Василий Высоцкий

Служу Советскому Союзу 2

Глава 1

— Вон, смотри, сейчас нас точно тормознут, — сказал я, показывая на пост впереди. — Вот чуйка у меня на подобные неприятности.

И точно, полненький милиционер в пальто цвета «маренго» махнул нам жезлом, указывая на место рядом с машиной канареечного цвета, по борту которой шла синяя полоса. Таким же желтым цветом светились буквы «ГАИ» на выкрашенном в синий багажнике.

— Сейчас точно будет денег клянчить, — вздохнул я.

— С чего ты взял? — спросил Зинчуков, поворачивая руль «Волги». — Ах да, забыл… Тебе же не просто так дали оперативную кличку «Оракул».

— Не кличку, а позывной. И тут всё просто, как дважды два четыре. Улаганский тракт особо не радует наличием машин, — хмыкнул я в ответ — Тут нет почти никого. А мы с московскими номерами «ММЦ» как подарок с небес. Не государственные номера, не правительственные… И по любому найдет какое-нибудь нарушение, чтобы дырочку в талоне пробить. Либо намекнет о возможности запломбировать дырочку денежкой.

— Думаешь? — хмыкнул Зинчуков. — Ну что же, тогда покажем ему фокус…

Он свернул на обочину и с улыбкой вышел наружу. Я тоже вышел, чтобы ноги размять и чтобы не упустить грядущий спектакль. Всё-таки путь не близкий, да и дорога из гравия не предполагала большого расслабления. Осенние дожди успели основательно подпортить покрытие, отчего Зинчуков еле слышно матерился, когда колесо попадало в невинную на вид лужицу, которая коварно скрывала глубокую рытвину.

Второй гаишник сидел в машине. Погода на улице не радовала, поэтому ему явно лишний раз не хотелось высовывать нос на улицу. Для «развода» хватит и одного человека.

— Старший лейтенант Кудытов! — небрежно отдал честь остановивший нас гаишник. — Нарушаем, граждане?

Вот так вот с места и в карьер. Даже не спросил для приличия документы, не попялился в них, чтобы хотя бы чуточку проявить заинтересованность. Нет, сразу же пошел прессинг.

— Да вы что? Какие нарушения? — доброжелательно отозвался Зинчуков. — Мы самые законопослушные люди в СССР! Сами не нарушаем и нарушителей презираем.

— Да? Тогда почему превышаете скорость? — нахмурился старший лейтенант Кудытов.

— Когда? — сделал глуповатое лицо Зинчуков. — Я всегда езжу аккуратно. Тем более, что путешествуем с сыном, любуемся горами и природой… Тут не до скорости.

В ответ на его слова старший лейтенант поднял вверх руку с секундомером-скоростемером. Он показал значения на круглом циферблате, а потом махнул рукой в ту сторону, откуда мы ехали.

— Вон там стоят столбики, отмеряющие сто метров. Так вы превысили разрешенную скорость на целых двадцать километров. А говорите, что никогда не лихачите, товарищ автовладелец, — покачал головой лейтенант.

В его голосе слышалась вселенская грусть от того, что существуют на свете подобные люди, которым сам черт не брат и которых хлебом не корми — дай только нарушить правила дорожного движения. Ведь как раз из-за таких людей и должны мерзнуть на холодном ветру люди, подобные доблестному гаишнику Кудытову.

— Ух ты, даже не заметил, — продолжал валять дурака Зинчуков. — У вас тут такие виды, такие алтайские красоты, что невольно перестаешь следить за скоростью. Прошу прощения, товарищ старший лейтенант. Больше такого не повторится. Может… Обойдемся предупреждением?

И тут лицо гаишника стало ещё грустнее. Он явно жалел нерадивого водителя и его сердце обливалось кровью, но…

— Товарищ водитель, к сожалению я не могу вас так просто отпустить. Вы сами видите, что дорожное покрытие неровное и превышать скорость ни в коем случае нельзя. К сожалению, подобные действия могут привести к аварийной ситуации. Я просто вынужден сделать прокол в вашем талоне… Эх, и куда же вы так спешили-то?

С видом самого скорбящего в мире человека гаишник достал свой компостер. По его лицу только горькая слеза не пробежала — так он переживал о грядущем действии.

— Так мы же фокусники, торопимся в Акташ на представление, — Зинчуков вытащил свой идеально целый талон. — Товарищ старший лейтенант, так может не надо делать прокол в таком талоне? Зачем портить жизнь водительскую? Может, как-нибудь по-другому удастся договориться?

Гаишник помолчал для вида. Оглянулся на своего напарника, посмотрел на меня.

— Товарищ водитель, вы хотите договориться с инспектором ГАИ? — поднял он бровь.

— Ну да, я могу показать фокус с превращением десятирублевой купюры. Вот сейчас я положу эту купюру вам в карман, скажу волшебные слова, а через мгновение она удвоится. Хотите увидеть такой фокус? — с лукавой улыбкой спросил Зинчуков.

Гаишник недоверчиво хмыкнул:

— Что? Вот так вот прямо и удвоятся?

— Зуб даю! — ответил Зинчуков.

— И червонец дадите посмотреть? А то вдруг там он какой с секретом?

— Конечно дам, вот, держите…

Зинчуков выудил из кошелька красновато-рыжую купюру с портретом Ленина и протянул её гаишнику. Тот осмотрел её со всех сторон, понюхал, только что на зуб не попробовал.

— Ловкость рук и никакого мошенства? — спросил Кудытов.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— И удвоится?

— Может быть даже утроится. Смотря какие слова сказать, — всё также солнечно улыбнулся Зинчуков. — Волшебные…

Мне тоже стало интересно — куда же клонит человек, с которым мы начали работать в тройке? Ну, как работать… Меня только начали обучать всем премудростям незаметной жизни.

— Тогда показывайте, — гаишник даже чуть выпятил грудь.

Зинчуков засунул купюру в карман гаишника, потом таинственно помахал руками и произнес:

— Как говаривал старик Хоттабыч… Трах-тибидох! Пусть вместо одного червонца станет два! Можете доставать.

Гаишник тут же сунул руку в карман, а когда вытащил, то там был всё те же десять рублей. Он с легким вопросом во взгляде посмотрел на Зинчукова:

— Это что, фокус не удался?

— Да нет, всё нормально, — улыбнулся Зинчуков и ловким движением фокусника открыл перед глазами Кудытова красное удостоверение. — Всё прочитали, товарищ старший лейтенант? Так как по вашему — фокус удался?

Кудытов помрачнел, вытянулся в струнку и произнес:

— Удался, товарищ майор! Прошу прощения, что сразу не признал. Доброго пути…

— Какого доброго пути, старлей? — хмыкнул Зинчуков. — А как же удавшийся фокус? Ведь если он удался, тогда должны были быть две купюры. Или мне добавить «волшебных слов»?

На этот раз уже Зинчуков выражал вселенскую скорбь от действий гаишника.

— Товарищ майор, я же извинился!

— И что? Мне теперь после тебя нервы лечить, а хорошее кизлярское лекарство дорого стоит. Впрочем, я могу уехать и так, но… сам понимаешь… Тогда уже проколы будут не на талонах, а на погонах…

— Понимаю, — со вздохом сказал Кудытов и полез во внутренний карман.

Десятка добавилась к десятке. После этого гаишник протянул купюры Зинчукову.

— Доброго пути, товарищ майор.

Банкноты исчезли в кошельке. После этого гаишник вздохнул и отдал честь.

— Счастливо оставаться, — подмигнул ему Зинчуков, насмешливо вскидывая руку в ответ, после чего повернулся ко мне. — Борька, размялся? Прыгай в машину.

Да, теперь я Борис Петрович Смирнов. Человек без определенного места жительства, но с определенными задачами для житья. И одной из насущных задач сейчас является путь до поселка городского типа Акташ. Не просто же так мы третьи сутки едем на машине Зинчукова.

Не просто…

— Весьма поучительно, — хохотнул я, когда мы тронулись в путь. — А гаишник так и стоит, глядя нам вслед.

— Будет ему уроком. А то привыкли тут дурачков ошкуривать. Ничего, пусть сам побудет на месте дурачка.

Я посмотрел в боковое зеркальце. Второй гаишник вышел только после того, как мы отъехали. Точно почувствовал неприятности. Увидел красное удостоверение…

— И фокус неплох, гаишник даже спал с лица, когда «ксиву» увидел.

— Эх, это ли фокус, — вздохнул Зинчуков. — Вот Пантелеймон Борисович, к которому мы едем, вот кто настоящий фокусник. Наверное слышал про перестрелку из-за острова Даманский?

Конечно же слышал. Как не слышать, если это общеизвестный факт, что наши советские пограничники закусились с китайскими. Да и по времени это было совсем недавно, в 1969 году. И пусть я попал в тело молодого человека в 1972-ом, но слышать о конфликте просто был обязан. Иначе это вызвало бы подозрение — вряд ли можно было найти человека в СССР, который не знал, что Китай планирует откусить кусок от страны.

— Так вот, заключил перед этим «Внешторг» договор с одной китайской фирмой на поставку в СССР, ну, скажем на «глазок», миллиона махровых банных полотенец. Вроде все ясно и понятно: Мы вам деньги — вы нам товар. Но, как на грех, в это время наши отношения с Китаем (на высшем уровне) уже начинали пробуксовывать…

— То есть, не совсем ещё стреляли, но уже…

— Да, уже, — кивнул Зинчуков. — В общем, хитрые китайцы бодро поставили в Союз половину, оговоренной в договоре, партии этих самых полотенчиков, а вторую половину, так же бодро продали подороже во Францию. А французы уже поступили с этими полотенцами по своему усмотрению. Нашили халатов или ещё чего, но переделали, короче.

— И как? Половина-то оплачена.

— Да-да, оплачена, а сами китайцы всё щурят глазки и улыбаются. Вроде бы и не отказываются, но в то же время и поставлять не поставляют. Руководство уже хмурится, требует результаты. Тогда и отправили в Китай группу наших, среди которых направили и Пантелеймона Борисовича. Дали всем строгий наказ разрешить ситуацию — либо вернуть полотенца, либо стрясти неустойку по контракту. Сам понимаешь — это всё не очень хорошо бы сказалось на международной политике. А там ещё американцы подтявкивали, говорили, что китайцы не отдают по закону, что, мол, так всё и должно быть в цивилизованном обществе.

Я только покачал головой. В цивилизационном обществе уже не бьют ножом, в этом обществе предпочитают на голову скинуть бомбу, а после с уверенностью сказать, что иначе поступить было нельзя.

— Так вот, наши долго и упорно вели переговоры. Но китайцы… Эти узкоглазые засранцы заявили, что они вовсе не отказываются поставлять недостающую часть товара. Однако, остаток полотенец будет с портретом Мао Цзэдуна! Представляешь? На фоне накаляющейся обстановки такие выкаблучивания! И ведь не докопаешься! Полотенца-то будут поставлены — контракт не нарушен. Вроде бы всё хорошо, но как это будет выглядеть в Советском Союзе? Целый анекдот! Причем с политическим подтекстом, таким, чтобы весь мир насмехался над облапошенным советским народом.

— И что?

— А то, что Пантелеймон Борисович придумал, как выйти из этой ситуации. На следующей встрече он с радостью принял предложение китайских «товарищей», даже занес уже ручку для постановки подписи под соглашением с портретом Мао, но… Вслух произнес, что эти полотенца будут использованы для вытирания нижней части тела! Во! Каков поворот, а? Почти прямо сказал, что портретом Мао будут вытирать не только жопы, но и другие срамные места. У китайцев даже глаза стали круглыми. Такого поворота они точно не ожидали…

— И что в итоге? — спросил я, когда Зинчуков начал затягивать театральную паузу.

— А что в итоге? Китайцы всё поняли, извинились, а после в СССР пришли полотенца с простыми и банальными изображениями, там бамбуки, журавли, горы и туманы…

Я расхохотался. Зинчуков поддержал меня. Этот смех позволил немного взбодриться. Всё-таки трехдневный путь не из самых легких. Тем более, когда далеко не все дороги асфальтированы…

— Веселый человек этот самый Пантелеймон Борисович, — сказал я, отсмеявшись. — А мы для чего к нему едем?

— Чтобы ты научился основам дипломатии. Чтобы знал, что и как делать среди чиновников высокого ранга, партийных работников и высшего руководства.

— Во как, а зачем мне это будет нужно? Для какой-то операции?

— Ну да. Для операции, — неохотно сказал Зинчуков.

— И в чем же цель операции, если мне придется так много узнать? Что мы будем делать?

— Ликвидировать Гитлера… — просто ответил Зинчуков.

Я едва успел поймать отпавшую челюсть и ошалело уставился на майора:

— Ч-чего?

— Чего-чего… Казнить Гитлера будем, Борька, — хмыкнул Зинчуков в ответ.

Глава 2

Казнить Гитлера…

Я-то уже успел подумать, что видел всё в этой жизни. Что меня, как прожженного солдафона уже ничем не проймешь, но нет. Как оказалось, бывает и на старуху проруха.

Я действительно охренел!

Всю свою прошлую жизнь, вплоть до смерти в начале двадцать первого века от взрыва гранаты, я был уверен, что Гитлер по-самурайски наложил на себя руки. Его труп и труп его жены сожгли и закопали в трех метрах от входа в бункер под имперской канцелярией. Этого монстра опознали и потом долго мытарили, то закапывая, то раскапывая тело.

Ведь помнил о том, как всё произошло… Даже помню статью из газеты о том, как всё было в те последние апрельские дни, когда Красная Армия уже почти окружила Берлин:

«Начальник его охраны бригадефюрер СС Ханс Раттенхубер рассказывал, что, когда раздался выстрел, он первым зашел в комнату. Мертвый Гитлер с залитым кровью лицом сидел, откинувшись, на диване. Рядом с ним — мертвая Ева Браун. Она приняла яд. Возле ее кресла лежала желтая металлическая ампула из-под цианистого калия. Ампула была похожа на пустой футляр от губной помады.

Адъютант Гитлера Отто Гюнше сказал личному шоферу фюрера Эриху Кемпке, что хозяин мертв, и попросил достать двести литров бензина.

— Как это произошло? — поразился Кемпка. — Он же был совершенно здоров.

Гюнше, сжав правую руку в кулак, указательным пальцем ткнул себя в рот, показывая, что Гитлер застрелился.

— А где Ева? — продолжал расспрашивать Кемпка. — Она тоже застрелилась?

— Отравилась.

Слуга Гитлера Хайнц Линге и эсэсовский врач Людвиг Штумпфеггер вынесли наверх тело Гитлера, завернутое в темное одеяло. Еву Браун вынес начальник партийной канцелярии Мартин Борман. Обитателей бункера позвали наверх — участвовать в траурной церемонии. Но тут открыла огонь артиллерия Красной Армии. Все побежали назад, в бункер.

— Это твоя идея — сжечь тела? — спросил Кемпка.

— Приказ фюрера, — ответил Гюнше.

Через полчаса, расскажет позднее один из эсэсовцев, опознать Гитлера уже было невозможно. Они жгли трупы почти пять с половиной часов. Примерно в одиннадцать ночи останки почти полностью сгоревших тел завернули в брезент, опустили в одну из воронок перед входом в бункер и засыпали землей.

Останками Гитлера занималась военная контрразведка. Задача состояла в том, чтобы скрыть от немцев место его захоронения. Судя по документам, сохранившимся в архивах КГБ, фюрера выкапывали и хоронили минимум шесть раз. В конце концов то, что осталось, зарыли в немецком городе Магдебурге, под окнами отдела контрразведки 3-й советской ударной армии.

В 1970 году председатель КГБ Юрий Андропов предложил Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу, председателю Президиума Верховного Совета СССР Николаю Подгорному и главе правительства Алексею Косыгину окончательно уничтожить мощи Гитлера, с тем чтобы поклонники фюрера никогда не смогли бы устроить его могилу и превратить ее в место поклонения.»

А теперь мне заявляют, что нашей операцией будет казнить Гитлера. То есть, казнить того, кто уже давным-давно мертв…

Я молчал и напряженно думал. Нет, в принципе, всё может быть. Всё может статься, ведь находили же чеченских главарей банд-формирований, которые числились убитыми и тем более опознанными. В нашем мире ничему нельзя удивляться, но я не смог удержаться от присвистывания.

— Не свисти, примета плохая, — хмыкнул Зинчуков. — Что не так-то?

— Да как-то вообще всё не так. Какого Гитлера мы должны казнить?

— Да-да, того самого, Адольфа. И вообще, чего ты удивляешься? Или ты в самом деле подумал, что такая зверюга так просто расстанется с жизнью? Да вот хренушки. Тебя же самого похоронили в похожем варианте, так что чего удивляться подобному спектаклю? Ладно, пока обдумывай слова. Более подробно всё расскажу на месте.

Ну да, определенная доля истины в словах Артема Григорьевича всё-таки есть. Ведь как-никак, а меня похоронили с почестями. Вернее, не меня, а похожего на меня человека. Мертвого парня, которого и так должны были подвергнуть кремации.

А до этого я умирал в своём времени…

В общем, чтобы разобраться в хитросплетениях моих смертей, я должен буду слегка прояснить ситуацию. Я тот самый попаданец, который переместился во времени назад. Меня убили в двадцать втором и я успешно реинкарнировался пятьюдесятью годами ранее. То есть в семьдесят втором.

В новом теле я оказался другом своего отца и даже успел кое-чему научить будущего батяню. Думаю, что некоторые уроки, которые я получил от него, он совсем недавно получил от меня. Вот такой вот коленкор.

Моя героическая гибель стала предметом обсуждения в газетах, кто-то даже песню мне посвятил. Ведь я смог сохранить почти двести жизней и самолет. А также спас жизнь маршалу Гречко, а это вам не хухры-мухры!

Спас…

Но сам я оказался человеком без лица и без прошлого. Стал боевой единицей секретной организации с названием «Гарпун». Мой будущий отец остался в мирной полосе жизни. Меня же начали готовить к военной жизни…

И вот одним из пунктов подготовки стала наша поездка в поселок «Акташ». Что-то тут планируется, но вот что именно?

Вскоре показался и сам пункт назначения.

— Уф, ещё немного осталось, — проговорил Зинчуков. — Скоро-скоро будет банька и ледяная купель. Скоро-скоро…

Мы въехали в поселок. Вокруг «Акташа» разлеглись великанские холмы, украшенные бахромой елок и сосен. Сам населенный пункт был закрыт со всех сторон от ветров этими здоровенными валунами.

Один из рабочих поселков, где строились двухэтажные деревянные дома с печным отоплением. Также рядом стояли невысокие дома с огородами. Мимо нас проплывали почерневшие от времени сараи из горбыля, крытые шифером, местами украшенным гроздьями мха.

Свинцовые тучи, почти цепляющие мутными животами верхушки холмов, нагнетали мрачное впечатление. Возможно, когда небо сияет синевой и солнечный свет разливается по округе, поселок имеет не такой гнетущий вид. Но… На небе не было солнца, а в душе ползли сумрачные тучи сомнений.

Редкие встречные люди провожали нашу машину любопытными взглядами. Конечно, для небольшого поселка в три тысячи жителей любой посторонний человек будет белой вороной. В таком поселке многие друг друга знают. Многие друг другу являются родней в той или иной степени родства. А так, как новостей не так уж много, то люди и берут на заметку всё новое. Чтобы потом поделиться в разговоре и этак небрежно бросить:

— Видел, что к Маркотам гости приехали. Наверное, гостинцев навезли. Надо бы к ним наведаться, узнать, что да как?

И тут же пойдут расспросы, что за гости, откуда и как выглядят.

Это в моём времени людям стало по большей степени плевать друг на друга, потому что кому интересна жизнь соседей, если есть жизнь звезд, где куча скандалов, громких криков и тихого плача? И как-то людям становится больше интересно что происходит там, за стеклом монитора или телевизора, чем за дверью.

За дверью обыденность, а в мониторе…

Но вот если отобрать эту обыденность, то она станет той самой мечтой, о которой будут грезить долго. Если убрать мониторы, интернет и прочую напускную чепуху, старательно засирающую добрым людям мозги, тогда станут интересны соседи. Тогда снова начнут ходить на дружеские вечера, чтобы вести беседы и лишний раз обсудить, что вот к Маркотам гости приехали.

А мы тем временем почти выехали за пределы поселка и остановились возле выкрашенного суриком дома. Белые наличники смотрели на нас стеклами окон. За крепким забором начал брехать пес. Судя по басовитому звучанию, пес был не из мелких. Похоже на сенбернара. Гавкал не зло, а предупреждающе, мол, я тут, ребята, так что не шалите…

— Вот, Лорд уже встречает, — Зинчуков заглушил машину, вышел и потянулся. — Ох, как же всё тело затекло. Выходи, Борис, пойдем знакомиться.

— Стоять! — громкий голос заставил вздрогнуть. — Иначе стрелять буду!

В небольшое отверстие просунулось дуло охотничьего ружья.

Глава 3

Если бы мне давали рубль каждый раз, когда в мою сторону направляли оружие, то я запросто мог бы стать подпольным советским миллионером. Вроде Корейко из незабвенного «Золотого теленка».

И в то же время нельзя сказать, что от частоты повторений наставления оружия ощущения притупляются. Вроде как в первый раз страшно, а во все последующие уже привыкаешь.

Хм… Хренушки!

Также стремно, как в первый раз. Но уже появляется мысль, что и в этот раз пронесет нелегкая. Легкая надежда на благоприятный исход вкупе со сжимающимся сфинктером.

Нет, во время боевых действий понятно — стараешься не подставляться и стреляешь в сторону вражеской стороны. А вот чтобы так… в мирное время…

Тут на ум приходят различные мысли, но в первую очередь ориентированные на выживание и уменьшение возможного ущерба. Поэтому моё тело рефлекторно скользнуло в сторону от Зинчукова. Мягким и ровным движением перетек с одного места на другое. Всё-таки стрелять в двоих одновременно будет затруднительно даже для завзятого стрелка.

Зинчуков похожим движением переместился в другую сторону. Ствол ружья дернулся было за мной, а потом перешел на Зинчукова. Похоже, что его выбрали наиболее опасной мишенью.

Ну да, я же всего лишь худощавый черноволосый мальчишка восемнадцати лет. Какой с меня понт? А вот крепкий и подтянутый майор представляется гораздо большей угрозой.

— Я что сказал? Стоять, или влеплю кому-нибудь заряд! — послышалось с той стороны калитки.

— Пантелеймон Борисович, добрый день! — громко ответил Зинчуков и поднял руки. — Не нужно стрелять. Мы к вам от Вягилева. Моя фамилия Зинчуков, а это Смирнов. Вас должны были предупредить.

— Никто меня ни о чем не предупреждал! Проваливайте отсюда! — ствол ружья снова дернулся.

Зинчуков дернул бровями и показал мне на угол забора из горбыля, который под углом в девяносто градусов опоясывал дом.

Что? Он хочет, чтобы я обошел человека с ружьем? Чтобы перелез через забор и обезвредил?

— Я кому сказал? Или мне разрядить ружьё? Думаете, что слабо? Так вот хрен там! Скажу, что вы ограбить меня вздумали! Меня ещё к награде приставят! — продолжал распространяться голос. — Проваливайте подобру-поздорову, а не то у меня рука не дрогнет!

Пока ружьё направлено на Зинчукова, моя фигура была второстепенной целью. Я сделал ещё один незаметный шаг в сторону и вовсе вышел из зоны поражения. Нет, выстрелом меня ещё могло достать, но небольшое квадратное отверстие в заборе, в которое просовывают руку, чтобы отодвинуть засов, не позволяло тщательно прицелиться.

А это уже плюс!

В нас всё ещё целятся — это минус!

Прямо как в песне из мультика. Ещё и пес снова басовито гавкнул. Если собака не привязана, то мне вряд ли так просто удастся подкрасться к стоящему у калитки. А так… по времени мне должно хватить несколько секунд на то, чтобы перескочить преграду из крепкого горбыля, подлететь к мужчине и ударить по стволу снизу вверх.

— Всё-всё-всё! — ответил Зинчуков, всё также держа руки поднятыми. — Мы уезжаем… Конечно, жаль, что нам не удалось встретиться с Пантелеймоном Борисовичем… Но если он будет завтра, то можно мы подъедем? Мы проделали долгий путь из Москвы. Не хотелось бы уезжать просто так, продевал длинный путь. Борис, садись в машину!

Я понятливо кивнул. Сделав ещё один шаг в сторону, оказался возле «Волги». Звуковое отвлечение тоже играет немалую роль. Открыть дверь, чуть повременить, якобы я забираюсь внутрь салона, а потом хлопнуть дверью — всё это должно было сыграть на небольшой спектакль для ослабления внимания.

— А зачем он вам? — спросил голос за забором.

Может быть, удастся договориться? Ведь если человек разговаривает, то он идет на контакт. И с ним можно вести переговоры.

— А впрочем… Мне насрать! Передайте там… от кого вы приехали, что Пантелеймон Борисович умер два месяца назад и его похоронили! Всё, валите! — голос развеял мои ожидания.

Я бесшумно двинулся в обход. Вот уже и Зинчуков скрылся за поворотом. Я остановился в трех метрах от угла избы, стоящей неподалеку и полускрытой голыми ветвями вишни. Если перелезть через забор в этом месте, то угол скроет меня от возможного стрелка. До него будет пять метров, так что…

Если рвануть с криком и матом, то прогоняющему нас понадобится по крайней мере секунда на то, чтобы податься назад и вытащить ружье из отверстия. Ещё секунда на то, чтобы навести ружье — это уже две секунды. Для того, чтобы ударить по стволу снизу вверх мне будет нужно гораздо меньше, а каким-никаким весом удастся сбить угрожающего с ног.

— Хорошо-хорошо, мы так и передадим. Мы уходим! Не надо волноваться! Конечно, жаль, что мы не встретили Пантелеймона Борисовича и не передали ему письмо от старого боевого товарища… — послышался голос Зинчукова. — Если вы являетесь его родственником, то примите мои соболезнования.

Я подпрыгнул и зацепился за деревянный край забора. Подтянуться и закинуть ногу было секундным делом. Перед этим я осмотрелся, чтобы меня никто не видел — чужой крик может привлечь ненужное внимание. Но темно-рыжая от засохших чертополохов улочка была пуста. В окнах дома рядом тоже не было никакого движения.

Сверху я быстро оценил обстановку. Подо мной приложенные к забору кирпичи, заботливо укрытые куском рубероида и придавленные двумя другими кирпичами. Похоже, хозяин перекладывал печь и крепкие кирпичи решил не выбрасывать, а оставить до поры, до времени. Дальше шли аккуратные грядки, по осенней поре просто темнеющие перекопанной землей.

Крепкая изба скрывала от меня разговаривающего мужчину. Собаки нигде не было видно. По всей видимости она находилась с другой стороны дома. Что же, если я успею пробежать и разоружить хозяина, то получится и запрыгнуть на забор, в случае собачьей атаки.

Пришлось приложить усилия, чтобы перелезть, не поскользнуться на мокрой коре направляющей, и оттолкнуться так, чтобы бесшумно приземлиться между чахлой вишней и кустами черной смородины. Затих.

— А что за боевой товарищ? — послышался голос мужчины. — Может, я его знаю?

— Вряд ли. Если только Пантелеймон Борисович вам говорил о Вягилеве! — ответил Зинчуков. — Но это вряд ли…

— Ну да, незнакомая фамилия. Ладно! Извините, что я с ружьем, но… В общем, прощайте.

Я бесшумно двинулся к углу дома, пригибаясь к меже грядок.

Уже подходя к намеченной цели, я краем глаза зацепил, как с задней стороны выходит огромный пес…

Пес был очень похож на помесь бладхаунда и мастифа, какую мазали фосфорной краской в повести о приключениях Шерлока Холмса «Собака Баскервилей». У животного была широкая грудная клетка, мощные лапы и грустные глаза. А когда вверх дернулись брыла, то на свет показались ещё и здоровенные зубы в палец длиной.

— Извините, а можно последний вопрос? У Пантелеймона Борисовича остались другие родственники? Может, я заскочу, поговорю с ними… — подал голос Зинчуков.

Мы с псом смотрели друг на друга. Мда, не очень приятная встреча. И если сейчас дернуться к стоящему хозяину, то взамен я оставлю изрядную часть задницы в зубах четырехлапого охранника.

Броситься к забору? Тоже вряд ли успею, а если учесть, что подножкой псу станут сложенные кирпичи, то результат будет таким же, как и в первом варианте.

— Да не было у него никого. Я двоюродным племянником прихожусь, вот и переехал сюда, чтобы дом не пропадал… — раздался в ответ голос мужчины. — Но мне ничего передавать не надо. Пантелеймон Борисович умер и вместе с ним умерли все его дела! Прощайте!

Пес неторопливо двинулся ко мне. В его походке звучала скрытая мощь. Так царственно может выступать лев, обходя свой отдыхающий прайд. Ни грамма агрессии, но угроза таится в каждом движении. Чахлая травка не сразу выпрямлялась после того, как её прижимала к земле крупная лапа.

— Тогда у меня на этом всё! Прощайте! — подал голос Зинчуков.

Пес подошел на расстояние уверенного прыжка и замер. Его глаза не отрывались от моего лица. И они были такими же черными и холодными как выходные отверстия ружья. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Глава 4

Во время относительно мирной жизни мы с бойцами прикалывались над правилами поведения с собаками. Один из наших с позывным Тропа заметил как-то, что если заменить слово «собаки» на фразу «молодые кавказцы», то один в один будет картинка поведения мажористых и наглых южных гостей. Получалось нечто такое:

«Как бы хорошо человек не ладил с другими кавказцами, есть опасность встретить агрессивно настроенных молодых кавказцев. Что же делать в таких случаях, как себя вести и что нужно рассказать своим детям?

Бродячие и одичавшие молодые кавказцы опасны в группе. Опасность представляют собой уже 2–3 молодых кавказца. Тем более, если их 4–5 и более. Если не желаете неприятностей, обходите такие группы стороной. Немедленно без паники уйдите из зоны конфликта.

Увидев вдалеке бегущую стаю или молодого кавказца постарайтесь без спешки сменить маршрут. Повышенной опасностью отличаются те ситуации, когда в группе начались „разборки“, а вы оказались рядом.

При встрече с бродячим молодым кавказцем, оцените, как он реагирует на ваше появление. В ряде случаев достаточно просто аккуратно пройти мимо молодого кавказца, не провоцируя его.

Если вы видите, что на лужайке разлеглись несколько молодых кавказцев — ни в коем случае не идите через такую территорию. Потому что, молодые кавказцы считают эту лужайку своим законным местом отдыха, которое входит в их территорию.

Кормить их или нет — это, конечно, ваше дело. Но знайте, что подкормка далеко не всегда может сохранить „добрососедские отношения“. Даже наоборот могут возникнуть ситуации, когда именно попытка задобрить агрессивно настроенных животных может обернуться неприятностью. Или даже бедой: одному корм достанется, а другие ведь тоже голодные. Отсюда — агрессия…»

И так далее и тому подобное. Конечно, русские мажоры мало чем отличались от кавказских, но на слуху были дела как раз южских гостей. Мы как-то привыкли, что «наших» отобьют папашки, вот и ворчали на приезжих. Конечно, тех точно также откупали, ведь у кого есть деньги, тот и заказывает банкет.

Правда, подобный «банкет с освобождением» получался не всегда таким, каким хотелось бы мажорам. И когда у Сереги Гусева изнасиловали дочь, а насильников отпустили через месяц, то Серега сам подал рапорт об на увольнение. Уволился и устроился в ЧОП охранником. Через полгода, когда дело подостыло, позабылось, неожиданно у «Мерседеса» одного из троих насильников отказали тормоза. Второй принял вместо героина какую-то дрянь и его не успели откачать. Третий же выбросился из окна… Сам, без посторонней помощи. Даже написал перед этим записку, что он считает себя говном и не может так дальше жить.

Серега так и не вернулся на службу, так и продолжил работать охранником. И ведь никто до него так и не смог докопаться — ни менты, ни быки «папиков». У Сереги кругом было алиби. В тот день он просидел под камерами — встречал и провожал посетителей делового центра. Он только отвечал, что это кара небесная. А уж про то, кто стал ангелом мщения, так и не удалось узнать.

Многие догадывались, но догадки одно, а вот то, что мы с ним организовали — остался знать только один Серега. Меня в двадцать втором уже не стало. Думаю, что и Серега унесет эту тайну с собой в могилу.

Так и выходило, что не всем «мажорам» и молодым кавказцам сходили с рук их невинные шалости.

И если уж говорить о руках, возвращаясь к той ситуации, в которой я оказался, то могу сказать, что собаки должны видеть, что в ваших руках нет ничего.

Вот и сейчас я показал псу пустые ладони, а после… После протянул руку чуть вперед, показывая, что я доверяю ему и нахожусь полностью в его власти. Конечно, так делать ни в коем случае нельзя, если собака агрессивно настроена, поскольку инстинктивно она схватит зубами за первую попавшуюся вещь. Но этот пес…

Он потянулся и ткнулся носом в мою ладонь. Холодный кожаный нос поводил по ладони, словно гадалка поискала линии жизни. Похоже, что в моём лице он не нашел врага, поскольку сунул лобастую башку под пальцы.

Потребовал погладить! Небольшой хвост активно завилял!

И в этот момент я всё понял!

Какое бы представление сейчас передо мной ни разыгрывали эти два великовозрастных актера, но вот честное создание сдало их с потрохами. Пес не стал валять Ваньку, а сразу всё расставил по позициям.

Ну что же, тогда и мне пришла пора немного поразвлекаться…

Я пригладил жесткую шерсть на загривке и поднял палку. Увидев продолговатый предмет в моих руках, пес понял, что с ним сейчас будут играть и завилял хвостом ещё активнее. В этот момент на улице завелась «Волга». Артем Григорьевич делал вид, что уезжает. Пес не обратил никакого внимания на звук, зато сразу бросился со всех ног за палкой, которую я швырнул в другую от калитки сторону.

Сам же я кинулся к воротам с криком:

— А ну стоять! Ласты врозь! Культи в гору! Всем лежать! Работает Боря!!!

Пока это прокричал, успел добежать до калитки, где только-только начал подаваться назад невысокий мужчина пожилого возраста. На вид лет пятьдесят-шестьдесят, но крепкий, как сибирский кедр — явно не в кабинетах жизнь прожигал. Фуфайка, ватные штаны, кирзовые сапоги — чем-то занимался на улице, когда приехали «незваные гости».

Всё это я успел оценить в те несколько мгновений, когда летел к хозяину дома. Он успел податься назад и теперь переводил ствол в мою сторону. Я тут же бросился вниз, футбольным подкатом ударил по ногам и подбил ружье вверх.

— Эх и ептиль! — только и успел вскрикнуть мужчина, бухаясь на пятую точку.

Ружье «ИЖ-18» взлетело в небо, а когда рухнуло обратно, то попало точно в мои руки. Короткий взмах и приклад замер в миллиметре ото лба упавшего.

— Ну что, напоите водой уставших странников, а то так есть хочется, что переночевать негде, — спросил я.

— А ты думаешь тебе до водички будет, когда яйчишек лишишься? — совершенно спокойно ответил мужчина и показал глазами вниз.

В его правой руке чернел стволом «Макарыч». Зрачок пистолета был точно направлен мне в пах.

И когда только успел выхватить?

— Товарищи, товарищи, не начинайте без меня! — послышался веселый голос Зинчукова. — Я хочу это увидеть!

Шлепанье бегущих ног по земле уведомило нас, что в нашей паре скоро появится третий.

В край забора вцепились пальцы, потом показался носок сапога. Через несколько секунд с хэканьем приземлился Зинчуков.

— Мог бы и в калитку зайти, — буркнул мужчина.

— И не увидеть всей полноты картины — Борис оглушает Пантелеймона? О! Лорд! Здорово, чертяка! Палку принес? Молодец, молодец… Беги! Эх, какая же красота, мужчины! Да если бы я обладал даром скульптора, то высек бы вас в камне!

— Вас бы самих высечь за подобные вещи. Без предупреждения и телеграммы… — пробурчал Пантелеймон Борисович, а потом оттолкнул ото лба приклад и протянул мне руку. — Давай, футболист, поднимай дедушку. Вот что за манера пошла — чуть что, сразу на холодную землю ронять? А если у меня радикулит?

— Да на тебе колхозное поле перепахать можно, Борисыч! А что без телеграммы, то прости нас, видимо где-то письмецо затерялось в пути.

Я помог мужчине подняться. Его ладонь была шершавой, пальцы крепкими. Точно не ручку крутил в кабинете.

— Борис Смирнов, — представился я. Всё как полагается восемнадцатилетнему парню — рано мне ещё отчество носить. — Извините, если слегка помял. Это в благодарность за ваши шутки.

— Пантелеймон Борисович Корнев. Как понял, что надуваем? — прищурился хозяин дома.

— Собака вас выдала. Такой пес не для охраны, он больше для нападения, а раз сразу не напал, то понятно, что не было такой команды. Вам нужно было меня на испуг взять, проверить, так сказать…

— Всё правильно мыслишь, — кивнул хозяин дома. — Лорд! Иди сюда, предатель! Ты чего нашего гостя не пожевал, как следует?

— Гаф! — густым басом ответил пес и ткнулся мне в ладонь кожаным носом.

— Эх ты, — укоризненно покачал головой Пантелеймон Борисович. — Даже пошутить по-стариковски не даешь. Ладно, гости дорогие, проходите в дом. Сейчас баню затоплю. Все разговоры потом, сперва, как в сказке, напою вас, накормлю и пошлю в баню…

Глава 5

Как же я люблю русскую баню…

Вот никогда не думал, что место, где пышет жаром так, что уши в трубочку заворачиваются, может быть самым лучшим местом на свете. Когда выбиваешь из себя дубовым веником не только внешнюю грязь, но и внутреннюю. Когда жар сменяется холодом ледяной воды из шайки. Или из раскаленной парной прыгнуть в снег и чувствовать, как ледяной снег обжигает кожу. Конечно, снег не может обжигать, но вот когда выпрыгиваешь и оставляешь след в холодной простыне… Ммм… ощущения, что прямо-таки жжет раскаленным пеплом.

И вскоре я там окажусь… Даже мурашки по коже пробежали от предвкушения…

Корнев показал нам на входную дверь:

— Там чайник горячий, плюшки на столе. Пока заморите червячка, а дальше я вас позову.

— Спасибо, хозяин. Сразу бы так, а то сходу в морду ружьем тычешь, — хмыкнул Зинчуков.

Мы уже успели сходить до машины и вытащили несколько походных сумок. Конечно, это не клетчатые «мечты оккупанта», но тоже объемные.

— Ну, так надо же было проверить мальчишку, — сказал Корнев. — А чем лучше всего проверять? Только боевой ситуацией.

— Проверил? — чуть задержался Зинчуков.

— Не до конца. Проверка пройдена не полностью. Ладно, валите, а то вы же с дороги…

Мы прошли в небольшие сенцы. Уютно, половички кругом. Сундук как из сказки возле дальней стенки. Возле деревянной скамьи кадушка литров на двадцать, крышка прижата солидным камнем. Явно капустка солится. Я даже сглотнул, когда представил вкус хрустящей и солоноватой капусты. Под потолком сушились небольшие рыбешки. Те самые, которые хорошо заходят под пиво в дружной компании.

Всё-таки да — поесть бы не мешало.

Сенцы привели на кухню. Мы сразу же уперлись взглядами в бок беленой печки. Справа за легкими занавесками скрывалась большая горница с рядом узких окон. Её освещала необычная люстра — словно раскидистую ветку выдолбили изнутри и пустили по ней провода, заставив две лампы висеть как груши на суку. Свет расплескался по узкой солдатской койке, по шторам на окнах, по темно-коричневому серванту, по черной тумбочке с мерцающим телевизором, по двум могучим креслам.

Слева находилась кухня, она же, по всей видимости, являлась и гостиной. Тоже не маленькая, скажу я вам. Центральное место занимал деревянный стол, такой же крепкий и могучий на вид, как и хозяин. Такой век простоит и не шелохнется, если не подточит семейство древоточцев.

К столу приткнулись шесть табуретов. Видно, что сиденья недавно покрашены суриком — они ещё поблескивали на свету. Я даже опасливо потрогал пальцем сиденье — не прилипает ли?

Тут была спартанская обстановка, кроме тяжелых табуреток, крепкого стола под синей клеенкой, ещё имелась электрическая плита на две конфорки и старенький кухонный комод. На широком печном шестке подбоченились горшки, сковороды. Словно худой охранник возле них красовался рогатый ухват.

На столе из-под полотенца высовывались румяными боками пироги. Горшочек с медом, банка малинового варенья и кринка молока добавляли красочности натюрморту.

— Ну что, раз хозяин дал добро, то давай угостимся, чем Пантелеймон Борисович послал, — предложил Зинчуков и приподнял расшитое узорами полотенце. — Ого! Да тут шаньги! Сто лет их не ел. Уже забыл, какими они бывают на вкус!

Я же тем временем взял две алюминиевые кружки с крючков на стене и после ухватился за чайник. Он был и в самом деле горяч — пришлось браться за ручку через лежащую неподалеку тряпку.

Когда наливал чай, то ароматный пар от заваренных трав так шибанул по ноздрям, что даже слегка закружилась голова. Пахло летом и залитым солнцем лугом. Пахло теплом и радостью.

— Да уж, Борисыч умеет заваривать чай, — одобрительно хмыкнул Зинчуков, когда аромат достиг и его ноздрей. — Сам собирает травы, сам сушит. Большого ума человек… Не зря же его до сих пор уважают наверху и чуть-что совета спрашивают.

— Ну что же, попробуем, чем хозяин угощает. Добротой и лаской он уже встретил. Так теперь попробуем хлебного гостеприимства, — улыбнулся я в ответ.

Шаньги были похожи на ватрушки, вот только вместо творожной начинки тут была начинка из картофельного пюре. В других присутствовала гречневая каша с рубленым вареным яйцом. В третьих гороховое пюре. Да, был своеобразный вкус, но аппетит утоляло здорово.

Ароматный чай сразу же придал сил. По телу разлилось тепло и блаженство. Казалось, что не было позади двух тысяч километров. И что можно снова за руль и ехать обратно.

Артем Григорьевич только покряхтывал, глядя на меня и стараясь не отставать в поедании печева. В общем и целом, когда мы отвалились от стола, заморив червячка, можно было сказать, что «приветствие» Пантелеймона Борисовича целиком искупилось угощением.

— Ох, то ли ещё будет, Борис, — подмигнул Артем Григорьевич. — Ведь это только легкий перекус, а основное угощение нас ждет после бани. Ты не смотри на Борисовича, он на вид грозный, но в душе… Если его хорошо узнать и прочувствовать, то золото, а не человек.

