в ответ. Похоже, что в этот раз ИЛ-62 сядет в Москве…

Глава 50

Оставшееся время полета мы со стюардессами приводили людей в порядок. И в самом деле в «Прохладительных напитках» оказалось сильное снотворное. В аптечке оказалось достаточно аммиачного раствора, чтобы каждому из пассажиров выдать по смоченной ватке.

Одна из бортпроводниц отправилась сообщать о произошедшем пилотам. Чтобы уже те передали информацию на землю.

Большую часть пассажиров удалось привести в более-менее нормальное состояние. Маршалу доложили о неудачной попытке покушения. Каково же было его удивление, когда он увидел меня возле трех связанных террористов.

— Опять ты? Вот тебе вообще спокойно не живется? — сказал тогда Антон Андреевич.

Мне оставалось только пожать плечами. Вягилев в это время находился рядом. Маршал только скользнул по нему взглядом, а тот кивнул в ответ.

— Всё под контролем? — спросил Гречко.

— Так точно, — ответил Вягилев.

Вот так вот просто. Один спросил, второй ответил. Без прикладывания руки к голове и вытягивания во фрунт. Как будто оба были очень хорошо знакомы.

Почему же тогда они не общались в аэропорту? Может быть, не принято было между двумя разными ведомствами выказывать знакомства?

Ну да, если Вягилев был на задании, то вовсе не стоило афишировать его присутствие своим приветствием.

После этого вопроса и ответа маршал вернулся на своё место. Но взгляды, которым он наградил свою охрану, не обещали ничего хорошего. Проспали… А вот то, что он полностью доверял Вягилеву… Это уже что-то да значило. Если одного ответа хватило, чтобы маршал успокоился, то служба у Сергея Борисовича явно не из простых.

Мишке пришлось говорить, что я снова оказался в нужном месте и в нужное время. Тот только покачал головой, мол, не можешь ты без приключений существовать.

По прилету нас уже встречали машины милиции, а также кареты «Скорой помощи». Сначала вывели задержанных, причем нас попросили проследовать вместе с ними. Гречко выдал распоряжение обращаться с нами, как с родными генерального секретаря. Сам он сел в подъехавшую черную «Волгу», но двое человек из его сопровождения тоже отправились с нами.

На всякий случай, чтобы ничего не случилось. Чтобы не переусердствовали допрашивающие… А то могли в неразберихе и поломать случайно.

Так получилось, что Вягилев и сопровождающий маршала сели в одну желтую машину с синей полосой на борту. А я со вторым сел в другую. Самих же задержанных, после встречи с саперами, поместили в третий автомобиль.

Врачи «Скорой» потянулись в самолет, а экскорт из милицейских машин двинулся к выходу с аэропорта. Впереди ехала черная «Волга», за ней машина с Вягилевым, а уже за нами везли задержанных.

Предстояло ещё рассказывать про то, что случилось, но Вягилев успел меня предупредить, что я просто был курсантом и просто испугался, когда увидел пистолет. От испуга и совершил то, что совершил. Чтобы я не слишком распускал язык. То есть рассказывал правду, но не всю.

Я откинулся на пыльное сидение милицейского «бобика» и попытался было расслабиться, когда поймал взгляд водителя. Поймал взгляд знакомых глаз в зеркале заднего вида и понял, что расслабляться рано.

Даже оцепенел на миг…

Как? Вот как он мог тут очутиться?

Подстраховка? План на случай провала?

Или что?

Водителем моей машины оказался Живов. Он коротко бросил в адрес второго милиционера, который сидел на пассажирском сидении рядом:

— Давай.

В салоне раздался небольшой щелчок, как будто зажгли пьезовую зажигалку, а в следующий миг за нашими спинами раздался грохот неимоверной силы.

Я невольно оглянулся. То же самое сделал и человек из маршальской охраны.

Машина с заключенными террористами взлетела на воздух и сейчас она горящей мордой падала на почерневший асфальт.

В салоне нашего автомобиля грохнул оглушающий выстрел. На моё лицо брызнула горячая влага. Заднее стекло вылетело, выбитое выстрелом, а следом за ним помчались алые брызги.

Дальше я вспоминал уже урывками.

Вот я перехватываю повернувшуюся в мою сторону руку и следующий выстрел пробивает потолок.

Вот мой локоть врезается в лицо стрелявшего. Вот машина виляет и меня бросает на подергивающийся труп маршальского охранника.

Вот под моим весом хрустит рука милиционера. Вот пальцы разжимаются и пистолет у меня!

Выстрел проходит сквозь сиденье и милиционера бросает на переднюю панель. Стекло покрывается мелкими трещинами. От выстрела в ушах сплошной белый шум. Я почти ничего не слышу. Звук такой, как при ремонтных работах телевизора, когда появляется настроечная таблица.

Машина взревывает и бросается вперед, тараня впереди идущий автомобиль и отбрасывая его в сторону. Водитель передней машины явно такого не ожидал. Он уходит в сторону, стараясь справиться с юзом.

Я вижу удивленные глаза Вягилева…

Перед нами оказывается «Волга» маршала.

— Тормози!!! — кричу я изо всех сил и заношу для удара пистолет.

Он виляет вправо и меня отбрасывает в сторону. Рука с пистолетом неудачно бьет по голове милиционера, которому только пристегнутый ремень не дает вывалиться из кресла. Бьет настолько неудачно, что пистолет вырывает из рук. Он падает куда-то к ногам мертвого нападавшего.

Водитель же скалит зубы и нацеливается на чернеющий зад «Волги».

Прямо как тогда, на горящем поле…

Наваливаюсь сверху и пытаюсь вырвать руль. В ответ получаю удар в лицо и снова отлетаю назад.

— Факинг рашн!!! — горланит водитель, которого я знаю под фамилией Живов и вырывает чеку из вытащенной из кармана «лимонки».

Сука! Да он левша!

Или умеет действовать правой также хорошо, как и левой!

Его рука высовывается в окно и заносится для замаха…

Я рвусь вперед и дергаю Живова на себя. Он подается вправо. Руку заносит в салон и…

Скоба отлетает в сторону…

Медленно… очень медленно…

Я могу не успеть!

Но всё равно надо!

Надо!!

Надо!!!

Я вырываю «лимонку» из судорожно сжатых пальцев и одновременно бью Живова головой о рулевое колесо…

В следующий миг я засовываю гранату между водительских ног, прикладываю его ещё раз о рулевое колесо. Он сгибается, накрывая гранату телом, а машину…

Машину ведет влево…

От этого меня бросает назад, а сверху валится труп охранника.

— Слышь, янки!!! Гоу хоум, *лядь!!! — ору я что есть сил.

В следующий миг раздается взрыв.

Глава 51

Удочка, Волга, легкий осенний ветерок, пятнадцать градусов на улице. Мягкое солнце играет бликами на воде. Последние листья падают с небольшими расходящимися кругами. Я наслаждаюсь тишиной и спокойствием. Стараюсь не шевелиться, чтобы не тревожить ноющие ребра.

Прошло больше недели после случившегося. Целая неделя после того, как меня выковыряли из внутренностей искорёженной машины и отправили в больницу. Лучшие хирурги колдовали надо мной по велению маршала Гречко. Однако, они так и не смогли меня спасти…

Семён Валерьевич Епифанов, герой и пример самоотверженности, скончался на операционном столе…

Не смогли для всего мира, но только не для небольшой кучки посвященных людей. Это было сделано уже по приказу высшего руководства страны. По приказу тех людей, которым нельзя отказывать.

Замену моему телу нашли в Балашихе в Николо-Архангельском крематории. Какого-то умершего молодого человека якобы кремировали, а на самом деле отдали родственникам золу, а тело усопшего положили в красиво украшенный гроб. Из-за того, что в милицейской машине был взрыв гранаты, «моё» лицо было обезображено до неузнаваемости. Поэтому на место лица положили маску.

Потом Вягилев скупо расточая слова рассказал, что была торжественная церемония, были сказаны высокие слова и пролито немало слез. Даже улицу решили назвать в честь меня. Но не в Москве, а в Оренбурге. Но всё же…

А ещё Мишка, еле сдерживая слезы, тоже произнес речь и даже сказал, что когда у него родится сын, то он не будет мучиться с выбором имени.

Приятно, конечно… Приятно, когда меня в честь меня же и называют.

Хм… Вот такой вот Уроборос — змея, кусающая свой хвост…

На самом же деле меня же от взрыва спасли два тела — Живова и охранника, который так удачно навалился сверху. Они и приняли весь основной удар на себя.

Конечно, без переломов и ушибов не обошлось, но самое главное — я остался жив и относительно цел. А для меня это было совсем не плохим вариантом развития событий.

Теперь же сижу в закрытом санатории неподалеку от Дубны и ловлю рыбу. Успокаиваю нервы, дышу свежим воздухом, поправляюсь…

— Ну что, как рыбалка? Какую самую большую рыбу поймал? — раздался за спиной голос Зинчукова.