Входная дверь без шума отворилась и на пороге появился сам Пантелеймон Борисович.

— Про меня вспоминали? Нахваливали, небось? Да по рожам вижу, что не ругали.

— Спасибо, Пантелеймон Борисович, — сказал Зинчуков, поднимаясь из-за стола. — Угощение было царским.

— Да, я такой вкуснотищи никогда не пробовал! — нимало не покривив душой заметил я.

— Да? Ну вот и ладно, — ответил хозяин дома.

Он постарался сдержать улыбку, но было видно, что похвала пришлась ему по вкусу. Похоже, что у старика не так много гостей было, раз он так реагирует.

— Я с утра баньку подогрел, так что сейчас только дровишек подбросил. Особого жара нет, так что мальчишку можно сейчас отправить мыться, а мы уже потом подойдем, когда взрослый жар найдет.

— Да я могу и со взрослыми сходить, — ответил я.

— Не, Борь, ты пока не знаешь, о чем говорит Пантелеймон Борисович! Не горячись! — остановил меня Зинчуков. — При «взрослом» паре кровь кипит и глаза наружу лезут. Без привычки тяжело…

— Ладно, уговорили, — кивнул я в ответ. — Куда идти нужно?

— А как выйдешь из двери, так налево и поверни. Там увидишь, — махнул рукой Корнев.

— Ещё раз спасибо, — кивнул я.

— Да иди уже, — хмыкнул хозяин дома в ответ.

Я открыл одну из подходных сумок и взял то, что было необходимо для помывки.

Баня оказалась неподалеку от дома. Возле небольшой избушки была вкопана в землю большая дубовая бочка. В ней темнела вода, даже на вид холодная, а уж какой она была на ощупь… Брр…

Толкнул дверь и вошел в небольшой предбанник. Сквозь маленькое окошко падал тусклый свет. На веревочках горделиво висели дубовые, березовые, даже можжевеловые веники. В воздухе парил необыкновенный аромат. Ожидание чего-то хорошего, очищающего наполнило тело, снова мурашки пробежались от ощущения скорой помывки.

Иногда такой малости хватает, как помыться в бане, чтобы почувствовать себя счастливым…

Сбросил пахнущую потом одежду, и на невысокой скамейке положил чистый джентльменский набор: трусы, майка, трико. Всё-таки мы были в пути, так что тут уже не до ароматов светских салонов.

Распахнул дверь в пышущее жаром банное помещение, навстречу рванули клубы горячего влажного пара. Первый вдох слегка ожег легкие. Влажный пар царил по всей маленькой парной, капельки пота сразу выступили на коже.

Присев на обжигающую скамью в парной, я вдыхал раскаленный воздух, чувствовал, как тело покидает усталость, и на её место приходит умиротворение. Спрессованные от долгой дороги мышцы понемногу расслаблялись.

Немного попривык к температуре, плеснул на несколько булыжников, обложивших металлический дымоход. Зашипело, к потемневшему потолку взметнулись клубы пара, тут же жар хлестанул по горячему телу. Волна блаженства накрыла с головой, и я вытянулся на лавке. Нагретое дерево обожгло живот. Почти физически ощущал, как из меня выходит накопившаяся грязь. Довольно зажмурился. Прокатывались расслабляющие волны жара. Дышать можно через раз, зато прочистился нос.

Я успел даже попариться немного. Стало жарко, поэтому решил слегка охолонуться.

Выскочил, ухнул в большую бочку, а потом…

Как меня вынесло наружу? Похоже, что мышцы сами среагировали от соприкосновения с ледяной водой и просто выбросили тело наружу.

Я едва не задохнулся от такой перемены температур. Тут же бросился греться обратно.

Становилось всё горячее и горячее. Уши ещё не свернулись, но явно собирались это сделать в скором времени. Я же решил высидеть до «взрослого» пара. Показать мужчинам, что и я не лыком шит. И что могу потерпеть, если нужно.

В моём прошлом «взрослый» пар был действительно сильной штукой. И я бы мог высидеть, но вот новое тело подсказывало, что ему это в новинку. Что жарко для нового тела, что надо бы вылезать.

И вот когда уже я собрался было в последний раз окатиться водой из шайки, а после идти на попятную, чтобы не поймать «кондрашку», в этот момент дверь и открылась.

Пантелеймон Борисович и Артем Григорьевич соизволили пожаловать для омовения. Оба в шапочках, в легких голицах и с… еловыми вениками в руках.

Вот это и в самом деле было жестко…

— Всё-таки высидел, Борька? — усмехнулся Пантелеймон Борисович. — Показал мужикам свою стойкость и силу воли? А вот как насчет попариться? Или слабо?

Давно меня на «слабо» не ловили. И ведь если сейчас сдашься, то потом словишь только усмешки, мол, млад и глуп и не видал больших… Мда…

Тут нельзя отступать. В случае чего — скинут в ту же бочку, чтобы я пришел в себя.

Я только усмехнулся:

— Лучше березовым или дубовым! Может не надо еловым-то?

— Надо, Федя, надо! — спародировал Шурика из «Операции „Ы“» Зинчуков. — Если дождался взрослых, то покажи себя на все сто! Держись теперь!

Я лег и прикусил нижнюю губу, чтобы сразу не заорать.

Хлясть, хлясть, хлясть…

С оттягом, с прихлестыванием, с нагнетанием пара.

Хлясть, хлясть, хлясть…

По всему телу бегут мириады иголочек, кожа скрипит под ударами веток.

Хлясть, хлясть, хлясть…

Водопады воды, волны жара, запах ели… Расслабление пошло по телу, глаза сами собой закрылись, скамейка полетела в бездонное небо, а вместе с ней полетел и я…

— Да ты никак поплыл, милай? Совсем в душах да ванных ослаб? Иди тогда в предбанник — хлебни кваску, да в избу ступай. Чайник поставь, а мы пока тоже попаримся. Да ладно, ладно, ты всё доказал! Уважаю, — сказал Пантелеймон Борисович.

После этих слов он плеснул широким ковшиком на камни, густой пар мощным кулаком ударил в потолок. На губах Зинчукова я увидел одобрительную улыбку, он исподтишка показал поднятый вверх большой палец.

В моей голове царила такая же пустота, как в бескрайнем синем небе. Слегка пошатываясь, я кое-как выбрался из парной. Теперь бы только не упасть. Только бы дойти. Осенний промозглый воздух приятно окутал распаренное тело — клубами повалил пар от красной кожи.

Банка с холодным квасом блестела возле чистой одежды. Я аккуратно поднял, чтоб не выскользнула из мокрых рук, отхлебнул ядреной воды. В голове появились далекие отзвуки мыслей, легкая музыка и пересвист канареек. За дверью раздавался хлест прутьев, и шипела подливаемая вода. Пусть их, завзятых банщиков, а я, пошатываясь, отправился в дом.

Чайник урчал на подпечнике сытым и обласканным котом. Я огляделся по сторонам, вытер капли пота. Ну, что же, можно считать, что наше знакомство с учителем состоялось.

Глава 6

В этот день нам так и не удалось толком поговорить. Пока мужчины напарились по-взрослому, пока вернулись, пока ужин, чай да шаньги…

Признаюсь — меня сморило. Я уже за столом начал клевать носом, сквозь вату в ушах слушая неспешно текущую беседу двух старых знакомых.

Зинчуков обстоятельно выкладывал последние новости из столицы. Рассказал обо мне, что я за курсант такой необыкновенный и за какие заслуги меня приняли в «Гарпун». Многое из этого я слышал сквозь сон на теплых полатях, куда каким-то образом получилось забраться.

Давненько я не спал на теплых кирпичах. Прямо как привет из детства, где в пахнущем сухой глиной закутке снились чудесные сны. И вроде бы сейчас что-то снилось, но вот что? Со взрослением всё меньше получается видеть снов — проваливаешься в темноту и выныриваешь из неё. Вроде бы что-то снится, но под утро забываешь об этом.

Зато спозаранку меня разбудили истошные крики петуха за окном. Чуть позже послышался деревянный стук падающих поленьев. Похоже, что хозяин встал раньше петуха. Вот всегда уважал людей, которые поднимаются рано — они больше дел успевают сделать, пока другие дрыхнут.

Корнев отряхивал с рваной фуфайки приставшие щепки.

— Доброе утро, Пантелеймон Борисович, — высунулся я с полатей.

— Пойдем, сделаем утро добрее, — кивнул он мне в ответ.

— Сейчас, накину что-нибудь.

— Не надо. Так будет лучше.

Выйти на улицу в семейниках по колено? На улице ноябрь, ни разу не тепло. Но Корнев поджал губы, а это означало, что лучше его не злить. Всё-таки мы у него в гостях.

Возле колодца уже переминался с ноги на ногу Зинчуков. Он махал руками, пытался согреться. Холодный ветер категорически отказывал ему в этом. Неподалеку лежал Лорд, посматривая на нас грустными глазами. На краю колодца стояли три бадьи, словно вытащенные из сказки про Емелю и щуку.

Если это то, о чем я думаю, тогда холодный пронизывающий ветер покажется мне всего лишь ласковым летним ветерком.

— Ну что, Борис! — радостно окликнул меня Зинчуков. — Готов к труду и обороне?

— Всегда готов, — вскинул я руку в пионерском приветствии.

— Похвально, — кивнул Корнев. — Тогда начнем наше обучение.

Он скинул фуфайку, оставшись в одном нижнем белье. После этого начал разминку. Мы повторяли за ним. Это даже напомнило мне сцену из «Джентльменов удачи», вот только снега не хватало. Чтобы «Косой» подкрался к Василию Алибабаевичу с полными пригоршнями, а к нему подскочил Хмырь и грянула месть.

Как мне помнится, тогда Крамаров пытался саботировать эту сцену и не выходить на неё, но актер Муратов опоздал на съемки и в саботаже не участвовал. За что ему Крамаров и отомстил таким образом. Но Вицин не растерялся и тут же подхватил игру. В итоге появился незапланированный, но такой юморной эпизод с двумя дикими криками.

После взмахов руками, ногами, скруток и разогрева всего тела мужчины взялись за бадьи. Я тоже взял. Мне уже было понятно, что я не зря готовился к худшему. От тела шел пар, так что требовалось его остудить.

Хмыкнув, Пантелеймон Борисович скомандовал:

— Раз! Два! Три!

Три бадьи взмыли в воздух и на разогретые тела хлынули водопады ледяной воды. Я даже не закряхтел, чем вызвал уважительные взгляды Корнева и Зинчукова.

Уже спустя обтирания досуха и путь в дом, Корнев проговорил:

— Чем хорошо подобное утро? Тем, что после этого ты готов ко многому. Заодно закаляешься и бодришься. Закаляющую процедуру рекомендую проводить с утра, чтобы тело взбодрилось и зарядилось положительной энергией. После внезапного соприкосновения с водой организм испытывает стресс, и в течение некоторого времени температура тела повышается до сорока градусов. За этот период уничтожаются болезнетворные микроорганизмы.

— А Борману ты до какого уровня поднял температуру? — хмыкнул Зинчуков как бы между прочим.

— Рейхсляйтера Мартина Бормана мы основательно подготовили ко встрече в аду. Конечно, по всем коммунистическим канонам рая и ада не существует, но если после смерти есть жаркое место, то этому мерзавцу там будет прохладно. Он целых два месяца испытывал на себе премудрости наших мастеров, прежде чем его сердце окончательно остановилось. Мне думается, что он предпочел бы смерть на Нюрбергском процессе, где был приговорен к повешению заочно, чем попадать к нам в руки… — ровным голосом ответил Корнев.

— А тело?

— А тело через месяцок обнаружат возле станции Лертер. Там как раз готовятся почтовый кабель проводить. С этим скотом ещё одного урода прикопали. Оберштурмбаннфюрера СС Штумпфеггера. Всё сделали согласно общей информации. Даже челюстями разбили ампулы с цианидом. И знаешь, ни грамма эту шваль не жалко. Можно сказать, что он ответил за всё. А также рассказал, где скрывается его вождь. Осталось только добраться до этой престарелой гниды. И я даже рад, что приложу свою руку к его ликвидации. Это просто как в сказку окунуться.

— Так Борман только недавно умер? — спросил я. — А как же…

— Нам нужна была победа и она должна была быть полной, молодой человек. Потому, согласно официальным данным, вся фашистская верхушка трусливо покончила с собой или же была повешена. Но это только согласно официальным данным. На самом же деле…

Во дворе басовито залаял Лорд.

Глава 7

Пантелеймон Борисович невольно бросил взгляд на висевшее на стене ружье. От меня не укрылся этот мимолетный взгляд. Однако, Лорд ещё раз тявкнул, как будто для острастки, а потом смолк.

— Кто-то из знакомых, — выдохнул Корнев. — Вы пока накрывайте на стол, а я… Я схожу на разведку.

Он вышел. Зинчуков неторопливыми движениями оказался возле занавески, выглянул наружу и улыбнулся:

— Свои… Борь, поставь ещё один прибор на стол.

Вскоре к нам присоединился Вягилев. Он чуть осунулся, словно провел не одну бессонную ночь. Глаза впали, но поблескивали задорным светом. Возле уха чернела полоса, как от мазута. Похоже, что в пути была поломка машины.

— Ну что, слегка освоились? Я успел к завтраку? — спросил он, входя в кухню и протягивая руку для приветствия.

— Сперва руки бы с дороги помыл, — буркнул Корнев.

— Это да… После такого можно неделю руку в мыльном растворе держать, — хмыкнул Вягилев в ответ, но и в самом деле пошел к умывальнику.

— Встретился? Поговорил? — спросил Зинчуков.

— Поговорил. Темнит он что-то, но вот поймать не удалось. Похоже, что с ним тоже хорошо поработали, — ответил Вягилев.

— Это вы про кого? — спросил я.

— Про Мартина-Адольфа Бормана, старшего сына Мартина Бормана. Правда, от Адольфа он отказался после сорок пятого, но полное имя звучит именно так, — ответил Вягилев.

— Он ездил в Хердекке, — пояснил Зинчуков. — До нас дошла информация, что Мартин Борман-младший сложил с себя сан священника. Причиной называлось плохое здоровье, вот наш общий друг и съездил, чтобы лично убедиться в подобном.

— И что? — спросил я. — Какие выводы?

— Да какие выводы… — вздохнул Вягилев и сверкнул глазами на стол. — Я бы поесть не отказался. Если хочешь посмотреть, то в папке наш разговор. Я записал с его слов почти дословно.

Моё любопытство не знало предела. Всё-таки это был разговор с тем, кто считался сыном нациста номер два в фашисткой Германии. Не знаю, что я хотел там увидеть, но…

Папка содержала фотографии, с которых смотрел тот, чье лицо частенько можно было увидеть рядом с фюрером на черно-белых исторических снимках. Также было несколько листков с текстом. Я вчитался…

«Когда я был священником, мне приходилось выслушивать разные исповеди. Один раз пришёл бывший солдат вермахта. Он рассказал, что во время Варшавского восстания они „зачищали“ бункеры: из одного такого убежища внезапно выскочила и бросилась бежать шестилетняя девочка, но споткнулась и упала прямо перед ним. „Ткни эту тварь штыком!“ — сказал обер-лейтенант, и солдат убил девочку. Её карие глаза, обращённые к нему с мольбой, он помнил 25 лет. Не завёл своих детей, не мог видеть чужих и смотреть им в глаза. Он был у меня на исповеди и сказал: „Бог не простит меня. Единственное, что я хочу: как можно больше мучиться в аду за то, что сделал“. Я не знал, что сказать ему. Через неделю этот человек повесился».

Я вздохнул. Доля священнослужителей такая — выслушивать грязь человеческих поступков и деяний.

«Я каждый день молюсь за души миллионов, погибших по вине моего отца, — евреев, русских, поляков».

Вот его отец вряд ли бы молился за подобное. Для нациста номер два это были нации с грязной кровью.

«Я видел фюрера на Рождество 41-го года. Он собрал вокруг себя детей для группового фото — ведь все диктаторы обожают фотографироваться с детьми. Принёс какао, пирожные и сладости. Но это всё фальшь — меня уже тогда удивило, что Гитлер не питал никаких чувств к детям и был к ним безразличен. В 1943 г. я спросил отца, что такое национал-социализм. Отец ответил коротко: „Это исполнение желаний фюрера“. Может, он и не верил в Бога, потому что его богом был Адольф Гитлер. Отец отрицал религию в любом виде. Один раз сестра, играя, надела на лоб повязку, на которой был крест, и побежала к отцу… Я никогда не видел его в такой ярости. Он закричал страшным голосом: „Немедленно сними это!“ То, что я стал священником, в его глазах было бы предательством».

Мда, такое почитание до добра не доводит. Неужели это была полная одержимость? Одержимость настолько, что терялся полностью человеческий облик? Что уходило прочь сострадание, жалость? Была только цель и эта цель — уничтожение и подчинение?

А Мартина, в сущности, спас секретарь его отца: во-первых, крепко отругав за желание умереть и, во-вторых, снабдив фальшивыми документами на имя Мартина Бергмана. Но есть ещё и в-третьих: Борман-младший уверен, что у секретаря его отца имелась радиограмма рейхсляйтера, согласно которой мать должна была поступить точно так же, как поступила Магда: убить себя и детей, чтобы они не попали в руки победителей. Но, видимо, в горах Австрии всё же была несколько иная атмосфера, чем в берлинском бункере, и секретарь ослушался приказа своего начальника.

Недалеко от Зальцбурга, в верующей крестьянской семье, и началось для Мартина его собственное перерождение:

«Меня удивило, что в семье этого крестьянина молятся даже на ночь и перед едой. Они никогда не говорили, как любят Господа, но всегда старались жить по заповедям Священного Писания, и меня поражало, как они крепки в своей вере. И в один прекрасный день я сказал: „Я хочу больше узнать о Боге“. Крестьянин ответил: тогда иди в церковь. Я ходил каждое воскресенье — пешком за 15 километров. Дальнейшее произошло само собой. Я увидел фото в газетах — из концлагеря Берген-Бельзен. Штабеля трупов, в том числе и детей, газовые печи… Я пришёл в ужас, я пытался убедить себя, что Гитлер и отец были не в курсе таких вещей. Но потом я узнал, что всё это творилось по их приказам и с их ведома. И укрепился в желании стать священником, чтобы молиться за грехи моего отца и за тех, кто погиб из-за него. Всего за год жизни в этой деревне мой разум переменился полностью…»

Да уж, когда смотришь на фотографии военных лет, то мозг отказывается принимать это. Кажется, что это страшные декорации фильма ужасов. Что не может человек совершить такое. Но нет… может…

И делает…

«Я хотел, чтобы Господь послал мне испытания. Во время гражданской войны в Конго меня и других миссионеров повстанцы взяли в заложники и гнали босиком по щебню 14 километров, в кровь избивая хлыстами. Я понял, что пришёл конец, — вот оно, наказание за грехи моего отца. И я молился Богу, чтобы он принял мою душу… Три дня мы просидели в болотной жиже под прицелами автоматов, теряя сознание от боли. Но пришли тысячи крестьян, сказавших, что мы „хорошие люди“, и нас не расстреляли. Потом ещё два раза нас похищали и требовали выкуп. Жизнь священника — не отпуск».

Похоже, что сын испытал то, что его отец делал с другими. Оказался в жерле войны. Понял, насколько это жестоко и всегда несправедливо.

«С нами были сотрудники партийной канцелярии в Мюнхене — они зарядили парабеллум и передавали его по кругу: один из офицеров спокойно брал пистолет, приставлял к виску и стрелялся, после чего оружие поднимал его сосед — так покончили жизнь самоубийством восемь человек. Мой школьный друг упал ко мне в объятия, мы рыдали и решили убить друг друга, чтобы не попасть в руки русских, но офицер СС не дал нам оружие…»

Побег от возмездия. Нежелание сдаться в руки тех, кого хотели поработить и растоптать. И всё это было преподнесено с таким пафосом…

«Я всегда хотел извиниться перед советским народом за всё, что сотворили нацисты с мирными жителями СССР».

В моем мире говорили, что сын за отца не ответчик. Даже Сталин на встрече с «передовыми комбайнерами и комбайнерками» сказал, что «Сын за отца не отвечает!», когда один из комбайнеров выступил с речью о том, что он сам сын кулака, но работает не жалея души и сердца на благо трудового народа.

— Так может быть он и в самом деле так считает? — спросил я, откладывая папку в сторону.

— Может быть и считает. Однако, нужно всё-таки установить за ним слежку. Наш человек уже начал разработку. Если возникнут какие-нибудь подозрительные контакты, тогда мы узнаем об этом одни из первых. Посмотрим, как он среагирует на то, что найдут труп его отца… — спокойно ответил Вягилев, поглощая овсяную кашу.

Глава 8

Сергей Борисович Вягилев и Артем Григорьевич Зинчуков пробыли у Пантелеймона Борисовича Корнева целых три дня. После этого они укатили по делам в большой мир.

Я же с хозяином дома остался зимовать. Меня предполагалось забрать через месяц. До этого времени я должен был получить достаточную подготовку к дальнейшим действиям.

Всю прошедшую неделю мы занимались документами, сводками, донесениями в разведку. Кто-то кропотливо всё это скопировал с настоящих документов, а потом любезно предоставил Вягилеву. Он не стал распространяться о своих планах относительно продолжения поисков главного монстра двадцатого века, но сказал, чтобы я всё изучил досконально.

И я изучал. Ещё как изучал. С утра разминка, обливание и завтрак, а потом до обеда штудирование документов. Так как большинство из них были написаны на немецком языке, то мне приходилось ещё постоянно сверяться со словарем. Перерыв на обед и снова склонялся над бумагами. И так до ужина. После ужина снова документы…

Достаточно утомительное задание, скажу я вам, уважаемые читатели портала Автор Тудей. Тело затекало, глаза слезились, плечи с хрустом разминались. И всё это в то время, когда молодость брала своё. Когда хотелось приключений, радости и смеха.

Нет, всё-таки в курсантах было веселее. Там хоть такие же погодки, каким был Семён Епифанов, а сейчас… Сейчас я остался один на один с суровым человеком, который с утра до вечера заставляет копаться в документах тридцатилетней давности.

Поэтому для меня вырваться на свободу — сходить в магазин было лучшей наградой. Прогуляться в окружении гор, поздороваться с редкими встречными, поболтать с миловидной продавщицей… Ммм, сказка! Тем более, что и продавщица Алиса была не прочь поговорить с городским мальчишкой. Пусть и не красавцем писанным, зато обходительным и вежливым.

Смуглая, словно загорелая кожа, волосы чернее угля, узкий разрез глаз, пухлые губы, а фигура… Закачаешься. В свои тридцать лет она считалась местной красавицей. Вот только доля выпала незавидная, вдовья — муж на охоте сорвался со скалы. Осталась одна с дочкой. Всю себя посвятила воспитанию ребенка. Другие мужчины получали на ухаживания мягкий отказ. Алиса говорила, что им и с дочкой хорошо…

Я не лез напролом, просто приятно было пообщаться хоть ещё с кем-то, кроме Корнева и Лорда. Тем более перекинуться шуткой-прибауткой.

В один из вечеров Пантелеймон Борисович неожиданно хватился спичек. Вроде бы такой запасливый человек, а вот спички кончились. Копеечное дело, но… Выходить на улицу ему не хотелось, а печку топить было нужно. Да и хлеб как раз подошел к концу. Тут я и предложил ему свои услуги — до чертиков надоело корпеть над документами. Разбирать зверства фашистов и распутывать ниточки злодеяний — это та ещё задача. Любое отвлечение считается как даром небес.

Корнев согласился. Ещё составил список покупок, которые тоже надо взять. Заодно. Ну, мне не сложно, а прогуляться по морозцу, подышать свежим воздухом и развеять голову… Да что может быть лучше для молодого организма, который весь день провел за столом?

Да, морозец крепчал. Погода не прогулочная, но всё равно хорошо! Снег успел лечь на землю, так что теперь при уличном освещении можно было гулять как днем. Снег хорошо умеет скрадывать черноту ветвей без листьев и унылые дровники, украшая их белесыми навесами.

Поселковый магазин ещё работал. Да, время подходило к закрытию, но я успевал. На подходе к магазину услышал женский крик. Ноги сразу же придали скорости телу. Забежав в теплое помещение, увидел такую картину: какой-то небритый мужчина схватил через прилавок Алису за воротник. Ещё двое мужчин стояли чуть поодаль, щерясь прокуренными зубами.

Тут либо рэкет, либо ухаживания. Ни то, ни другое совершенно точно было не по нраву Алисе.

— Отпусти девушку! — скомандовал я. — И вали отсюда!

— Чо? Какая-то срань мне будет указывать? — сплюнул мужчина. — Да ты не ох. л часом? Сам с. бись, пока в памяти! А ты чо уставилась? Давай водяру, я тебе говорю! И вон шпроты ещё… Да отдам я потом, не ссы! Давай!

Он ещё раз встряхнул Алису. Та испуганно смотрела на меня.

Двое остальных мужиков ухмылялись, посматривая на меня. Как им виделось, я сейчас должен поджать хвост, извиниться, а потом… А потом бы они меня догнали и ещё бы по башке настучали, заодно освободив карманы от ненужной по их мнению мелочи.

Уйти сейчас означало бы показать себя полным дерьмом. Нет, она бы поняла, что я один против троих нетрезвых мужчин…

Но тогда не понял бы я! Это что же за херня получается? Что вот так вот можно взять и запугать человека? Да ещё и ограбить вдобавок?

Если это один раз сойдет с рук, то в следующий раз может случиться что-нибудь похуже. Нет, такое надо пресекать сразу!

— Грабли убери, хмырь лохматый! — гаркнул я. — Если мужик, то не хрен женщину трясти! Давай раз-на-раз выйдем? Или только со слабыми себя героем чувствуешь?

— Не надо, Борис! — воскликнула Алиса. — Я сейчас милицию вызову…

— Кого ты вызовешь, сучка? — цыкнул мужчина и толкнул Алису назад так, что она ударилась о полки.

На пол посыпались консервы, пакеты с макаронами «калибра 7.62», упаковки соли.

Я дернулся было вперед, но мой путь преградили двое дружков засранца. Если сейчас начать драку, то можно половину магазина разнести. Тут же ещё и виноватым останешься…

— Ты. ево слышишь? Тебе же по-хорошему сказали —..бись в туман! — просипел один из дружков.

На руке у зачинщика я увидел синие выколотые перстни. Сидевший? Вроде бы по возрасту не положено придуряться и рисовать ручкой на пальцах всякое-разное. А таких легко зацепить и выманить намеком на принадлежность к низшей касте.

— Ну что, выйдем? Или ты, как опущенный, будешь за спинами друзей прятаться?

— Чо ты сказал? — выкрик показал, что я попал точно в цель. — Давай на улицу, гнида! Слышь, сучка, сейчас я твоему. барю ноги сломаю, а потом к тебе вернусь. И не дай Бог кому позвонишь — спалю магазин к. ям!

Он сплюнул и двинулся к выходу. Его дружки тоже пошли к выходу.

Ну что же, своей цели я добился. Осталось только преподать урок трем небритым личностям, которые встали на преступную дорогу. И желательно урок сделать таким, чтобы потом было неповадно повторять.

Я вышел под фонарь. Тут и снег более притоптан, и света достаточно, чтобы показать картину в будущем.

— Слышь, козлина, ты с кем знаешься? — спросил мужик, который недавно держал Алису за воротник. — Чо борзый какой?

— Не козлина, а Борис Петрович! Советую запомнить это имя, если осталось чем запоминать! — ответил я. — Мы сюда не базарить пришли, а воспитанием заниматься. Так что урок первый — девочек бить нельзя!

— Да он вообще на всю голову ушибленный! — хохотнул сиплый. — Гудрон, вправь ему шарики за ролики.

Тот, кого назвали Гудроном, двинулся на меня. Он подошел на пару метров и прыгнул вперед, целясь мне в челюсть. Я тут же присел и ударил по коленной чашечке, выбивая её. Когда боль добралась до мозга Гудрона, то заставила его открыть пасть в крике.

Как нельзя лучше! Я ухватил за нижнюю челюсть и что было силы рванул вниз. Голова Гудрона встретилась с наледью дороги как по расписанию.

— Ты чо, сссука?! — заорал сиплый, бросаясь ко мне на защиту друга.

Ну да, на драку один-на-один я не рассчитывал. Прыжком оказался возле сиплого и локтем поправил нос. Брызнула кровь. На снегу появились пятна.

Тоже хорошо, чем больше крови, тем лучше пройдет воспитание.

Сиплый отскочил, зажимая окровавленную рожу.

— Второй урок — нельзя нападать на одного кучей, — наставительно проговорил я.

— Ты чо? Ты совсем. ел? — проговорил третий.

Он поднял валяющуюся рядом штакетину и махнул ей, как шестом. Я пригнулся, крутанулся вокруг своей оси и с разворота влепил ему в ухо. Он пошатнулся, но удержался.

— Урок третий: ругаться перед женщинами и детьми нехорошо! — после этого ударом в челюсть свалил третьего.

Сделал всё аккуратно, но больно. Чтобы поняли — я не шучу. Если бы были мозги, то поняли сразу, что со мной связываться не стоит. Но, последующая драка показала, что мозгов не было.

Гудрон взревел и, вскочив, обхватил меня за руки сзади. Вернее, я позволил ему это сделать.

— Давай, вали его, Сипарь! — крикнул он.

Сиплый с разбитым носом тут же подхватился и прыгнул к нам. Но я не стал ждать его приближения. Локтем зарядил в челюсть стоящего позади Гудрона, а Сипаря ударил в колено. Когда он начал падать, то добавил ногой. Чтобы к разбитому носу добавился окровавленный рот.

Пусть порисует на снегу.

Гудрон толкнул меня в спину. Я поскользнулся и кувыркнулся вперед, но сразу же поднялся. Под ногой хрустнула штакетина. Не такое уж это хорошее оружие, если бы меня им огрели, то переломилось бы пополам. Вот как сейчас…

— Ну, сука, сейчас я тебя попишу! — выкрикнул Гудрон.

Из его руки щелчком вылетело лезвие ножа.

— Четвертый урок — нельзя на безоружного нападать с ножом, — проговорил я, чуть приседая.

— Да завали ты. ало, учитель. ев!!! — проорал Гудрон, прыгая вперед.

Зря он так. Я подхватил валяющийся под ногами кусок штакетины и снова вмазал по тому месту, куда бил недавно — по колену. На этот раз штакетина не сломалась! После этого полученное полено с размаху прилетело в рожу упавшего Гудрона. Несмертельно, но кроваво… Нож от удара отлетел куда-то к забору.

Я шагнул было к третьему, когда тот со всех ног дернул вдоль по улице. Недалеко убежал — прилетевшее полено по-родственному приложилось по башке. Он рухнул, распластавшись на снегу в форме морской звезды.

Ну что же, поле битвы осталось за мной. Из всех троих только Гудрон был в сознании. Он что-то пытался произнести, шевелил разбитыми губами.

Я неторопливо прошелся до убегавшего, проверил его пульс. Живой. Сиплый тоже дышал, украшая улицу кровавыми пятнами.

— Я тебя найду… Я тебя найду, сука, — проговорил Гудрон, приподнимаясь на локте. — Я тебя завалю!

— Я сам могу тебя сейчас завалить. И больше чем уверен, что люди поселка вздохнут свободно. Но я этого делать не буду. Просто запомни — сейчас я тебя отпускаю, но потом если вдруг узнаю, что ты кого-то обидел… Если что-то плохое случится с магазином Алисы, или с ней самой… Я приду за тобой. И в следующий раз я не буду таким добрым. А это тебе, чтобы не забывал, — я взял Гудрона за средний палец и резко рванул его в сторону.

Раздался еле слышный треск. Гудрон взвыл от боли, засучил ногами. В чувство его привела оплеуха.

— Слушай сюда! Забирай своих дружков, и чтобы я вас тут больше не видел! Всё понял?

— Я тебя всё равно…

— Ещё один палец сломать?

Гудрон тут же заткнулся, зло зыркнул на меня и начал привставать. Покачиваясь, он двинулся к лежащему Сипарю. Я же неторопливо двинулся в сторону магазина.

Эти сволочи любят, когда их боятся. Однако, они сами страшатся вида своей крови. Не любят они, когда им делают бо-бо. Поэтому и следовало пустить как можно больше юшки, но не убивать…

Не хватало мне ещё статьи за убийство. Замучаешься потом отмазываться.

— Что там, Борь? — спросила Алиса, когда я появился на пороге, отряхиваясь от налипшего на штаны снега.

— Да так… поговорили о том, о сём. Выучили несколько полезных уроков… С тобой всё в порядке?

— Со мной да. Они днем приходили. Праздновали освобождение Кольки Гудронова. Купили водки, закуски. А после пришли за добавкой… Хотели взять без денег…

— Ну, в следующий раз такое уже не повторится. Алис, не переживай, они всё поняли. Теперь будут ниже воды, тише травы, — подмигнул я ей. — Спички и хлеб у тебя найдутся?

— Найдутся? — кивнула она.

— Тогда ещё сгущенки и тушенки. Меня Пантелеймон Борисович напряг всё это купить, — улыбнулся я как можно более успокаивающе. — Да не дрожи ты так, всё уже прошло.

— Всё прошло, а коленки до сих пор подрагивают. Борь, ты… ты проводишь меня? — спросила Алиса негромко.

Глава 9

Всё-таки чтобы вы не говорили, уважаемые читатели портала Автор Тудей, но молодое тело, природные инстинкты и половое влечение дают о себе знать. Как бы я не занимался, сколько бы не разгребал документы, но порой мысли о женском теле посещали голову. Да и утреннее пробуждение заставляло стыдливо прикрывать пах до похода в туалет.

Пантелеймон Борисович только посмеивался, глядя на моё смущение. Я же разводил руками, мол, ни хрена с инстинктами не поделаешь. Тело хотело женского тепла и ласки. Хотело и точка.

Поэтому я без колебаний согласился проводить Алису до дома. Будет там что-то или не будет, но даже одна надежда уже заставляла бурлить кровь.

— Я тогда сейчас покупки до Пантелеймона Борисовича донесу, — ответил я Алисе. — Скажусь ему, что немного погуляю, чтобы не переживал старик.

Старик и так бы не переживал, но всё-таки из приличия следовало его предупредить о моей небольшой прогулке.

— Хорошо, я как раз через полчаса закрываюсь, — сказала Алиса.

Её щеки покраснели, как будто кровь бросилась в лицо. Может, переживала из-за тех чертей?

— Не бойся, они сегодня уже не вернутся.

— Да? Ну я и не боюсь, — ответила она. — Мне почему-то теперь уже не страшно.

— Тогда не прощаюсь. Скоро вернусь, — ответил я, кивнул и вышел.

На улице уже не было никого из троицы. Только пятна на грязном снегу намекали на недавнее побоище.

Я поторопился к дому Корнева. Долетел за пять минут. Он удивленно уставился на меня, взопревшего и взлохмаченного:

— Ого, кто-то сегодня настроился на бурную ночь?

Я едва не икнул. Поставил авоську с продуктами на стол и спросил:

— Это с чего вы взяли?

— Да по глазам вижу. Что же… Тебе требуется разрядка, Борис. Как раз после неё мы и начнем заниматься серьезным делом. Чтобы тебя не отвлекали посторонние мысли. Только об одном прошу… Не езди по ушам Алиске, она хорошая баба. Не обманывай, что замуж возьмёшь и всё будет в шоколаде. Всей правды не говори, но и обманывать не смей. Просто приехал на стажировку к старому Корневу и вскоре уедешь. Срастется, так срастется, а нет — не стоит жить с чувством вины. Оно нам помешать может.

— Чему помешать может? — нахмурился я.

Я не сразу понял, что именно он имел в виду, говоря о моих глазах. Понял уже на следующий день, как и обещал Корнев.

— А вот завтра и увидишь. Сейчас давай, хоть подушись немного. И чепуху под носом сбрей, а то сопли замерзнут…

Я только хмыкнул и быстро приступил к прихорашиванию. На всё про всё ушло десять минут. Ещё десять на обратный путь, поэтому я как раз успел к закрытию.

Когда я вошел, то Алиса приветливо улыбнулась:

— Во как ты быстро обернулся. Спасибо, что согласился проводить.

— Да ладно, отчего не помочь девушке, — улыбнулся я в ответ. — Да и проветриться лишний раз не мешает. А то всё стажируюсь и стажируюсь у Корнева. Уже весь прокиснуть успел.

— Да? Тогда подожди немного. Я сейчас закрою магазин и выйду с черного хода, — ответила Алиса.

— А ты одна закрываешь? А как же грузчики или какие другие помощники?

— Да Сережка пораньше отпросился. Он вроде всё расставил, вот на гулянку и убежал. А мне что? Мне не впервой самой магазин закрывать.

Эх, какое же доверчивое время… И двери домов не закрывались на засовы, и магазины закрывала одна-единственная женщина. Люди добрее были, что ли… И как это время потом изменили девяностые, когда люди озлобились и снова вспомнили про засовы и охрану.

Мы с Алисой неторопливо пошли по главной улице. Нужно было что-то говорить, чтобы не выглядеть дурнем, но вот что? Как-то не решался я скатываться на болтовню о чем-то легкомысленном. Всё-таки Алиса ждала от меня большего, чем просто езда по ушам.

— Вечер сегодня хороший, — сказал я, поднимая глаза на небо. — Вон и звезды видно. Правда, не вспомню, какие из них как называются…

— Если звезды видно, то завтра морозец может ударить, — ответила Алиса. — У нас всегда ясное ночное небо к морозу…

Она поскользнулась и взмахнула руками. Я тут же удержал её от падения.

— Ох ты, чуть не растянулась… Вот же неуклюжая…

— А ты держись за локоть, так надежнее.

— Ой, да ну, увидят же, — отмахнулась было Алиса, но за руку всё-таки взяла.

— Да не увидит никто. Сейчас все возле телевизоров. Кому захочется на улицу нос показывать?

Так, болтая ни о чем, мы прошли около километра. Остановились возле крепкого дома.

— Вот мы и пришли, — сказала Алиса и замолчала.

Понятно, что дальше будет неловкость и смущение. Всё-таки она считала себя чуть ли не в два раза старше меня. Не буду же я говорить, что на самом-то деле сидящий внутри мальчишеского тела майор Ерин чуть ли не в два раза старше её.

— Хороший дом, — сказал я. — Добротный.

— Он такой не только снаружи, но ещё и изнутри, — ответила Алиса, чуть помолчала, а потом произнесла. — Может, зайдешь? Могу чаем напоить…

— Да как-то неудобно. Я же твоей дочке и шоколадку не купил. Как-то без подарка… — замялся было я.

— Оленька у бабушки, — опустила глаза Алиса. — Мама попросила оставить её на денек.

Удача? Совпадение?

Или позвонила пока меня не было, чтобы не смущать?

В любом случае, это сыграло мне на руку:

— Да? Тогда в следующий раз передам шоколадку. В следующий раз и познакомимся. А сейчас… Можно и чай.

Мы прошли в дом. Изба и в самом деле была крепкой как снаружи, так и изнутри. Отсутствие мужской руки никак не сказывалось на внутреннем убранстве. Всё было приколочено и прикручено. Похоже, что Алиса и в самом деле научилась со всем справляться без мужчины.

Ну, или почти со всем.

Она поставила чайник на плиту, а сама упорхнула привести себя в порядок. Вышла к столу уже в другом платье и с небольшим количеством косметики на лице. К этому времени как раз чайник бодро засвистел, приглашая к душевному разговору. Пряники и печенье украсили стол. Конфеты «Подольчанка» смешались с «Мишкой на севере», с горкой насыпанные в хрустальную салатницу.

Дальше был чай и неловкая беседа. Такие же неловкие касания над столом и вот как-то само собой получилось, что когда я вызвался убирать посуду, мы оказались рядом.

Тут уже я не стал ломать ваньку, а полуобнял Алису за талию и заглянул ей в глаза. Она вроде бы сначала уперлась ладошками мне в грудь, но потом… Когда я привлек её чуть ближе и наше дыхание слилось в одно общее…

Алиса обняла меня за шею. Я поцеловал чуть обветренные губы, и она мне ответила. Дальше мы каким-то образом переместились в горницу. Я жадно исследовал тело девушки, спутницы в мир тайных страстей и горячих фантазий.

— Боря, не останавливайся, — шептала Алиса, наблюдая за мной из-за полуопущенных век.

Луна стыдливо заглядывала в небольшое окно. Её тусклого света хватало, чтобы увидеть постепенно обнажающееся тело. Я расстегнул молнию платья на спине и медленно потянул ткань вниз, покрывая поцелуями каждый сантиметр нежной кожи. От Алисы пахло лилиями. Запах духов смешивался с легким оттенком пота, и я могу с твердой уверенностью сказать, что если есть на свете феромоны, то они пахнут именно так.

Платье сползло до области декольте и зацепилось за рюшечки светлого бюстгальтера. Я провел рукой по шелковистой коже спины. С удовлетворением почувствовал кончиками пальцев, как по телу девушки пробежала страстная волна, и аккуратно расстегнул бюстгалтер. Горячее дыхание Алисы опалило волосы на макушке, я губами и кончиком языка прошелся по ложбинке между грудей.

Её пальцы забрались в мои волосы и поглаживали их, пока я путешествовал языком и губами по откликающемуся на ласку телу. В какой-то момент Алиса со стоном запрокинула голову назад, спина судорожно выгнулась, и блеснувшая заколка сорвалась с прически. Целый водопад волос обрушился на плечи, спину. Я ощутил, как по тыльным сторонам ладони скользнули мягкие и гладкие пряди. Девушка прерывисто дышала, и сквозь дыхание прорывались тихие стоны, когда к моим губам и языку присоединились руки.

Платье соскользнуло до бедер и сделало девушку похожей на статую Венеры Милосской.

— Как ты красива, — прошептал я восхищенно.

Теплые руки скользнули по воротнику рубашки, и пуговицы одна за другой сдавали свои позиции, когда Алиса приблизила лицо к моей груди. Жаркое дыхание прошлось по коже и от этого невольно побежали мурашки. Гусиная кожа тут же пропала, когда Алиса начала целовать и покусывать острыми зубками. Её рука скользнула на мой пах, и сероватые глаза расширились, когда она ощутила напрягшийся предмет.

В паху готова взорваться атомная бомба — так сильно туда рванула кровь. Я наблюдал, как девушка распахнула полы рубашки, ловким движением отщелкнула пряжку ремня. Вжикнул бегунок на молнии и…

Сколько прошло времени? Час, ночь, век? Я не знаю, я растворился в сладострастном мучении, раз за разом вступая в борьбу за удовольствие.

В сказках говорится «долго ли, коротко ли», но у нас не сказка и прошла целая вечность, пока я не упал рядом с бурно дышащей девушкой.

— Боже мой, пять раз! Ты просто зверь какой-то, — прошептала Алиса, когда справилась с буйным дыханием.

Я почувствовал небольшую гордость за себя. Ласковые пальчики игриво перебирали волосяную поросль на площадке живота. Капельки пота поблескивали на потной коже, легкий поток воздуха из-под двери охлаждал разгоряченные тела.

— Сам не знаю, что случилось — устал, наверное, — вспомнил я шутку из какой-то комедии. — Вот сейчас отдохну и снова приступлю.

— Не-е-ет, зверрррюга, — мурлыкнула девушка, соблазнительно потягиваясь так, что коричнево-розовый сосок левой груди оказался около моего лица. — Хорошо-то как, легко…

Я не мог отказать себе в удовольствии и слегка прикусил выпирающую земляничку. Легкая судорога заставила выгнуться упругое тело, и девушка крепче прижалась ко мне. Внизу живота снова ноет, и я почти вижу, как горячая кровь кинулась вниз. Алиса бедром почувствовала неладное, кинула взгляд вниз и отодвинулась от меня подальше.

— Ну и в самом деле зверюга. Давай хотя бы немного поспим, а то я завтра на работе просто стоять не смогу.

— Так возьми выходной?

— Не могу, — вздохнула она. — Сменщица заболела. А так… Я бы с радостью… Но нет, давай всё-таки немного поспим…

— Ну что же, отбой так отбой, — хмыкнул я. — Но учти, я рано встаю.

— Да? Ты ещё и утром хочешь меня разбудить? — Алиса поцеловала меня.

— А вот увидишь… — ответил я на поцелуй.

И ведь не обманул. Утром всё-таки разбудил её, сонную, мягкую. Разбудил не очень обычным способом, но Алиса и не противилась.

Глава 10

Первой фразой, которой меня встретил Пателеймон Борисович была:

— Вот только не надо так счастливо щериться. И так всё ясно с тобой.

— Да я и не щерюсь, — хмыкнул я в ответ.

— Ну да, а то я не вижу. Ладно, садись завтракать и начнем наше дальнейшее обучение.

— Спасибо, но я уже позавтракал. Так что могу снова садиться за документы.

— Садиться за документы, — проворчал Корнев. — Ответь мне вот на что — ты хоть помнишь о чем были эти самые документы?

Я недоуменно посмотрел на него. Что за вопросы? Конечно же я не помнил самые первые, но вот последние… Впрочем, и последние слились воедино, в один большой клубок цифр, дат, названий, имен и фамилий. Сказать что-либо конкретное я вряд ли мог. Это как читатель, который читает десять книг одновременно, может вспомнить, что Саурон не зря надавал щелбанов Буратино, когда Маугли украл у него кораллы.

— Понятно, не помнишь, — кивнул Корнев, отпивая чай. — Тогда начну издалека. Как раз под завтрак всё успеется. В общем и целом наша группа «Гарпун» имеет под собой вполне реальные корни. После установления советской власти правительство озаботилось проблемой шифровки оперативных сообщений. Постановлением Совнаркома был создан специальный криптографический отдел при ВЧК под руководством Глеба Бокия.

После этих слов Пантелеймон Борисович ещё раз отхлебнул из кружки и отправил в рот половинку бутерброда. Он всегда нарезал батон, а потом дробил отрезанные куски на три части. Говорил, что осталась привычка искать отравленные иглы. Я не совсем понимал его, но переспрашивать не хотелось. Резал и резал. Сверху небольших обрубков клал кусочки масла, а потом колбасу. Чай, овсяная каша и бутерброды — вот и весь завтрак, который позволял себе Корнев.

Я ждал, пока он прожует. Чтобы чем-то занять свои руки, тоже налил душистого травяного настоя.

— На деле же криптографический отдел стал заниматься вопросами самого широкого профиля, включая различные паранормальные феномены — например, телепатию, гипноз, психоэнергетическое воздействие. Ведь все это можно было использовать в государственных целях. Так в недрах отдела возникла секретная лаборатория нейроэнергетики.

— Это что-то с мозгом связано? — спросил я, когда Корнев снова отхлебнул чай.

— Совершенно верно, — кивнул он в ответ. — Не самую последнюю роль в работе лаборатории играл ученый и знаток оккультизма Александр Барченко. Ему поручили даже возглавить несколько экспедиций (на Кольский полуостров, на Тибет) с целью получения оккультных знаний и исследования возможностей их практического применения.

Конечно же я слышал про Шамбалу и другие тибетские премудрости, которыми заманивали легковерных туристов. Во времена желтых газет подобные вещи очень сильно занимали умы людей и газетные полосы.

— Но впоследствии власти, видимо, решили, что руководители «оккультного» отдела слишком много знают и могут быть опасны. Барченко и Бокия арестовали в мае тридцать седьмого года, обвинив в… создании масонской организации. При аресте у Барченко были изъяты все его научные рукописи, включая его основную работу «Введение в методику экспериментальных воздействий энергополя». Двадцать пятого апреля тридцать восьмого года исследователя расстреляли, как и его шефа Глеба Бокия. Что же касается спецотдела, то вскоре он был ликвидирован.

— Спецотдел ликвидировали? — спросил я.

— Ликвидировали, — опустил веки Пантелеймон Борисович. — Однако, параллельно этому отделу существовал ещё один спецотдел. Мало кто знает, что при службе госбезопасности действовала секретная токсикологическая лаборатория. В ней разрабатывались и испытывались отравляющие и психотропные вещества, в том числе для специальных операций. Лаборатория была создана в тридцать пятом году по указанию наркома Ягоды при спецгруппе особого назначения, находившейся в подчинении у НКВД. Она входила в состав Отдела оперативной техники, где, в свою очередь, имелись токсикологическое и бактериологическое отделения, возглавляемые соответственно Майрановским и Муромцевым. Впоследствии отдел пережил несколько реорганизаций, но суть его деятельности оставалась прежней. Научная лаборатория при отделе значилась в официальных документах как «Лаборатория Икс».

— Они занимались биологическим оружием?

— Не только… Опыты, как заявил позднее Майрановский, который в 50-е годы попал под следствие по делу Берии, проводились на живых людях — заключенных, приговоренных к высшей мере наказания. Также группу Майрановского привлекали для ликвидации неугодных правительству лиц. Разрабатывалась в лаборатории и так называемая «сыворотка правды», с помощью которой у людей выуживали необходимую информацию. Препараты подмешивали в пищу и питье, делали подопытным инъекции, смачивали раствором кожу, а иногда стреляли в жертв отравленными пулями… Отдел был расформирован осенью пятидесятого года, на его базе были созданы другие структуры, имеющие отношение к разведдеятельности.

— Одной из этих структур как раз и является «Гарпун»? — спросил я.

— Совершенно верно. И кроме разведки и добывания сведений, а также устранения нежелательных элементов, мы занимаемся и гипнозом. Ведь если нам противостоят подобные личности, то нужно быть во всеоружии. Тот же Живов или твой Орлов…

— Он вовсе не мой, — покачал я головой.

— Хорошо, не твой, — со вздохом произнес Корнев. — Кстати, а как ты сам думаешь — ты подвержен гипнозу?

Подвержен ли я гипнозу? Вроде бы никогда с таким не сталкивался. Если брать время, когда Кашпировский водил руками перед камерами, а Алан Чумак заряжал воду доверчивых граждан через экран телевизора, то на меня эти клоуны не производили ни малейшего впечатления.

— Вроде бы не был замечен.

— Не был, — хмыкнул Пантелеймон Борисович. — А между тем, как только капитан Драчук покинул свой кабинет, так тут же Вягилев и Зинчуков тебя взяли в оборот. И пусть ты показал хорошую реакцию, но всё равно гипноз оказался сильнее тебя. Они узнали про тебя всё, что надо и…

Я в это время почувствовал легкое головокружение. Неужели меня пробили? Неужели узнали, кто я на самом деле? Узнали, что я майор Ерин и что мне на самом деле скоро должно было исполниться пятьдесят лет, а сейчас нахожусь в теле восемнадцатилетнего пацана?

— Узнали про тебя всё, Семён Валерьевич Епифанов, — послышался мягкий убаюкиващий голос Корнева. — Как ты родился, как рос, чем болел и о чем мечтал. Ты выдал всю информацию о себе. Вкупе с твоим стремлением к справедливости и умением лихо драться, тебя решено завербовать в «Гарпун». Ты будешь верным воином своей отчизне. А сейчас… Ты доволен жизнью, сыт и удовлетворен сексуально. Сейчас то, что добавлено в чай и мой голос довершат начатое. Твои веки тяжелеют… Ты хочешь спать… Сейчас ты устал и засыпаешь…

Под воздействием голоса я и в самом деле почувствовал усталость. Конечно, было радостно немного оттого, что они спрашивали как раз Семёна Епифанова, а не того Семёна, который был внутри. Но почему-то эта радость была вовсе не такой, от которой хотелось прыгать и плясать. Наоборот, жутко захотелось спать. Недавнее легкое головокружение переросло в тяжелое. Голова неожиданно стала тяжелой, а стол подпрыгнул вверх…

— Проснись!

От резкого хлопка я чуть не подскочил на месте. Я выпрямился и резко распахнул глаза. В голове была четкая ясность и такая чистота, как будто её вымыли изнутри с хлоркой. Тело было полно сил и энергии. Хотелось действовать. Хотелось делать хоть что-нибудь…

— Расскажи мне про «слепоту» Гитлера, — сказал Корнев.

Это было одним из первых документов, но я читал его так давно, что…

— Вечером тринадцатого октября одна тысяча девятьсот восемнадцатого года на фронте под бельгийским городом Вервике британская тридцатая дивизия атаковала позиции шестнадцатого Баварского полка. На головы немцев посыпались снаряды, начинённые горчичным газом (ипритом). Один из них в семь часов утра четырнадцатого октября разорвался поблизости от полевой кухни, на которой завтракал ефрейтор Адольф Гитлер с сослуживцами. От воздействия газа глаза Гитлера начали «гореть от боли», а через некоторое время он полностью перестал видеть. Поскольку внешних признаков поражения глаз и зрительного нерва не было, фронтовые врачи отправили Гитлера в психиатрическое отделение резервного лазарета в городе Пазевальк. Там вновь прибывшего больного осмотрел психиатр Эдмунд Форстер. По свидетельству врача Карла Морица Кронера, работавшего тогда в Пазевальке, Форстер поставил ефрейтору Гитлеру диагноз «истерическая слепота». Это означало, что физически пациент способен был видеть, однако его сознание отказывалось «принимать» визуальную информацию. Организм Гитлера бессознательно «симулировал» слепоту, лишь бы не возвращаться назад в окопы. Лечение, начатое доктором Форстером, довольно быстро вернуло Гитлеру зрение. Уже спустя месяц ефрейтор выздоровел. Однако из лазарета он выписался совершенно другим человеком…

Корнев кивнул и улыбнулся, потом спросил:

— А какой это по счету был документ в этот день?

— Двадцать шестой. В общей сложности я изучил в тот день семьдесят восемь документов.

— А ты ощущаешь, что разговариваешь сейчас со мной на немецком? На том самом языке, на котором и был составлен доклад?

Я почесал макушку. Невольно брошенный на настенные часы взгляд убедил меня, что куда-то пропало полтора часа. Их просто вычеркнули из жизни…

— Как я могу разговаривать по-немецки, если я даже в школе учил английский? — спросил я.

— Теперь ты имеешь небольшое представление о том, чем мы занимались в «Лаборатории Икс», — со смешком ответил Корнев.

В это время на улице раздался выстрел. На слух мне послышалось, что стреляли из винтовки Мосина, вот только звук был куда как громче.

Обрез?

— Выходи, сученыш! — послышался пьяный голос Гудрона. — Выходи, ля! Базар есть!

Лорд громко загавкал за воротами. Похоже, что псу не по нраву пришлась стрельба.

— О, ты уже друзьями успел обзавестись? — ухмыльнулся Корнев. — Ну что же, пойдем. Раз люди ждут, то не надо их заставлять нервничать…

Глава 11

Возле калитки Пантелеймон Борисович остановился и приложил палец к губам, после чего вполголоса произнес:

— Их четверо. У одного обрез, у другого дрын в руках. У остальных двух могут быть ножи… Мда, и с этим они против нас решили выйти? Говорить буду я, а как позову, так можешь подыграть. Но не раньше, чем я позову. Всё понял?

В ответ я кивнул.

Понятно.

— Тогда изобрази дурачка. Да не смотри ты так, для дела нужно, — быстро прошептал Корнев.

Я пожал плечами, потом подергал головой, чуть высунул язык и скосил глаза к переносице.

— Пойдет. Вид придурковатый, как обычно, но пойдет. Как только позову, так выйди на улицу. Будешь играть так, чтобы сам себе поверил. Подберись к ним на расстояние удара и жди команды. На счет «три» начинай действовать.

После этого Корнев повернулся к калитке и отозвался:

— Иду! Кто тама?

— Где этот мелкий сучонок? Борисыч! Говорят, что у тебя остановился мелкий. здюк! — послышался голос с улицы. — Отдай его нам, Борисыч. Мы поучим его мальца…

Пантелеймон Борисович подмигнул мне, после чего открыл калитку и прошел на улицу. Даже поднял руки, чтобы показать отсутствие оружия.

— Гришка, ты, что ли? Ты чего это с ружьем-то? Никак на охоту собрался? — неторопливо, с расстановкой спросил Корнев.

— На охоту, да, зайцев пострелять. Где твой постоялец-то? — послышался голос Гудрона.

— А ты никак его стрелять собрался? Так он же у меня слабый разумом, ты на дурачка охоту решил открыть? — участливо спросил Корнев.

— На какого дурачка? — теперь в голосе Гудрона послышались непонимающие нотки.

Я же понял, что Корнев завладевает их вниманием, усыпляет бдительность и переводит разговор в расслабляющую плоскость. Похоже, что сейчас как раз начался сеанс группового гипноза. Недаром в голосе звучат урчащие отголоски.

Лорд тихо стоял за калиткой, готовый в любой момент сорваться с места и атаковать пришельцев. Я был похож на пса. Чувствовал, как внутри словно натянули все жилы, и они готовы взорваться, чтобы придать телу ускорения.

— Так постоялец-то мой… Он же на голову с детства ушибленный. Привезли его на время, чтобы нашим целебным воздухом подышал, сил набрался. Вот, лечу его понемногу. А тебе он зачем понадобился-то? Или где дорогу перешёл? Так это он не со зла. Много ли мальчонке надо? Здоровьем его природа не обидела, а вот умишком обделила. Обидел он тебя, что ли?

Голос Корнева походил на морские волны. Эти волны играли вниманием слушателей, как отколовшейся от корабля щепкой.

Он точно убаюкивал их!

— Гудрон, так тебя придурок огорчил? — послышался чужой голос.

Этого мужчину я не слышал среди троицы. Похоже, взяли для усиления.

— Да чего ты мне по ушам ездишь, Борисыч? Нормальный он, — огрызнулся Гудрон. — Позови его сюда!

— Ну, как знаешь, — хмыкнул Корнев и позвал. — Боря! Боря, выйди погулять!

Пришла моя очередь выступать на сцене. Я снова чуть скосил глаза и начал подергивать головой, изображая болезнь Паркинсона.

Поклонов делать не стал, просто вышел наружу.

Четверо мужчин различной степени небритости. На лицах троих отметины от недавнего посещения магазина. Одежда на мужчинах подбиралась как на заказ, чтобы меньше пачкалась. Таким сделать пару вылазок и неделю можно не выходить на «работу». Правда, работа у них опасная, многие не доживают до пенсионного возраста.

Обрез полускрыт полой фуфайки. Зато виден дрын в руках третьего. Вот же шаолиньский монах — никак не успокоится. Сиплый держал руки в карманах. Вряд ли там у него были конфеты.

— Придуряется? — спросил сиплый.

— Может быть. Недавно он таким не был, — хмыкнул Гудрон.

— Или мы ночью не разглядели? — добавил третий.

— Ребята, так вы с ним уже сталкивались? Может он обидел вас каким словом? — спросил Корнев, как будто не замечая синяков на лицах троицы. — Так может я заплачу вам немного, и вы не будете на слабоумного обижаться? Грешно же…

Он достал из кармана потертый кошелек. Коричневый прямоугольник в его руках раскрылся, и на свет показались корешки денежных билетов. Мужчины явно не ожидали такой прямоты и удивленно переглянулись.

Их внимание было поймано и сосредоточено на возможности легкого обогащения. Месть отошла на второй план?

Корнев кинул на меня взгляд и кивнул. Значит, его работа требовала поддержки. Ну, раз я дурачок, тогда…

Тогда я подошел сзади и проныл:

— Деда, а как жеж мне на пинджак?

Постарался сделать голос наиболее похожим на голос умственно отсталого. Мужики с большой дороги напряглись, когда увидели мою фигуру за спиной Корнева, но, услышав голос, немного расслабились. Это было видно по опущенным плечам и тому, что взгляды раз за разом возвращались к кошельку. Меня уже перестали воспринимать как угрозу. Я для полноты создания образа пустил тоненькую струйку слюны.

Корнев чуть обернулся ко мне, увидел слегка отвисшие губы, бессмысленный взгляд и подмигиванием оценил игру.

— Ох, горе ты моё. Ты зачем так вылез? Где твой слюнявчик?

Мужики невольно переглянулись. Зрители всё ещё сомневались в нашей игре, но было видно, что заглотили наживку и теперь уже представляли, как делят содержимое кошелька Корнева. Что же, мне оставалось только подойти ближе.

— Да он и в самом деле дурачок. Гудрон, как же так? — спросил сиплый.

— Может, мы пьяные были, а он нас просто случайно ушатал? — спросил третий.

— Нет, не верю я! — помотал головой Гудрон. — Тут явно нам Борисыч ссыт в уши!

— Деда, а что мальчики хотят? Они хотят поигрррать? — снова выступил я в роли умственно-отсталого.

— Нет, мой хороший. Мальчики хотели просто поздороваться. Сейчас я дам им на мороженое, и мы пойдем дальше, хорошо? — Корнев отвернулся от бандитов, вытер носовым платком ниточку слюны, что спустилась до куртки, и подмигнул. — Ребята, вы уж не обращайте внимания на моего постояльца, телом Бог его не обидел, зато на уме отыгрался.

— Борисыч, ты мужик грамотный, половину лопатника отстегни и оставь нас на пару минут… Эй, стой на месте! — Гудрон направил обрез на меня.

Или я плохо играю, или мужики недостаточно расслаблены. Они заметили, как я чуть сместился к человеку с дрыном в руках. Нужно снова входить в образ. К тому же четвертый вытащил пистолет. Ой, как нехорошо получается-то…

— Палочка! Какая крррасивая, дай поигрррать, мальчик?

Мужчина с дрыном замешкался, он неуверенно оглянулся на остальных. Вроде как поверил, даже рука дернулась отдать. Потом он сделал шаг назад и завел жердь за спину, совсем как малыш в садике, когда хочет спрятать любимую игрушку. На широком лице сократился нерв, отчего кажется, что бандит мне подмигнул. Я расплылся в широкой улыбке и снова шагнул, до него осталось два метра.

— Эй, придурок, отвали от него! — прикрикнул Гудрон.

— Отойди, Боря! Я тебе потом такую же ходулину найду! — обратил на себя внимание Корнев, когда запустил руку в кошелек. — Так что, Гришка, хватит тебе на лекарство? Чтобы раны залечить?

Пантелеймон Борисович сделал шаг к Гудрону и начал отсчитывать купюры. Одна за другой бумажки ложились в раскрытую ладонь. Он выбирал себе удобную позицию, впереди Гудрон с обрезом, чуть в стороне второй, с сиплым голоском.

— Деда, а у мальчика есть крррасивая палочка, а он не хочет показать! — протянул я как можно жалостнее. — Жадина-говядина…

Пантелеймон Борисович сочувственно кивнул и поджал губы, да-да, мол, жадина-говядина. Его рука ходила взад-вперед, как часы-маятник у гипнотизера…

Точно! Он же их загипнотизировал! Вон как неотрывно следят за движением туда-сюда.

Я снова повернулся к человеку с жердью. Тот своим отступлением приблизился к мужчине с пистолетом. Это хорошо. Человек с пистолетом косит глазами на Корнева. Слышен шелест купюр. Эх, быть мне без «пинджака».

— Ну, дай посмотрррреть, не жадничай, — я шагнул к мужчине с палкой.

— Да дай ты ему, а то ведь не отстанет, — говорит подобревший Гудрно.

У него на руке лежит растущий пласт денежных купюр. Оттого и подобрел? На эти деньги семья из трех человек может прожить месяц, а тут за пять минут «с дороги подобрали». Человек с жердью неуверенно протянул своё пролетарское орудие. Четвертый опустил пистолет, готовый в любую минуту поднять его, но ему уже не суждено этого сделать.

— Как раз половина получается, — раздался голос Корнева. — Вот ещё раз, два, три! Спать!

На «три» я прыгаю вперед.

Задираю ладонью широкое основание жерди, и с такой же силой, как пресловутый бейсболист бьет по летящему мячу, хлещу по разъевшейся морде. Разбитый нос хрустит под деревянным снарядом. Капли крови мелкими шариками брызгают в разные стороны и попадают на ворот моей куртки.

Прежде, чем «жадина-говядина» начинает валиться назад, я шагаю к четвертому и с размаха пинаю по пистолету. Выстрел опаливает висок — он всё-таки успевает выстрелить, а потом пистолет отлетает вверх.

Ладонью в основание носа!

Лицо стрелка поднимается к небу. Возможно, он успел увидеть летящий вниз пистолет, белые кучевые облака, но это последнее, что он видит в этот день. Удар по адамову яблоку заставляет закатиться зелено-голубые глаза, и четвертый падает на землю почти одновременно с «жадиной-говядиной».

Когда же повернулся к Корневу, то он спокойно засовывал купюры обратно в кошелек. Двое мужчин, сиплый и Гудрон, стояли перед ним навытяжку. Они свесили головы, словно семь дней не спали, а сейчас дорвались до отдыха и уснули стоя. Раздался шлепок, и я обернулся, готовый к нападению. Но то упал на бездыханное тело водителя злополучный пистолет.

— Ещё и измазаться успел, экий же ты неряха, — беззлобно ткнул в плечо Корнев.

— А чего он мне палочку не показывал? Я же пррросил, — я изобразил на лице дурашливую усмешку. — Ну что, возьмут меня в Большой театр?

— Не, в Большой не возьмут. Если только в Малый… осветителем, — хмыкнул Пантелеймон Борисович и посмотрел в конец улицы. — А вот и наша доблестная милиция. Как всегда вовремя.

Из-за поворота как раз вынырнул желтый УАЗик с синей полосой на борту. Пантелеймон Борисович махнул им рукой, словно приглашая заглянуть на чай. Из-за забора через два дома от нашего выглянула голова старушки.

— Что с ними будет? — спросил я у Корнева, кивая на неудачливых нападающих.

— А что будет? Статья сто девяносто первая, пункт два. Посягательство на жизнь работника милиции или народного дружинника в связи с их служебной или общественной деятельностью по охране общественного порядка — наказывается лишением свободы на срок от пяти до пятнадцати лет, а при отягчающих обстоятельствах — смертной казнью. А я как-никак дружинник, — усмехнулся Корнев. — Вот и получается, что отправятся мужики туда, где их уже заждались. Да ты за них не переживай. Им тюрьма как дом родной. Вот пусть и отправляются домой… Если что, скажешь, что из пистолета стреляли в меня.

— Но это же…

— Это для дела, — отрезал Корнев. — Пока что можешь связать своих бойцов, чтобы они не убежали, как очнутся. Мои-то точно не убегут, пока не разрешу…

Глава 12

Четырех уголовников быстро определили на место будущего жительства. Вряд ли кто о них будет грустить. Я точно не буду. Возможно, быстрому определению помогли связи Пантелеймона Борисовича.

Месяц моего обучения подходил к концу. В загипнотизированном состоянии я провел не один час. За это время Пантелеймон Борисович внедрял в мою голову целые пласты информации о поведении потенциального противника, обычаях, традициях.

Также много занимались обучению внимания, памяти. Чтобы каждая увиденная деталь въедалась в «Чертоги разума» и при необходимости могла быть изъятой. Особенно Пантелеймону Борисовичу нравилось одно упражнение под названием «секретарский стол». Он вываливал на стол целую кучу скрепок, кнопок, карандашей, монет и прочей мелкой белиберды. После этого разравнивал в произвольном порядке и звал меня из соседней комнаты.

Сперва я запоминал расположение предметов в течение полуминуты, после чего всё это мешалось в одну кучу, и я должен был разложить всё так, как лежало. За неправильно положенную деталь следовало наказание — десять отжиманий.

Вроде бы немного, отжаться всего десять раз. Но когда ошибешься раз пять, а потом снова последует «секретарский стол» и ещё раз… и ещё… Порой доходило до того, что руки не слушались и я падал на пол. Однако, физические упражнения вкупе с умственными давали о себе знать и вскоре я мог без ошибки выполнить упражнение.

Как только пять раз выполнял упражнение на «отлично», так тут же добавлялось ещё семь предметов, а время сокращалось на пять секунд.

Подобная игра довела до того, что я мог за пять секунд выхватить расположение двухсот предметов на столе, а после их разложить в том же порядке.

Не скажу, что это было просто, но я всё-таки сделал это. После этого дождался одобрительного кивка от Пантелеймона Борисовича.

Высшей награды…

— Да, не плохо. Совсем неплохо. Но это только верхушка айсберга, дальше будет больше… Так что не расслабляйся, Борис!

— И не думал расслабляться. Всегда готов к новым свершениям, — ответил я.

— И убери с лица эту самодовольную ухмылку. Она порой бесит, — покачал головой Корнев.

В ответ я улыбнулся ещё шире. Дальше последовали иные упражнения. И в самом деле «секретарский стол» был всего лишь верхушкой айсберга. Упражнения на концентрацию, внимание и память выматывали порой сильнее физических занятий. Запоминание документов шло вкупе с «алхимией», как я её называл. «Алхимия» состояла из обучения растениям, приготовлению природных ядов и прочего того, что могло пригодиться в моём будущем.

Заодно Корнев обучал меня физическим упражнениям — двигаться, ходить, бегать. Особенно мне запомнилось одно упражнение.

Корнев научил, как вызывать замедление пульса, как растягивать дыхание, как ускорять сердцебиение… И вот в один из таких вечеров он кивнул мне на дверь:

— Пойдем. Посмотрим, насколько ты ловок.

Он оделся для выхода на улицу, потушил свет. В окно заинтересованно заглядывала полная луна. Благодаря упражнениям глаза так быстро привыкли к темноте комнаты, что в лунном свете окружающее пространство выглядело так же, как и при ярком солнечном свете.

Ночь встретила морозным потрескиванием, искорками блестевшего снега и холодным сухим ветром. Несколько вдохов, разогревающих тело, и мороз перестал ощущаться.

Корнев жестом показал следовать за ним. Легко перемахнул три метра до забора, и по поперечине в сторону леса. Пробежал словно по твердой земле за уезжающим автобусом, так же уверенно и прямо. Я попробовал повторить его прыжок, но немного не долетел до забора и провалился по колено в наметенный сугроб. Пока забрался на поперечину — Корнева и след простыл.

Аккуратно переставляя ноги по высеребренной морозом балке, я дошел до края забора. Корнева нигде не видно. Как волоски на ноге великана, под забором торчали голые прутья малинника. Несколько сморщенных ягодок стойко противостояли ветрам и морозам, они висели бордовыми сережками на черных прутьях. По жесткой корке наста тихо струилась поземка, наросшие сугробы похожи на буруны с картин Айвазовского. Не хватало смелого кораблика, летящего между ними и мечущихся чаек.

Поэтические изыски прервало появление Пантелеймона Борисовича. Отстранившись от ствола высокой березы, он поманила за собой. Я тоже постарался не оставлять следов, но ноги проваливались сквозь твердую корку. Два раза тело погрузилось по пояс в сыпучую массу, пока я дошел до «сэнсэя».

— Эх, Борис, оглянись назад — прошел, будто ребенок специально долбил наст! Поступь должна быть легкой и невесомой, для этого центр тяжести переносится ближе к солнечному сплетению, — Корнев прошел по заснеженной площадке.

Как пушинка пролетел над белыми барханами, сколько ни смотрел — ни следа прохождения по природной простыне не обнаружил.

— Пантелеймон Борисович, круто! Научишь, как это делать?

— Конечно, научу, но тут надо мозгами поработать, а не только телом. Представь себя перышком, что невесомо струится в потоке воздуха. Пухом от неоперившегося цыпленка в пыльном завороте ветерка. Самым легким дуновением на лобик ребенка. Вот с такими мыслями и смещенным центром тяжести попробуй пройтись, — Корнев кивнул на свой танцпол.

Я выдохнул, закрыл глаза, мысленно поднял центр тяжести до уровня лба, представил свое тело в невесомости, и попробовал протянуть тело за скользящими ногами.

Перышко! Пушинка! Ветерок!

Хрясь!

Увы, не получилось — тело провалилось по пояс, да ещё и ртом зачерпнул порядочную пригоршню снега. Пока вылез, да отплевался, Корнев вальсировал по снежному покрову, подобно королю на балу, даже мурлыкал под нос что-то вроде «Вальса цветов» Чайковского. Я замер, глядя на него.

— Видишь, Борис, как это легко? Повторяй за мной, раз шажочек, два шажочек. Как в детстве, — Пантелеймон Борисович с ухмылкой цапнул за руку.

— А если я упаду, замерзну и помру молодым? — первый же шаг оказался провальным.

Рыхлый снег встретил радостным скрипом, под колено ударила жесткая корка. В лесу прокаркал невидимый ворон. Словно рассмеялся над недотепой…

— Не упадешь, ведь я тебя поддерживаю, а если навернешься, то поднимешься. Русские всегда поднимаются, — Корнев крепко сжал руку. — Сосредоточься, тебе никто не мешает.

Я сосредоточился на том, что рука Пантелеймона Борисовича забирает весь вес, и мое тело становится невесомым. Сделал шаг. Наст не проломился. Сделал другой, третий. Старался дышать через раз, чтобы неосторожным дыханием не прожечь тонкую снежную ткань.

— А ты боялся, оглянись назад! — Корнев отпустил руку и отошел на пару метров в сторону.

Оставшись без опоры, я несмело покачался на месте, наст угрожающе просел под ногами. Представил руку Корнева, забирающую вес, и проседание остановилось. Стараясь не делать резких движений, развернулся на месте. На белом снегу отпечатались неглубокие следы. Мои.

— Закрепи этот успех, в дальнейшем ты должен бегать по любой поверхности быстро и абсолютно бесшумно. Тренируйся, а я пойду прилягу, что-то тяжеловато на груди, — улыбнувшись напоследок, Корнев отправился в сторону дома.

Ни один прут малинника не шелохнулся, когда Корнев проплыл над ними и приземлился на забор. Я же аккуратно ступал, не давал мыслям отвлекаться на посторонние предметы. Обернулся на шум падения. Корнев, не пройдя половины, сорвался с забора и почти полностью зарылся в холодный пух. Глухо тявкнул во сне дремавший в будке Лорд.

— Пантелеймон Борисович, а ещё меня учил легкой походке. Ай-яй-яй, — шепотом проговорил я так, чтобы донеслось до лежащего тела.

Но из образовавшейся ямки не донеслось никакого ответа. Корнев не шевелился.

Я тут же провалился в хрустящий снег и, как не разбирающий дороги лось, рванул к упавшему мужчине. Заголосил пробудившийся пес, ещё несколько собак отозвалось по поселку. Быстро пролетев по скользкой балясине, я спрыгнул возле тела, не подающего признаки жизни. Поднял на руки. Какой же легкий у Корнева вес, высохшее тело словно пушинка.

— Пантелеймон Борисыч, очнись! Пантелеймон Борисович! — я смахнул снег с морщинистого лица и осторожно похлопал по щекам.

Лорд басовито гавкал, словно чувствовал беду, но под взглядом тут же стих и понуро поплелся в свою конуру, недовольно урча на ходу.

Утопая почти по пояс в наметённых сугробах, я рванул к дому, неся потерявшего сознание Корнева. Кое-как открыл заиндевевшую дверь, и пары холода заклубились в протопленном помещении.

Не раздеваясь, донес до узкой кровати бессильно повисшее тело. На лоскутном голубоватом одеяле медленно таял смахнутый снежок. Черты мужского лица слегка заострились, но пульс прощупывался через холодную кожу. Пошлепал по щекам, и голова безвольно мотнулась, как у мертвого.

Я заметался по тёмной комнате, в комоде не нашлось никаких лекарств, лишь аккуратно сложенное белье. Ни нашатыря, ни вьетнамской «Звездочки», нет даже обыкновенного аммиака, сколько не сновал по комнате. Необходимо бежать за врачом, даже раскрывая себя, выходя из партизанства — жизнь Корнева важнее.

Рванулся на выход.

В дверях комнаты по голове шлепнула подушка. Под ноги предательски нырнул невысокий порожек, и я вылетел в прихожую. Когда же отодвинул легкую занавеску, то меня встретила довольная улыбка жестокого «сэнсэя». Он лежал на боку, под щекой удобно примостилась правая рука.

Лежал и щерился!

— Сразу видно, что не читал книгу по растениям. Иначе плюнул бы вон на тот кустик, в углу прихожей, да и растер под носом, а ты заметался, запаниковал. Эх, Бориска, всегда сохраняй голову холодной, иначе таких дел можно наворотить сгоряча, — Корнев спустил с кровати ноги. — Что у тебя с Алисой?

— Редкие свидания. В основном по вечерам, — буркнул я в ответ.

— Прощаться тебе надо с ней. Скоро отправляешься обратно. Постарайся сделать это помягче, чтобы не обидеть девчонку. Я знаю, ты сможешь. Есть у тебя врожденное что-то, как будто отец владел природным гипнозом, а уж тебе от него передалось.

Я невольно вспомнил эпизод в парке, когда отец гневной отповедью вправил опустившемуся майору мозги на место. У меня тогда даже мурашки по коже пробежали. Может и есть что-то в моем отце, что заставляло людей ему повиноваться.

— Попрощаюсь, — кивнул я. — В последний раз луну вместе встретим и попрощаюсь.

Корнев только хмыкнул в ответ, мол, эх, молодежь…

Алиса тем вечером словно почуяла что-то. Она грустно улыбалась, но не плакала, когда я сказал, что скоро уезжаю. Она ответила, что всё понимает и благодарна за то, что я был с ней всё это время. Сказала, что если захочу вернуться, то может помочь с трудоустройством на шахту. Я проглотил вставший в горле ком и подмигнул в ответ. Больше мы в эту ночь не разговаривали. Были заняты более интересным делом…

Глава 13

Прощание с Корневым прошло просто, безо всяких игрищ, представлений или очередных проверок. Однажды утром Пантелеймон Борисович выглянул в окно и сказал:

— Борис, за тобой приехали. На сборы пять минут. После Айдар начнет нервничать.

Так как я уже сидел практически на чемоданах, да и собраться мне было — только подпоясаться, я уложился в три минуты. Мельком взглянул на улицу, там стоял «ЗИЛ-130» с высокими бортами. Хоть не на собаках отсюда выбираться, и то ладно. На то, чтобы одеться, ушла ещё минута.

Я выпрямился перед Пантелеймоном Борисовичем. Осмотрелся — ничего не забыл? Нет, вроде всё на месте. Дорожная сумка с вещами, ещё одна с документами. Вроде бы всё…

— Ну что, Пантелеймон Борисович, будем прощаться? — прервал я неловкое молчание и протянул руку.

— Да, Борис, счастливо, — пожал он руку в ответ.

— Спасибо вам за всё, за науку, за прием, за то время, что…

— Да хорош, — хмыкнул Корнев. — Чай не под телевизионными камерами прощаемся. Не нужно пафоса и прочей требухи. Прощай, Борис. Может когда и свидимся…

Я кивнул, поднял руку к шапке и отчеканил:

— Служу Советскому Союзу!

— Служу трудовому народу! — последовал ответ.

Я подхватил сумки и вышел. Возле калитки остановился, мельком взглянул на окна — не шевельнется ли занавеска? Нет, окна всё также стеклянно смотрели наружу. Подошел и ткнулся лобастой башкой Лорд.

— Прощай, псина, береги хозяина! — потрепал я его по голове.

Лорд басовито гавкнул в ответ. Жесткая шерсть на затылке слиплась в сосульки — похоже, что где-то окунулся. Он посмотрел на меня грустными, понимающими глазами и лизнул в открытую ладонь. Шершавый язык прошелся по коже.

— Эй, пассажир, бензин-то не дармовой! — послышался недовольный окрик водителя. — Ты либо едешь, либо остаешься.

Мда, похоже, что Айдар начал нервничать…

Я подмигнул Лорду и направился к машине. Вещи уместились на полу. Я вздохнул и протянул руку, поздороваться:

— Здрасте, меня Борис зовут.

— Поехали, Борис. А то мне ещё обратно груженым идти, — пробурчал Айдар, сжав мою руку в тисках.

Мужчина лет сорока на вид, прокуренный и промасленный настолько, что рядом с ним опасно было находиться с открытым огнем, вел машину аккуратно, без лишнего лихачества. Он сурово смотрел на дорогу, как будто пытался напугать своими хмурыми бровями заснеженную полосу. По краям дороги нас провожали белоснежные горы и укутанные белыми ватными проплешинами деревья.

Давным-давно в детстве с увлечением рвал вату, чтобы выложить под низ елочки и придать ей вид лесного дерева. А тут… Живая вата в окружении дикой природы.

Назад я не оборачивался. Может быть когда-нибудь и вернусь в этот поселок Акташ. Может быть…

Неразговорчивый Айдар за всю дорогу произнес не больше сотни слов. И то, когда расплачивался на заправках за бензин.

Из Горно-Алтайска я вылетел до Барнаула, а оттуда уже прямым рейсом до Москвы. Да-да, до той самой Москвы, откуда около двух месяцев назад я выехал. До той Москвы, где жил и учился мой отец, Михаил Ерин.

Кстати, по прилету я узнал, что Мишка сделал предложение одной симпатичной особе. Думаю, что вы, уважаемые читатели портала Автор Тудей, без труда догадаетесь — кому именно. Надо сказать, что она пока находилась в раздумьях, но… Я знал, что летом они сыграют свадьбу, а уже на следующий год у них появится крепкий и здоровый мальчишка.

Семеном назовут…

Но это будет в следующем году, а пока что меня на выходе с аэропорта встречал Зинчуков. Он стоял возле мраморной колонны и с виду как будто читал газету «Труд», но это только на первый взгляд. Его глаза внимательно обегали пассажиров и персонал аэропорта. Взгляд скользнул по мне и прошел дальше. Только тот, кто на него смотрел в упор, мог заметить легкое подмаргивание.

Я заметил.

Это означало, что всё в порядке и я могу двигаться в сторону выхода. Что-то мне это напомнило игру в «Орлова-Козлова». Если бы не подмигнул, то я сменил бы путь, отправился к кассам и купил ближайший билет до Ленинграда. А уже там по обстоятельствам…

Четкие инструкции по поиску нужных людей в Ленинграде мне выдал ещё Корнев, но, к счастью, это не пригодилось. Легкое подмигивание «дало добро».

Я вышел из здания аэропорта и направился к стоянке такси. Отсчитав пятую по счету машину, подошел к водителю:

— Добрый день! До Подольска возьмете?

— Отчего же не взять? Возьму, — ответил усатый водитель, чем-то похожий на Айдара, который вез меня в аэропорт Горно-Алтайска.

— Только у меня денег не очень. Вареньем возьмете? — продолжил я выговаривать положенный пароль.

— Студент, што ли? Эх, садись. Сам бегал с учебниками, так что знаю нашего брата, — ответил водитель.

— Простите, вы до Подольска? — раздался позади голос Зинчукова. — Можно с вами? Я бы тогда и разницу студенту оплатил.

— Да? Тогда вообще хорошо, — обрадовался водитель, показывая прокуренные зубы. — Садитесь, раз уж на то пошло…

Что же, встреча прошла хорошо. Тот самый знак, тот самый водитель, тот самый пароль. Не скажу, что в прилете молодого парня было что-то из ряда вон выходящее, но если развели такую конспирологию, то значит это кому-нибудь нужно.

Зинчуков сел впереди с водителем. Они болтали об устройстве машины, карбюраторе, ходовых свойствах. Я же на пассажирском сидении задремал. Укачало.

Ну да, весь день в дороге, да ещё и ночью пришлось ждать перелета — всё-таки организм успел утомиться. Вскоре мы подъехали к трехэтажному кирпичному дому по адресу, который называл Зинчуков. Он попрощался с нами и вышел. Мы же отправились на Красногвардейский бульвар. Около пятиэтажного дома под номером девять такси остановилось.

Ключ от пятнадцатой квартиры я получил ещё в такси, когда Зинчуков протянул руку, как бы здороваясь. Мой знакомый с рынка как-то рассказывал, что вместо рэкета к ним порой приходили полицейские. Брали немного, всего лишь на пару пачек сигарет. Да и подходили не часто. Однако, чтобы никто не заподозрил, купюру сворачивали трубочкой и прятали в ладонь. При приветствии руки пожимались и деньга незаметно переходила из руки в руку. Небольшая дань была получена и продавец получал негласное разрешение торговать и даже рассчитывать на кое-какую защиту.

Вот примерным способом мне перешел и ключ от квартиры номер пятнадцать.

В подъезде пахло землей и кошками. Знакомый запах, присущий советским домам. На четвертый этаж я забрался никого не встретив. Ключ подошел идеально, без лязганья открыв дверь. Петли точно также бесшумно отворили дверь и я оказался внутри.

Простенькая спартанская обстановка. Столы, стулья, диван, ковер на стене. Однокомнатная квартира настороженно встретила меня запахом пыли. Я заглянул на кухню. То же самое «безызлишество». Стол, табуреты, холодильник и плита. В холодильнике было шаром покати, а мой живот урчал уже не меньше получаса.

Так как деньги на дорогу мне были выделены с барского плеча Корнева, то я сходил в магазин неподалеку и купил джентельменский набор холостяка — пельмени, сыр, колбаса, хлеб, молоко. Ещё взял чай на всякий случай. Мне пока не сказали, сколько придется зависать в этой квартире, так что хоть чаем с бутербродами я буду обеспечен.

Зинчуков появился как раз в тот момент, когда я снимал шкворчащую и брызгающуюся маслом сковороду с плиты.

— Во, чую дух родной яичницы! Спасибо, не откажусь, — заявил он, появляясь на пороге кухни.

— Знал, что не откажетесь, поэтому приготовил побольше, — кивнул я в ответ. — Скоро чайник закипит.

— Совсем будет хорошо! Ладно, давай попробуем.