— Артем Григорьевич, надень ему наручники сперва, чтобы он нормальные размеры рыбы показал, а то ему распахивать руки в стороны пока ещё рано, — усмехнулся тут же голос Вягилева.

Я сдвинул руки вместе, как будто они были связаны, а потом раздвинул пальцы в стороны:

— Не поверите, но вот такой вот глаз у рыбины был…

— Верим-верим, — кивнул Зинчуков, присаживаясь рядом и протягивая руку для приветствия. — На что хоть ловишь-то?

— На червя, — пожал я твердую ладонь и обернулся к Вягилеву. — Клюет не особо, но важен же сам процесс…

— На кукурузу надо бы, — поделился со мной знаниями Сергей Борисович. — Лещ кукурузу очень уважает.

— И мотыля не забудьте, — кивнул Зинчуков. — Сделай для рыбы бутерброд и закинь его в воду.

— Взяли бы сами по удочке, да и показали класс, — хмыкнул я в ответ. — А то советы давать все горазды, а вот как сами… У нас же даже страна Советской зовется…

— Вот как раз по поводу страны мы и пришли поговорить, — кивнул Вягилев. — Ты уже успел догадаться, что тебя похоронили не просто так?

— Ну да, вряд ли просто так хоронят… Что в мире творится? — спросил я. — А то тут у персонала ни газет, ни журналов вовек не допросишься. Одни книги, да и те уже прочитаны в прошлом…

— А что творится? — почесал бровь Зинчуков. — Отказались СССР подписывать Советско-американское соглашение. С нашей стороны должен был подписать министр внешней торговли СССР Патоличев, с американской — министр торговли США Питерсон. Но не подписали из-за случившегося. Маршал Гречко и другие люди были против этого. Должны были договориться о ленд-лизе во время Великой Отечественной. Хотели оказывать взаимное содействие деловым кругам обеих стран в их коммерческой деятельности. Возможно, поэтому ранее и началась такая охота на препятствующих этому соглашению людей. Сейчас ситуация с американцами накалилась… Ни о каком «потеплении» в отношениях не может быть и речи.

— Да уж, американцев в очередной раз не пустили в СССР, — хмыкнул Вягилев. — Но мне кажется, что они снова и снова будут пытаться лезть на нашу территорию. Мы же им как кость в горле. Европа видит, что мы несмотря ни на что развиваемся и с нами можно сотрудничать на равных условиях, так что пугалки насчет страшных коммунистов всё меньше и меньше оказывают своё влияние на соседей. А вот как раз этого и не хотелось бы тем, кто создал блок НАТО.

— Загнивающий Запад, — пожал я плечами. — Колонисты во всей своей красе. Только захватнические методы полного подчинения. Ладно, это всё понятно. Но это лишь одна из тех причин, по которой меня похоронили. А что является главной причиной?

— Это было сделано по моей просьбе. Я уже видел тебя в деле, успел оценить навыки и подготовку, поэтому могу сказать, что ты нам подходишь. «Гарпун» будет рад видеть тебя в своих рядах, Семен Епифанов… Вернее, уже Борис Петрович Смирнов. Семён умер… Я же уполномочен задать тебе вопрос, от которого зависит твоё дальнейшее будущее — готов ли ты послужить своей родине так же, как делал до этого? Готов ли отдать свою жизнь ради строительства нового мирового порядка? Готов потом и кровью отстаивать интересы трудящегося народа?

Я опустил голову. Подумал — а чем черт не шутит? Если мне удалось предотвратить крупнейшую авиакатастрофу того времени, то вдруг получится ещё что-нибудь предотвратить? Например, подготовить СССР к девяностым?

А если откажусь, то отправлюсь следом за телом молодого человека? А что? Я уже неделю как умер, так что был человек и сгорел человек. После того, что я знаю, вряд ли меня отпустят даже под подписку о неразглашении тайны. Меня уже нет. Вообще… Тут либо пуля в голову и потом на дрова, либо какой ещё вариант избавления от тела.

И это на мой взгляд будет правильно. Но вот с другой стороны… Я получаю полную свободу действий, конечно, в рамках определенных правил, но…

Эх, была не была!

Небольшой кленовый листок сорвался с дерева неподалеку и, кружась в потоке воздуха, приземлился на моё плечо. Приземлился как раз туда, где должна быть майорская звездочка.

Я улыбнулся, вскинул руку ко лбу и ответил:

— Служу Советскому Союзу!

Уважаемые читатели, буду рад видеть вас в новой книге.))

Content

Василий Высоцкий
Служу Советскому Союзу

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51