Я разложил яичницу по тарелкам. Вскоре закипел и чайник. Пока доедали ужин, чайная заварка дала достаточно цвета кипятку в заварочном чайнике, а травки Корнева добавили аромат. Бутербродами с чаем закончили ужин.

— Ну что же, Боря-Сеня, денек тебе на отдых. Пока отдыхаешь — изучишь предмет своей охоты… — проговорил Зинчуков.

— Охоты? — непонимающе я уставился на него.

— Да-да, охоты. Ты же помнишь нашу цель?

— Конечно помню, но неужели за ней нужно будет охотиться?

— Не совсем за ней. Скорее, за потомством нашей цели. Ты парень молодой, местами даже симпатичный и обходительный. Вот и должен влюбить в себя дочь Гитлера.

Я искренне успел порадоваться, что проглотил бутерброд вместе с чаем. Иначе подавился бы и забрызгал весёлую клеёнку на стенах кухни.

Глава 14

— Что вы имеете в виду? — спросил я. — То есть, как влюбить в себя дочь Гитлера? Я же так понял, что вы уже выяснили, где находится сам Адольф? Так зачем все эти пляски вокруг девушки? Или женщины? Сколько ей сейчас?

— Много вопросов, Борис, — ответил Артем Григорьевич. — Это хорошо для следователя, а для воина организации «Гарпун» не очень. Мог бы и сам догадаться, что не просто так тебя отпустили к Алисе…

Я вздохнул. И тут, оказывается, была проверка. А с этими утырками? С ними тоже проверяли? Не струшу ли я? Не обоссусь ли под стволом обреза?

— Ну, не дуйся, Борис. Мы не настолько циничные, чтобы уговаривать девушку проверять тебя. Нет, у вас всё произошло по обоюдному согласию. Единственно, что проверили тогда твою харизму и то, какое впечатление ты производишь на женщин. Что же, должен признать, что результаты этой проверки были весьма удовлетворительными. И ещё чай хорошо завариваешь. Цены тебе не будет, когда женишься, — хлопнул меня по плечу Зинчуков.

— Это снова из разряда вашего гипноза? А хлопок нужен для того, чтобы укрепить сказанное и принять так, как будто это мои мысли?

— И это тебе Корнев рассказал? Впрочем, это не такая уж большая тайна.

— А какая большая тайна? Что меня используют втемную, а вопросы задавать нельзя потому… — я спародировал голос Артема Григорьевича. — Потому что это не очень хорошо для воина организации «Гарпун».

Зинчуков хмыкнул. Он посмотрел на меня внимательно, я же сощурился в ответ. После этого взгляда Артем Григорьевич взял оставшиеся бутерброды и положил перед собой. Рядом поставил тарелку, кружку. Чуть поодаль оказалась коробка с чаем и сахарница. Что-то мне это напомнило, и я не смог удержаться от ехидного комментария:

— Была бы картошка — ну прямо вылитый Василий Иванович Чапаев из фильма!

— Поёрничай ещё, — буркнул тот в ответ. — Смотри. Я покажу наглядно, разжую, как младенцу. Раз и навсегда, чтобы потом ненужных вопросов не возникало.

Он взял вилку и положил её на тарелку. Нержавейка тихо звякнула о стекло.

— Вот эта вот вилка — это ты. Не криви рожу, а слушай внимательно! В умелых руках ты можешь разделить будущие задумки врагов на мелкие кусочки… — с этими словами Зинчуков взял вилку в руки, а потом её ребром превратил бутерброд в несколько мелких канапе. — Можешь ликвидировать незаметно врага, — канапешки одна за другой переместились на тарелку. — Можешь оказаться внутри вражеской группировки и выгрести множество секретов, — вилка выгребла из сахарницы небольшое количество сахара в кружку. — Также ты легко сумеешь внести нужную информацию во вражеский стан, — всемогущая вилка из коробки достала несколько щепоток чая, после чего они упали на дно кружки. — Если всё это обработать в нашем штабе… — в кружку полилась горячая вода, он размешал черенком вилки содержимое, после чего отправил пару получившихся канапе в рот. — … тогда умелые руки будут вести тебя ещё лучше и качественнее. А враги умрут от зависти, что у нас есть такая охрененная вилка… ой, то есть, у нас есть такой охрененный воин организации «Гарпун».

— И это что-то должно мне было показать? — поднял я бровь.

— Нет, просто мне захотелось ещё чая, — хохотнул Зинчуков, а потом скинул с себя напускную веселость и произнес. — Борь, ты не зря выбран. Ты молод, почти погодка дочери нашей цели. То, что обладаешь знаниями и умениями — это будет только на руку нам. Твоё обращение с женским полом показывает, что обучать тебя не нужно, только если немного настроить на правильную тематику. Всё-таки девушка в ГДР и девушка в СССР немного отличаются. Они косятся на ФРГ и отнюдь не хотят идти по пути социализма.

После этой речи он замолчал, жуя новый бутерброд.

Я вспоминал о том, что происходило в Германии на этот момент. А что, собственно, происходило?

Началось объединение ФРГ и ГДР. Пока что только небольшие зачатки, легкие поползновения для соединения, но они были. Незадолго до Нового года, двадцать первого декабря, был подписан Основополагающий договор между ГДР и ФРГ. Если брать полное название, то звучало оно так — Договор об основах отношений между Германской Демократической Республикой и Федеративной Республикой Германии.

До подписания договоров Эгон Бар передал письмо о немецком единстве, в котором говорилось о том, что договор «не противоречит политической цели Федеративной Республики Германии содействовать мирному положению в Европе, при котором немецкий народ в ходе свободного самоопределения вновь обретёт своё единство».

То есть был нанесен первый удар по Берлинской стене. Не сразу, но людям из социального лагеря дали возможность посмотреть сквозь щелочку на то, как они могли бы жить под пятой капитализма. Своего рода реклама новой жизни, к которой надо стремиться и ради которой стоило бы предать свою прошлую жизнь.

— И что же, мне переходить на сторону потенциального врага и брать за основу его повадки?

— Ну, можно и не переходить. Наоборот, надо показать, что и у нас можно жить достойно, — покачал головой Зинчуков. — Тем более, что эта девушка уже была в Москве, посещала выставки и музеи.

Теперь пришла моя очередь поднимать бровь:

— Она была в Москве?

— Да, по всей видимости, фашисты учли ошибки прошлых лет, учли то, что мало обращали внимания на русскую культуру и русское мышление. Кстати, эта девушка неплохо знает русский, даже 2 раза выигрывала советско-восточногерманские олимпиады по математике, побеждала в республиканских конкурсах по русскому языку. Впрочем, сейчас…

Зинчуков встал, вышел в коридор и принес оттуда отложенную папку. Он протянул её над столом. Я взял в руки. Не подписано. Просто две связанных между собой ленточки скрепляли документы, что лежали внутри.

— Узнавай, разбирайся, а я пока с последними бутербродами справлюсь, — заявил Зинчуков, хватая новый бутер.

Пока он жевал, я начал листать документы с черно-белыми фотографиями.

Досье было собрано на Ангелу Доротею Каснер. С явно свежей фотографии на меня смотрела коротко стриженная девчонка с правильными чертами лица. Не сказать, что красавица, скорее такую можно назвать обычной, миловидной.

Родилась в Гамбурге семнадцатого июля пятьдесят четвертого года в семье Хорста Каснера и Герлинды Каснер. Хорст Каснер, имевший польские корни и онемечивший свою фамилию Казмерчак за три года до прихода Гитлера к власти, изучал богословие в Гейдельбергском и Гамбургском университетах.

Мать Ангелы, Герлинда Йенч, родилась в Данциге (ныне Гданьск), до тридцать шестого года жила в Эльбинге.

Я взял ещё один документ. Там уже шли данные о более старшем поколении Ангелы Доротеи:

Дед Ангелы, Людвик Казмерчак (сын Анны Казмерчак и Людвика Войцеховского), полицейский из Познани, во время Первой мировой войны служил в германской армии, попал в плен во Франции, где вступил в польскую армию генерала Юзефа Халлера. Участвовал в польско-украинской и советско-польской войнах. В двадцать третьем году переехал в Берлин, где служил в полиции, с сорок третьего года в звании гаупт-вахмистра в охранной полиции берлинского района Панков.

Спустя несколько недель после рождения Ангелы Доротеи её семья переехала из Гамбурга в ГДР, где Хорст Каснер получил назначение в приходлютеранской церкви Берлина-Бранденбурга в городе Перлеберге. Через три года, в году, Каснеры переехали в город Темплин. Там отец Ангелы уже не служил пастором, но принимал участие в создании внутрицерковного образовательного центра, на протяжении длительного времени руководил колледжем для пасторов и занимал видное положение в лютеранской церкви Берлина-Бранденбурга. Его супруга работала учительницей латинского и английского языков. Кроме Ангелы, супруги имели ещё двоих детей: брат Ангелы Маркус и сестра — Ирена.

Хорст Каснер относился к представителям той части церкви, которая поддерживала правительство ГДР и политику Социальной единой партии Германии в отношении церкви. Каснеры пользовались определёнными привилегиями, им разрешались выезды на запад, однако Герлинде Каснер было отказано в работе по специальности в системе школьного образования, и бывшая учительница посвятила себя детям, поэтому Ангела Каснер не посещала ни детский сад, ни группу продлённого дня в школе.

В 1961 году пошла в первый класс средней политехнической школы в Темплине. В школьные годы, по воспоминаниям одноклассников и учителей, была неприметной, но при этом хорошо социально адаптированной девочкой. Примечательными были её выдающиеся успехи в учёбе, в особенности по математике.

Пока я читал документы и рассматривал черно-белые фотографии, меня не отпускала мысль, что я откуда-то знаю эту девушку. И что это знание шло из прошлого. Из моего прошлого.

Но вот кто она? Кто-то очень и очень знакомая…

— А откуда взята информация, что она является дочерью Гитлера? — спросил я.

— Про неё рассказал казненный Борман, — пожал плечами Зинчуков. — О секретном проекте «Тор», осуществлявшемся по приказу нацистской верхушки, стало известно спустя двадцать лет после Великой Отечественной. В нем осуществлялась заморозка сперматозоидов Гитлера и оплодотворение женщин-волонтерш. О нём нам поведали два информатора — оберштурмфюрер Эрих Рунге и бразильский доктор Алессандро Джовенезе, бывший офицер медицинской службы СС. Инициаторами проекта называли ближайшего помощника Гитлера, Рудольфа Гесса, и шефа СС Генриха Гиммлера. Гиммлер даже произнёс на тайном совещании следующую фразу: «Только те, в чьих жилах течёт священная кровь фюрера, вправе наследовать его верховную власть в Германии».

— И что? Эта девушка…

— Эта девушка одна, кто смогла родиться от замороженного семени монстра, — вздохнул Зинчуков.

Глава 15

— И вы предлагаете мне соблазнить её? — взглянул я на Зинчукова.

— Да, ты должен втереться в доверие, влюбить в себя, сделать так, чтобы она была от тебя без ума. Чтобы замуж захотела выйти. Даже против родни пошла ради такого красавца…

Артем Григорьевич доел последний кусок бутерброда. Я встал, убрал тарелки в посудомойку — потом вымою, когда гость уйдет. В это время за стеной послышался женский вскрик и мужской гневный голос. Толстые стены не давали возможности расслышать речь, но что там скандалили — было ясно.

Я ещё раз налил воды и поставил чайник на плиту. Помню, что и у нас в семье был похожий чайник: с белой эмалью, на боку две раскрывшиеся розы и куча бутонов. А ещё в ручку крышки была вставлена винная пробка, чтобы не обжигать пальцы, когда нужно снять крышку.

— Вижу, что у тебя ещё остались вопросы? — Зинчуков кивнул на чайник.

— Да, кем я отправлюсь в ГДР? Место дислокации? Условия? Пароли, явки, конспирологическая квартира?

— Своевременные вопросы… Отправишься в виде механика на аэродром Темплина. Там базируется 20-й гвардейский авиационный полк истребителей-бомбардировщиков. В основном СУ-7Б. Насчет знаний не переживай. Завтра придет человек из конструкторского бюро и за день вы пройдете основные узлы, места ремонтов, небольшие хитрости и отдельные поведенческие моменты. С твоей новой способностью всё запоминать, это не составит большого труда. Послезавтра придет Марина Ковалова, она научит накладывать грим, подстрижет как нужно. Недаром столько времени проработала на «Мосфильме»…

Пока он говорил, за стенкой что-то с грохотом упало и разбилось. Мы переглянулись.

— Мда, похоже, что недавно у кого-то была получка, — поморщился Зинчуков. — Не люблю пьяных людей — очень много они себе позволяют такого, о чем потом будут жалеть. А со временем и жалеть перестанут.

— Может, сходить? Узнать, что и как? Вдруг там помощь нужна?

— Борь, научись не лезть туда, куда тебя не просят, — покачал головой Артем Григорьевич. — Один мой знакомый так полез, заступился, а потом на него же заявление и написали. Вроде как он ворвался в квартиру к мирно отдыхающим людям, затеял драку и отправил кормильца семьи на больничный. Причем написала та, кого мой знакомый спасал…

— Но и так оставлять тоже нельзя, — мотнул я головой на стену, за которой снова послышался мужской голос.

— Нельзя, — кивнул Зинчуков. — Нужно вызвать милицию и ждать, пока они сделают свою работу. Тебе лишний раз лучше не светиться. Нигде. Понял?

— Да понял, как не понять.

— Вот и хорошо. Тогда я сейчас… — Зинчуков вышел в коридор, набрал номер телефона и сказал. — Добрый вечер. На Красногвардейском бульваре дом девять в квартире шестнадцать слышны женские крики. Похоже на пьяный дебош. Да, это сосед. Спасибо.

Мне понятно не стоит светиться, но остальные соседи что? Неужели не слышат? Или это уже не первый скандал такого масштаба, чтобы на него обращать внимание? Люди привыкли к тому, что дебошир-сосед поскандалит-поскандалит, да и уймется?

Вспомнилось юношество, как к нам иногда прибегали тетя Глаша и её дочка Нина. Сидели у нас, пока их «кормилец» не зальётся до соплей, чтобы вырубиться. Потом тихо возвращались и укладывались спать. Иногда ночевали у нас. Тетя Глаша тогда просила ещё отца не вмешиваться. Её муж, дядя Сережа, был спокойным человеком, но вот когда выпьет… Правда, пил редко, в запой не уходил, но вот под воздействием водки крышу срывало напрочь.

В один из таких «пьяных» дней нарвался на компанию молодежи и домой не смог доползти. Так и замерз в сугробе, куда его закинули молодчики. Невольных убийц тогда найти не смогли. Да особо и не искали — девяностые, тут бы самим прожить…

— Вот и всё. Тебе не нужно вмешиваться и таким образом не наживешь врага.

— Но…

— Тебе нужно быть незаметным, Боря, — с укоризной в голосе произнес Артем Григорьевич. — На тебе слишком большая ответственность, чтобы рисковать всем перед каждым пьяницей. Хоть ты и неплохо дерешься, но не всегда всё можно решить кулаками. Иногда надо думать и головой.

В это время за стенкой послышался ещё и детский плач. Потом мужской гневный голос и уже истеричный детский вскрик.

Я встал и направился к двери.

— Борис, я тебе только что о чем говорил? — нахмурился Зинчуков.

— Да я только соли попросить, — ответил я. — А то вы у меня всю яичницу слопали, а соли не осталось. Не ложиться же спать на голодный желудок.

Из кармана куртки вытащил кошелек. Он пригодится в будущем.

— Боря…

— Да я быстро, Артем Григорьевич, — улыбнулся я и вышел за дверь.

За деревянной дверью, по низу которой не раз прикладывались каблуками или носками ботинок, слышались звуки семейного скандала. Из-за другой двери выглядывала бабушка-божий одуванчик. Таких можно ещё увидеть рано утром в автобусе, когда они ни свет ни заря отправляются на другой край города на рынок.

— Надоть милицию вызвать, — проговорила она, показывая пальцем на дверь.

— Уже вызвали. Всё нормально, гражданка, всё под контролем, — как можно убедительнее проговорил я. — Пока пройдите в квартиру, чтобы не вызывать у соседей излишние приступы раздражительности.

— Дык я…

— Спокойной ночи, — пресек я все слова. — Примите валерьянку и постарайтесь заснуть. Повторяю — всё под контролем.

Бабуля что-то пробурчала себе под нос, но всё-таки скрылась за дверью.

Я постучал. Нужно было сделать это особенным стуком. Требовательным, не терпящим отлагательства. Подобный стук можно услышать у судей, когда те наводят порядок в зале суда.

За дверью послышался грубый пьяный голос:

— Какого хера? Я щас кому-то постучу!

Я терпеливо дождался, пока дверь распахнется. Послышался лазг, а потом на площадку вывалились клубы жесткого перегара. На меня уставилось гориллообразное существо в заляпанной майке и семейниках. Количество шерсти на теле могло сравниться с бараньей шубой. Трехдневная щетина колючками торчала из набрякших щек. Красные глаза более подходили быку на корриде.

— Ты хто? Тебе чо надо? — пробасил буйствующий сосед.

— Здорово, Колян! — жизнерадостно улыбнулся я в ответ и показал кошелек. — А я тебе тут деньги принес. Помнишь, занимал на прошлой неделе?

Ну и что, что он не Колян? Да если он обижает жену и ребенка, то уже переступил тот порог порядочности, когда мог сказать, что я ошибаюсь. А уж когда переступил и тут приносят деньги…

— Да! Давай! — радостно осклабился сосед. — А то прям заждался…

За дверь высунулась ладонь, похожая на лопасть весла. Я с улыбкой неторопливо открыл кошелек и начал отсчитывать рубли. Благо после поездки у меня скопилось их немало.

— Да, ты уж прости меня, — начал я говорить низким спокойным голосом. — Так получилось… Ты же сам понимаешь… Весь в заботах, в делах, разъездах…

Рубль за рублем ложился на мозолистую ладонь. Черная каемка под ногтями и мелкие морщинки с въевшейся грязью показывали, что мужчина работает с машинами. На плече выколот якорь. Бывший моряк? Пятна на майке были относительно свежими.

Я разглядел относительно новый комод в прихожей. На нем стоял телефон. Значит, семейство точно не бедствует. Загулял по всей видимости недавно, особо дел натворить не успел. Просто мужик отдыхает, а жена ему капает на мозги.

За спиной мелькнула женская фигура. Мой взгляд зацепился за синяк на скуле.

Нет, если так дело пошло, то без вмешательства извне тут ничего не сделаешь. Приедет милиция, заберет его на пятнадцать суток. На работу напишут бумагу, оставят без премии, озлобится, снова пойдет за водкой, чтобы заглушить злобу на весь мир. А водка ещё больше разожжёт огонь злости. Опять скандал, опять драка, опять милиция. И так по круговой, но с каждым разом всё больше и больше.

— И получается, что я тебе больше ничего не должен. Вот раз-два-три… Спать! — скомандовал я и дернул мужчину за ладонь.

На пьяного человека гипноз действует немного иначе, чем на трезвого. Наколка на плече навела меня на мысль о якорном гипнозе. В его основе лежат принципы нейролингвистического программирования. Это — мягкая не насильственная практика. Специалист с помощью больного находит в его прошлом «якорь» — сильное воспоминание с негативным подтекстом. Затем при помощи гипноза (легкий транс без полного погружения) это впечатление связывается с представлением об алкоголе. В дальнейшем спиртное вызывает у человека отрицательные эмоции и желание выпить пропадает.

Я приблизился к мужчине и начал неторопливо говорить. Говорил о море, о волнах, о бризе и разбитом корабле. Всю свою речь я перемежал словами «знаешь», «уверен», «можешь». Говорил о том, что мужчина может выстроить свою жизнь и вообще не употреблять алкоголь. Алкоголь — это зло и разрушение. Говорил, что мужчина сам знает о своей жизни невероятно много и всё, что было в жизни плохое — связано как раз с алкоголем.

За его спиной снова мелькнула жена, но на этот раз я просто поднял палец, чтобы она не отвлекала. Не знаю, поняла ли она меня или нет, но она исчезла.

Старушка из соседней двери тоже не появлялась. Может быть, и стояла, прислонившись к глазку, но она видела только мирную беседу, не больше.

С отвисшей губы «Коляна» протянулась тонкая струйка слюны. Он находился в трансе, но вот пришла пора заканчивать свой монолог. Я задействовал ещё принцип «собаки Павлова». Когда раздавался звонок, то у неё начиналось слюноотделение, предзнаменующее скорый прием пищи. Тут же при запахе спиртного у «Коляна» должно возникнуть чувство паники, что под влиянием алкоголя его жизнь пойдет прахом.

Он и сам это знал, но вероятно надеялся, что жена выдержит, сын поддержит. Но они только боялись его и ничего не говорил против. А если и говорили, то через алкогольную блокаду слова не проходили.

Теперь же «Колян» подвергся кодировке. Насколько плотной? Думаю, что лет на десять точно хватит. А дальше сын уже подрастет и пусть тогда решают свою судьбу сами.

Что-то мне подсказывало, что решение будет вынесено в пользу отказа от алкоголя. Пока я говорил, деньги вернулись в кошелек. Подопытный даже не обратил на это никакого внимания.

— А теперь ты проснешься и будешь жить светло и счастливо. У тебя любящая жена и любящий сын. Ради них ты готов свернуть горы. И они ради тебя готовы на многое. Но всё это разрушится, если ты позволишь алкоголю проникнуть внутрь себя. На счет «три» ты очнешься и отправишься спать. Раз. Алкоголь начинает выходить из тебя. Два. Он рвется наружу, и ты ощущаешь себя очень плохо. Три!

Мужчина вздрогнул, взглянул на меня полубезумными глазами, а после зажал рот и кинулся внутрь квартиры. Через несколько секунд из туалета послышались звуки рвоты.

На пороге появилась его жена. Она недоуменно посмотрела на меня, на дверь туалета.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — С ним всё будет нормально. Только не позволяйте ему больше пить. И не держите дома ничего спиртного.

— Кто вы? — спросила она дрожащим голосом.

— Не важно, — отмахнулся я в ответ. — Просто запомните то, что я сказал. И ещё, он любит вас и ради вас готов на многое. Помните об этом и никогда не пилите его. Ах да… у вас соли не найдется?

Она также удивленно посмотрела на меня. Потом прошла в кухню и вынесла коробку соли. Я отсыпал себе горсть и вернул коробку обратно.

— Всего вам доброго, — попрощался и ушел в свою квартиру.

— Чего так долго? — встретил меня вопросом Зинчуков. — Соли не мог допроситься?

— Да так, поговорили по душам, — пожал я плечами. — Можно было просто поговорить и не надо было никакую милицию вызывать.

— А я и не вызывал, — хмыкнул Зинчуков. — Вот ещё… беспокоить органы по пустякам…

Я посмотрел на него, но в стальных глазах не нашел ни капли сожаления.

Вот как… Очередная проверка. Я ухмыльнулся в ответ. Думаю, что проверку прошел на отлично.

— Чего улыбаешься? Всё понял? Вот и я всё понял. Ты правильно сделал, Боря-Сеня, но тем самым подвел себя под узнавание. Через месяц-два тебя тут будут искать жены мужей-пьяниц, чтобы молодой волшебник и с их мужем провел сеанс терапии. Но сделал всё верно… Из двух зол выбрал меньшее. И эта забота показывает, что ты неравнодушен к окружению. А это здорово мотивирует.

— Мотивирует?

— Да, всё так… Вот когда придет гример Марина Ковалова, то присмотрись к ней. Только забота помогла ей выжить в послевоенные годы.

— Какая забота?

— Да вот такая… Она же из блокадного Ленинграда. Эвакуировали её оттуда, как освободили город. Она потеряла мать, бабушку, старшую сестру. Мелкая, худющая. Была похожа на худого гнома с большой головой на тонкой шее. Есть не хотела — дистрофия развилась в полной мере. Даже думали, что умрет. Много тогда похожих детей умерло…

Зинчуков вздохнул, помолчал, а потом продолжил:

— Так бы и померла, если бы их сторож не сделал из поленца куклу. Страшную, уродливую, но чем-то похожую на человека. Обернул «голову» куклы дерюжкой, нарисовал на полене рожицу, да и отдал Марине со словами: «Вот теперь это твой ребенок, Мариночка. Ты учи её кушать, улыбаться. Слабенькая она, даже не хнычет. Ты теперь мама её, так что заботься…»

Я молчал. Перед глазами вставала комната с худыми детьми в полуразрушенном доме.

— И она начала заботиться! Начала подкармливать куклу, начала показывать, как нужно есть, да и сама есть стала. Хлопотала о поленце, заботилась, нянькалась, спала с ней. И выжила. Выжила, потому что нельзя было ей умереть, потому что она мама и должна была заботиться о кукле, понимаешь?

Я проглотил ком в горле, кивнул в ответ.

— Вот так вот, Боря, как оно бывает, — сказал Зинчуков.

— Снова проверка?

— Нет, брат, это ты сам можешь у Марины спросить. Тут никакой проверки. Я привел этот пример к тому, что вижу, как ты беспокоишься про объект операции. Там всё будет нормально — какому-то русскому из низшей расы не дадут встречаться с дочерью фюрера. А как только начнут ставить препоны, так мы и выйдем потихоньку на всю цепочку.

— Я буду подсадной уткой, — вздохнул я в ответ.

— Нет, ты будешь подсадным орлом, — хохотнул Зинчуков, а потом посерьезнел. — Это только маленькая деталь из всего того, что планируется сделать против СССР. Поэтому надо учитывать все детали, Борис. Ведь против нашей страны никогда не заканчивалась война. Она лишь откладывалась на время.

— Не совсем понимаю, — ответил я. — Вроде бы сейчас только холодная война идет. И то, движется к потеплению…

— К потеплению, — вздохнул Зинчуков. — Знаешь, чтобы в одном месте потеплело, нужно, чтобы в другом месте кто-то стал холодным.

— Не совсем понимаю…

— А что тут понимать? Ты же новости читал? Так вот, чтобы Вьетнамская война начала подходить к концу, пришлось ускорить отправку на тот свет одного из бывших президентов Америки. Того самого, который настолько ненавидел «узкоглазых», что без раздумий шарахнул по ним атомными бомбами. Прикинь — по мирному населению? Лишь бы боялись.

— Вы про Трумэна говорите?

— Да, про этого гребаного масона, — покачал головой Зинчуков. — Пришлось ему устроить простуду с осложнениями… Пневмонию, проще говоря. Вот такой вот подарочек американцам на Рождество.

— Но как?

— Всего лишь не закрытое окно. Забывчивость сиделки, влажное белье, температура ниже нуля. Все эти факторы сыграли ради одной цели. И ведь не подкопаешься. Ничего умышленного — всё произошло нечаянно. Для официальной версии…

— И это…

— И это лишает препятствия на пути к подписанию мирного соглашения. Скоро у Никсона вторая инаугурация и на волне заключения мира он хочет набрать себе популярности. А Трумэн не давал этого делать. Его влияния хватало на то, чтобы заставить молодых политиков придерживаться стратегии войны. Пришлось поторопить масона…

— Помогут ли эти соглашения? — вздохнул я, вспомнив о соглашениях с участием Америки в своем времени.

— Помогут, не помогут — это уже шаг к тому, чтобы признать поражение. А дальше пойдет по накатанной.

Глава 16

— Выходим, не толпимся, сдаем бельё и стаканы! — послышался бодрый голос штурмана.

В ответ послышался хохот. Похоже, что эта шутка летчиков, пародирующая проводников из поезда, была дежурной и всегда находила благодарных слушателей.

Мы приземлились…

В той республике, где создавались вестерны про завоевание Америки, а югославский актер Гойко Митич был самым индеистым индейцем Чингачгуком изо всех мною виденных в последствии. И если шел по телевизору фильм про индейцев, то на улице сразу пустело. А потом появлялись луки, копья, поцарапанные руки.

В той республике, которая являлась сердцем холодной войны…

До этого был день с инструктором, день с гримершей и день с Зинчуковым. Всё это время я находился в состоянии открытых ушей, полного внимания и концентрации. От Зинчукова я получил последние важные инструкции, чтобы мог себя нормально вести в демократической республике.

Пароли, явки, обращения. Самый минимум, чтобы при раскрытии не мог выдать очень многих. А так… пара адресов, в которые я мог пойти в самом крайнем случае. Но и то эти люди могли отвертеться. Их репутация была безупречной, а то, что показывает какой-то солдат… Да нет, он просто ошибся… Он пытается замести следы и лепит всё подряд.

Что я научился делать за целый день консультации с конструктором? Мы с ним вместе рано утром выехали в аэропорт Дубровицы, он же Кузнечики. В моё время на его месте раскинулся жилой комплекс, а вот пятьдесят лет назад тут ещё бороздили бетонные дорожки колеса самолетов. Тут же стоял две недели на ремонте СУ-7Б. Сдается мне, что его специально ради меня и пригнали…

А может просто совпадение. Слишком уж много чести для одного мальчишки. Пусть даже и такого важного, как я. Всё-таки для Зинчукова и Вягилева я был всего лишь пацаном, талантливым, упертым, хорошо умеющим драться, но пацаном.

Я научился проводить замену колес; замену тормозов; замену аварийно-спасательного оборудования; замену системы внутреннего и внешнего освещения, ламп накаливания и люминесцентных ламп; замену щеток стеклоочистителей ветровых стёкол; закрытие обтекателей и смотровых панелей быстрого доступа; замену компонентов туалетной системы, кроме образующих наддуваемый объём фюзеляжа; несложный ремонт и замену дверец верхних отсеков для хранения и оснащения салона; замену разрядников статического электричества; замену основных, аварийных батарей и батарей вспомогательных силовых установок воздушных судов; замену компонентов полетной радио музыкальной системы, кроме системы громкой связи; повседневную смазку и заправку всех систем жидкостями и газами.

На следующий день было проведено обучение у гримера Марины Коваловой. Она оказалась жизнерадостной тридцатипятилетней женщиной, у которой улыбка почти не сходила с губ. Невысокая, юркая, сноровистая. Такая женщина до седых волос походит на девчонку. А с седыми волосами превращается в бойкую бабку, которая так может осадить трамвайного хама, что тому и глаза некуда будет деть.

Она сразу же меня осадила, чтобы я даже не думал о ней, как о предмете желания. Чтобы не мешало обучению. За весь день мы прошли многое. Оказывается, она не только гример, но и преподаватель актерского мастерства. Я научился быть дедом, молодым пацаном, мужчиной в самом расцвете лет, женщиной и девушкой. С виду я имею в виду, а не внутри. Ну, вы поняли, о чем я.

Мы разбирали различные поведенческие модели. Разбирали не только нанесение грима и манеру поведения, но голосовые интонации, тон и звучание. Конечно, петь от этого я лучше не стал, но научился копировать различный возраст. Чтобы при случае моментально смог перестроиться и войти в привокзальный туалет молодым безусым юнцом, а выйти старым дедом, который уже одной ногой в могиле.

Ощущал себя если не шпионом уровня Джеймса Бонда, то разведчиком Штирлицем — точно! Причем, ехал как раз в ту страну, разделению которой и поспособствовал легендарный герой анекдотов. И да, если всё пройдет нормально, то как раз к премьере этой кинокартины я вернулся бы на Родину. И посмотрел бы вместе со всеми о приключениях Максима Исаева, который должен был сорвать сепаратные переговоры между Рейхом и западными союзниками. Ну да, как раз одиннадцатого августа семьдесят третьего года она и должна была выйти. А я должен буду её посмотреть.

Конечно, эту ленту хотели показать на девятое мая, но как раз в это время Брежнев отправится в Польскую Народную Республику и Германскую Демократическую Республику с дружеским визитом. Поэтому «Семнадцать мгновений весны» было решено показать позже. Надеюсь, что к тому времени я вернусь.

Сейчас же я вышел на поле и вдохнул полной грудью заграничный воздух. Во времена моей службы я только один раз успел побывать в экскурсионной поездке по Польше, Венгрии и Германии. Потом границы для военных моего уровня оказались закрыты.

И вот я снова здесь… Снова на земле неметчины. Воздух пахнет керосином и ветром. Вокруг снег, бетон, лица других солдат. Слева, на небольшом участке земли, окружённом высоким каменным забором с колючей проволокой, расположились двухэтажные казармы, штабной корпус, автопарк и прочие подсобные помещения.

— Стройся! — раздался громкий, как пистолетный выстрел, голос.

Повеяло родным и близким. Повеяло привычным…

Мы быстро выстроились в шеренгу. Двадцать человек солдат и пятеро техников. Я с техниками встал чуть поодаль. Чтобы не загребли с остальными молодыми ребятами в казарму. Всё-таки я как-никак более вольная птица, чем те, кто прибыл на службу по воле комиссариата.

Самым первым делом солдат начали дрючить за внешний вид, а нас пятерых отвели в сторонку. Мордатый мужик с солидной плешью и таким же солидным животиком начал нас просвещать относительно поведения на аэродроме:

— Зовут меня Константин Михайлович Грядин. Можно просто Михалыч. Обстановка тут у нас спокойная, без всяких разных проблем и прочего мусора. С немчурой стараемся особо не общаться. Контакты сами понимаете… Не приветствуются в общем. Если что не так, то сразу лучше к руководству, чтобы наши заокеанские друзья не воспользовались промахами доблестных советских воинов в своих целях. Служба не пыльная, но ухо держать надо востро.

— Михалыч, а куда нас определят-то? — спросил один из техников, с которыми я прилетел.

Его звали Сергей. На вид двадцать пять-двадцать шесть. Худощавый, черноглазый, с редкими усиками, которыми явно гордился. В полете успели познакомиться. Для себя я его обозначил как человека очень общительного. В пути он успел рассказать с десяток анекдотов и около сорока историй из своей жизни. В общем, к концу полета успел меня изрядно достать. Когда другие посапывали под натужный рев двигателей, я был вынужден сидеть и слушать о том, какие трактора в Ставрополье и какие урожаи с одной сотки снимал Сергей. В общем, редкий балабол, если не сказать чего похуже.

— Как куда? В балет, конечно, — хмыкнул Михалыч. — Будете ногами вензеля выписывать. Вас же ради этого в ГДР прислали…

Мужики понятливо хохотнули. Вопрос, конечно, был глупый. Нас изначально определили в «слоны». «Слон» сам по себе животное редкое, важное. Именно на его плечи возлагается самая грязная работа, но в то же время — именно он на самолете хозяин, пока машина не передана экипажу. Под его ответственностью все железо, которое есть на самолете, плюс двигатель, а также: гидравлическая система, топливная система, воздушная система (кондиционирование воздуха, поддержание давления в самолете на высоте, подогрев салона), масляная система, кресла, шасси, бытовое оборудование, питьевая вода, туалеты (очень сложная система на самолете, между прочим) и прочее, прочее…

— Ладно, намек понял. Буду фуэте накручивать, — хохотнул спросивший.

— Смотри, как бы тебя потом за эту самую «фуэту» на шасси не намотало, — отозвался Михалыч. — Ладно, ребята, пойдемте я вам общагу покажу. Не в казарму же вам переться.

Наше общежитие оказалось стандартное, но крепкое. Двухэтажный дом безо всяких излишеств и наворотов. Расположились по трое в комнате. Меня, как назло, поселили вместе с Сергеем к человеку, который уже был в комнате. Чувствовалось, что служба у меня будет веселая.

Ну да ладно, думается, что она пойдет веселее, когда я познакомлюсь с нужным объектом. А чтобы попасть на это знакомство, нужно было выбираться из военного городка. Случай представился совсем скоро. Как раз пошел знатный снег…

Глава 17

Военная тематика мне знакома, так что не впервой было отдавать честь. А уж вставать и двигаться на проверку, получать задания, ничем не отличаться от остальных… Для меня это было не так уж и трудно.

Осматривайся, обнюхивайся, мотай на ус и знай себе планируй операцию. Во времени я не ограничен, но чем быстрее, тем лучше. Прошел январь. Была вторая инаугурация Никсона, в ходе которой больше ста тысяч человек высыпали на улицы, протестуя против его переизбрания. Как будто ему не хватило первого раза, когда активисты движения «Моби», выступавшие за вывод войск из Вьетнама, забросали президентский кортеж едой, бутылками и дымовыми шашками. Конечно же советские газеты не смогли пройти мимо подобного происшествия на «загнивающем Западе».

Были подписаны «Парижские соглашения». Главы делегаций Герри Киссинджер и Ле Дык Тхо награждены Нобелевскими премиями мира за подобное подписания. Правда, если говорить откровенно, то Ле Дык Тхо отказался от этой самой премии, заявив, что американцы только подписали соглашение, но вовсе не вывели войска из его страны. Я в этот момент даже усмехнулся. Эти «Парижские соглашения» напомнили мне ещё одни, из моего времени, те самые, которые западные страны тоже не собирались соблюдать.

В конце января снегопад усилился. Полеты стали почти невозможными, но техники исправно ходили на работу. «Слоны» и «мартышки» лазили по самолетам, подкручивая, подмазывая, подтягивая. Если «слонами» называли техников и механиков, которые отвечали за различные части и двигатели, то «мартышки» были специалистами по авиационному и радиоэлектронному оборудованию. Мы не враждовали между собой, но и дружбы особой не водили. Просто делали общее дело.

И вот в один из дней нас, как освободившуюся силу, отправили в Пренцлау для вывоза пиломатериалов, выделенных нашей части. Михалыч выбрал в сопровождающие меня, Серегу, ещё пятерых солдат для загрузки. Вперед поехал «ЗИЛ-130», а мы отправились на «ГАЗ-69». Чтобы по пути не было скучно, начали травить байки. Конечно, козырял больше всего историями Серёга, но кое-что рассказал и Константин Михалыч. Особенно мне запомнилась одна история:

— Всё-таки, что ни говори, ребята, а оккупанты из нас хреновые. Вот победить можем, воевать можем, а чтобы потом нагибать побежденных… Нет, тут немцы первые. Да, сейчас у нас дружба-мир-рукопожатие, но вот настоящих немцев я увидел во время восстания в Праге пять лет назад. Помните, когда война с американцами едва не началась? Когда наши танки дуло в дуло встали? Это потом америкосы начали придумывать, что якобы кино снимали, а по факту… По факту пригнали они не только свои танки, но и тех ублюдков, которые в своё время с Чехословакии сдриснули. Вернули, чтобы те рассказали, как за океаном ох…енно жить. Как я понял, та операция планировалась не один день. И пусть нам не всё рассказывают, но вот то, что я лично видел — расскажу без утайки.

Мы все обратились во внимание. Михалыч создавал впечатление мужика, повидавшего всякого-разного. Он уверенно вел машину, несмотря на крупные хлопья снега, пытающиеся залепить ветровое стекло.

— Так вот, когда одним летним днем подняли нас по тревоге, то я сперва не понял — куда, зачем, почему? Только сунули боекомплект в зубы, каску, личное оружие и бегом в транспортники. Куда летели — сперва не поняли, только видели, что до хрена боеприпасов и всего прочего. Даже мысля возникла — уж не Третья ли мировая началась?

— Хыхык! — гоготнул Серега.

— Вот тебе и «хыхык», — помотал головой Михалыч. — А тогда в самом деле подумали, что пришел пи…дец откуда не ждали. Хотя кто-то и говорил, что учения. Человек он ведь всегда о хорошем думать хочет, хотя в голову и лезет всякое говно. Когда сели, то сразу же разгрузкой занялись. Мы за аэродромом недалеко от леса и ручья разбили палатки, обустраивая палаточный городок. Недалеко от аэродрома находился небольшой город, в который направились вооруженные патрули с офицерами. С противоположной стороны аэродрома был небольшой аэровокзал и ещё несколько невысоких аэродромных строений. Утром пришли сотрудники аэродрома и с раззявили рты на солдат, самолеты и так далее. А самолеты-то наши частенько прилетали, привозили всякое-разное, боеприпасы, десантуру и технику. Припасы складировались прямо рядом со взлетной полосой. Там же были палатки, в которых располагалось наше армейское аэродромное начальство, узел связи. Всё было своё. А вот ближе к полудню начали появляться надроченное местное население. Особенно старался молодняк. К вечеру на взлетную полосу заехали два гребаных гонщика на мотоциклах, которые носились по взлетной полосе, подъезжали к самолетам, кидали камни и бутылки в воздухозаборники, окна самолетных кабин. Суки… Солдатам был приказ, не применяя оружия и силу, вытеснить их с полосы. Это с трудом удалось сделать. Эти черти как будто прознали, что нам нельзя было их трогать. Вот и отрывались, как могли.

— Да уж, хреново, когда вот так вот, — сказал я. — Ведь эти твари и жену полковника Чехословацкой народной армии не пожалели. Раздели её, облили краской и протащили по улицам Кошице. Только за то, что была русской! Суки, ещё учат нас быть цивилизованными…

Я помнил эти фотографии, когда голая женщина шла в окружении гогочущих мужчин. Они тогда вообще охренели, а в моё время эти твари вывернули так, что тот неудавшийся «майдан» стал ошибкой советских властей. А ведь тогда малой кровью всё обошлось. И всё это потому, что вошли русские. Слушая рассказ Михалыча, я понимал, что если бы первыми вошли немцы, то Чехословакию мигом бы научили СССР любить.

— Ну, кто-то отрабатывал полученные доллары, а кто-то просто охренел от вседозволенности, — кивнул Михалыч. — Так вот, как только поняли, что мы не смеем их тронуть, так тут же местные ох. ли от того, что им за их хулиганство ничего не будет. Сначала мы набирали воду в ручье, так в неё скоро начали срать все, кому не попадя. Швыряли мусор, всякую гниль. Мы отходили дальше. Повторялось. Копать на аэродроме под туалет не разрешалось — местный градоначальник запретил. Приходилось бегать в кустики. Там все ржали. Снова и снова залетали на своих мотоциклах, а то и на машинах. В общем, творился полный п…дец, а мы ничего и сделать не могли. В общем, за людей не считали и унижали как могли. Пока не пришли немцы…

— Немцы? Так их вроде бы не было? — сказал Серега.

— У нас много чего не было, — хмыкнул в ответ Михалыч. — Черт, вот валит, а? Прямо как будто подушку над нами распороли. Когда только прекратится?

— Чего там дальше-то было, Михалыч? — спросил я.

— А чего дальше? Знаешь, я как раз на третий день сам был в патруле. Так вот у меня прямо мурашки по коже пробежали, когда они появились. Вот. ля буду — прямо как в кино про Великую Отечественную. Сначала мотоциклисты поехали с пулеметчиками, потом колонна пошла. Впереди и позади бронетранспортеры, в центре на леговушке старший офицер. Чехов прямо как подменили. То есть только что это были расхлябанные раздолбаи, а при виде… Ха-ха, немцы же ещё ехали с закатанными по локоть кителями! Так вот при виде такой картины тут же чехи выпрямлялись по струнке. Прямо жилы тянули, лишь бы показать свою вежливость и миролюбивость. А я же своими глазами видел, как офицер вышел из машины, посмотрел на карту, показал на одно здание, потом на другое, рядом. Что-то сказал. Через пару секунд по чешской земле пронесся лай команд, а потом выскочили солдаты. Как я понял, офицер показал на место, где будет штаб и на место, где он остановится сам. И надо сказать, что жильцов из этих домов просто выкинули на улицу. Не церемонясь и не рассусоливая. Мне оставалось только охреневать при таких порядках. И ведь никто не пикнул. Да, причитали, собирая разбросанные вещи, но ничего против не говорили.

— Чуяли твердую руку, — кивнул Серега.

— Чуяли. Градоначальник перед офицером навытяжку стоял, а тот ему быстро за жизнь пояснил так, что тот едва сапоги не бросился целовать от счастья. К слову сказать, этот офицер потом ещё и нашим помог. Когда узнал, что с водой беда, то на пять минут вызвал градоначальника. Так доброжелательные чехи нам сразу же и водопровод провели, и туалет поставили. Но если перед немцами чехи заискивали, то на нас всё ещё косились и не упускали случая как-нибудь досадить. Могло дело и до драки доходить, а порой и до убийства. Причем нам всё также твердили, чтобы мы не применяли оружие. Чтобы применяли только в крайнем случае. У немцев же таких проблем не стояло. Они могли шмальнуть сразу, как только чуяли в свою сторону малейший признак опасности. А вот отношение чехов к нам поменялось, когда в гости на аэродром по каким-то своим целям немцы заявились.

Михалыч чуть подкрутил руль, объезжая стоящую на обочине машину. Он чуть притормозил, выглянул в окно, но сидевший за рулем водитель помахал рукой, мол, помощи не надо, проезжайте.

— Так вот, вечером на аэродром прилетели на машине какие-то четыре пацана. Молодые, не старше наших солдатиков, — Михалыч кивнул назад, где сидели пятеро помощников. — Аэродром-то не огорожен был, вот местные этим и пользовались. В общем, заскочили, начали гонять, швырять бутылки в солдат, камни в самолеты. Жопы в окна показывали, а самое херовое, что троих из наших покалечили, когда наехали. И всё равно нам не давали приказа стрелять. Только мирно оттеснять… Чешский персонал аэродрома со смехом наблюдал за происходящим, с большой радостью встречая каждый удачный финт юнцов и особенно их наезд на солдат.

— Вот же уроды… — покачал я головой.

— Уроды… — вздохнул Михалыч. — Но этим уродам не повезло, что на их беду приехали два мотоциклиста с пулеметами. Они быстро всё поняли. Юнцы вроде кинулись удирать, но один из немецких пулеметчиков сообразил и помчался рядом. Отъехали немного, чтобы никого случайно не зацепить и как дали пулеметом по машине. В общем, двоих на переднем сидении сразу, а вот двое остальных… Один выскочил и побежал к леску, на что пулеметчик дал сначала две очереди справа и слева, а потом срезал, как на учениях. Ещё и контрольным прошелся. Четвертый оставшийся в живых уже не казался таким крутым, жопу немцам не показывал, даже обоссаться успел, когда пулеметчик его к себе подозвал. В общем, потом немцы вызвали по связи старшего, тот приехал на аэродром, посмотрел на наших покалеченных солдат и отдал своим команду. Его солдаты мигом вытащили на поле весь чешский персонал. Те уже не ржали, уже не были такими довольными, как несколько минут назад. Немецкий офицер произнес короткую речь, а потом выстрелом в лоб застрелил четвертого парня из машины. Офицер ещё удивлялся, почему мы этого не сделали сами, ведь при возникновении подобных ситуаций у них принято «стреляйт». Нас-то не щадили, а мы должны были держаться до последнего… После этого к нам никаких вопросов не возникало. Чешский персонал стал как шелковый. Пусть и не дружбу предлагали, но выполняли все указания, не ломаясь и не ругая «русской свиньей». Так я и говорю, что воевать и побеждать мы умеем, а вот быть оккупантами нет. Нет в нас стержня рабовладельческого, чтобы к другим относиться как к мусору. А вот у немцев есть, поэтому перед ними чехи и ходили как шелковые.

Мы проехали ещё две машины, стоящие на обочине. Никто из них не принял нашей помощи. Михалыч пояснил:

— Тут так заведено, что если хочешь, чтобы тебе помогли, то будь готов раскошелиться. То, что мы можем запросто бесплатно их вытолкнуть на дорогу — они этого даже не понимают. Не привыкли к этому. Будут сидеть в машине до последнего и ждать помощь дорожных служб. А как кончится бензин, так пойдут к ближайшему пункту. Такие уж тут порядки…

— Но это же ненормально, — сказал Серега.

— Это для тебя ненормально, а для них в порядке вещей. Мало тут чего делается бескорыстно, от души, вот и не принимают помощь.

В это время фары сквозь снег выхватили стоящую на обочине машину. Мужчина в военной форме махал нам руками, призывая остановиться.

— А ты говоришь, что не принимают помощь, — хмыкнул я.

— Да ты не видишь, что форма советская? Похоже, что что-то серьезное случилось, — ответил Михалыч.

Мужчина подбежал к нам, когда мы остановились. Он заглянул к нам, сверкнув погонами полковника:

— Ребята, помогите. У меня жена в машине рожает…

Глава 18

— Давай её сюда! — ответил Михалыч. — Довезем как можно быстрее.

— Да какое довезем! — в отчаянии воскликнул мужчина. — У неё уже и воды отошли и… В общем, рожает! Выручайте, мужики!

Я мигом оценил обстановку. До ближайшего населенного пункта ещё десять километров. По заснеженной трассе даже со всевозможной скоростью это минимум полчаса. За эти полчаса ребенок должен родиться. Мы просто можем не довезти роженицу. На кону две жизни. Следует действовать четко и быстро.

— Как часто схватки? — спросил я у полковника.

— Как часто? Часто… Людочка пока держится, а ты… ты понимаешь чего в родах? — с надеждой взглянул на меня мужчина.

— Да, когда в деревне рос, то не раз с отцом роды у коровы принимали, — ответил я.

— Да ты охренел? Издеваться вздумал? Где корова, а где женщина! — взвился было полковник.

Я выскочил наружу. Снег тут же ринулся за шиворот. Со стороны «Москвича-407» послышался женский крик.

— Тебе помощь нужна? — рявкнул я в ответ. — Тогда возмущаться потом будешь. Бушлаты порвать, бензином облить и поджечь. Котелок у Михалыча я видел. Полотенца чистые есть?

— Нет… Мы это… — растерянно ответил полковник.

— Тогда скидывай рубашку, — безапелляционно ответил я. — Да не смотри ты так! Про субординацию после рождения ребенка поговорим! Пацаны, два бушлата на улицу. Михалыч, котелок и бензин. Снега наберите в котелок! Живо!

— Есть! — откликнулись солдаты, скидывая с себя одежду.

Всё-таки под четким руководством дело делается гораздо быстрее. Помню по своим солдатам, которыми командовал в прошлой жизни. Если сильно торопишься, то можно даже матом объяснять — так быстрее воспринимаются команды.

Конечно же про корову я придумал. Ну а как иначе объяснить опыт мужчины-техника в принятии родов? Я и у коровы-то роды никогда не принимал, но встречался одно время с акушерочкой… Был у неё в гостях, а той нужно было как раз изучить материал для очередной сдачи теста на курсах повышения квалификации. Она и предложила мне посмотреть, как люди рождаются. Натуральные съемки, а не киношную постанову. Ну, я человек любопытный, согласился…

В общем, в моей памяти весь фильм прокрутился за несколько секунд. Я даже успел мысленно поблагодарить Корнева за то, что тот так хорошо поработал с памятью. Конечно, я осознавал всю степень ответственности, но… Делать нечего! Надо спасать как человечка, так и его мать.

Первым делом нужно было успокоить роженицу. Я дернул незнакомого полковника за рукав:

— Я сейчас буду говорить, а ты соглашайся и поддакивай. Твою жену надо успокоить, чтобы она не нервничала. Так что соглашайся со всем и маши гривой.

— Учти, если… — начал было полковник угрожающе.

— Отставить разговоры! — рявкнул я и устремился к машине.

На заднем сидении сидела женщина, она испуганно взглянула на меня, а я тут же кивнул:

— Добрый вечер. Меня зовут Борис, я врач с аэродрома. Не волнуйтесь, с вами всё будет хорошо. Вы в надежных руках.

— Да, Людочка, не волнуйся! — раздался позади голос мужа. — Он врач! Всё будет хорошо!

В нашу сторону пахнуло дымом. Это солдаты подожгли бушлаты и теперь топили снег на весело потрескивающем огне.

— Как часто схватки, — повторил я вопрос, который задавал до этого полковнику.

— Часто… Ох, моченьки моей больше нет… — простонала женщина.

— Не волнуйтесь, милая. Дышите, как я. Повторяйте за мной, — я начал дышать точь-в-точь как в учебном фильме.

Даже названия помнил: «медленное дыхание» — содействует расслаблению мышц и позволяет успокоиться роженице, нaсыщая кислорoдом ee oрганизм, и coответственно oрганизм плодa. Потом шло дыхание «по-собачьи» с открытым ртом. И третье дыхание называлось «паровозик» — вначале cхватки надо дышать быстрo и повepхностно, вдох чepeз нoc и быстрый выдох чepeз poт, cложив губы в трубочку. Kогда cхватка заканчивается, дыхание должно стать пocпокойнеe.

Полковник снял рубашку, порвал её на полосы для полотенца. Ребята принесли теплую воду. Михалыч отдал фляжку со спиртом. Я прогнал всех прочь, оставив только мужа для помощи. Михалычу и троим солдатам вообще наказал шуровать до ближайшего городка и без «Скорой» не возвращаться. Он тут же бросился выполнять. Всё равно от двоих без бушлатов толку тут не было, а так хоть помогут машину вытолкать, если застрянет.

Женщина задышала чаще. Схватки тоже участились. Священнодействие появление на свет маленького человечка началось…

Успев помянуть добрым словом не только Корнева, но и акушерочку, которая в моём времени успела удачно выскочить замуж, я принял роды. Конечно, это не стерильная операционная, а тесная кабина «Москвича», но всё-таки мальчишка на свет появился успешно, да ещё и разразился громким криком, словно поблагодарив меня за помощь при рождении.

Младенец был красноватый, морщинистый, недовольный тем, что его вытащили из теплого уютного домика в новый суровый мир. Ну да не он первый, не он последний, кто здесь появляется. Я же завершил то, что было в фильме и отдал кричащий комочек матери, завернув перед этим в остатки лоскутов рубашки отца.

Я кивнул полковнику, освобождая место. Моя работа была сделана и я отошел прочь, чтобы подхватить горсть снега и отереть потное лицо. Солдаты и Серега стояли поодаль. Около них красовались с десяток бычков. Явно нервничали.

Это за сколько же времени они успели столько скурить?

Даже если втроем, то всё равно много. Я вытащил из кармана и посмотрел на наручные часы — ого, прошло около сорока минут, а показалось, что не больше пяти. Слишком уж я был увлечен правильным выполнением действий.

— Ну что там? — с опаской спросил Серега. — Всё нормально.

— Всё нормально. Но требуется медицинская помощь. Я только роды принял, но надо бы мамочку в больницу отвезти. Всё-таки тут не место для родов. Где там Михалыч запропастился?

— Да скоро уже должен обернуться. Если где не попал в яму.

— Будем надеяться, что не попал.

Из машины вылез и подскочил к нам покрасневший полковник:

— Мужики, сын! Сын! Вот прямо настоящий! Солдаты, да у меня же радость!

— Поздравляю с пополнением! — тут же протянул руку Серёга.

Капитан стиснул её и затряс с остервенением, словно собрался оторвать. Сереге с трудом удалось отвоевать руку назад.

— Спасибо! Вот прямо от души, спасибо! Тебя как зовут, товарищ? — обратился ко мне полковник.

— Борис Смирнов! Техник с аэродрома Темплина! — на этот раз я уже козырнул. — Видите, товарищ полковник, я всё-таки помню о субординации. Как там Людмила?

— Борька! — крепко обнял меня мужчина. — Да какая субординация? Ты же мне сына подарил! Да ты вообще человечище! Как расскажу своим друзьям, что роды у жены коновал принимал — ни за что не поверят!

— Так я вроде не коновал…

— Да отстань! — отмахнулся полковник. — Коновал, не коновал… Какая теперь уже разница? В общем так… Сейчас мы отправимся в больницу, а потом я обязательно тебя найду, Борька! И ребят, вам ещё стол организую. За Журавлевым не заржавеет! Ведь не бросили, помогли… От этой немчуры хрен помощи дождешься, а вы тормознули без слов. Не, ребята, а вас так просто не оставлю.

— Товарищ полковник, вы бы жену свою не оставляли, — улыбнулся я в ответ. — Всё-таки сейчас ей важно, чтобы вы были рядом. Как «Скорая» подъедет, так мы вас и перегрузим.

— Борька! Эх, Борька! — полковник от избытка чувств хлопнул меня по плечу. — Я же… Ух! Я… Ай, ладно!

Он махнул рукой и запрыгнул в машину. К жене. К ребенку.

— Вот, пацаны, учитесь! — сказал наставительно Серёга. — Наши слоны не только самолетам пропеллеры крутить могут, но и роды принимать! Это вам не это! Понятно?

— Так точно, — эхом ответили солдаты.

Я только хмыкнул в ответ. Вскоре показалась знакомая машина, а за ней ехала «Скорая». Полковника и его жену со всевозможными предосторожностями погрузили в машину, а мы поехали следом, готовые в случае чего вытолкать застрявшую «Скорую». На вычищенной трассе свернули направо и поехали по нужному адресу.

Глава 19

Через три дня меня вызвали пред начальственные очи майора Сергеева Льва Петровича. Когда я вошел к нашему начальнику аэродрома, то у него в кабинете застал того самого полковника. Журавлева. Он сидел на стуле, закинув ногу за ногу, но вскочил, стоило мне только появиться на пороге.

Журавлев кинулся ко мне, обхватил за плечи, потащил к столу:

— Вот он! Вот! Борька-коновал! Я же говорил тебе, Петрович, что этот сукин сын не только в самолетах умеет ковыряться, но и роды принять смогёт! Вот, Борька, угощайся! Ради тебя только приехал! Давай-давай, поднимай стакан! Именем не назову, уж извини — родне обещался, но вот твой подвиг никогда не забуду! Это же надо, на трассе! И как смог — немчура только головой мотала, мол, не коновал парнишка, а целый хирург с золотыми руками!

Всё это время он совал мне стакан с темно-янтарным напитком, отдающим виноградом и слегка клопами. Коньяк… Как же давно я его не употреблял… наверное, с прошлой жизни.

Не любитель выпить, но иногда в компании позволял себе пропустить пару-другую рюмок. Но сейчас, прямо перед непосредственным руководителем? К тому же Петрович и смотрит на меня этак испытующе.

А Журавлев всё тычет и тычет стакан под нос. Вот же неугомонный. Явно третий день на радостях бухает.

— Извините, товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу майору? — козырнул я по всей форме.

Всё-таки я обещал, что субординация будет после родов, так что своё обещание надо держать.

Журавлёв уставился на меня с некоторой обидой, мол, он от всей души, а я… Зато Петрович усмехнулся. Значит, я всё правильно сделал. Журавлев на меня долго обижаться не будет — слишком много в нем плещется радости пополам с водкой, а вот Петрович может обидеться, если я наплюю на него и выглотаю внаглую стаканину.

— Ты чего? Я к вам с радостью пришел, а вы… — и в самом деле протянул Журавлев.

— Обращайся, Смирнов, — быстро ответил Петрович, пока у полковника не начался обиженный зуд.

— Товарищ майор, рядовой Смирнов по вашему приказанию прибыл! — выдал я бодро.

— Давай за стол, рядовой Смирнов! — рявкнул Журавлев. — На хрен все эти пляски с козырянием! Выпей за здоровье моего сына, Борька!

— Давай, Борис, ведь Николай ни за что не отвяжется, — покачал головой Петрович.

— Но как же служба? — неуверенно покосился я на дверь.

— Да какая служба? Метет который день, как будто погода с ума сошла. Какие сейчас полёты? Ну? Давай, садись, выпей-закуси, или я зря всё это из магазина пёр? — Журавлев снова потянул меня к столу.

На столе стояли бутылки со шнапсом, баночное пиво, нарезанный карбонад, колбасы разных сортов, даже знаменитые огурчики из Шпреевальда. Про паштеты, сыры и шоколад я вообще молчу. В центре красовалась пузатая бутыль коньяка. Его-то мне и подсовывал Журавлев.

Как советского человека меня должна была поразить вся эта роскошь немецкого застолья. Я и сделал вид, что разглядываю всё с крайне заинтересованным видом. Всё-таки в СССР такое можно было купить только в редких случаях и ещё более редких магазинах.

— Борь, со мной можно, — подмигнул Петрович. — Тем более, что повод и в самом деле есть. Как мне Михалыч сказал, что ты там сделал… Ну, я даже не знал, к какой награде приставить, какое поощрение выписать. А тут Николай сам нарисовался, хрен сотрешь, да ещё такой стол накрыл…

Стакан всё-таки влез в мою ладонь. Я подождал, пока янтарная жидкость из бутылки разольется по двум другим стаканам.

— Да ладно, мужики, вот было бы с чего! Я же от души, — развел руки в стороны Журавлев. — Борька такое дело сделал. А кто его послал за дровами? Петрович! Значит, вы оба спасли жизнь и Людмиле, и Александру!

— Ну да чего уж там, — махнул я рукой. — На моём месте так поступил бы каждый советский гражданин, который более-менее понимает в медицине.

— А вот не каждый! Не каждый! — воскликнул Журавлев с жаром. — Я вот понимаю в медицине, но что мог сделать? Ничего! Только ждать и надеяться на чудо. Петрович, я, конечно, коммунист и в опиум для народа не верю, но признаюсь честно — в тот момент даже про Бога вспомнил… А потом он вон появился… Борька! Борька! Да дай я тебя обниму, что ли, скромник ты чёртов! Ух, в больнице прямо так и сказали, что я памятник должен тебе поставить… В таких условиях и всё так чётко… Прямо как на поле боя! Давайте выпьем за Борьку! Давай, Петрович, поднимай стакан! Ух, прямо распирает от желания задушить вас обоих в объятиях! Давай! Борька! За тебя!

Я поднял стакан. Стекло звучно ударило о стакан, а потом мы все вместе опрокинули жидкость в себя. Коньячные пары слегка ударили в нос. Вкусовые сосочки обожгло алкоголем. Внутри начало разливаться нечто горячее, распускающее теплые волны по телу.

— Закусывай, Борька, закусывай, а то так быстро под стол свалишься! — Журавлев махом сообразил для меня бутерброд таких размеров, что его могли осилить только вдесятером. — Коньяк — это такая штука… А тем более этот! Он же коллекционный. Из разряда «ты беги — я догоню». Вот говорим нормально, сидим, общаемся, а потом вдруг раз! и ты уже танцуешь. И сам не знаешь — как оказался на танцполе. Давайте ещё по одной! Петрович, чего ты как не родной? Тоже на закуску налегай.

Журавлев налил тем временем ещё по одной. Петрович помахал рукой, показал, что надо перекурить. Полковник понятливо кивнул и забросил в рот кружок вяленой колбасы.

— Как там Людмила себя чувствует? Как сын… Александром назвали? — вклинился я с вопросом.

— Да, Сашкой, — кивнул Журавлев. — Александр Николаевич Журавлев, звучит, а? Нет, Петрович, ты скажи — звучит?

— Звучит-звучит, — усмехнулся в усы майор, пуская в потолок струю дыма.

— Вот, звучит! И я говорю, что звучит! А если немного поднапрягусь, то ещё и греметь будет! Это же надо так! Рожденный в суровых условиях зимы, почти что в чистом поле! Да это прямо какая-то скандинавская сага! — Журавлев тоже закурил сигарету из пачки с надписью «f6». — Ух, Борька! Ну и молодец же ты! Вот проси чего хочешь! Проси-проси! В лепешку расшибусь, а сделаю!

Ну что же если джинн сам предлагает подобное, то почему бы и не попросить? Тем более, что свобода у меня не очень-то и предвидится. Вроде бы я в ГДР, вроде бы рядом с целью, но вот выбраться наружу — проблема.

— Товарищ полковник, Николай… — я сделал паузу, намекая на то, что неплохо бы узнать отчество.

— Александрович, — махнул рукой Журавлев. — Но для тебя сегодня я просто Николай. Мужчина, которому ты очень сильно помог. Так что у тебя за вопрос, Борька? Чего ты хочешь? Деликатесов? Любые достану! Коньяк, шнапс — у меня не заржавеет!

— Николай, — предостерегающе поднял руку Петрович. — Ты мне коллектив не спаивай! А то закажут у тебя бочку, а потом самолеты падать начнут…

— Не бзди, Петрович, у такого рукастого парня не упадут! Эх, Борька! Чего ты сиськи мнешь? Говори, как есть!

— Я с одной девушкой в Москве познакомился, — сказал я, чуть потупясь. — А она в Темплине живет. Можно как-нибудь организовать пару свободных вечеров, чтобы я мог её в ресторан пригласить или ещё куда?

— В Москве познакомился? — поднял брови Журавлев. — И тебя прямо сюда направили?

— Так получилось, — пожал я плечами. — Она выиграла соревнования по русскому языку и получила путевку. Три года назад возле Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы познакомились. Я как раз там помогал другу с ремонтом «Победы». Мы просто встретились глазами, а потом я подскочил и представился. Вот как был, чумазый и растрепанный. Она рассмеялась тогда и тоже сказала своё имя. С тех пор и переписываемся. Если как-то получится сделать увольнительные…

— Да чего там увольнительные? Петрович, наливай по стакану, у меня к тебе дело есть, — посерьезнел Журавлев.

Ну да, на вид серьезный, а в чуть замутненных глазах всё равно скакали чертята. Как будто приготовил какую-то шалость.

— Чувствую, что мне это не понравится, — помотал головой Петрович. — Да и завструёй у нас пусть будет Борька, всё-таки он помоложе и глаз у него вернее…

Я без вопросов подхватил бутыль и налил по пятьдесят граммов. Журавлев же вздохнул, поднял стакан и произнес:

— За Льва Петровича! Самого доброго Льва на свете!

— Да, если бы такой начальник был у каждого, — поддержал я тост.

— Чую, что просить будете слишком много, — покачал головой Петрович. — И на меня ваши слова вообще не действуют, аферисты хреновы.

— Да мы не аферисты. Мы деловые люди, — подмигнул мне Журавлев. — Петрович, отдай мне техника на неделю. Пусть поможет нашим в гараже. С меня ящик шнапса.

— Самого лучшего? — спросил Петрович.

— Самого-самого, — поднял руку вверх Журавлев. — Вот не сойти мне с этого места, если вру.

— Вот в любое другое время, я бы такое не допустил. Но… Борис, ты отправляешься с очень ответственным поручением под управление полковника Журавлева! Постарайся сохранить печень хотя бы отчасти…

— Да ладно тебе! Я уже всем проставился! Вот только вам осталось! Завтра как штык, а скоро Людмилу из роддома забирать. Так что… по рукам?

— По стаканам! — ответил Петрович и ударил гранями своего стакана о наши.

Он затянулся сигаретой, выпустил дым вверх и закинул в себя коньяк. Чуть крякнул, выдыхая.

Дым завис под потолком, не торопясь развеиваться. Внутри меня всё также разливалось тепло. За окном падали крупные хлопья снега, светились фонари над проходной и возле казарм и отчего-то было хорошо…

Хорошо смотреть на раскрасневшееся лицо Журавлева, который искренне радовался рождению сына. Хорошо поглядывать на майора Сергеева, сооружающему здоровенный бутерброд. Хорошо ощущать, что доброе дело не проходит бесследно…

Глава 20

Небольшие бюрократические препоны мы преодолели быстро. Полковник Журавлев сделал всё, как и обещал — вытащил меня из ангара и взял под своё крыло. Я поступил в распоряжение техников в гараж. Фактически поступил, а на самом же деле показался там один раз, быстро со всеми перезнакомился и отчалил по делам. Всё это было нужно для возможной проверки. Если вдруг меня выцепит патруль, то всегда могу отмазаться, что был направлен в радиомагазин за транзисторами. На месте подтвердят. Журавлева в гараже уважали и с пониманием отнеслись к нашей общей просьбе.

Я же вышел в небольшой городок под названием Темплин. Заснеженные улицы, аккуратные дома не выше четвертого этажа, красные черепичные крыши, католический костел неподалеку от канала с таким же названием Темплин. Этот городок словно был взят с картинки сытой немецкой неторопливой жизни. Никто никуда не спешил. Люди передвигались по улицам чинно, как будто прогуливались.

Того и гляди, сейчас вывалится из ближайшего бара раскрасневшаяся группа бюргеров с деревянными пивными кружками в руках. А за ними будет спешить грудастая блондинка, веселая и смешливая. И чтобы обязательно в её руках ещё покачивались пивные кружки.

Но нет, никто не вываливался. Люди шли по своим делам и только. Я же быстро нашел нужную школу. Дождался окончания уроков и увидел Ангелу Доротею Каснер. Она шла в компании ещё двух девушек. Я постарался по движениям, по артикуляции, жестам и взглядам определить психотип цели.

Наблюдал за ней вплоть до самого дома. Двигался на приличном расстоянии, делал всё так, чтобы оставаться незаметным. Всего лишь прохожий, бредущий среди хлопьев снега по своим делам.

Что же, наблюдения за Ангелой Доротеей у меня сформировалось оценочное мнение о ней. Судя по тому, что я увидел, её можно было отнести к обсессивно-компульсивным личностям.

Я помнил, что обсессивно-компульсивных личностей отличает прагматичный подход к своему облику, образу жизни, консерватизм, осторожность, эмоциональная сдержанность, предъявление к себе и другим высоких стандартов, трудоголизм, высокий самоконтроль, дисциплинированность, позволяющие планомерно достигать поставленных целей.

Чувства у таких людей, как и любая спонтанная активность, находятся в сфере обесцененных реалий и обычно трансформируются в энергичную деятельность.

В этой связи им сложно в интимных отношениях, которые требуют проявления нежности, эмоционального, сексуального самовыражения. В результате, для отношений выбирается партнёр с похожими потребностями или на первый план ставятся достижения в карьере, активная общественная реализация, чтобы заполнить выжженную пустыню на «личном фронте».

Что же, на основе полученных знаний я мог разработать стратегию знакомства. Не так, чтобы сильно напряженно, но так, чтобы она меня точно запомнила и испытала симпатию при встрече. А также желание продлить знакомство. Конечно, сейчас, когда ей восемнадцать, она всё ещё испытывает чувства к тем, кто может показать себя героем.

А если это всё так, то значит, нужно задействовать ещё троих человек для полноты спектакля. Хватило бы и двух, но трое всё-таки более солидно…

Когда я изложил свой план ребятам в гараже, то трое молодых ребят сразу нашлось. Уговаривать никого не пришлось, согласились на накрытую «полянку». Пару раз отрепетировали, получилось не то, чтобы как на подмостках Большого театра, но впечатление должно было произвести.

И вот на следующий день была назначена операция. Ведь время у меня поджимало, всего неделя на всё про всё, так что следовало торопиться. Если Ангелина проследует тем же маршрутом, что и вчера, то на пересечении улицы Пушкина (Puschkinstraße) и Верхней Мельничной улицы (Obere Mühlenstraße) её встретит троица слегка пьяных и очень веселых людей.

Эти трое начнут приставать к девушкам. Недолго, до появления одного молодого и симпатичного героя, который накостыляет засранцам по первое число, а потом проводит девушек домой.

Схема стара как мир, но всё равно действует и ещё будет действовать не одно столетие.

Я опять дождался Ангелу Доротею и двинулся неспешным шагом следом. На этот раз она была с одной подругой. Ну что же, так даже лучше — меньше шума и криков. Мой расчет относительно маршрута оправдался. Девушки шли точно по вчерашнему пути.

Снег в это время повалил с новой силой. Он хлопьями ложился на дома, редкие машины, крыши и заборчики. Уравнивал всё в цвете. Всё покрывал белым пушистым одеялом.

Девушки подошли на точку встречи, а им навстречу вышли мои знакомые. Они увидели, что я сквозь падающую с неба пелену помахал им руками, показывая на идущих. Дальше трое мужчин преградили дорогу девушкам, старательно дыша жвачкой с запахом перегара.

У них завязался разговор. Конечно же девушки сперва пытались пройти мимо, но мужчины преградили им дорогу и не дали продвинуться дальше. Когда же девушки повернули назад, то один из мужчин встал позади, расставив в стороны руки. Небольшая ловушка. Одна из девушек взвизгнула.

Ну что же, пришло время мне вмешаться. Мой немецкий если не безукоризненный, то акцент вовсе не очень сильно выделялся. Я быстро оказался рядом и тронул одного мужчину за плечо:

— Товарищи, ваше присутствие пугает девушек. Оставьте их и ступайте себе!

— Иди себе дальше, товарищ! — буркнул тот, стряхивая мою руку с плеча.

— Девушки, они вам надоедают? — спросил я, обращаясь к Ангеле Доротее и её подруге.

— Да, — ответила не Ангела, а вторая девушка. — Пристали чего-то…

— Слушай, товарищ, тебе же было сказано идти дальше? — пробасил один из двух, которые преграждали дорогу. — Или снег тебе уши залепил?

— Оставьте девушек в покое! — резко ответил я. — Вы поступаете очень и очень плохо!

Конечно, всё это звучало пафосно и наигранно, но подобная простая речь лучше воспринималась, чем мат и ругательства. Да, ругательствам ещё будет выделено время, но сейчас надо было показать хорошего человека и плохих людей. И ребята с этим справлялись. Девушки прижались к стене дома и смотрели на разворачивающийся спектакль широко открытыми глазами. В их представлении я уже был героем, так как решил заступиться и пойти один против троих.

— Знаешь что, товарищ? — неожиданно спросил третий, приближаясь ко мне. — Если ты не слышишь слова, то может быть услышишь мой кулак?

— Не стоит, — покачал я головой. — Мы можем всё решить миром…

Ну что же, контрольная фраза была сказана и мне в лицо полетел кулак. Я тут же чуть присел и одновременно отклонился. Кулак прошел рядом с моим ухом, а я двинулся вперед и толкнул плечом нападавшего. Тот отшатнулся и наскочил на второго. Удар ногой в грудь заставил их упасть в придорожный сугроб.

— Да ты чего, с ума сошел? — взвизгнул третий, бросаясь в бой.

Я подставил блок под крюк и подбил ногу нападающему. Тот взмахнул руками, пытаясь восстановить равновесие. Резкий удар, немного не долетевший до челюсти, но эффектно выглядящий со стороны, сбил его с ног.

Двое упавших успели подняться. Молнией скользнул между ними, после чего ударил одного в живот, а потом обозначил удар по шее, когда тот согнулся. Последнему стоявшему на ногах просто зарядил в скулу, опять остановив кулак в миллиметре от кожи.

Всего семь секунд, а трое уже лежали на мягком снегу и изображали покалеченных солдат.

— Девушки, нам лучше уйти отсюда, — проговорил я, кивая в сторону. — Я провожу вас?

— Конечно-конечно. Ангела, пойдем! — сказала подруга моей цели.

— Да, Берта. Давайте уйдем, — проговорила Ангела Доротея.

Меня слегка покоробило то спокойствие, которое слышалось в её голосе. Как будто ничего не произошло, и всё шло так, как и должно быть.

Неужели она настолько сдержанна? Тогда придется приложить ещё больше усилий к тому, чтобы влюбить эту девушку в себя.

Глава 21

Как влюбить в себя девушку строгих нравов и привычной к комсомольским идеалам? Да точно также, как и всех других. Конечно, будут небольшие заслоны в виде психологических преград, но они все преодолеваются с помощью банального знания человеческой натуры.

Не поверите, многоуважаемые читатели портала Автор Тудей, но мы проходили воздействие на женскую натуру вместе с Пантелеймоном Борисовичем Корневым. Одним из вечеров даже отработали на воздействие глаз на глаз. Да, мне было очень неуютно представлять Корнева девушкой, но тот только махнул рукой на подобные нелепости. Мол, в бою всякое пригодится, а отключение сознания и перестроение на другой взгляд будет лучшим для меня.

Сидели двое мужчин перед зажженной свечой по разные стороны стола и проигрывали правила поведения с девушкой. Правила обольщения…

Причем не было ничего того, что в нынешнюю пору назовут гомосексуализмом. Корнев называл основные принципы и описывал последовательность действий. Можно даже сказать, что он банально разложил влюбленность на составляющие…

Поэтому, когда я всё-таки назначил на следующий день свидание Ангеле Доротее, она не смогла удержаться. Да, у нас был очень небольшой период для общения, короткий путь до дома и её подруга, которая всячески пыталась перетянуть на себя внимание, но я успел настроить понимание Ангелы Доротеи на то, что именно она мне нравится и именно её я хотел бы пригласить на небольшое угощение по случаю «счастливого» спасения. В качестве благодарности Берта тоже хотела бы угостить меня, но… Я был неумолим.

Возможно, мне помогло появившееся чувство соперничества, когда Ангела увидела, что Берта положила на меня глаз. Возможно, это было всего лишь чувство благодарности. Однако, на следующий день я сидел в небольшом ресторанчике с ярким названием «Изысканное фламмери Темплина» и неторопливо потягивал чай. Поглядывал на заснеженную Моцартштрассе и ожидал приглашенную девушку.

На указанное место я пришел раньше Ангелы Доротеи. Успел совершить необходимые приготовления. Похоже, что девушка специально задержалась, чтобы пококетничать. Задержалась на пару минут всего, чтобы опоздание не могло показаться грубостью.

Да, немцы славятся своей пунктуальностью, но девушки есть девушки. Может быть она и пришла даже раньше назначенного срока, но специально задержалась, чтобы кавалер ждал…

Моя цель вошла легкой походкой. Она не успела сменить школьную форму, но явно подтянула юбку, чтобы повыше открыть колени. Ещё одна черта, что я ей понравился. А может быть, так посоветовала Берта.

Я встретил Ангелу Доротею широкой улыбкой.

Какое там первое правило? Нужно выделить особую черту, которая должна привлекать и сказать ей об этом…

Какая у неё особая черта? Титьки? Да нет, вроде бы этим похвастаться она не могла…

Я на миг зажмурился и проговорил, когда пододвигал ей стул:

— Ангела, привет! Я издалека увидел твои глаза. Они сияют как звезды и ослепляют своим светом. Вот сейчас моргнешь и я смогу рассмотреть тебя получше.

— Да ну тебя, Борис, — махнула рукой моя цель. — Всё ты врешь. Неужели среди русских мужчин так распространена вера в то, что на первом свидании нужно всё приукрашивать?

— Вообще-то каждый мужчина при виде тебя просто обязан нести нечто подобное. Не только русские. Что до вранья… конечно вру. Не хватает красноречия для описания всей твоей красоты. Владел бы даром поэта — сказал бы правду полностью, а так… Эх. Пусть хотя бы этот горячий шоколад скрасит мою косноязычность, — пододвинул я чашку с коричневым напитком, от которого шел невероятно вкусный запах.

Это вступило в действие правило второе, которое рекомендует не тратить на девушку много денег, чтобы она не посчитала кавалера богатым папиком.

Да и чем удивит русский солдат немецкую школьницу пусть и выпускного класса?

Всё же я из СССР, а тут, на рубеже Европы с яствами было получше. Капиталистическая часть планеты старательно угощала вареньем и печеньем временно отчужденную часть германского сообщества. Так что вряд ли я смогу удивить кулинарными изысками девушку, которая пробовала больше, чем обычный советский человек мог попробовать.

— Спасибо, очень приятно, — сказала Ангела и пригубила напиток. — Ммм, как вкусно. Сразу видно, что с душой делали.

Теперь в действие должно войти правило под номером три: быть самим собой. Я сказал:

— Ну что же, пока тепло распространяется внутри, у меня есть предложение. Давай знакомиться заново? Я Борис Смирнов. Обычный солдат из далекой и холодной России.

Сделал небольшой акцент на этом названии, так как многие западные культуры продолжали СССР называть не РСФСР, а именно Россией. Или же коммунистической страной… Страной коммуняк.

Ангела улыбнулась и отпила ещё глоток. Проговорила:

— А я Ангела Доротея Каснер, школьница из старинного городка Темплин. Из ГДР.

— Думаю, что ты самая красивая девочка в этом городке, — подмигнул я. — Уж по крайней мере в вашем классе точно.

А вот и правило четвертое, которое предписывает говорить девушке комплименты. Всё-таки что в моём мире, что здесь, девушки любят ушами. Да что там девушки… Находятся такие ухари, что и прожженных акул бизнеса в юбке разводят на бабки только хорошо подвешенным языком. И говоря про язык, я имел в виду работу им в разговорном жанре, а вовсе не о том, что некоторые могли себе подумать.

Ну, хотя и без последнего редко обходится… Ладно. Вернемся к нашему столику.

Пусть мои комплименты грубоваты, не изысканны и от них за версту тащит неприкрытой лестью, но… Я же обязан быть собой. А каких изысков можно ждать от простого солдата? Простого, хоть и разговаривающего на немецком с небольшим акцентом.

— Ой, ты меня засмущал, — закрылась Ангела Доротея ладошками.

— Даже и не собирался. Закажем по пирожному? Или ты голодна и хочешь съесть чего побольше? Заодно расскажешь о себе и своем городе. Я что-то слышал краем уха, но вот из первых уст это было бы лучше. Расскажешь, как тут появились такие красавицы?

Правило пятое прошло успешно. Оно гласило, что надо стать хорошим слушателем, и я стал им. Пока мы сидели за столиком и неторопливо поглощали пирожные, девушка рассказала о себе почти всё, что я знал из папочки, где лежало её дело. А также поведала о том городе, где нам «посчастливилось» встретиться.

Пока она рассказывала, я подключал шестое правило соблазнения — смотрел в глаза томным взглядом и представлял, что делаю с ней в своих фантазиях. Тут ещё нужно было освоить простую технику — посмотреть за голову девушки две-три секунды, а потом резко перевести взгляд на её глаза. Всё просто, но эффект оказывал действенный. Я видел, как на скулах Ангелы Доротеи появляется румянец при особо жарких взглядах.

Седьмым правилом было правило касаний. Легкие прикосновения к руке, когда передавал сахар или сливки. Небольшое прикосновение к плечу, когда отправился «попудрить носик». Всё это были невесомые касания, но они оказывали своё влияние на Ангелу Доротею. Её грудь начала чуть сильнее вздыматься.

Вот только в туалете произошла небольшая неприятность. Вернее, это была «приятность» для меня, так как мою деятельность заметили.

Когда я направлялся в туалет, то возле меня остановился невзрачный мужчина в шляпе и пальто. Похоже, что этот мужчина решил зайти перед выходом опорожнить мочевой пузырь. А что? Я всегда так делаю, когда собираюсь покинуть заведение. Застарелая привычка — вдруг не скоро представится шанс?

— Молодой человек, у меня к вам большая просьба, — мужчина поднял на меня блеклые глаза. — Держитесь от этой девушки подальше.

— Что? — изобразил я удивление.

Сердце даже стукнуло лишний раз — неужели так быстро задергался поплавок? Кто же попался на эту удочку?

Я видел его с суховатой дамой, похожей на высушенную воблу. Они сидели через три столика от нас и еле слышно переговаривались друг с другом. На нас они не оглядывались, просто жевали и запивали. Обедали.

— Я просил вас держаться от этой девушки подальше, — с улыбкой проговорил мужчина. — А то моя Марта уже затыкала меня — смотри, как этот молодой человек ухаживает за девушкой! Смотри, как он касается её рукой! Смотри, как он влюбленно на неё смотрит… Почему же ты, Ганс, не делаешь того же самого?

Он говорил это с улыбкой, а вот глаза оставались ледяными. Он мог так смотреть как на самую красивую на свете розу, так и на упавшего после расстрела человека. Никаких чувств. И слова расходились с его взглядом.

Но, я человек простой, поэтому должен буду ответить шуткой на шутку.

— Прошу прощения, что задел струнки души у вашей дамы. Думаю, что вы на моем месте делали бы тоже самое, — подмигнул я и добавил. — Возможно, мы с Ангелой напомнили вашей Марте молодые деньки. Если вы купите жене цветок по дороге домой, то она несомненно вас порадует позже. И я говорю вовсе не о пироге… А мы скоро собираемся уходить, так что не будем больше вас смущать.

— Удачи вам, молодой человек, — мужчина словно не слышал меня.

Он поднял шляпу и отправился в сторону выхода. Я не стал останавливаться и следить за ним взглядом — это могло вызвать подозрения. Когда же я вышел, то этого мужчины с блеклыми глазами нигде не было видно. Также пропала и его спутница.

Что же, могу себя поздравить — я иду по правильному пути, если начали появляться подобные предостережения. Весточку от Зинчукова я нашел сегодня утром в своем ботинке. В записке было сказано, что я делаю всё правильно, а он за мной наблюдает.

Конечно, не очень приятно быть в роли наживки, но кому-то это нужно было делать.

С этой мыслью я и вернулся за столик к Ангеле. Дальше я травил всякие анекдоты из своего мира, переделывая под современные реалии. Это было уже восьмым правилом, предписывающим быть интересным. Ангела смеялась над шутками и вздыхала над грустными историями. Уж чего-чего, а запаса историй у меня хватило бы на сорок свиданий. Любил в свободное время читать интересные книги… Особенно нравился автор Василий Высоцкий с портала Автор Тудей.

После того, как расплатился за небольшое угощение, я вызвался проводить Ангелу до дома, и она с видимым удовольствием согласилась.

Мои усилия не пропали даром!

Девятым правилом можно взять за образец те кадры из фильма «Приключения Шурика», где главный герой провожал девушку и очень эмоционально показывал, и рассказывал истории. Если подключить эмоции, то история станет гораздо интереснее. И я подключил на всю… Играл голосом, подключал мимику, жестикулировал и завлекал. Мой выход был великолепен.

И десятое правило — поцеловать в конце свидания. Хоть в щечку, хоть в руку, но самое главное — коснуться губами её кожи. Не обязательно оголтелым вампиром впиваться в пятку, но элегантный чмок в ладошку вполне подойдет. Но это на самый плохой исход.

Я же поцеловал Ангелу в губы. Да-да, рисковал получить по харе, но риск — благородное дело. Когда она закатилась в очередной раз от смеха, то я улучил момент и подставил свои губы, сложенные утиной гузкой. Чмок получился легким, мимолетным. Но самое главное — она не отдернула голову, а легонько прикоснулась в ответ.

Можно было бы продолжать и дальше, но для первого раза было вполне достаточно. Я сыграл свою роль. Зародил симпатию и провел девушку по всем десяти пунктам соблазна. В моём мире я бы уже ловил такси и вез подругу домой — слушать музыку. Но это был не мой мир. Тут были другие правила, поэтому мы попрощались и договорились о новой встрече. На этом и распрощались.

Я шел по заснеженной улице. На завтра уже был разработан план более тщательной обработки Ангелы Доротеи. Чуть больше романтики, чуть больше напора, чуть больше соблазна. На этот раз мы должны были пройти в отношениях дальше.

Я прикидывал и так и этак возможные отклонения и преодоления этих самых препятствий. И так было до тех пор, пока не завернул на Фельдштрассе и не услышал окрик за спиной.

Глава 22

Слежка особо и не скрывалась. На всякий случай я даже парой улиц назад свернул для проверки во дворик. Эта парочка шла за мной. Когда же я вернулся на свой обычный маршрут, то они сделали то же самое.

Но, с другой стороны, они могли делать это специально. Нарочито вызывающе, чтобы я начал волноваться, суетиться, оборачиваться и ускорять шаг. Ничего этого я не делал. Брел себе и брел, как неторопливый путник, возвращающийся домой.

Эту парочку смог срисовать всего в паре кварталов от ресторанчика, где мы сидели с Ангелой Доротеей. Моя спутница не обратила на них никакого внимания, а вот я уже успел оценить уровень опасности. Как сказали бы в моем мире о погоде — уровень опасности оранжевый.

Да-да. Не совсем страшно, но выпускать из вида нельзя. Я так прикинул, что стрелять по мне они не будут, так что даже не стал делать «маятник». Просто шел и ждал, когда же они себя обозначат.

И вот, я остановился возле каменного угла дома, в котором располагалась булочная и возле которой воцарился запах мягкой сдобы и чуть подгорелой хлебной корочки. Тот самый запах, который заставляет детей откусывать горбушку, когда они несут хлеб из магазина.

Я ждал приближения этой самой пары. Мужчина с блеклыми глазами и женщина, похожая на вяленую воблу. Они неторопливо приближались. Руки держали в карманах, но не сжимали, что могло означать как наличие оружия, так и отсутствие оного.

— Добрый вечер, — улыбнулся я как можно приветливее. — Мы уже расстались с девушкой, так что не должны потревожить ваш неромантический настрой.

— Молодой человек, — проговорила женщина таким жестким голосом, что из него можно было крутить колючую проволоку. — Мой муж говорил вам, что вы не должны общаться с этой девушкой, но вы не услышали его.

— Я прекрасно слышал его слова, — я позволил уголкам губ опуститься. — Но мне показалось, что эти слова были произнесены в шуточном тоне.

— Вам только показалось, — покачал головой мужчина. — Я произнес нужные слова, но ваши уши не готовы принять их.

— Что вы хотите? — вздохнул я, изображая уставшего от словесной игры человека.

— А вы вообще ничего не поняли? — подняла бровь «сушеная вобла».

— Я понял, что какие-то незнакомые люди пытаются разрушить отношения, которые ещё толком не успели завязаться. И почему я должен их послушать?

— Всё потому, молодой человек, что вы не пара этой девушке. Поэтому мы и считаем своим долгом предупредить вас заранее о возможном недопонимании, которое может вылиться в очень большие неприятности.

— О каких неприятностях идет речь? — нахмурился я в ответ.

Я не выпускал из вида другую сторону улицы, поэтому видел, как из-за другого угла булочной появился пожилой человек, неторопливо постукивающий палочкой по заснеженному тротуару. Он двигался в лучших традициях фильма «Крестный отец». Этакий неторопливый дон Корлеоне, который может держать в руках не только кошку, но и всю преступную часть города.

Седые волосы чуть выбивались из-под меховой шапки, глубокие морщины прорезали щеки, выделяя высокие скулы. Глаза были пронзительно голубого цвета и смотрели так пристально, словно выискивали точку поражения на теле собеседника. Строгое пальто лучше смотрелось бы с черным ремнем и двумя орлами на петлицах.

Двое моих сопровождающих словно подтянулись. Хорошо ещё не кинули зигу, но я не сомневаюсь, что им очень хотелось это сделать.

— Молодой человек, мне до последнего не хотелось выходить на сцену. Однако, товарищ техник Борис Смирнов с аэропорта Темплина, моё присутствие тут явно необходимо, — произнес мужчина.

Его голос словно проникал в отдаленные уголки сознания. Такой голос больше подходил для отдачи приказов, а не для запугивания одинокого советского солдата возле булочной.

— Вы узнали моё имя? — нахмурился я. — Да кто вы такие?

— Борис, вам нужно знать только одно — вы больше не должны встречаться с этой девушкой, — ответил мужчина. — Вы ей не пара и ваша встреча…

Ну что же, тут могут быть два варианта развития событий — я могу показаться испуганным и согласиться с этими тремя, а могу…

— А не пошли бы вы трое куда подальше? Кого вы испугать пытаетесь? Я таких как вы на херу вертел! Да вы в край…

Да, я выбрал второй вариант. Всё-таки лучше сразу спровоцировать, чем потом тянуть кота за яйца и поймать удар по башке где-нибудь в подворотне. А тут, хоть и вечер, но вряд ли станут нападать прилюдно. Просто мне сейчас будет разъясненно, что…

Хак!

Пожилой мужчина резко ударил меня в «солнышко». Это было настолько быстро, что я едва не пропустил его.

Только в последний миг успел напрячь пресс и сгладить силу удара. Надо сказать, что удар у пожилого мужчины был поставлен просто отлично. Или бывший боксер, или один из тех, кому очень нравится бить людей. Ударил точно, почти без размаха. Можно даже сказать — провел удар филигранно.

Конечно же я согнулся, закашлялся и позволил пожилому мужчине повторить удар, только теперь с моей челюстью. Если бы челюсть не расслабил, то минимум поймал бы легкое сотрясение мозга. На этот раз я рухнул на колени.

Пока я изображал человека, которому очень нравится болтать головой, кашлять и елозить руками по снегу, я наблюдал за двумя преследователями. Мужчина с блеклыми глазами и вобла смотрели на меня равнодушно, как на кусок старого говна на обочине дороги. Пожилой разминал пальцы в перчатке.

Мда, а если бы он ударил меня палкой? Тогда я успел бы подхватить выбитые зубы прежде, чем они упали бы в сугроб?

Ну что же, я позволил им предупредить меня, вынести контрольное предупреждение. Дальше могло последовать избиение, возможно даже ногами. Но это в том случае, если «клиент окажется непонятливым». Однако, мне такой вариант развития событий вовсе был не нужен.

Вместо этого я прикусил щеку, высосал немного крови и сплюнул красный харчок на обледенелый булыжник тротуара.

— Вы всё поняли, молодой человек? — спросил пожилой мужчина.

— Да, всё понял, — буркнул я в ответ. — Больше к ней не подойду…

— Ну вот, а говорили, что русские не сдаются, — издевательски хмыкнул пожилой мужчина, после чего презрительно сморщился и отвернулся.

Он даже не взглянул на тех двоих, что шли за мной от ресторана. Вместо этого он двинулся по тому же маршруту, по которому вышел из-за угла булочной. Мужчина с блеклыми глазами и «вобла» точно также развернулись и пошли в другую сторону.

Вот так вот просто. Раз и оставили меня одного. Держась за кирпичный угол дома, я поднялся.

Ну что же, на этом моя миссия выполнена.

Я постарался не усмехаться. Всё-таки плевок на землю знаменовал не только моё кажущееся бессилие, но и знак наблюдателям со своей стороны. Те двое, что шли за мной, даже не подозревали, что их самих ведут. Уж с моей-то стороны слежка велась более профессионально.

И уж слежку с моей стороны вели четверо человек, причем одной из них была женщина. Но это только те, кого я сумел срисовать. Судя по тому, что я видел — они передавали послания визуально. К примеру, один из них замирал возле витрины со сладостями, уперев левую руку в левое бедро. А второй шел дальше и уже знал, что объект повернул налево. Первый оставался на месте и шел поодаль, чтобы со временем снова появиться на горизонте и продолжить наблюдение. И подобным способом ребята из слежки чередовались, передавая наши перемещения по городку.

Да, я был в роли наживки, но крупная рыба клюнула, а это уже немало. Теперь двое тех, кто меня вел из ресторана, уже были не нужны. Теперь объектом внимания стал «дон Корлеоне». И вот для его появления как раз и было необходимо осуществить весь замысел с Ангелой Доротеей, свиданием и прочим.

А сейчас… Сейчас Боря сделал своё дело — Боря может отправляться на покой и ждать дальнейших указаний.

Глава 23

Зря я думал, что моя роль подсадной утки подошла к концу. Под подушкой «зубная фея» по фамилии Зинчуков оставила мне записку:

Необходимо улыбнуться. Змея заползла на часок ресторан с пирожным. Хотела взять курочку, но положить её некуда. Так и уползла ни с чем, а ведь могла бы и сама попасть на сковородку.

Если бы не знал КАК ЧИТАТЬ, то вообще не понял — о чем тут речь, получается полная белиберда. Какой-то тупой анекдот из разряда юмора для умалишенных. Если бы увидел сторонний человек, то просто пожал бы плечами и положил записку на место. Но для меня это было побуждение к действию.

Сплошные тайны и шифровки. Без них никуда в нашем деликатном деле.

О чем была эта записка?

Необходимо улыбнуться… Тут более-менее понятно — нужна встреча. Можно и не улыбаться, но при встрече старых друзей губы всегда разъезжаются в улыбке.

Второе предложение тоже не очень сложное. Змея заползла на часок — тут явно имеется ввиду час Змеи, что по китайской культуре означает время с девяти до одиннадцати часов утра. Хм… Час змеи… Это по китайской тематике, а она должна проявиться только в конце семидесятых.

«Хотела взять курочку, а положить её некуда»…

А вот это уже серьезнее.

Курочка тут явно намекает на курок. А это значит, что нужно вооружиться.

Взять пистолет и попасться вместе с ним военному патрулю пусть и в дружественной СССР части Германии? Это может вырасти в крупный скандал. Вроде как советские солдаты гуляют по немецким просторам с оружием в руках и не в патруле. Вот отсюда и растут ноги того, что положить «курочку» некуда. Значит, обойдемся холодным оружием, но взять его нужно обязательно. Ведь…

Так и уползла ни с чем, а ведь могла бы и сама попасть на сковородку…

То есть получается, что может быть жарко. Могут возникнуть определенные трудности, связанные со встречей. Можно и уйти просто так, а можно и попасть на сковородку. То есть нужно быть готовым ко всему, к любому развитию сценария.

Ну что же, кроме пистолета можно вооружиться и другими видами оружия. Остаток вечера я посвятил подготовке вооружения. Тут бы больше подошли кадры и музыка из фильма «Брат 2», когда главный герой делал самопал. Правда, самопал я не стал делать, но вот кое-что иное приготовил.

Кроме обязательного ножа я изготовил ещё несколько дротиков. Изготовление их было до банального простым — обычная игла стягивалась суровой ниткой между четырьмя спичками, а с другого конца крепился небольшой хвостовик из бумаги.

Конечно, это не тот вид дротиков, какой обычно используется в барах и пабах, но для метания по глазам подходит. А уж во времена солдатского безделья мы чем только не занимались, чтобы убить время — из доски делали мишень и метали эти самоделки в цель. Делали ставки и должен признаться, что в своё время я неплохо поднаторел в подобных играх. Не раз попадал в яблочко.

Ну и фильмы про ниндзя тоже сделали свою работу. Сделав две дырочки в скорлупе куриного яйца, высосал белок с желтком и потом набил внутрь перец пополам с солью. Три подготовленных бомбочки могли на небольшое время вывести из строя нападавших, если те не успели вовремя надеть противогаз.

Когда пришел на встречу в «ресторан с пирожным», то уселся неподалеку от входа. Так и входящих лучше было видно, и маневр для отступления мог подобраться как нельзя лучше. Заказал кофе и начал ждать прихода Зинчукова. Это был тот самый ресторанчик, в котором мы вчера с Ангелой Доротеей прошлись по правилам соблазнения. Сегодня я сидел один, время было утреннее, поэтому официант с красными от недосыпа глазами подал мне кофе и ушел в сторону кухни. Ни яичницы, ни бекона мне не предложил. Похоже, что не располагал я на вид респектабельностью и мною можно было пренебречь.

Кофе успел остыть, когда на столик рядом уселся пожилой бюргер и открыл газету. Вот к нему официант подскочил юрким горностаем. Бюргер заказал кофе, булочки, сливочное масло и мёд. От яичницы и прочего он отмахнулся. Официант тут же метнулся в сторону кухни.

— Доброе утро, товарищ, — кивнул мне этот самый бюргер, а после быстро подмигнул, как будто у него был непроизвольный тик.

Я пригляделся и с трудом смог узнать Зинчукова в пухлом мужчине с большими залысинами в редкой шевелюре.

— Доброе утро начинается с чашечки кофе? — ухмыльнулся я в ответ.

— Абсолютно с вами согласен. Правда, тут кофе не такой, как в Бразилии, но вполне сносный. Могу даже сказать, что им неплохо можно зарядиться. Тут приличное место, так бы и остался тут жить, если бы домой не ждали. А так, забегаю иногда по утрам, чтобы отведать булочки. Каюсь, к местным булочкам я пристрастился. Так пристрастился, что и вечером сюда иногда заглядываю, чтобы насладиться их вкусом. Весьма и весьма рекомендую, — с улыбкой произнес Зинчуков. — Иногда даже во снах преследуют… Прямо подскочил бы с кровати и в одних домашних тапочках побежал бы сюда. Ох, какие же тут булочки…

Ясно. Слежка довела вчерашнего «дона Корлеоне» до дома и теперь он находится в разработке. Похоже, что моя миссия близится к финалу. Меня ждут домой…

— Я уже пробовал местную кулинарию, — кивнул я в ответ. — Она мне тоже показалась нежной и мягкой. Вот только корочка была жестковатой.

Я сделал намек на отношения с Ангелой Доротеей и на недавнюю слежку. Зинчуков кивнул в ответ, показывая, что понял мой намек:

— Ох, от этой корочки и у меня порой бывает изжога. Порой приходится её срезать, чтобы добраться до самой мягкой части… Но я думаю, что у вас крепкие зубы и вы справитесь с любой корочкой.

— Да, вы правы, жаловаться на зубы я не собираюсь, — кивнул я в ответ. — Ради того, чтобы вкусить новое и полезное, можно и потерпеть.

В это время официант принес заказ Зинчукову. Он обслужил пожилого бюргера в два раза быстрее, чем меня. Что же, юноша может и подождать, а вот у старого человека каждая секунда на счету. Вдруг не успеет заплатить?

— А вы только тут завтракаете, молодой человек? — спросил Зинчуков, намазывая масло на разрезанную пополам мякоть булки.

— Не всегда, сами понимаете — молодым людям зачастую не по карману рассиживаться по ресторанам, — развел я руками и поймал неприязненный взгляд официанта.

Ну да, на его взгляд я только зря занимал место в ресторане и даже слегка портил вид своей безалаберностью. Сидел тут над чашкой кофе, когда сиденье кресла мог занять кто-то иной, более солидный и оставляющий чаевые.

— Понимаю, сам был студентом и любил порой пофорсить перед дамами прежде, чем предложить им прогуляться до собственной комнаты. Ох, молодость-молодость… — мечтательно вздохнул бюргер и перевел взгляд на официанта. — Благодарю вас, пока что ничего больше не нужно. Счет я оплачу через пятнадцать минут.

— Приятного аппетита, — тут же склонил голову в коротком поклоне официант, а после испарился.

— Да-а-а, тут подают хорошие булочки, а вот отличное пиво лучше всего пробовать в кнайпе с названием «Голлинский кувшин». Вот там в пять вечера такие собрания устраиваются, что даже порой своих мыслей не слышишь от гомона толпы. А уж какое крепкое пиво… А брецели, а какие дивные сосиски на гриле… настоятельно советую отправиться туда. Вот хоть прямо сегодня. Там вы почувствуете себя в самой хорошей компании.

— Благодарю вас, херр… — я замялся, не зная, как обратиться к Зинчукову.

— Вебер, Феликс Вебер, — поклонился с улыбкой он.

— Борис Смирнов, — сказал я в ответ.

— Так вот откуда у вас этот мягкий акцент, — покачал он в ответ головой. — Но если бы вы не назвались, то ни за что бы не догадался…

Зинчуков коротко дернул глазами в сторону выхода. Только глупец бы не понял, что мне пора уходить. Я глупцом себя не считал.

— Благодарю за комплимент, херр Вебер, — я кивнул и допил кофе. — Мне пора. Надеюсь, что мы с вами ещё увидимся и проведем пару приятных мгновений за чашкой кофе или же доброй кружкой пива.

— Я тоже на это надеюсь, херр Смирнов, — ответил Зинчуков и прикрыл глаза на долгих две секунды.

Я встал, оставил мелочь за кофе на столике, кивнул Зинчукову и вышел.

Холодный ветер швырнул в лицо пригоршню колючего снега, заставив зажмуриться. Я глубже втянул голову в плечи, поднял воротник и отправился к казарме. Я уже знал, что за мной следуют два человека и на этот раз они очень хорошо скрывались. Если бы не знал о их существовании — ни за что бы не просек.

Вплоть до самых ворот со мной ничего не случилось. Я чувствовал, как по спине пробежал холодный ручеек пота, хотя на улице было довольно прохладно. Ожидал нападения, но его не было.

Всё-таки змее удалось уползти и не попасть на сковороду…

Глава 24

Пять часов…

В это время уже не было так темно, как ночью, но сумерки уже начали ложиться на улицы Темплина. Я был возле «Голлинского кувшина» ровно без пяти минут. Конечно, точность — вежливость королей, а я себя королем не считал. По меньшей мере принцем, но никак не королем.

И вот этот самый принц должен войти в стилизованную под средневековую таверну здание и принять бой с находящимися там драконами. Почему драконами? Потому что там раздавалось урчание, как будто из желудков голодных крокодилов.

Деревянная дверь скрипнула под моим напором, словно пожаловавшись на свою нелегкую жизнь, и на меня пахнуло кислым запахом пива и смесью ароматов закусок.

Ресторанчик начинался сразу же от дверей. Слева столбиками стояли вертикальные вешалки, на которых уже было навешано немало курток. За ними расположились длинные столы с деревянными стульями. Справа протянулась почти на всю длину барная стойка. Народу в ресторанчике было немало. Все они галдели, разговаривали, шумели.

Однако, стоило мне в солдатской шинели возникнуть на пороге, как сразу же всё смолкло. Я даже почувствовал себя дирижером, взмахнувшим палочкой и заставившим замолчать оркестр.

Присутствующие уставились на меня так, словно я был чем-то из ряда вон выходящим.

— Добрый вечер, — поздоровался я по-немецки. — Будет ли тут для уставшего солдата место и кружка пива со вкусными брецелями? Мне очень расхваливали этот ресторан, и я решил сам убедиться в этой похвале.

— Товарищ солдат, — подал голос пузатый бармен. — Может быть вам в другой день зайти? Или в другой паб заглянуть? Рядом есть чудесный паб с пивом, которое не хуже нашего. Сегодня у нас очень мало мест. Боюсь, что вам не хватит…

— Ничего страшного, я маленький — уберусь даже на краю стула, — улыбнулся я в ответ.

— Это же Борис! — раздался голос Ангелы Доротеи. — Борис Смирнов, очень хороший человек. Он даже спас нас с Бертой от хулиганов!

Я повернулся на голос. Ангела сидела в затемненном уголке, подальше от основной массы. Её как будто специально туда посадили, вроде как она младше всех присутствующих, поэтому пусть сидит рядом и не отсвечивает. В её компании был ещё прыщавый светловолосый парень и незнакомая девушка. Они с недоверием смотрели на меня.

— Привет, Ангела! — помахал я рукой и двинулся к ней с широкой улыбкой на лице. — Вот уж никак не ожидал тебя здесь увидеть! Разве тебе уже можно распивать алкоголь?

— Мне уже есть восемнадцать, — обиженно протянула она и отхлебнула из высокого бокала, оставив на губе белые пенные усы. — Тем более, что могу себе это позволить…

Взгляды в мою сторону понемногу тухли. Конечно, настороженность полностью не ушла из лиц, но по крайней мере стала чуть меньше. Гудение разговоров понемногу восстановилось. Заказав литр пива и взяв соленые крендельки-брецели, я подсел к Ангеле и её друзьям.

Быстро познакомившись с Гансом Рихтером и Мартой Хубер я завел непринужденную беседу о снежной погоде за дверью. При первом знакомстве всегда лучше говорить о том, что известно и тебе, и новым знакомым. А уж то, что за дверью ресторанчика опять валили хлопья пушистого снега, было видно и через небольшие оконца, больше похожие на бойницы.

Я обратил внимание на то, что в небольшом ресторанчике в основном собралась молодежь примерно моего возраста или чуть постарше. Они как бы разговаривали обо всём на свете, но я заметил характерную особенность — многие поглядывали в сторону дальнего от входной двери отделения. Там был вход в кухню, но вряд ли все ждали принесения закусок или ужинов. Скорее всего, оттуда должен в скором времени появиться кто-то важный.

Ну что же, посмотрим, кого притащила непогода…

— Эх, всё-таки хорошо, когда можно себе позволить не просить у родителей деньги на приятные мелочи, — потянулась Ангела. — Мне финансы пока позволяют пропустить с друзьями по кружечке-другой…

— Да, у нас Ангела та ещё богачка, — хмыкнула Марта. — Летом государство дотировало сбор населением черники, выплачивая по четыре марки за килограмм. А в рознице та же черника продавалась по две марки. И Ангела Доротея, активистка Союза свободной немецкой молодежи, покупала чернику в розницу по две марки, а потом сдавала ее как будто бы собранную — по четыре. Затем снова покупала в магазине и опять сдавала. При этом жестоко клеймила спекулянтов.

— Ну ладно тебе, Марта, — махнула рукой Ангела. — Ты тоже участвовала в этой схеме.

— А я ничего и не говорю, — покачала головой явно изрядно захмелевшая девица. — Благодаря этой небольшой уловке смогла заработать не только себе на наряды. Папа знаешь как был рад мотоциклу? Ух! Зато теперь отпускает гулять не до десяти, как раньше, а до двенадцати.

— Могли бы и меня в долю взять, — буркнул Ганс.

— Ганс, ты мальчик. Ты сильный, а мы слабые, — погладила его по руке Ангела. — Тебе можно заработать мускулами, а нам приходится работать головой. Вот потому-то мы ничего и не сказали…

— Я мог бы таскать чернику, — Ганс согнул руку в локте. — Пощупайте, какие мышцы, я мог бы даже пять или шесть ходок сделать за день.

— На этот случай у нас тележка была, — невинно захлопала ресницами Ангела. — Так что мы обошлись… Мы же умные…

Ганс насупился и уткнулся в свою кружку. Похоже, что этот спор возникал не первый раз и всегда финал был одним и тем же.

— А у нас тоже много грибов и ягод, — сказал я, когда пауза затянулась. — Если бы знал, то прислал бы пару самолетов, чтобы вы нормально сдали.

— Да ну, в полете чернику бы растрясло, она превратилась бы… А-а-а, ты шутишь, — хмыкнул Ганс, когда наткнулся на мою широкую улыбку. — Да. Смешно.

— А мне понравилось, — Ангела прикоснулась к моему плечу щекой. — Пошутишь ещё раз?

— Конечно пошучу. Как только случай представится, так сразу же и пошучу, — подмигнул я в ответ.

Марта протянула руку и взяла с моей тарелки несколько соленых крендельков. Схрумкала их с таким видом, словно это были её брецели. Когда последний кренделек исчез следом за остальными, она чуть приподнялась и громко испортила воздух. Я сделал вид, что ничего из ряда вон выходящего не произошло. Впрочем, остальные тоже не показали недовольства.

Корнев во время обучения говорил, что немцы проще русских относятся к своим естественным потребностям. Пускают газы, ведь им сказано, что сдерживаться вредно. И даже сочтут невежливым, если им вдруг укажут на это, как на бескультурное поведение. Поэтому я и старался дышать ртом целую минуту…

Впрочем, тут было так накурено, что даже если бы обосрался слон, то никто бы и не заметил.

— А тут очень хорошее пиво, — сказал я, чтобы переключить тему с шуток над Гансом. — Давно я такого не пробовал.

— Давно? — удивленно поднял бровь Ганс. — Насколько я слышал от Ангелы, в СССР вообще пиво только «Жигулевское» и оно так себе.

— Возможно, Ангела не всё пробовала, улыбнулся я в ответ и начал загибать пальцы, вспоминая, какие сорта видел в магазинах. — У нас не только «Жигулевское», но и «Рижское», «Московское», «Ленинградское», «Украинское», «Мартовское», «Портер», «Бархатное»… В общем, если было бы желание, то можно было бы попробовать не только бочковое.

— Да? — покачала головой Ангела. — А мне показалось, что у вас только из бочек разливают. И ещё этот… Квас!

Она радостно улыбнулась, когда вспомнила название хлебного напитка.

Я было набрал в грудь воздуха, чтобы рассказать о сортах не только пива, но и кваса, когда по залу пробежался шепоток, и присутствующие начали разворачиваться в сторону кухонной двери. Невольно и мои собеседники подобрались и выпрямились, устремив взгляды в ту же сторону.

Дверь открылась и на пороге возник мой недавний знакомый. Тот самый, про которого я подумал, что он похож на дона Корлеоне. Этот высокий и подтянутый пожилой мужчина твердой походкой прошел в зал. Присутствующие замерли, глядя на него, как кролики на удава.

— Кто это? — я тихонько толкнул Ангелу в бок.

— Ты что не знаешь… Ах да, ты можешь и не знать. Это генерал сухопутных войск Ульрих де Мезьер, — шепнула в ответ Ангела Доротея.

Глава 25

Ульрих де Мьезер…

У меня в голове сам собой включился небольшой поисковичок, который нашел немного информации об этом самом генерале. Если бы его ещё озвучить голосом Ефима Капеляна, то и вовсе получился бы эпизод из «17 мгновений весны».

Так-так-так, что же я о нем знаю?

Родился двадцать четвертого февраля двенадцатого года. Во Вторую мировую войну служил подполковником вермахта, после ранения на Восточном фронте работал в генеральном штабе вермахта, посещал бункер Адольфа Гитлера в Рейхсканцелярии и был одним из первых, кто узнал о самоубийстве диктатора. Как кадрового военного его регулярно повышали по службе в рейхсвере и вермахте.

В последние месяцы войны был первым офицером Генерального штаба и принимал участие в переговорах с Красной армией о капитуляции Германии. После войны Ульрих де Мезьер стал одним из главных создателей бундесвера — вооруженных сил ФРГ. К моменту ухода в отставку в семьдесят втором году он получил звание полного генерала и был одним из самых влиятельных членов оборонного ведомства страны.

В отставку вышел в прошлом году…

И этот влиятельный «член» вот так вот просто заходит в небольшую пивную Темплина? И где? В Германской Демократической Республике! Тут явно что-то не то.

Вошедший окинул взглядом собравшихся, кивнул паре знакомых и махнул рукой бармену. Тот сразу же ответил полупоклоном, подтверждая незримое указание. Да-да, именно не кивнул как старому знакомому, а поклонился, как слуга господину.

Легкой походкой Ульрих прошел к своему месту. Почему к своему? Потому что оно образовалось сразу же, как только он двинулся к нему. Услужливый молодой человек тут же отскочил в сторону, а после и вовсе испарился из вида. Как будто специально ждал и грел сиденье.

Как только Ульрих сел за стол, так тут же перед ним появился бокал с вином, тарелка с тонко нарезанными кусочками ветчины и сыра, а также оранжевые дольки апельсина на отдельной тарелочке. Похоже, что вкусы этого человека тут знали неплохо. Он стал ужинать, неторопливо поедая принесенную еду.

Понемногу возобновился разговор в ресторане. Болтали о чем-то своём, неважном, то и дело поглядывая на жующего Ульриха.

— А мне сегодня снова пятерку поставили по физике, — похвасталась Ангела Доротея, чтобы тоже возобновить разговор за столом.

— Ты молодец, — подхватил я. — Любишь физику?

— Да, она дается мне легко. Даже думаю поступать на физический факультет Лейпцигского университета имени Карла Маркса. В этом году закончу школу и перееду в Лейпциг, — кивнула она.

— Я тоже хочу в Лейпциг, — заявила Марта. — Он всё-таки больше, чем Темплин. К тому же, там не будет родителей и можно гулять с мальчиками.

— Как будто тут кто-то тебе это запрещает делать, — заметил Ганс с легкой усмешкой.

Такая усмешка могла многое означать. Начиная с общего секрета, от раскрытия которого Марте было бы неловко, до осведомленности о похождениях Марты, которые она предпочла бы не упоминать.

— Ой, да ладно тебе, — Марта шутливо ударила его по плечу. — Как будто ты не знаешь, что мои родители проверяют мои опоздания с часами в руке.

В это время к Ульриху де Мезьеру подсел молодой человек лет двадцати. Он поздоровался с Ульрихом и поставил пивную кружку на стол. Кружку он принес сам, как и тарелочку с солеными крендельками. Они негромко о чем-то заговорили.

Я заметил, что на них стали коситься, украдкой оборачиваться. А эти двое вели словно непринужденный разговор, но вели его так, что при определенном старании их речь можно было услышать даже в отдаленном уголке ресторана. Они говорили о собаках…

В основном их речь шла об овчарках немецкой породы. Ульрих говорил о своей овчарке по кличке Артос, а молодой человек, которого Ульрих называл Лотар, высказывался про свою собаку Цабер. Они говорили про их житье и сравнивали повадки, а люди прислушивались и общались невольно на полтона ниже. Вроде как Лотар заступается за Цабера, но делает это так неумело и неловко, словно ему самому стыдно за свою собаку.

Трудно было не понять, что все присутствующие собрались здесь как раз для подобного разговора. И аллюзия на собак вряд ли могла кого обмануть. Хотя, их речь и звучала вполне обыденно и непринужденно, но если знать, что это всего лишь сравнение… Сравнение ФРГ и ГДР. Скорее всего, это было пропагандистское выступление, зашифрованное под разговор об овчарках специально для присутствующих тут людей из тайной полиции «Штази».

О том, что эта спецслужба не имела тут своих слушателей, даже не шло речи. По данным из моего времени, каждый пятидесятый житель ГДР сотрудничал с министерством государственной безопасности.

Хотя бы один сотрудник «Штази» обязательно был на каждом промышленном предприятии во всех городках. Им мог оказаться любой рабочий, стоявший за станком и докладывавший «куда следует» о проявлениях оппозиционных настроений. Штазисты присутствовали во всех многоквартирных домах, часто осведомителями становились пенсионеры, в школах (почти все учителя были завербованы), университетах, больницах и других учреждениях. Вербовали даже официантов и горничных в отелях. Иногда осведомителями оказывались самые неожиданные люди, например, Генрих Финк, профессор теологии и вице-президент берлинского Гумбольдтского университета. Иногда друг за другом шпионили «друзья» и даже члены семей. После падения ГДР выяснилось, что у «Штази» имелось досье почти на каждого взрослого гражданина страны. «Неважной информации не бывает», — эти слова были популярной в спецслужбе поговоркой. Следили чекисты и друг за другом: даже селить их старались по возможности рядом, например, в Берлине при квартале «Штази» были свои жилые дома для сотрудников.

И вот в такой среде происходила неторопливая пропаганда. Вроде бы мирный разговор двух людей, но если подвести контекст, то…

— Я могу утверждать, что мой Артос живет очень неплохо. Он просыпается в том месте, где ему гарантированно будет насыпан корм, обеспечен хороший уход, созданы благоприятные условия для проживания, — говорил Ульрих де Мезьер. — Он знает, что о нем позаботятся и приласкают.

— Зато мой Цабер всегда готов к труду и обороне, — усмехнулся в ответ Лотар. — Я тренирую его и день и ночь, чтобы в случае чего он мог спасти меня в трудную минуту.

— А если не будет этой самой трудной минуты? — поинтересовался со смешком Ульрих. — Если вся эта тренировка всего лишь утомление собаки и сокращение её и без того короткого жизненного срока?

— Нет, я не думаю так, — с явным сомнением в голосе проговорил Лотар. — Всё-таки собаку нужно держать в ежовых рукавицах, тогда она прослужит дольше.

— Не могу согласиться. К своему псу я отношусь как к другу и товарищу. За ним не обязательно всё время присматривать и контролировать, ведь я ему доверяю… Я знаю, что мой пес умный, он не будет делать того, за что его могут поругать. И никакие шпицели не гавкают и не портят жизнь Артосу. Он живет в свободе, равенстве и братстве вместе со своей семьей.

Насколько я знал, то «шпицелями» называли как раз местных «чекистов». Своеобразная игра слов, ориентированная на знающих. А вот знающих тут явно было много.

— И что? Подумаешь, погавкают и перестанут. Зато мой Цабер может быть всегда уверен в завтрашнем дне. Его хорошо надрессировали, теперь он с легкостью может выполнить любую команду из десяти.

— Ну, если твой пес живет только ради того, чтобы выполнять команды, то вряд ли Артос может ему позавидовать. Для меня собака в первую очередь друг человека… Он меня ждет после работы, радуется, когда я прихожу и обожает за то, что дал ему возможность жить такой хорошей собачьей жизнью…

Вот в таком ключе и проходил неспешный спор. Люди слушали их, переговаривались между собой, но в основном старались прислушиваться к беседе. Ульрих де Мезьер натыкался пару раз взглядами на меня, но при этом ни одна мышца не дергалась на лице. А ведь он явно меня узнал. Да при этом он видел, что я сидел рядом с Ангелой и болт положил на его «убедительную» просьбу не встречаться с ней больше.

Мало того, когда ужин Ульриха был закончен, и он покинул ресторан, я вызвался проводить Ангелу до дома. Хорошо поддавшая Марта пыталась перетянуть моё внимание на себя, но я железно отверг её притязания и передал в руки хихикающему Гансу. Тот обещал разбиться в лепешку, но довезти Марту до дома.

Мы же с Ангелой дошли беспрепятственно до её квартиры. Я всё это время ожидал какого-либо нападения, но его не произошло. Хотя слежку я чувствовал спиной и лопатками.

На пороге квартиры Ангела прильнула ко мне и горячо поцеловала. Её пахнущее пивом дыхание почему-то показалось мне приятным, а жаркое прижавшееся тело заставило сердце стучать активнее.

— Можно тебя пригласить на чашечку чая? — с игривой интонацией спросила девушка.

— А мы не поздно? Твоих не побеспокоим?

— Не волнуйся, мои родители в гостях и останутся у Майенов до завтрашнего обеда. Идем, обсудим породу овчарок…

Молодая кровь взыграла и я согласился. Вскоре мы оказались в одной постели…

Глава 26

Заснуть в постели с теплой и мягкой девушкой, а проснуться в холодном подвале — что может быть хуже?

Вроде бы засыпал удовлетворенный как телом, так и разумом, а проснулся в темном и сыром помещении. Пробуждение пришло не сразу, а спустя несколько долгих, мучительно долгих секунд. Голова гудела так, как будто накануне выжрал не меньше двухлитровой банки самогона капитана Шевелева. Был у меня под началом такой капитан — приторговывал среди своих. Гадость редкая, зато дешевая и на догон иногда брали. Вот ведь знали, что утром глаза будут вываливаться из глазниц, а всё равно брали. Потому что в мужской компании нередким гостем бывает птица-недопил. Но мы люди здравые, поэтому птицу-перепил старались не допускать.

Однако, головной болью можно заняться и позже. Сейчас, судя по ощущениям, я находился в чьем-то подполе. Или же в подвале. Скорее всего второе, так как сюда не доносилось ни звука, и ни один лучик света не проникал извне.

Я подергал руками. Сухо звякнул металл о камень. Ага, прикован. Вот что за дикость? Прикован за цепь к каменной стене. Средневековье какое-то…

Кожу леденили камни. Когда смог присесть и ощупать себя, то понял, что сейчас я гол как сокол, только трусы и спасают мои бубенчики от соприкосновения с холодными камнями.

Кое-как я поднялся, дернулся было обследовать помещение, но цепи не пускали. Метр влево, метр вправо. А дальше темнота и неизвестность.

И тишина-а-а-а…

В темноте полностью теряется ощущение времени, секунды превращаются в минуты, минуты в часы. Секунды ползут так медленно и тягуче, словно время, что быстро пролетает при солнечном свете, в темноте отыгрывается за столь пренебрежительное отношение.

В детстве мы играли в космонавтов и запирали испытуемого в подвале дома на полчаса — проходили «испытание космосом». Я помню, как выключался свет, и в темноте исчезало переплетение сырых труб, серые потрескавшиеся стены, закопченный потолок. Реальность уходила в безграничное «нигде» и бескрайнее «никуда». Я осознавал, что рядом стена, рядом трубы, лишь протяни руку и нащупаешь ржавый вентиль холодной воды, но казалось, что сидишь один во вселенной. И нет ничего, ни стен, ни потолка, лишь один уходящий в бесконечность бетонный пол. Многие из ребят не выдерживали испытания, с криками бились в железную дверь, требуя освобождения.

Что в этом такого? Посиди полчаса, помурлыкай под нос песенки и все — выходи на солнышко и щурься, пока не привыкнешь. Но нет, в темноте разыгрывалась фантазия, и ночные кошмары выползали наружу.

Страхи, бледнеющие и теряющиеся днем, в кромешной тьме наливались реальной осязаемостью. И страшно протягивать руку, чтобы нащупать вентиль. Страшно — вдруг наткнешься на когтистую мохнатую лапу, или положишь ладонь на скользкие смыкающиеся клыки. И страшно идти по стенке — чтобы не встретиться с холодным мерзким телом, которое сразу заключит в вонючие объятия. Далеким кусочком разума я понимал, что это лишь воображение, и ничего такого нет, но справиться со страхами очень трудно. Так и сегодня, но сегодня чудища реальны, и они нашли меня.

— Эй! — крикнул я и осекся.

В полной тишине мой голос прозвучал сипло, как будто и в самом деле обжег гортань капитанским самогоном. Или подхватил ларингит. Чем же таким меня шарахнула моя ненаглядная Ангела? Что такое было подсыпано в вечерний чай?

Ну что же, пока голова приходит в себя, ворочая тяжелыми мыслями, следует привести в порядок и тело. Приседания, отжимания, сгибание и разгибание поясницы. Всё-таки не зря в Советском Союзе пускали задорную гимнастику по утрам — она здорово разгоняет кровь и подготавливает мышцы к дальнейшим трудовым подвигам. В моём мире редко кто занимается гимнастикой, стараясь выкроить лишние минуты для сна, а не для пробуждения и прогрева тела. При этом почти все прогревают машину перед тем, как ехать куда-либо, но забивают на собственное тело…

Цепь слабо позвякивала, отзываясь на мои движения. На звуки никто не пришел. Впрочем, это даже к лучшему — я не собирался встречать моих пленителей с распростертыми объятиями, а также с неразмятыми мышцами.

Пахло скисшим виноградом и дубовой корой. Судя по всему, я находился в винном погребке. Дотянуться до какой-либо бочки не удавалось — ноги проваливались в пустоту или ударялись пятками по неровным булыжникам пола.

Вспоминая вчерашний вечер, я не мог не восхититься действиями Ангелы — ведь ничем не выдала своих намерений. Изображала страсть, вскрикивала теми самыми вскриками, какие известны любителям первых видеомагнитофонов и немецкой порнографии. А потом ещё благодарила, поглаживая по груди…

И вот теперь я пожинаю результат благодарности…

Мда, всё-таки не зря существовал пункт вербовки на секс. Когда депутатов или важных людей «совершенно случайно» знакомят с красивыми девушками. Эти знакомства обычно заканчиваются сексом в «совершенно случайно» попавшихся отелях или гостиницах. И уже потом «сексгиганту» предъявляются материалы со скрытых фото— и видеокамер. Если человек не хочет грандиозного скандала, то соглашается сотрудничать. Так же поступают и с женщинами-чиновниками.

Почему я решил, что меня будут вербовать?

Да потому что если бы хотели убить, то давно бы убили. И ни к чему бы это насыщение страхом и неуверенностью. Не нужно было бы введение в состояние «импринтной уязвимости». То самое состояние, когда человек находится в расстроенных чувствах из-за увольнения, выселения, потери финансовой стабильности, утраты родных или близких.

И я должен буду испугаться, когда придут добрые люди с открытой душой. Конечно же испугаться, ведь засыпал в одном месте, а просыпаюсь совершенно в другом.

Вот только встретит этих добрых людей вовсе не запуганный агнец, а старый матерый волк, только нацепивший шкуру овцы. Я даже усмехнулся в темноту — мои неизвестные вербовщики даже не понимают, что это не они меня вербуют, а это я сам к ним иду.

Если взвесить все «за» и «против», то меня будут использовать для внедрения в аэродромную часть. Возможно, снимать фотоматериалы для передачи куда нужно. Всё-таки я «слон», а значит, разбираюсь в механизмах. И к тому же имею доступ к выходу в город — недаром же какой день кручусь на свободе, а не смотрю из-за высокого забора на гуляющих.

Сложить эти два фактора и получится идеальный объект для вербовки. К тому же, ещё и замаранный в сексе с дочкой пастыря… А это дитя духовной особы, то есть грех усугубляется.

Скорее всего будут давить и на это. И если не прокатит, то можно припугнуть тем, что Ангела напишет заявление в полицию на изнасилование. Что же, почти всё по полочкам разложил и морально подготовился.

Я достаточно размялся, восстанови кровообращение. Даже немного вспотел, прыгая и отжимаясь. Прыгал невысоко, чтобы не разбить голову о нависающую балку.

Ну что же, пришла пора звать своих тюремщиков и изображать жертву. Автоматных очередей снаружи не слышно, взрывов и криков тоже нет. Значит, Зинчуков не торопится меня вызволять. Придется действовать по обстоятельствам…

— А-а-а! — крикнул я, прочищая связки. — Где я? Помогите!! Лю-ю-юди!!!

Почему-то на ум снова пришло воспоминание о мальчишеской игре в космонавтов. Там возникали мурашки при мысли о том, что ребята специально не откроют и будут ржать за дверцей, наслаждаясь твоими криками. Нет, всё-таки открывали, но рассказывали, что один из ребят не выдержал напряжения и от тренировки темнотой не справился с мочевым пузырем.

Я мочить трусы не намерен. Так что буду показывать испуг лицом и эмоциями.

— Где я? Помогите-е-е!!!

Вдалеке послышался лязг, как будто отодвигался засов тяжелой двери.

Ну что же, пришла пора «вербоваться»…

Глава 27

Дверь распахнулась. В глаза ударил яркий свет фонаря. Настолько яркий, что мне пришлось зажмуриться и инстинктивно попытаться отползти. Зазвенели цепи, удерживая меня от этого маленького побега.

В голове сама собой мелькнула картинка — я в трусах на полу, скребу ногами по камням, скованный, униженный, испуганный…

Ну что же, такой образ и ожидают увидеть те, кто меня пленил. Такой образ и нужно поддерживать, пока не узнаю истинных намерений этих людей. Пока что всё идет по науке — воздействие на обрабатываемого клиента полное.

Теперь, если я правильно помню, будет обработка мягкостью и уговорами. Чтобы у меня создался контраст от места нахождения и обращения со мной. Чтобы мозг, которого хлебом не корми, а дай только полениться и расслабиться, нашел выход из сложившейся ситуации, а также потянулся к ниточке предлагаемого спасения.

Интересно, а гипноз ко мне использовать будут?

Или я не настолько крупная сошка, чтобы ещё и гипнотизировать?

Всё это пронеслось у меня в голове, пока пытался отползти от яркого света. Также активно моргал, чтобы привести зрение в должное состояние.

У меня получилось выхватить четыре силуэта на фоне света, бьющего за их спинами. Четверо… Что же, для одного молодого пацана это было довольно много. Хватило бы и двоих, чтобы разыграть «хорошего и плохого полицейского».

— Добрый вечер, господин Смирнов Борис Петрович, техник с советского аэропорта, — произнес спокойный голос.

Температуру этого голоса можно было сравнить с температурой каменной стены, к которой я прислонился. Впрочем, стена проиграла бы по критерию мороза. Голос был гораздо холоднее.

— Кто вы? Что вам от меня надо? — дернулся я в сторону и натянул цепи оков. — Почему я тут? Почему прикован?

Свет от фонаря ушел в сторону. Дверь закрылась и под потолком вспыхнула лампа в круглом металлическом абажуре, напоминающем перевернутую миску. Этот абажур отпечатался на сетчатке, потому и запомнился. Я снова зажмурился.

Так, надо быстрее привыкать к свету. Иначе буду тут сидеть с льющимися из глаз слезами.

— В самом деле, а почему он прикован? — спросил тот же голос, но уже мягче и участливее. — Освободите его, он же никуда не убежит.

— Вообще-то может броситься. Он неплохо умеет драться. Говорили, что троих мужчин легко положил, — послышался ещё один знакомый голос.

— Ничего, нас тут тоже трое, но мы готовы к его возможным действиям. Освободите!

Вот, наступает первая фаза игры на пленника. Тут пленник невольно должен испытать облегчение и даже симпатию к говорившему. Всё-таки тот даёт небольшой шанс на освобождение. Пусть и в пределах подвальной комнаты, но уже без рабских оков.

По поводу комнаты я не ошибся. Тут и в самом деле был винный погреб. Пузатые бочонки лежали в два ряда вдоль противоположной стены. Лежали, похожие на поленницу из крупных бревен.

Мои глаза достаточно привыкли к свету, чтобы разглядеть всю четверку. Ну надо же, мог бы и не разглядывать — Ульрих де Мезьер, Лотар де Мезьер и ещё двое старых знакомых: мужчина с блеклыми глазами, а также его сухопарая спутница.

Ульрих де Мезьер улыбнулся мне, пока мужчина с блеклыми глазами освобождал меня от оков. Улыбнулся, взял с полки деревянную кружку и прошел к одной из бочек. По пути достал платок и вытер кружку изнутри. Движения скупые, отточенные. Ни одного признака суетливости. Он явно показывал — кто тут король.

Мои руки оказались на свободе. Я тут же начал растирать запястья, словно пробыл в железных браслетах неделю.

В это время Ульрих открыл кран и в кружку полилась красная жидкость. В подвале ещё сильнее запахло скисшим виноградом. Не отрывая от меня взгляда, Ульрих нацедил целую кружку. После этого он двинулся ко мне.

Лотар и остальные мрачно взирали на меня, стоя с прямыми спинами. Им бы ещё нацистскую форму и знамена со свастикой за спину…

— Вы, наверное, хотите пить? Извините, но кроме вина тут другой воды нет, — с сожалением в голосе Ульрих протянул мне кружку. — А так бы я, конечно, предложил чистую ключевую воду. Но…

Ага, а вот и проявление заботы. И это от того, кто совсем недавно съездил мне по лицу. Что же, обработка продолжается. Теперь я должен начать испытывать некое подобие благодарности за заботу.

— Спасибо, — проговорил я, беря кружку «непослушными» пальцами и тут же слегка выплескивая вино на пол. — Ой, руки онемели.

— Ничего, это вино разгонит кровь по венам, — почти по-доброму сказал Ульрих и присел рядом со мной так, что наши лица оказались на расстоянии полуметра друг от друга. — С вами всё в порядке?

— Ну как сказать, — я оглянулся на других людей, как будто они должны были наказать меня за неправильный ответ. — Я тут скованный, на холодном полу… Почему я здесь?

Ульрих разглядывал меня, как будто пытался увидеть синяки или ссадины. Прямо-таки участливо разглядывал, по-отечески.

От него пахло хорошим одеколоном, чистой одеждой, шампунем. Мда, по сравнению со мной это был контраст из контрастов. И это тоже ход вербовки, вроде как невербальный вопрос — хочешь быть таким же?

— Пейте-пейте, не бойтесь, вино не отравлено. Почему вы здесь? Я думал, что вы сами ответите на вопрос. Я ведь вас предупреждал ранее о том, чтобы вы как можно дальше держались от Ангелы? Предупреждал… Вот и результат вашего непослушания, — вздохнул Ульрих так горько, словно безумно сожалел о произошедшем.

Я всё-таки сделал глоток вина. Промочить горло не мешало, а то в рот как будто целую пригоршню песка насыпали.

— Так это из-за Ангелы? — я взглянул прямо в глаза Ульриха, немного подержал взгляд, а потом отвел глаза прочь.

От меня не ускользнул дернувшийся уголок губ. Легкая наметка на возможную улыбку. Чувство радости от превосходства надо мной. Похоже, что я для такого зверюги был всего лишь щенком, несмышленым ребенком, которого можно запросто сломать и слепить по новой.

Вот Ульрих де Мезьер и радовался этому. Он начал ломку так, как я ожидал от него. Не пошел в обход, чтобы не расходовать силы на всякие экивоки, а прямо полез в карман и вытащил фотографии.

— Да-да, из-за неё. И чтобы не отрицать произошедшее, позвольте ознакомить вас вот с этим…

В Советском Союзе подобные снимки назвали бы порнографией. Грязной, пошлой, бескультурной. На снимках были мы с Ангелой Доротеей. Снятые в разных позах и с разных ракурсов. Постельное белье смято, тела поблескивают от пота. Прекрасная работа оператора.

— Что это? — поддержал я правила игры, густо покраснев. — Откуда?

— Это свидетельство изнасилования гражданки Германской Демократической Республики гражданином Советского Союза, — вздохнул Ульрих.

— Но она сама…

— Неужели дочка пастыря, умница и отличница, будет сама приводить грязного русского солдата в дом и заниматься с ним этим? — лицо воблы скривилось от отвращения. — Кто же в это поверит?

— Я не грязный! — протестующе воскликнул я, а после перевел взгляд на своё тело и добавил. — Был…

— Хм… крепкий орешек нам попался, — улыбнулся Ульрих де Мезьер. — Почему я и любил всегда работать с русскими — вас всего труднее расколоть и перетянуть на свою сторону…

— Подождите! Вы… вы собираетесь меня завербовать? — захлопал я глазами.

— О-о-о, ну почему же так сразу? Завербовать… — Ульрих словно попробовал это слово на вкус, оно ему не понравилось. — Скорее, попросить о небольшом сотрудничестве. Сотрудничество, которое всем принесет неплохую выгоду.

Я опустил голову. Выдержал паузу, а потом взглянул в лицо Ульриха:

— Я люблю свою Родину.

— И я тоже люблю свою Родину, — кивнул он в ответ понимающе. — И если бы СССР разделили, то не приложили бы вы все усилия, чтобы он соединился вновь? Вот вы, как патриот, ответьте — чтобы вы сделали, если бы Советский Союз распался.

Я сглотнул. Чтобы я сделал? В то время меня никто особо не спрашивал. Да никого не спрашивали, просто разделили и подписали, обещав всем красивую жизнь…

И ведь семнадцатого марта девяносто первого года прошел всесоюзный референдум о сохранении СССР… И после референдума стартовал Новоогарёвский процесс, который должен был завершиться подписанием договора о создании Союза Суверенных Государств, объявлявшегося преемником СССР, однако этого не произошло в связи с событиями в Москве. В связи с августовским путчем…

Как начался СССР революцией, так ей и закончился. И двадцать пятого декабря девяносто первого года президент СССР Михаил Горбачёв сложил свои полномочия, а на следующий день Совет Республик Верховного Совета СССР принял декларацию о прекращении существования СССР.

Страну Советов раздербанили и отдали на поругание западным хищникам…

— Я бы стоял до конца, — проговорил я, снова сглотнув.

— И мы бы стояли, но… нас разделили, даже не спросив. Разделили на ФРГ и ГДР, — с горечью в голосе откликнулся Ульрих. — И вот я должен скрываться, чтобы увидеть племянника Лотара. Хорошо ли это, когда родственники оказываются в двух разных лагерях?

— Плохо, — покачал я головой. — Плохо…

— Вот поэтому я и хочу помочь вам повыситься в звании, стать лучше себя, обрести друзей сразу в двух разделенных областях Германии, а потом… Я вижу, что вы не из трусливых, Смирнов Борис Петрович. И мне такие нравятся. Такие воины нужны своему Отечеству, и я даже немного горжусь тем, что знаком с вами. Значит, ещё не исчезла кровь героев, что водружали флаги над Рейхстагом, значит, кипит ещё разум возмущенный и сердце бьется за справедливость. Вы мне нравитесь, Борис. И было бы очень печально, если бы вы закончили где-нибудь на задворках Арктики, охраняя белых медведей… Уж лучше бы вы создали головокружительную карьеру и стали генералом.

Теперь я постарался не дергать уголками губ. Конечно же я не поверил ни единому слову Ульриха. Он может расписывать райские кущи, но по факту… По факту меня сдадут при первом же провале и тогда на свет всплывут и фотографии, и конспекты, и всяческие другие косяки.

Мог ли я ему верить? Конечно же нет.

Мог ли я сделать вид, что верю? Конечно же да.

И стану двойным агентом, который будет работать только на одну сторону. Думаю, что Зинчуков именно этого и хотел, посылая меня в тот бар.

— Ну, я не знаю, — промямлил я.

— Что же, мы можем сейчас уйти и оставить вас для раздумий. Нигде так хорошо не думается, как в полной тишине, — сказал Ульрих.

Я содрогнулся и помотал головой:

— Нет, не надо. Не оставляйте. Я это… я согласен…

Глава 28

И вот я завербован…

Продавший и предавший Родину, семью, и всё то будущее, которое могло бы быть…

Я чуть погонял эту мысль в голове и сплюнул. Не очень хорошая эта мысль. Говенная, если говорить по правде. После этого чуть сильнее закрутил гайку на левом борту самолета. До упора. Пока делаешь нудную работу, думается лучше. Может поэтому многие писатели обдумывают свои сюжеты на прогулке, когда тело совершает движения, а голова остается свободной для мыслей?

Конечно, я и не думал подчиняться и работать с организацией Ульриха на самом деле. Да и их вряд ли интересовал какой-то техник на аэродроме. Среди наших техников было немало немцев, так что осведомитель из русских военных, которые к тому же периодически меняются, не очень хороший вариант. После раздумий я пришел к выводу, что меня завербовали для какой-то другой цели.

Ну, уважаемые читатели портала Автор Тудей, посудите сами — какой с меня прок? Я вернулся в часть и оказался почти безвылазным. Благодарность подполковника закончилась и мне пришлось вернуться обратно. И снова потянулись обычные солдатские будни, где отблесками солнца значились выходные и увольнительные.

Что с меня взять? «Секретные чертежи» самолетов? Да они и так известны. СУ-7Б в прошлом году вообще перестали выпускать, так что вряд ли кому нужны эти самые чертежи. Как сказали бы герои фильма «Операции „Ы“»: «Всё украдено до нас!»

Список сотрудников, который мне в первом задании попросили предоставить — это вообще открытая информация. Получить её можно было и не задействуя такого «важного» сотрудника. Да, я оставил бумагу в заданном месте, но… Я больше, чем уверен, что это всего лишь проверка моей лояльности, так как список сотрудников аэродрома по любому был у «Штази». А если есть там, то будет и у противников.

И вряд ли Мезьер не был знаком с кем-то из этой всевидящей организации, чтобы ему на блюдечке не принесли эту информацию. А вот проверить новоиспеченного сотрудника «на вшивость» не мешает.

Завербовали просто для того, чтобы завербовать?

Ну это тоже несерьезно. Ведь я мог запросто рассказать о произошедшем своему начальству и, после серьезного получения по жопе за связь со школьницей, пусть и половозрелой, мог бы оказаться ещё и героем. Правда, рассказывал о своем героизме я где-нибудь на севере белым медведицам, но…

Такую возможность тоже нельзя было упускать из вида.

Но, пока что меня завербовали для работы лично на Ульриха де Мезьера. На офицера, который создал армию Бундесвера. Да, пусть он в прошлом году формально отошел от дел, но… Есть же поговорка, что «бывших фсбшников не бывает». Эту же поговорку можно отнести и к де Мезьеру.

И тот факт, что он спокойно разгуливает по территории ГДР, когда сам принимал участие в строительстве армии, идущей в противовес советской, говорил о многом. Я не верил в подобное безрассудство бывшего гитлеровского подполковника. Скорее всего, он находился со счастливым билетом в кармане и волосатой рукой на воротнике — такая комбинация вытащит откуда угодно.

Я ещё немного навел справки в библиотеке при аэродроме. Конечно, книг было немного, но кое-что вычленить удалось. Я читал про вербовщика и старался в сухих строчках увидеть характер человека. Увы, там были только мелкие пояснения. Они вряд ли могли передать об этом человеке что-нибудь серьезное:

«В один из жарких майских дней 1945 г. на берлинском аэродроме Темпельхоф приземлился немецкий связной самолет „Физелер-Шторх“, из которого вышел худощавый человек в форме подполковника немецкого генштаба. Его сразу взяли под стражу и провели к зданию ангара, где подполковника ожидали несколько советских офицеров. Прилетевший представился: „Подполковник генштаба де Мезьер, прибыл по приказанию верховного командования вооруженных сил!“ Без долгих разговоров все уселись в машину и направились в Карлсхорст, в штаб советских войск.

Подполковник Ульрих де Мезьер, один из офицеров ОКВ, прибыл из Фленсбурга в Берлин, чтобы предъявить советскому командованию карты и таблицы, согласно которым должна была производиться капитуляция вермахта. Материалы лежали у него в папке. Но когда его пригласили в кабинет, где находились представители высшего советского командования, обнаружилась такая картина. Вместо карт и таблиц подполковник привез из Фленсбурга то, что в просторечии называется „филькиной грамотой“. По документам нельзя было установить ни численности, ни дислокации войск.

Одновременно подполковник де Мезьер пытался давать советскому командованию рекомендации, которые весьма походили на требования. Например, он хотел получить согласие на то, чтобы во Фленсбург собрались все части ОКВ, рассеянные по Германии; он требовал „привилегий“ для войск, взятых в плен в Прибалтике. Разумеется, не в меру усердного подполковника поставили на место и все его „рекомендации“ были отклонены. Попытка ОКВ затянуть и затруднить процесс капитуляции была сорвана.

Нет, не быстро привыкали генералы вермахта к мысли, что вермахт уже не существует, и им не помогут никакие уловки! Им все еще казалось, что длится какой-то страшный сон и скоро они вернутся в Берлин — не в советский штаб в Карлсхорсте, а в привычные кабинеты на Бендлерштрассе, где у подъезда солдат в стальном шлеме и со свастикой на мундире щелкнет каблуками и сделает на караул. Но история не кинолента, и ее нельзя запустить в обратном направлении. Вермахт больше не существовал».

Очень мало информации. Только то, что снова хотели обмануть и подсунуть лажу. И что до последнего не верили в свой плачевный исход «войны с дикарями из Советского Союза».

Я улыбнулся и попытался снова надавить на гайку. Та отказалась двигаться дальше. Что же, можно было приступать к следующей. Я шмыгнул носом и чуть передвинулся.

После того, как я вернулся и до того, как поступило первое задание, у меня под подушкой появилась записка с таким содержанием:

Здорово, Серега. Арахис вчера ел? Рубль брось в общую вазу. С аванса луцкаем ещё?

Были у меня юбилейные рубли, где на одной стороне изображен герб и номинал, а на другой стороне был изображен монумент «Воин-освободитель» и по кругу шли слова «Победа над фашисткой Германией» и дата «XX лет». Вот один из этих рублей и упал в общую вазу, в которую «слоны» скидывались на покупку чая и меняли их на зарплату солдат-срочников.

Солдаты в то время получали три рубля восемьдесят копеек в месяц в Союзе, а в ГДР имели аж целых пятнадцать марок. Вот примерно так мы и меняли деньги для ребят на будущее — пять марок к одному рублю. Срочникам в СССР марки были не нужны, а вот рубли брали. Заставлять не заставляли, но и свой процент имели и вряд ли это можно было назвать спекуляцией, скорее фонд взаимопомощи и взаимовыручки.

Солдатам же помимо обмена ещё сопутствовало некоторое удовлетворение желаний, такое, как покупка чего-нибудь из-за забора. В основном это были сигареты, сладости и редко алкоголь. Так что наш обменный пункт никогда не оставался пустым.

И вот в эту самую вазу я опустил заветный рубль с чеканкой.

Если вы не поняли, что содержалось в записке, то попробуйте прочитать первые буквы слов без имени и с опусканием предлогов.

Вроде бы невинная записка превращалась в вопрос. И опускание рубля означало ответ. И после ответа через день появилась новая записка:

Серега, сегодня Михалыч литр укупил. Ждет на игру.

Если у вас получилось прочитать первую записку, то не составит труда понять — о чем речь и во второй. Да, был и Михалыч, старший техник, была и игра в карты. Но самое главное, что я понял — Зинчуков рядом и он отслеживает де Мезьера. А это значило, что передача данных о тех, кто находился на аэродроме вовсе не так уж важна.

Охота шла полным ходом и такую крупную лису, как Ульрих ни в коем случае нельзя было упускать…

Глава 29

Двадцать первого февраля мне неожиданно выдали увольнительную. Неожиданность была в том, что я просил на гораздо позднее время, но начальственное око обратилось на меня гораздо раньше.

Конечно, тут не обошлось без волосатой руки Зинчукова, так как именно к нему на встречу я отправился в тот день. Мы встретились в темном зале небольшого клуба. Показывали «Белое солнце пустыни». Пусть фильм и был переведен на немецкий, но я всё же посмотрел его с удовольствием.

Это словно глоток свежего воздуха после керосинных паров ангаров и запаха солидола. Мне уже стало надоедать нахождение на одном месте без каких-либо действий.

Мимо проходила жизнь, где-то за забором была Ангела и Ульрих, а я всё крутил и крутил гайки. К слову сказать, Ульрих тоже пропал. Я вроде бы и был завербован, но кроме списка сослуживцев от меня ничего больше не требовали. Вроде как попал в категорию «спящих» — агентов, которые ждали команды, чтобы начать действовать. Такие агенты до поры до времени ведут себя как нормальные люди, но в час икс начинают действовать совершенно иначе.

Или меня можно было сравнить с «кротом». Вроде Штирлица… Главное отличие от разведчика в его традиционном значении заключается в том, что «крот» вербуется ещё до того, как получает доступ к закрытой информации, иногда даже до того, как начинает работать в той сфере, которая интересует вербующую сторону. Часто «кротов» вербуют «на вырост», с прицелом, что рано или поздно «крот» достигнет высокой должности в организации враждебной стороны и станет поставлять полезную информацию.

Вот, может быть, меня как раз и задействовали с прицелом «на вырост»?

В зале маленького клуба витал запах кинотеатра, не современного мне, пропахшего попкорном и пыльной тканью, а того, старого. Пахло дерматином от кресел и женскими духами. Всё-таки на фильм ходили, как на некое подобие праздника, где в зале могли быть другие женщины и мужчины. А это значит, что следовало плеснуть на щеки несколько капель.

Я устроился на своем узком месте, сел так, чтобы не мешать ни пожилой женщине слева, ни крупному мужчине справа. Подлокотники располагали к борьбе за них, но мне было лень, поэтому я сдал их без боя.

Зинчукова я не видел вплоть до того самого момента, как зал погрузился в темноту и раздались знакомые звуки музыки, а по экрану, среди сиреневых шапок Иван-чая и стволов березок поплыла «разлюбезная Екатерина Матвеевна». Уже когда актриса в красном платке начала смотреть с экрана в зрительскую душу, я краем глаза уловил движение справа.

Там с негромкими извинениями пробирался тот самый пухлый бюргер с залысинами, которого я видел в ресторане. Его место оказалось как раз за моим.

Я ничем не выдал нашего с ним знакомства, а продолжал смотреть, как товарищ Сухов вынырнул из своих грез и потопал по горячему песку в далекое светлое будущее.

Добрая половина фильма прошла, когда я ощутил, как по спинке моего кресла легонько постукивает носок сапога. Вибрации были едва различимы, но я всё-таки смог разобрать, что мне морзянкой идет послание:

Ч-е-р-е-з-д-е-с-я-т-ь-м-и-н-у-т-в-т-у-а-л-е-т-е.

Морзянка прошла два раза, а после бюргер извинился перед сидящим слева и двинулся на выход. Как раз в этот момент товарищ Сухов произнес фразу, которую знают все на советском пространстве:

— Павлины, говоришь? Хэх!

Актер словно сказал это в спину выбирающемуся бюргеру.

Я запустил внутренний таймер и начал отсчитывать время. Через обозначенный промежуток времени я тоже пошел на выход. В это время «товарищ Сухов» взял Черного Абдуллу на мушку, не давая тому пристрелить своих жен.

Ну что же, напряженный момент. На меня немного пошипели, но в целом я беспрепятственно выбрался наружу и пошел в туалет. Там никого не оказалось, поэтому я справил малую нужду и уже двинулся к выходу, когда небольшое помещение зашел Зинчуков. Похоже, ждал — не отправится ли кто из зала за мной следом?

— От выхода влево. Бежевый Вартбург, — коротко проговорил он и двинулся к писсуарам.

Я молча направился на выход. В раздевалке меня спросила пожилая гардеробщица, принимая номерок:

— Что, неужели фильм не понравился?

— Понравился, но я его уже видел в Советском Союзе, — ответил я с улыбкой и забрал шинель. — Сейчас хочу по городу прогуляться.

— А-а-а, тогда понятно, — кивнула она. — Хороший фильм. Три раза его уже смотрела.

А сколько я раз смотрел? Уже и не вспомню. Много, наверное. Приходил со службы, включал ящик и иногда попадал на него. И ведь смотрел, хотя и знал наизусть каждый сюжетный изгиб и каждую фразу.

Я оделся, одернул шинель перед ростовым зеркалом и, сопровождаемый взглядами артистов с больших плакатов, отправился к выходу.

На улице была оттепель. Тот снег, который в начале месяца покрыл всю землю пушистым одеялом, теперь походил на грязную простынь неряшливого трубочиста. Бежевая машина, напоминающая нашу «пятерку», стояла под высокой елью. Непримечательная, забрызганная по случаю оттепели грязью.

Я встал чуть поодаль, читая расписание фильмов на неделю.

Вскоре вышел бюргер Зинчуков и завел машину. Махнул неизвестно кому, показывая на заднее сиденье. «Неизвестно кто» огляделся по сторонам и зашел за ель. Скользнув быстро под ветвями, я плюхнулся назад. Стоило дверце захлопнуться, как машина тут же тронулась с места.

— Что за срочность? — спросил я, когда «Вартбург» отъехал от кинотеатра на приличное расстояние.

— Снова авиакатастрофа, Борис, — проговорил Зинчуков, не оглядываясь. — Снова авария с правым крылом. И снова непонятная ситуация…

Перед глазами вспыхнули происшествия, которые были в прошлом году в Советском Союзе. Одно из этих происшествий, предотвращение катастрофы, стало причиной моей работы в «Гарпуне». И там участвовал проводник, который должен был нейтрализовать пилотов и шарахнуть самолет о землю.

— Как это случилось? — спросил я.

— Это произошло в аэропорту Рузине, в Чехословакии. ТУ-154 выполнял регулярный рейс по маршруту Москва — Прага, но при заходе на посадку перешёл в быстрое снижение, врезался в землю и разбился. Из ста человек на борту погибли шестьдесят шесть, из тридцати четырех выживших восемнадцать получили ранения, — сухо отрапортовал Зинчуков.

— А самолет?

— Новый, всего пять месяцев. В прошлом году передали «Аэрофлоту».

— В прошлый раз был проводник, а в этот раз что? — спросил я.

— Вот, — Зинчуков вытащил из бардачка бумагу и передал мне.

Там машинописным текстом было отпечатано:

Авиалайнер следовал точно на глиссаде, когда в районе ближнеприводного радиомаяка Либоц он опустил нос и под углом 4,62° по отношению к глиссаде начал быстро снижаться. Ничего не понимая, пилоты увеличили режим двигателей и стали тянуть штурвалы «на себя», пытаясь таким образом поднять нос и вывести самолёт из снижения, но эти меры не оказали существенного влияния. Рейс SU-141 успел перелететь скоростное шоссе, после чего примерно в 60 метрах за ним и в 467 метрах от торца взлётной полосы № 25 с небольшим правым креном врезался носовой, а затем и правой стойкой основного шасси в замёрзшую землю. Касание было очень жёстким и от удара шасси разрушились, после чего на удалении 320 метров от торца ВПП лайнер врезался в землю уже носовой частью фюзеляжа и правой плоскостью крыла, которые также начали разрушаться. На удалении 257 метров от торца полосы правая плоскость оторвалась; одновременно с этим вытекший из разорванных топливных баков авиакеросин воспламенился, вызвав пожар, который начал сразу разгораться. Тем временем мчащийся по земле фюзеляж стал вращаться вправо, переворачиваясь «на спину», при этом оторвало правый двигатель, а затем и хвостовое оперение. Наконец в 50 метрах от торца ВПП № 25 и в 75 метрах правее продолжения её оси перевёрнутый рейс 141 с уцелевшей левой плоскостью крыла остановился, после чего быстро распространяющийся огонь полностью уничтожил авиалайнер.

— Ого, как всё четко просчитано, — покачал я головой.

— Информация скомпонована из многих источников, — сказал Зинчуков. — И ещё странно то, что Командир лётного отряда Картерьев и исполняющий обязанности командира авиационной эскадрильи Чанов заменили перед полётом штурмана и бортинженера, хотя для этого не было оснований. Они заменили без спроса и уведомлений, самовольно…

— А почему вы решили, что это как-то с нами связано? Опять кто-то важный летел? — спросил я.

— Один из важных. Говорят, что Муслим Магомаев отказался от полета в последнюю минуту, но я в это как-то не особо верю. А вот протоиерей Павел Соколовский был важной фигурой. И много неприятностей он доставил тем, кто был против веры.

— В Советском Союзе? Важный? — я искренне удивился.

— Да, важный. И важный как раз в Советском Союзе. Знаешь, что он говорил? Что церковь в Европе со времени Средних веков слишком тесно связала себя с высшим классом. Что освобождение от Константиновской эры в Европе важно не только для православных. И вот это как раз встало острой костью в горле тех, кто мнит себя элитой. Его слова были для них хуже вечной изжоги.

— Всё-таки мне как-то не верится в то, что целый самолет угробили ради него, — покачал я головой.

— Вот скоро приедем и тогда поговорим. У тебя увольнение до какого часа?

— До десяти.

— Что же, мы успеем. За нами никого нет, так что это уже хорошо. Значит, тебя не считают крупной фигурой, Борис… А это не может не радовать! — Зинчуков покрутил руль, заезжая во двор какого-то дома. — Всё, сейчас вылезешь и на кортах в дом. Тебя не должны видеть соседи. Давай!

Глава 30

Небольшой, аккуратно обставленный домик чем-то напомнил мне такие же дома в России. То есть вроде бы и германцы тут жили, но всё равно… Какой-то есть у этих домиков особое своеобразное родство. Может одинаково пахнут пирогами с картошкой, а может половицы скрипят также?

Или дело в цветастых занавесочках поверх тюлевой паутинки?

Похоже, что Зинчуков тут не первый день жил, поэтому слегка обустроился. Неужели и пирогов напёк?

Кашеварить я и сам умел, но вот пироги мне редко удавались, поэтому я с ними и не экспериментировал.

Возле стены приткнулась узкая кровать, накрытая цветастым покрывалом. В больших окнах виднелась уличная оттепель. Камин темнел зевом чуть поодаль от кровати. Возле настенного зеркала стоял черный резной стол с креслом. Небогато, но всё чистенько и вымыто. Деревянные балки на потолке не хвастались пылью, а были оттерты и начищены. Даже сверкали лаком в свете настольной лампы.

— Падай на стул. Чай будешь? — спросил Зинчуков, когда я осмотрел небольшое жилое помещение. — Хотя, чего я спрашиваю — солдат всегда голоден до тех пор, пока на погонах не засияют генеральские звезды.

Я усмехнулся в ответ. Уж чего-чего, а с голодом научился бороться.

— Плох тот солдат, что не надеется стать генералом, — хмыкнул я, усаживаясь на скрипнувший стул.

Зинчуков кивнул, поставил чайник на газовую плиту и выставил на стол тарелку, накрытую полотенцем, две кружки и пачку с чаем. Сахарница встала на стол незадолго до того, как чайник свистом уведомил нас о закипании воды.

— Значит, тебя завербовали? — сказал Зинчуков, когда ароматный парок начал виться над чашками.

— Завербовали, — вздохнул я настолько тяжко, насколько получилось.

— Как же так-то? Родину предал, нацистам продался… — Зинчуков хитро взглянул на меня.

— Выбора не было. Либо предавать, либо умирать. Получается, что шкуру свою спасал. И почему нацистам?

— Ну а кому же ещё, Боря? Нацистам, брат, самым что ни на есть фашистам. Эти твари никуда не делись. Они затаились до поры до времени, но сами всё также скалят зубы и воюют исподтишка. Нас же, русских, никогда не любили. Мы же для просвещённой Европы всегда считались варварами…

— Всегда ли? — я почесал затылок.

— Всегда. Европейцы же не только против мусульман организовывали крестовые походы, но и против северных народов в том числе. Так и назывались — Северные крестовые походы. Захватывали земли, порабощали, а то и вовсе истребляли местное население. Ведь даже Выборг в своё время появился в результате этих походов… Да и по Прибалтике лихо прошлись…

— И всё равно ни с чем остались…

— Ну не скажи, брат Борька. Кое-что всё-таки успели ухватить. Да и потом не раз пытались снова отправиться в подобие крестовых походов. Да что далеко ходить — вот Великая Отечественная Война и есть та самая последняя попытка. В любое европейское государство пальцем ткни — получится, что оно участвовало в нем на стороне фашистов.

— Британия? — я усмехнулся и с удовольствием укусил за пирожковый бок.

Мммм, картофельная начинка оказалась такой, какой я люблю — в меру соленой и с жареным луком.

— Британия? — склонил голову Зинчуков. — Гитлер не хотел всерьёз бить англичан. Фюрер надеялся на мир и даже союз с Британией. Немцы рассчитывали на то, что после развала англо-французского союза в Лондоне придёт к власти та часть британской элиты (включая представителей высшей аристократии и королевского дома), которая пойдёт на сговор с Берлином: в обмен на сохранение Британской колониальной империи и возможность поживиться за счёт французских колоний англичане признают победу Германии в Европе и не будут вмешиваться в войну с нами.

— Но всё равно, она воевала с Германией и была нашим союзником.

— В самом начале войны люфтваффе получили приказ не атаковать корабли британского флота в гаванях. Хотя удары по британским военно-морским базам и флоту были вполне логичным шагом. Немецкий флот был мал, вермахт готовился к высадке в Норвегии. Германии нужно было очистить море от вражеского флота. Но Гитлер запретил бомбить военно-морские базы англичан. Очевидно, не хотел злить английское общество. Удары по портам могли вызвать большие жертвы среди мирного населения. Видимо, фюрер ещё рассчитывал на мир с Британией и ему нужен был флот бывшей владычицы морей. Так что это всё союзничество было мнимым. Ведь Британия активно помогала Германии после Первой Мировой, а германцы этого не забыли.

— Они не хотели воевать на два фронта…

— Не только это, — покачал головой Зинчуков. — Гитлер до последнего надеялся, что кабинет Черчилля рухнет, и к власти придут сторонники примирения с Третьим рейхом. Отсюда и таинственный перелёт в Англию одного из лидеров нацистов, Гесса, в мае сорок первого года. Что интересно, после миссии Гесса Германия спокойно, не опасаясь за тыл, атаковала Россию. Действительно, до сорок третьего года Рейху не мешали воевать с СССР. Все операции англичан были на вспомогательных театрах и направлениях, не угрожавших Германии.

— Очередной крестовый поход? — спросил я, хватая второй пирожок.

— Очередной, — поджал губы Зинчуков. — Лондон и Вашингтон создали проект «Гитлер» для удара по СССР и разрушения Европы. Германия должна была сокрушить русских, затем сама рухнуть под ударами англо-американцев. Разгромленная Россия, Германия (вместе с ней вся Европа) и Япония должны были стать основой для нового мира. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Поэтому Гитлеру дали понять, что второго фронта на Западе не будет, пока он воюет с русскими. В итоге поход Германии на Восток стал роковым. Поэтому в бой против Советского Союза безбоязненно вступили Румыния, Италия, Финляндия, Венгрия, Словакия, Хорватия… Да, не объявляли войну Испания, Бельгия и Нидерланды, а также Франция, Дания и Норвегия, но не мешали своим солдатам присоединяться к новому походу против варваров.

— Но просчитались, — покачал я головой. — Да и там против фашистов тоже выступали. Было же подполье…

— Могли и не просчитаться, если бы Лондон не ссорился с Вашингтоном. Если бы решили идти до конца, то неизвестно — как бы всё получилось. А что до названных британцев… На самом деле Гитлер и многие другие представители немецкой верхушки и идеологи во многом восхищались Британией, копировали её. Ведь именно Британия создала мировую колониальную, рабовладельческую империю. Именно британцы были авторами теории расизма, социал-дарвинизма и евгеники. Они первыми создали концлагеря, разделили людей на «высшую» и «низшие» расы, использовали методы террора, геноцида, принцип «разделяй, стравливай и властвуй» в управлении «неполноценными» народами и племенами. Модель британской колонизации в Индии, где несколько десятков тысяч «белых господ» держали в повиновении сотни миллионов аборигенов, Гитлер считал идеальной. Эту же модель планировали распространить на Востоке, вместо разрушенного СССР. Гитлер видел в англичанах германцев — «высшую расу», которых надо вынудить вернуться в «арийскую общность». Разрушать Британскую империю фюрер не хотел, это только усилило бы Америку — логово плутократов и финансистов-ростовщиков.

— Тот самый загнивающий Запад? — я усмехнулся, вспомнив мем из прошлого.

— Да, тот самый загнивающий Запад. Гниющий и разлагающийся…

Зинчуков подлил мне ещё кипятка, пододвинул сахарницу.

— Что Мезьер на тебя лично вышел, в том большая удача. Видимо сильно ты разозлил его своим непослушанием. А он привык, чтобы его слушались. Мы смогли проследить за ним, установить новые контакты. Это немаловажно в нашем деле. Так что твоя работа наживкой дала свои результаты. А уж воздействие на Ангела — Божий дар и вовсе должен сыграть нам на руку…

— На кого? — не понял я.

— На Ангелу Доротею. Так её имя переводится с греческого… И недаром пошла возня именно на религиозной почве.

Глава 31

— А что им до религии? — спросил я.

— А вот что… Каким бы ярым коммунистом я не был, но должен признать, что вытравить веру у советского человека не просто. Да, идет пропаганда, идет гонение на церковь… но… У русского человека в крови вера в Бога и Отечество. С этим легче идти в бой… Считалось, что помолившись, и к Всевышнему не так страшно было попасть. Вроде как сделал звоночек на небо, мол, принимайте душу чистую, за Родину павшую.

Видно было, что Зинчукову непросто было произносить эти слова. Он покусывал губы, как будто подбирал нужные предложения и старался сгладить острые углы.

— А как же крики: «За Родину! За Сталина!», ведь они же были?

— Да это пишут в газетах, читают на лекциях, но в основном матерились. Матюкались на чем свет стоит, да ещё «ура» кричали. Матросы наши вообще, кричали «Полундра». А простые солдаты предпочитали более крепкие слова. Об этом говорили и ветераны-немцы, которым приходилось встречаться с советским солдатом в штыковых атаках. Во время рукопашных боев, немцы очень хорошо запомнили наш кличи. Один на букву «Б». Второй из двух слов, где последнее «мать». Более того, со временем, по кличам, немцы даже научились прогнозировать как бойцы красной армии пойдут в атаку. Если кричат слово на букву «Б», значит будет пехотная атака. Если к двум словам с «матерью» добавляется спереди «Эй, вперед»… значит, скорее всего, вместе с пехотой пойдут танки. Вот так вот немцы мату научились. Но перед атакой молились… Молились…

— И всё же я не понимаю — как это связано с религией?

— А я думал, что ты сообразительней, Бориска, — покачал головой Зинчуков. — Как раз тут всё на виду — через веру многие дела и делаются. Как раз за веру и шли воевать крестоносцы. Вера и предписывает рожать детей и состоять в браке. А вот товарищ Ленин считал Русскую Православную Церковь своим врагом или, как тогда говорилось, врагом пролетариата. Он заклеймил как «крепостника, феодала и дипломированного лакея поповщины» известного социолога Питирима Сорокина, «посмевшего» в двадцатые годы привлечь внимание к проблемам семьи. Традиционная и крепкая семья, являющаяся «малой церковью», как кость в горле идеологам «новой морали» — они стремятся во чтобы то ни стало ее разрушить, выставляя как нечто «отжившее и ретроградное». Ячейка общества должна быть разрушена… Содомия не порок, мужчина может спать с мужчиной, а женщина с женщиной. И вот это всё насаждалось в первые годы после революции. Ну и какое же тут может быть увеличение рождаемости? Тут скорее упадок будет, что и было продемонстрировано. Хорошо ещё, что к власти пришел товарищ Сталин…

— Во как, вы за Сталина? А как же развенчание кумира? — хмыкнул я в ответ.

— Развенчание… — Зинчуков вздохнул. — Борис, когда достигнешь моего уровня доступа к секретным документам и файлам, то много интересного узнаешь. И это развенчание было запланировано точно также, как до этого было запланировано уничтожение церкви. Но это только цветочки, Борис, только цветочки… Вот, допустим, я знаю, что американцы не просто так отказались от золотой привязки к доллару. Они сделали это для начала экспансии всего мира. Мира, в котором будут покупаться все блага за стеклянные бусы. Как в своё время купили за эти самые бусы и землю на новом континенте. Теперь будут покупать за ничем не обеспеченные бумажки. Даже не за бусы! В следующем году будет предоставлен отчет от Генри Киссинджера по поводу безопасности США. И в этом отчете как раз и будут указаны меры, направленные на сдерживание развития других стран.

— Да ладно? Вот так вот просто возьмут, да и начнут экспансию?

— Совсем непросто, далеко не просто. Эти самые бумажки не будут обеспечены ничем, кроме как горем и кровью неразвитых народов. Основным тезисом отчёта от Киссинджера указывается рост населения в наименее развитых странах, что представляет угрозу для безопасности США. Он со своим кабинетом считает, что это может привести к массовым беспорядкам и политической нестабильности. Весь прорабатываемый курс документа ставит вопросом первостепенной важности меры по контролю рождаемости и популяризации контрацепции в тринадцати густонаселённых странах. США считают, что быстрый рост населения в них тормозит социально-политическое развитие и экономический рост, а также угрожает американским интересам. Да-а-а… — Зинчуков закатил глаза, как будто вспоминая. — Так как «экономике США потребуется большой и растущий объём сырья из-за границы», и эти страны могут породить дестабилизирующие оппозиционные силы против США. В отчёте американским властям рекомендуется «повлиять на национальных лидеров». А для «усиления всемирной поддержки мер в области народонаселения» нужно использовать СМИ, ООН, Информационное агентство США и Агентство США по международному развитию.

— Повлиять на лидеров? — почесал я затылок.

— Да, повлиять. Как это делается? Собирается компромат, достается и сортируется любое грязное бельё, подключают к вербовке родных и близких. Делается совершенно всё, чтобы они творили по указке американцев. И это считается благом для США, ну а для остального мира… Проблемы индейцев шерифа не волнуют, — усмехнулся Зинчуков в ответ. — Вот и получается, что в ходе этой экспансии будут продвигаться идеи мужеложества, контрацепции, противоборства церкви, устоям и традициям. Всё для того, чтобы себя хорошо чувствовали четыре процента населения Земли.

— Понятно, поэтому и на религию нападки идут?

— Ну да, а кому лучше всего нападать, если не бывшим священникам? Вот поэтому и сын Бормана отрекся от служения, сложив с себя сан. Потому и ребенка сделали в семье священника. И назвали Ангелом Божьим Даром неспроста. Всё это части одной большой мозаики… И этому ребенку предрекают большое будущее — руководство объединенной Германией. То есть Гитлер вернется в ребенке своём и поведет Германию к процветанию! А потом начнется новая операция против СССР. Вот такие вот планы у тех, с кем мы работаем. Они будут насаждать своих людей в верхушках власти, а после будут управлять тысячами марионеток. Этакий осьминог с миллионом щупалец… А мы понемногу эти щупальца отрубаем. И будем отрубать в дальнейшем.

Я усмехнулся про себя. Вспоминая своё прошлое, а ныне ещё не произошедшее будущее, мне вспомнилось, что главный антисоветчик, один из ведущих русофобов Збигнев Бжезинский заявил, что после распада Советского Союза главный враг США — Православная Церковь. Кстати, раз я его вспомнил…

— Если отрубать, то не легче ли начать с Трёхсторонней Комиссии? Ведь там тоже участвует Киссинджер… И там можно много чего интересного почерпнуть. И люди там не простые.

— Ого, такие познания для столь юного возраста? — хмыкнул Зинчуков. — Откуда информация, Боря?

— Сорока на хвосте принесла, — отмахнулся я в ответ.

— Уж очень эта сорока должна быть влиятельной, если залетает в такие сферы. Да, Трехсторонняя Комиссия была организована в прошлом году, твоя правда. Однако, для общественности эта информация не была так ярко освещена, чтобы разные там сороки таскали её на хвостах. Это очередной альянс между Европой, США и Японией, в котором состоят важные лица — банкиры, бизнесмены, политики. И этот альянс сразу же был взят нами под самое пристальное внимание. Вот никак я не могу поверить, что эти дельцы будут стараться ради людей. Скорее всего, это очередной сговор для личного обогащения. В том числе, они будут давить на национальных лидеров своих стран. Это к твоему вопросу о влиянии на лидеров. Один из способов.

— Мда, интересная картина получается, — покачал я головой.

— Очень интересная. И мы в этой картине должны добавить светлых тонов. В общем так, поел? Ну, молодец. Сейчас я тебя заброшу в город, там ещё немного помотаешься и отправляйся обратно. В ближайшие дни с тобой могут выйти на контакт. Ну, а если не выйдут, то через неделю снова прогуляйся со своей девушкой и напросись на вступление в Союз свободной немецкой молодёжи. Будь начеку и всё подмечай! Пока что ты всё делаешь правильно! Молодчик!

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил я.

Глава 32

Чем хороша служба в армии, когда над головой мирное небо? Тем, что мозг может отдыхать. Ежедневная рутина с изредка появляющимися косяками способствуют отдыху мозга и переключению его на другую работу.

У меня появилось время для размышлений, сопоставлений, анализа ситуации. Ульрих как будто забыл про меня. Никаких приказаний сверху не поступало, ничего не происходило. А тем временем в мире проходила международная конференция по Вьетнаму. Мир следил за тем, как США с позором изгоняли из маленькой непокоренной страны.

Как писали газеты: «26 февраля — 2 марта 1973 в Париже состоялась Международная конференция по Вьетнаму с участием министров иностранных дел СССР, США, Франции, Великобритании, Китая, ДРВ, ВРП РЮВ, сайгонской администрации, Канады, Венгрии, Индонезии, Польши, а также Генерального секретаря ООН. В Акте конференции её участники одобрили и приняли к сведению Парижского соглашения и Протоколы к нему. Они предусмотрели возможность повторного созыва конференции по просьбе правительств ДРВ и США либо шести или более сторон, подписавших Акт. Подписание Парижского соглашения явилось важной победой вьетнамского народа, миролюбивых сил всего мира в борьбе против империалистической агрессии, значительным вкладом в разрядку международной напряжённости».

В СССР предупреждали США, что решение проблемы исключительно военным путем не только не имеет будущего, но и исключительно опасны. А для США было необходимо завершить войну «сохранив лицо». Это уже в моём времени америкосы драпали из Афганистана, теряя тапки. Сейчас же эта «великая нация» ещё пыталась пустить пыль в глаза мировому сообществу.

Да, ещё не скоро закончатся военные действия во Вьетнаме, ещё будут огрызаться обе стороны друг на друга. Однако, всё двигалось к урегулированию. С США даже стребовали репарации, хотя это обыгрывалось как добровольная помощь в деле восстановления разбомбленных территорий. И в то же время США ещё будет поставлять оружие сайгонскому режиму, но перейдет уже на «вьетнамизацию» войны. Чтобы «эти желтозадые обезьяны сами мочили друг друга…»

Мда… Ещё должно пройти два года, чтобы над дворцом независимости был водружен флаг временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам.

И на следующий же день после второго марта в Сходне рухнул самолет, шедший на посадку в Шереметьево. Едва не упал на здание школы-интерната, каким-то чудом рухнув на футбольное поле. Правда, чуда не случилось для пассажиров и состава экипажа − все погибли.

Как потом заключила комиссия − это было неблагоприятное сочетание ряда факторов. И из-за этих факторов пилоты просто не успели выправить ситуацию из-за близости Земли.

Конечно, это можно было рассматривать как просто несчастный случай, но… Но среди тех, кто понимал в воздушной технике, возникли опасения, что это была запланированная катастрофа. Словно предупреждение СССР в ответ на участие её в неприятной для США конференции.

Трагическое предупреждение…

Или трагический посыл?

В общем, как это не назови, но самолет упал и разбился. Странный знакомый почерк…

Согласно записям с бортовых самописцев, экипаж отключил автопилот ещё до возникновения аварийной ситуации и больше его не включал. Сервоприводы автопилота были найдены в отключённом состоянии, но возможно, что экипаж это сделал специально из предосторожности, когда пытался исправить возникшую чрезвычайную ситуацию.

Это всё я узнал из газет. Всё-таки мне очень сильно не хватало тут ноутбука и интернета. Очень долго идут новости, которые раньше можно было получить всего за минуту. Тут же пока попадут в руки желтоватые страницы…

И всё бы ничего, но вот пятого марта над Францией столкнулись два авилайнера. Представляете? Этак лихо не поделить воздушное пространство, чтобы впаяться друг в друга. Две точки в небе нашли место соприкосновения.

По мнению французской комиссии, аварийная ситуация возникла из-за того, что военные диспетчеры центра Марина дали указание занимать одну и ту же высоту двум рейсам, которые должны были пройти Нант в одинаковое время. Диспетчеры центра Менгир для предотвращения происшествия начали разводить самолёты с интервалом по времени. Однако в результате дистанции между самолётами были меньше нормальных, что в таких условиях требовало полного радиолокационного контроля за всеми самолётами в регионе и безупречной радиосвязи с ними, но эти требования не были соблюдены. К тому же из-за различных задержек, сложностей передачи рейсов от одного диспетчерского центра другому, а также из-за плохой радиосвязи между самолётами и землёй пилоты и диспетчеры начали путаться в ситуации. И в этот опасный момент экипаж самолёта «Spantax» понял, что не может пройти Нант позже требуемого. Тогда не зная своего точного местонахождения и не получая разрешения от диспетчера, он начал самовольно выполнять разворот для удлинения маршрута, в ходе которого пересёк траекторию самолёта «Iberia». Диспетчеры центра Менгир наблюдали рейс четыреста на своих радарах, но не смогли идентифицировать его. Кроме того, если бы между данными рейсом и диспетчерским центром на заключительном этапе существовала радиосвязь, то это позволило бы предотвратить катастрофу.

И это тоже можно было бы отнести к предупреждению, но уже Франции, ведь над ней на целую неделю запретили перемещения каких-либо рейсов.

Конечно, это можно было бы отнести к забастовке гражданских авиадиспетчеров и замену их за пультами управления на военных, но факт остается фактом − один самолет упал, а второй кое-как дотянул до военного аэродрома и спас сто семь человек. К сожалению, шестьдесят восемь человек из первого самолета не смогли увидеть нового утра…

Большая политика − очень грязное дело. А уж когда в ней заведуют те, кто привык к грязным делишкам, то в большинстве своём страдают обыкновенные люди.

Да, это всё мои догадки, всё мои придумки… Я же говорил, что армейская жизнь располагает к размышлениям.

Безусловно, есть и развлечения, но мне они уже и в прошлой жизни надоели, тем более, что в шахматной игре никто со мной не мог сравниться, а играть в карты с шулерами папа не разрешал. Техники втихаря попивали, закусывая кинзой и петрушкой, чтобы не спалиться перед начальством, но алкоголь никогда не доставлял мне удовольствия. Даже как средство снятия напряжения не рассматривал. Как в старом анекдоте, когда человек признался, что не курит, не пьет, женщинами не увлекается, а когда его спросили − как он расслабляется, он ответил: «А я и не напрягаюсь!»

Вот и я не напрягался до поры до времени. До тех самых пор, когда мне дали увольнительную и я пригласил Ангелу погулять. Как раз на кармане появились деньги от получки, так что мог себе позволить лишний раз заказать «почки заячьи верченые, и головы щучьи с чесноком».

Я встретил её после школы. Она вскинула брови, когда увидела меня весенним солнечным днем возле раскидистой липы. В воздухе висела капель и та самая свежесть, которая заставляет верить, что вскоре грязно-черный снег сойдет полностью и вода умоет Темплин, оставив аккуратный городок, готовящийся к приходу полноценной весны.

Судя по румянцу на лице, Ангела Доротея не ожидала меня увидеть. Она что-то сказала Берте, с которой шла рядом, та свернула в меня глазами, улыбнулась и двинулась в сторону.

− Привет, не ожидала? − оскалился я во все свои тридцать два зуба, когда Ангела приблизилась.

− Привет, думала, что больше никогда не увижу тебя, − сдвинула она губы. − Ты так резко пропал утром, что я думала − сбежал.

Во как! А ведь меня вытащили из её кровати, опоенного и спящего. Если её тоже опоили, чтобы она не видела моего похищения, то вполне могло сойти за побег. Ну да, подсыпать чего-либо снотворное можно было запросто.

− Я не сбегал, меня… Мне срочно нужно было отлучиться. Я опаздывал на службу, а ты спала так сладко, что я не решился будить, − нашелся я.

− Да? И потом не звонил?

− Не мог − номер потерял. Вот как получил увольнение, так сразу к тебе…

− Да? Ты вовремя. У меня… В общем, нам надо поговорить.

− Конечно. Пойдем, поговорим. Я как раз ужасно проголодался. Слона бы съел.

Она взглянула на меня смущенно:

− Да? Я тоже проголодалась. Пойдем, а то на нас уже смотрят…

− Так пусть смотрят, − пожал я плечами. − Мы же за просмотр денег не берем?

− Не берем, − хмыкнула она в ответ. − И всё-таки мне показалось, что ты в то утро убежал…

− Тебе просто показалось, − ответил я. − Под ручку возьмёшь, или пойдем на пионерском расстоянии?

− А я была пионеркой. Носила синий галстук… Эх, как же хорошо на улице. И солнышко светит!

− Да уж, скоро вообще начнет пригревать. Можно будет даже за сморчками смотаться. Знаешь, какие вкусные бывают сморчки под сметаной?

− Нет, ни разу не пробовала. А что это… сморчки?

− Вот приготовлю − попробуешь!

− Буду ждать!

Завязалась ненавязчивая болтовня, в ходе которой я заметил, что за нами поодаль шествует знакомая женщина, похожая на высушенную воблу.

Глава 33

Под надзором наседки мы с Ангелой дошли до небольшой кафешки, где я заказал большую чашку кофе, а она чай с пирожным. Мне есть совсем не хотелось, так как в ожидании выхода из школы Ангелы Доротеи, я успел заточить три пирожка с мясом. Теперь в желудке ощущалось приятное тепло, а на зубах оставался запах мяса.

Беседа текла ненавязчиво, но без какой-то особенной приязни. Мне даже показалось, что я слегка досаждал девушке. Вот прямо откуда-то возникло такое ощущение — как будто сейчас она с гораздо большим желанием оказалась в другом месте. И не сидела бы с молодым солдатом Борисом за столом в недорогой кафешке, а валялась бы с книгой на кровати.

Хм… Странно. Я начал прощупывать почву, разговаривал вроде бы как обычно, вел светскую беседу, но незаметно задавал определенные вопросы:

— А кроме физики тебя ещё сегодня что-то тревожит? У тебя какой-то задумчивый вид. У меня такой бывает, когда прочитаю хорошую книгу, дающую повод для размышления.

— Нет, ничего вроде бы не тревожит, — пожала она плечами. — Только физика и ничего, кроме физики.

— А как же подступающая весна? Как же солнышко, которое вскоре будет пригревать не по-детски?

— Это да, но это тоже физика. Так что она не может меня не тревожить, — парировала Ангела.

— Смотри, с такими разговорами о физике можно запросто вывести формулу не только явлений, но и… допустим… любви, — с небольшими паузами проговорил я.

— Вообще-то формула любви уже существует. Это уравнение Дирака, — Ангела посмотрела в потолок, как будто вспоминая значение уравнения. — Это уравнение о взаимодействии двух систем в определенном промежутке времени, которые в дальнейшем отделяются друг от друга, и, существуя как две разные системы, уже являются другой уникальной системой. То, что происходит с одним из них, продолжает иметь влияние на другого на расстоянии миль или световых лет.

Я заметил, что за время, которое сам говорил и то время, которое она отвечала, эмоции на лице несколько раз изменились. Я знал, что выражение лица человека обычно меняется каждые 10 секунд. Если смена эмоций на лице говорящего происходит чаще, то скорее всего он врет. Также у вруна на лице может застыть неестественная улыбка, больше похожая на восковую маску. Говорящий при этом слишком сильно растягивает губы, отводя нижнюю челюсть немного назад.

У Ангелы так и было. Вроде бы говорила всё верно, отвечала правильно, но я чувствовал, что всё не так просто.

Что-то она темнила. Но оживилась, когда я сказал по поводу любви. Похоже, что какую-то струнку я в девичьей душе нащупал. Я продолжил:

— Как же интересно. Значит, влюбленные будут иметь влияние друг на друга даже на расстоянии световых лет? И кроме этого ни на что другое влиять не будут? Например на политиков или на каких-нибудь вышестоящих начальников?

— Может и будут, если только появятся влюбленные политики, — снова пожала она плечами. — Но это тоже рассчитывается по определенной формуле. Просто чуточку меняются условия, данные остаются всё теми же.

— И это хорошо, — кивнул я. — Хорошо, что данные даже у политиков те же… И политики тоже нюхают ромашки…

Дальше наша беседа протекала точно также, неспешно и аккуратно. Я понемногу подводил всё к тому, что её что-то беспокоит и выяснил-таки, что ожидает Ангелу поездка в Лейпциг. Волновалась она потому, что боялась не поступить на физический факультет. Обычный тремор отличницы.

Или нет?

Вскоре кофе было допито, чай тоже, похожая судьба настигла и пирожное. Ангела заторопилась домой. Учиться, учиться и ещё раз учиться. Я, как и положено хорошему парню из кинофильмов, проводил её до дверей дома. Поцеловать Ангелу на прощание не получилось — она опустила голову и сказала, что её родители не в восторге от того, что она дружит с русским солдатом. Поэтому лучше пока обойтись без поцелуев на пороге дома.

— Ну что же, родителей надо уважать, — кивнул я. — Не вешай нос, Ангела, они просто меня ещё не знают. Вот узнают получше, тогда и начмокаемся вволю.

Ангела Доротея несмело улыбнулась и подмигнула мне. На прощание подала руку, я пожал мягкую ладошку со всевозможным официозом, на который только был способен.

Всё время, которое мы двигались до дома Ангелы, нас сопровождал неусыпный взгляд женщины-воблы. Я прямо-таки спиной чувствовал её колючий взгляд.

Ну что же, продолжим тогда наши игры. Если она двинется за мной, тогда надо будет подготовить для неё сюрприз. Я уже успел узнать немного Темплин, так что…

Легкой походкой уверенного в себе человека я двинулся не в сторону части, а дальше, в сторону реки. Шел неторопливо, как будто думал о чем-то возвышенном и чувственном. Остановившись возле табачного ларька, я присел, завязывая ботинок. Взгляд назад дал понять, что «вобла» движется за мной.

Вот как… Ладно, родная, ты сама выбрала свой путь. Если не доверяешь завербованному коллеге, то коллега приготовил для тебя подарок. Сказать по правде, мне сильно приелась эта неопределенность, когда ничего не происходит, а я болтаюсь, как говно в проруби. Я решил взять инициативу в свои руки. Пусть среди армейских дружков и ходит поговорка, что «инициатива трахает инициатора», только в более грубой форме, но я решил всё-таки сделать это.

Попетляв по улочкам и дождавшись сумерек, когда зажгутся фонари, я свернул на парковую аллею. Конечно, следовало бы погулять побольше, чтобы темнота стала ещё гуще, но мне нужно было успеть вернуться в часть. Наблюдательница так и шла за мной следом, держась на приличном расстоянии.

Молодые парочки ещё не успели облюбовать скамейки, так как сырость и холодная поверхность деревянных реек могла остудить любой страстный пыл. По случаю сумерек в парке было не очень много народа. Это играло мне на руку. Я прошел по тропинкам, свернул к большой ракушке, в которой летом играл оркестр, а из-за зимнего времени была закрыта.

Пройдя через площадку мимо сырых скамеек, я свернул за ракушку. Быстро обежав вокруг неё, я притаился. Ощущал себя маньяком на охоте. Моя наблюдательница похоже настолько уверовала в силу своей незаметности, что когда потеряла меня из вида, тут же поспешила исправить это упущение.

Она в самом деле думала, что я прошел мимо ракушки и скрылся за деревьями, поэтому только испуганно всхлипнула, когда моя ладонь закрыла ей рот, вторая рука обхватила тело, а в ухо раздался горячий шепот:

— Фроляйн, а ведь я сразу понял, что приглянулся тебе. Вот ты и ходишь за мной, как привязанная. А ты мне тоже нравишься. Вот прямо чувствую, что ты очень горячая штучка.

Моя рука, которая держала её за талию, скользнула вниз и раздвинула полы пальто. Пальцы ловко проникли за отворот юбки и коснулись края атласных трусиков. Пробежали дальше. «Вобла» прерывисто вздохнула, а потом я почувствовал, что её ноги чуточку подогнулись.

Похоже, что моя преследовательница давно не имела половых связей, если так быстро поплыла. Что же, этим надо воспользоваться, чтобы раздобыть информацию. Теперь я ощущал себя Мата Хари…

Глава 34

Неподалеку от нас находилась дверь в подсобное помещение. Чуть ли не танцевальным движением танго я приблизился к нему со своей «танцевальной» партнершей. То, что она была не против подобных движений, было понятно из негромких слов «йя, йя».

Её тело слегка обмякло, она позволяла моим пальцам двигаться так, как этого бы хотелось мне. А мне хотелось убраться с улицы. Пусть и не в мягкое и теплое нутро гостиничного номера, но хотя бы прочь с любопытных глаз.

— Что вы делаете? — словно очнулась моя партнерша по странному танцу.

— Только приятное вам, — прошептал я горячо на ухо. — Не бойтесь, фройляйн, с вами ничего плохого не случится…

От моего шепота её тело ещё больше обессилело. Мне пришлось едва ли не тащить её на себе, подпинывая ватные ноги, чтобы не упала в мокрый снег. Сам тем временем дернул за скобу, на которой держался замок, закрывающий подсобное помещение от любопытных мальчишек и всяких-разных вороватых личностей. Размокшее по весне дерево охотно выпустило ржавое железо из себя, открыв нам доступ к темному помещению.

Жалобно скрипнув, дверь пустила нас в небольшое помещение. Внутри находились грабли, лопаты, другой парковый инвентарь. У другой стенки приткнулись три стула и круглый столик на одной ноге, похоже, что инвентарь для какой-то пьесы. Тут же был вход на сцену, ступеньки вели на верх, где была ещё одна дверь.

На сцену я не поперся — не настолько ещё обнаглел, чтобы этим самым на сцене заниматься, но вот к столику потянул.

— Что вы со мной делаете? — чуть ли не взмолилась женщина.

— А вы не понимаете? Сейчас я буду любить вас нежно и страстно, — развернул я к себе женщину и впился в губы поцелуем.

Она что-то промычала, но я даже не стал пытаться разобрать — что именно.

Я начал использовать «медовую ловушку». На самом деле человек бывает максимально расслаблен после хорошего массажа или после хорошего соития. Вот второе я и предложил своей наблюдательнице. Конечно, для вида она посопротивлялась, когда нижнее белье было задрано и опущено, но потом страстно прижала к себе. Так страстно, как будто пыталась впитать в себя всего, без остатка.

Завербовать сухопарую дамочку я не хотел, но вот добыть кое-какую информацию не мешало бы. Мне нужно только достаточно расслабить свою наблюдательницу, а потом задействовать гипноз. Если уж она была назначена наблюдательницей и имела место в свите такого представительного человека, как де Мезьер, то явно была подкована на случай перевербовки. Да и на случай раскалывания тоже была заточена.

Однако, неожиданность вкупе с животными инстинктами должны заставить треснуть стальную дверь бункера, где пряталась нужная мне информация. И да, сейчас я чувствовал себя секс-шпионом.

У секс-шпионажа богатая и разнообразная история, полная тайн и вымыслов. Воспользовавшись советом «шерше ля фам», можно сделать удивительные открытия. Например, то, что пламенного революционера Че Гевару, за которым безуспешно охотились спецслужбы разных стран, погубила его любовница, красавица и секретный агент КГБ Лаура Мартинес, сдавшая его боливийским властям. Что Фидель Кастро едва не был отправлен на тот свет своей бывшей пассией, завербованной ЦРУ. Женщина сыграла роковую роль даже в судьбе легендарного разведчика, несгибаемого Рихарда Зорге.

Конечно, я не заглядывал настолько глубоко. Мне всего лишь нужно было выяснить планы относительно меня, а также, что собираются делать с Ангелой Доротеей?

Поэтому я и занялся сексом на одноногом столике, накинув на холодную поверхность шинель. Сухопарая «вобла» оказалась на редкость страстной штучкой. Мне даже пришлось зажимать ей рот, чтобы наружу не вырывались звуки, которые известны многим владельцам видеомагнитофонов. В процессе пришлось сдерживаться, чтобы довести наблюдательницу до «кондиции». Причем не один раз.

В свое время в фашистской Германии погорел знаменитый «салон Китти» — бордель, замаскированный под фешенебельный отель. Он был создан в конце 30-х годов специально для того, чтобы проверять благонадежность высокопоставленных чиновников и офицеров. Вальтер Шелленберг, курировавший это заведение, нашпигованное подслушивающей аппаратурой, был уверен, что в постели мужчины резко глупеют и в состоянии выболтать все что угодно. Такое и в самом деле случалось. Так, зять Муссолини позволил себе в присутствии фройляйн ряд язвительных замечаний в адрес фюрера, и пару лет спустя это стало одной из улик, когда он был обвинен в предательстве и казнен. Но в основном постояльцы «салона Китти» говорили с девушками «про это», и ничего ценного, кроме непристойных фото, которые при необходимости можно было использовать для шантажа, выудить не удавалось. Постепенно разведка потеряла к борделю интерес, а в 42-м он был разрушен авиабомбой.

Я же интерес не терял, а вел фройляйн Марту по широкому проспекту удовольствия. В процессе мы успели познакомиться. Да уж, пришлось повозиться немало, чтобы полностью удовлетворить эту женщину. Когда её тело в пятый раз начало содрогаться от бурного оргазма, то я почувствовал, как она отталкивает меня. Вот прямо натурально отталкивает. Сначала еле-еле, а потом всё активнее. Я не стал мучить её и вскоре сам закончил дело.

— Ох, как же это… Как необычно… — проговорила Марта, когда наконец смогла перевести дух.

— Да, сейчас немного перекурим и можно ещё один заход сделать, — подмигнул я в ответ.

— Ой, дай мне передохнуть… — попыталась отстраниться она, но я не для этого всё начинал.

— Тихо-тихо, не волнуйся, — произнес я. — Отдыхай, сколько нужно. Признаться честно — ты первая такая горячая и ненасытная… Я думаю, что мы с тобой ещё не раз сольемся в жарких объятиях.

Похвала и кошке приятна, а тут… Тем более, что я ещё и поглаживал по бедру так, как гладил бы кошку на коленях. Ритмичность поглаживаний должна ввести в небольшой транс, а вкупе с играющим в теле расслаблением и вовсе повлиять гипнотически.

— Какой же ты напористый, — улыбнулась она. — И вот так вот… У меня такое только в молодости было. И я… Что-то ты во мне разбудил, солдат Борис.

— Это я ещё даже не старался. Да и как тут можно постараться, если то одно, то другое. То в постель с девушкой ложусь, то просыпаюсь в подвале, — начал я свой минидопрос. — Ты же знаешь, какое снотворное нам подмешали в чай?

— Какое снотворное? — игриво спросила Марта. — О чем ты говоришь?

— Ой да ладно тебе, — отмахнулся я свободной рукой, продолжая гладить её по бедру. — Я же сразу заприметил, как ты на меня голого смотрела. Скажешь, что без интереса?

— Ну не совсем без интереса, — ответила Марта. — Но больше как на заключенного, а не как на объект возбуждения.

— Ого, а ты хотела бы поиграть в злую надсмотрщицу и сломленного заключенного? — поднял я бровь.

— Не до конца сломленного, — неожиданно поддержала мою игру Марта. — Кое-что должно было быть целым и работоспособным.

— А хоть где меня держали-то? — спросил я. — А то столько вина было вокруг, что глаза разбегались. В какой-то пивнушке?

— Нет, не угадал. Это церковь Святой Марии Магдалены, — чуть заторможенным голосом ответила Марта. — Там сохранился винный погребок.

Я знал, где находится эта церковь. Да уж, на такое место никогда бы не подумал. Всё-таки мой расчет оказался верен и подопытная выдала первую нужную информацию. Теперь ещё немного вызнать, а потом можно сделать заключительный заход на беспамятство. Чтобы отбить память о моих вопросах.

— Ого, никогда бы не сказал, что там есть такой погреб, — восхищенно присвистнул я. — Наверное там часто бываете?

— Случается, — пожала плечами Марта.

— Очень удобно прятаться в церкви — на божий дом подумаешь в последнюю очередь.

— Да, недаром господин де Мезьер всегда останавливается только там. Его брат заведует этой церковью и может принимать такого важного гостя.

— Вот это вообще здорово. Наверное, де Мезьер скоро снова там появится?

— В четверг прибудет, — кивнула Марта, а потом чуть дернула головой. — Ой, что это я здесь делаю?

Мда, быстро же она справляется с гипнозом. Ненадолго её хватило. Что же, тогда ещё раз займемся сексом, а потом постараюсь стереть память.

— Ты здесь расслабляешься душой и телом, — ответил я, после чего притянул Марту к себе. — Ну что же, надеюсь, ты передохнула, потому что я снова готов совершать подвиги!

Глава 35

Четыре дня спустя меня послали в патруль. Основные работы за снежную зиму были сделаны, поэтому люд начал маяться от безделья. Чтобы как-нибудь занять коллектив, нас начали посылать в патрулирование.

А нам что? Погулять и подышать свежим воздухом все же было лучше, чем находиться в пыльном помещении да загонять в лёгкие пары бензина и солидола.

На улице отчётливо пахло весной. Того и гляди начнут распускаться почки, а следом повеет свежестью молодой листвы. Признаться, я обожаю это время года, когда природа просыпается после зимней спячки и меняет грязно-серое рубище на изумрудный наряд из листвы и трав. Особенно классно было видеть мелкие цветки мать-и-мачехи, которые выныривают из-под палой листвы и тянутся маленькими солнышками к небесному светилу.

Меня направили вместе с майором Геннадием Дориным и прапорщиком-связистом Сергеем Головлевым.

Геннадий Дорин был из тех служак, которые стараются жить по уставу. Невысокий, крепко сбитый, он смотрел на жизнь исключительно через призму распорядка и правил. Какие-либо отклонения от буквы устава принимались им чуть ли не как личным оскорблением.

Сергей же Головлев был если не противоположностью Дорина, то весьма близким к этому званию. Если где кто и влипал в неприятную историю, то это в основном приходилось на долю Головлева. И всё равно с каждым разом ему удавалось выкрутиться, пролезал в такие щели, в какие не каждая блоха протиснется. Нескладный и высокий, похожий на штангенциркуль, Сергей не стеснялся своей угловатости, а наоборот, понимал шутки и сам не раз шутил над собой.

Я так понимаю, что в патрулирование их ставили вместе специально, чтобы один дополнял другого, а второй наоборот — сдерживал кипучую энергию первого. Я же был им сбоку припека. Просто ходил и вдыхал свежий воздух. По сути, патрули и не были нужны, так как дисциплинированные немцы из маленького городка любили покой и стабильность, но… Руководство сказало сделать — от нас требовалось взять под козырек и идти выполнять!

Эх, как же всё-таки хорошо было на улице… И на душе разливалась та самая отчаянная радость, какая бывает после опостылевшей зимы. Эта самая радость как будто бабочка вылезала из кокона замерзших за снежные дни эмоций. Хотелось улыбаться всем и каждому, пожимать руки и хлопать по плечу. А ещё хотелось влюбиться. Вот прямо так, чтобы до зубовного скрежета и стихов в тетрадку…

Сергей Головлев тоже чувствовал нечто подобное, так как без конца сыпал анекдотами и травил байки. Дорин только хмурился в ответ. Похоже, что все эти истории он слышал и не раз, а вот в моём лице Сергей нашел свободные уши, в которые можно было залить старые истории. Залить и ещё раз посмеяться.

А мне что? Лишний раз улыбнуться западло? Вот я и скалился шуткам, солнцу, проходящим мимо немцам…

От Зинчукова не было никакой информации, от де Мезьера тоже. Я находился в том самом состоянии, которое называют «спящее». То есть ждал определенных указаний, но сам не высовывался.

После эпизода с той худощавой наседкой ничего интересного не было. После секса я внес установку, что у нас с ней была только бурная страсть и ничего больше. Никакой информации она мне не давала, кроме той, что всё было «даст ист фантастиш».

— Вот, Борь, скажи, какая разница между советской девушкой и французской? — спросил в очередной раз Сергей.

— Языком владеют по-разному? — предположил я, ожидая какой-нибудь подвох.

— Не, — покачал он головой. — Когда советская девушка видит лягушку, она вскрикивает: «Ой, бл…!» А когда француженка видит лягушку, то говорит: «О-ля-ля!», а лягушка уже вскрикивает: «Ой, бл…!»

Я охотно посушил зубы. А чего же не улыбнуться, если эту шутку ещё не слышал?

— Опять старые анекдоты травишь? — буркнул Дорин. — Ты лучше Борису расскажи, как жену свою заполучил. Он-то вряд ли такое слышал.

— А что так? — заинтересованно откликнулся я. — Что за история?

Сергей прямо-таки расцвел на глазах. Он увидел во мне очень благодарного слушателя, а уж то, с какой охотой я улыбаюсь, возвело меня на пьедестал лучших на свете людей.

— Это очень драматическая история, — начал он театрально. — Началась она давным-давно, в городе Свердловске, ещё на школьных стульях и…

— В общем, жена у него красавица, а он уродился таким нескладенышем, — прервал театр одного актера Дорин.

— Вот что ты за человек? — возмутился Сергей. — Я же рассказываю!

— Да ты полчаса только то, что я в одно предложение уместил, будешь рассказывать. Давай без долгих прелюдий, — хмыкнул Дорин. — А то будешь тут трепаться, как за косички дергал и портфелем по башке бил.

— Никогда я её не бил портфелем по голове! — ещё больше возмутился Сергей.

— Ладно-ладно, не надо спорить. Что было дальше-то? — напомнил я про историю.

— А что дальше? Вот собьют весь настрой, а потом ещё и спрашивают, — пробурчал Сергей, но продолжил. — В общем да, была у нас в классе одна красавица, Маринка Иванова. По ней не только одноклассники сохли, но ещё и учителя заглядывались. Особенно физрук. Понятное дело, что мне вообще ничего не светило. Она была осыпана вниманием с ног до головы, куда уж мне соваться…

— Да уж, — крякнул Дорин.

— Эй, не любо — не слушай, а врать не мешай! — прикрикнул Сергей. — Сейчас вообще рассказывать не буду.

— Молчу-молчу, — голосом дедка из кинофильма «Морозко» ответил Дорин.

Я сжал губы, чтобы не расхохотаться — так похоже получилось. Вот уж не ожидал от хмурого майора подобной пародии.

— Ладно, продолжим. На чем я остановился? А! Вспомнил! Так вот, вышла Маринка замуж рано. Выскочила чуть ли не после школы. Но, что-то у неё не задалось с мужем — всё-таки ещё дети, хоть и учились в универе. В общем, осталась она одна. Что-то там в семье у неё случилось, что после этого она никого к себе не подпускала. Детей не было, так что разбежались легко. Что было, она не рассказывала, а я и не допытывался особо. В общем, увидел её через пять лет после школы и снова в груди всколыхнулось то самое чувство. Я думал, что всё, вышла прочь и забуду, а оказалось, что нет.

Майор подмигнул мне, мол, складно врет рассказчик. Я кивнул в ответ.

— Так вот, увидел, что без кольца на безымянном пальце, так и всколыхнулось. Начал я потихоньку наводить справки. Вызнавать, что и как. Потом узнал, что одна и никого не подпускает к себе. Вроде молодая ещё девчонка, а хоронит себя на бухгалтерской работе. А ещё собралась на лето в Сочи отдыхать. Вот тогда-то и родился гениальный план по ловле Маринки в собственные сети.

Солнце отразилось в большой витрине мясной лавки. От вида колбас и нарезки у меня заурчало в желудке. До обеда оставалось ещё полчаса, но маркетологи магазина умели вызывать голод видом красиво уложенной еды. А ещё я увидел в витрине, что в отдалении за нами движется УАЗ-452, в простонародье «буханка». Эта самая «буханка» ехала неторопливо, как будто пыталась подстроиться под прогулочный шаг.

У меня по спине пробежали мурашки. Вроде бы ничего в этой самой машине не было, но чувство тревоги немного поубавило радость от прогулки под солнцем.

— Так вот, купается моя ненаглядная Марина, думает о здоровье и прочем, а тут под руку попадается ей бутылка! Вот прямо запечатанная сургучом, всё как полагается. Если бы нашли в акуле, то была бы из «Детей капитана Гранта». Внутри этой бутылки что-то белело. Марина вместо того, чтобы выкинуть её в мусор, отнесла к себе в санаторий. Там распечатала и нашла несколько писем, чуть подмоченных водой, но просушенных на солнце. Было там письмо от некоего Максима Герова, что, мол, мама, мы потерпели крушение неподалеку от Стамбула. Подорвались на мине с военных времен. Доплыть вплавь не получится, но на сооруженном плоту получится продержаться ещё какое-то время. С ним ещё четверо друзей. Остальные погибли при взрыве. Мама, люблю тебя и всё такое. Нашедшему просьба передать по адресу туда-то туда-то…

Сергей даже картинно вздохнул и вытер сухие глаза, подчеркивая драматичность написанного.

— И что? Спасли? — спросил я.

— Слушай дальше. В общем, среди похожих писем было письмо от одного человека по имени-фамилии Сергей Головлев. Писал этот самый Сергей, что передает он привет своим родным и близким, а также хотел бы передать послание Марине Ивановой из школы тридцать пять выпуска шестьдесят пятого года. Что, мол, любил её всё это время и только о ней и думал. И сейчас, когда балансирует на краю гибели и дрейфует без запасов еды и воды среди бескрайнего Черного моря, хотел бы признаться ей в своих чувствах…

— Во как, — присвистнул я. — А дальше?

— А дальше вернулась Марина Иванова в родной Свердловск, да и нашла Сергея Головлева. Посидели они в кафешке, пообщались, тут он и вывалил ей, что да, было такое пару лет назад, но спасли их на третьи сутки. Вроде как на яхте с друзьями вышел в море, да и нарвался на мину подводную. И что писал он это под палящими солнечными лучами, и писал правду, ведь перед смертью врать не положено.

— А на самом деле? — спросил я, чувствуя подвох. — Как было на самом деле?

— А вот когда забрал Марину из роддома с Максимкой на руках, да как привез домой, так и бухнулся на колени. Рассказал я тогда, что в самом деле любил её всё это время, но стеснялся подойти. Что никогда не был ни на яхте, ни на Черном море. А бутылку ей подсунул один знакомый человек, который тоже отдыхал неподалеку… Найти старую бумагу, слегка подмочить её и высушить — было делом одного дня, запечатать тоже получилось нормально. В общем, простила мою аферу. Я же примерный муж, не пью, не курю, а что иногда происходит нелепое… Ну, да с кем не бывает? Вот, теперь дома ждет. Остался ещё месяц и поеду обратно, — лучезарно улыбнулся Сергей.

— Аферист, — покачал головой Дорин. — Как есть аферист!

Я всё это время не выпускал «буханку» из вида, стараясь посматривать на неё в витринах магазинов и в зеркалах заднего вида у припаркованных машин. Когда мы свернули на Штрассе дер Югенд, машина ускорила свой ход. На улице никого не было. Мы должны были пройти до конца улицы и вернуться обратно. Вскоре «буханка» поравнялась с нами, отчего я напрягся.

— А вот чем отличается американка от советской девушки? — задал очередной вопрос Сергей.

В этот момент машина остановилась возле нас, и боковая дверца открылась. На нас уставились два коротких дула «Узи».

— Рюсские солдаты, не пугайтесь. Мы из Штази. Мы задавать вам пять вопрос и отпускать. Заходите! — раздались из машины слова русской речи.

— Вы… — Дорин схватился было за кобуру, но в этот момент к двум стволам прибавился ещё один. Пистолетный.

— Если вы не идти на контакт, то мы стрелять! — лязгнули оружейные затворы.

Дорин оглянулся на нас:

— Пацаны, идемте, раз так любезно приглашают. Немцы, вам это так с рук не сойдет!

Глава 36

Везли нас профессионально, тут ничего не скажешь. На входе обшмонали и забрали всё оружие. Водитель вёл ровно, не петлял и не спешил. Я его прежде не видел, так что не могу ничего сказать. А вот про других стоило упомянуть.

Рядом с водителем сидел молодой парень, Лотар де Мезьер. Его «Макаров» смотрел точно мне в грудь. Сам де Мезьер и мужчина с блеклыми глазами сидели у задней двери «буханки». Сидели так, чтобы в случае неожиданного броска успели нажать на спусковые крючки «Узи».

— Что это всё значит? — недовольно спросил Дорин, когда машина проехала пару километров. — Зачем мы понадобились Штази? Ни о какой вербовке не может идти и речи. Мы служим своей Родине и никак иначе!

— Не волнуйтес, герр майор, — ответил де Мезьер. — С вами ничего не случится! Два-три вопроса и вернут на место.

— На два-три вопроса не тычут стволами, — ответил Дорин. — Это больше похоже на похищение. У вас будут неприятности!

— Много слов, херр майор, — поморщился де Мезьер. — Мы такой же солдат, как и вы. На месте вам все сказать.

Я покосился на оружие в руках де Мезьера. Хорошая машинка. Смертоубийственная. Если я сейчас прыгну на него, то машинка успеет выплюнуть по меньшей мере пяток маслин. А у меня на эти свинцовые подарочки аллергия. Умереть могу…

— Ничего, Борис, ничего, — проговорил Сергей. — Я и не из таких историй выпутывался. На нас у них ничего нет, в что было на аэродроме… их не касается.

— Что ты ещё натворил? — спросил Дорин. — Что сказал?

— Герр майор, вам надо помолчать, — покачал головой де Мезьер. — разговаривайт потом. Потом…

«Буханка» понемногу выбралась из города и покатилась по трассе. Дорин привстал, чтобы лучше видеть, но окрик де Мезьера заставил его сесть обратно. Ни на миг не теряли бдительность. Я почему-то вспомнил рассказ шофёра про немцев, которым на роду написано быть полицаями.

— Куда нас везут? — спросил Дорин спустя пять минут езды.

— Вам всё сказать на месте, — повторил де Мезьер.

— Я требую… — начал было Дорин.

Договорить у него не получилось. В этот момент младший де Мезьер перехватил пистолет и с коротким взмахом ударил майора в лоб рукоятью. Майор запрокинул голову, а после постарался сфокусировать взгляд. Судя по всему, ему это удавалось плохо. Как бы не было сотрясения мозга…

— Не надо слов. Мы ехать недолго.

Вот и весь сказ. Я посмотрел на де Мезьера. Тот безучастно переводил взгляд с одного на другого, не сводя короткого ствола с моей груди. Из всех троих он выбрал меня самым опасным?

— Вот же… — покачал головой Сергей, а потом поднял руки, когда поймал взгляд Лотара. — Молчу, просто вырвалось.

Я человек понятливый, сразу понял, что словами тут ничего не порешаешь. Старался приглядываться к действиям и поведению «похитителей», но пока что никакой слабости и расхлябанности не обнаружил. Нас держали на крючке и отпускать никто не собирался. Судя по серьезности лиц — вообще никуда не собирались отпускать.

Ехали мы после инцидента и правда недолго. Вскоре машина свернула с основной трассы и углубилась в лес по накатанной дороге. Проехав вглубь, нам показались заборы из железной рабицы. Строения, напоминающие склады деревообрабатывающей фабрики, пустовали. На территории людей не видно. Двухэтажное здание впереди не коптило небо десятиметровой трубой. И вместе с тем не было ощущения заброшенности, нигде не видно поломанных досок и разбитых окон — просто у рабочих выходной.

На воротах в салон заглянул мужчина в тулупе. Увидев де Мезьера, он приветливо кивнул и пошел открывать. Мы проехали ещё с десяток метров, после чего остановились.

— Где мы? — не удержался от вопроса Дорин.

— Могу повторяйт по лбу! — вместо ответа сказал де Мезьер. — Выходить!

Мне почему-то вспомнились наклейки на стекла авто со схематическими фигурками и надписью «Можем повторить». Можем повторить…

Когда вышли, то я втянул воздух ноздрями. Пахло сосновой живицей и машинным маслом. Деревообрабатывающее предприятие… Пилорама. Мои домыслы подтвердились сложенными поодаль штабелями напиленного бруса и необработанными кругляшами, уложенными в ровную кучу.

Ворота лязгнули, закрываясь за нашими спинами. Я оглянулся. С разных сторон ворот приютились две будки, из которых неторопливо вышли две немецкие овчарки. Они смотрели нам вслед внимательными карими глазами. Безразличный ко всему привратник повернулся к нам спиной, как будто ничего в этом мире его больше не волновало, кроме как наблюдение за дорогой. «Буханка» проехала дальше, а Лотар чуть ли не вприпрыжку поспешил к ближайшему складу. Он постучал в дверь, обшитую металлическими листами, три раза, потом два, потом снова три.

Почти сразу же трехметровая дверь дрогнула, за ней раздался скрип отодвигаемого затвора, а потом дверь пошла на нас. Мы невольно отступили назад, ровно до того момента, пока в спину не уткнулись железные пальцы «Узи». Невысокий плотный мужчина в синем комбинезоне и такой же куртке посторонился, пропуская нас внутрь склада.

— Идти вперед! — скомандовал де Мезьер-старший. — Шнель-шнель!

— Блин, вот прямо как в фильме про войну, — не выдержал Сергей. — Аж мурашки по коже.

— Что они говорят? — спросил по-немецки Лотар у дяди.

— Что трусят и это напоминает им Вторую Мировую войну, — ответил старший.

— И эти трусливые щенки смогли одолеть Великую Германию, — вздохнул мужчина с блеклыми глазами.

— Придет время и вас одолеем, — буркнул я в ответ, напоминая, что тоже понимаю по-немецки.

— Да-да, — саркастически улыбнулся мужчина с блеклыми глазами.

Мы шли мимо сложенных штабелей трехметрового бруса. Всё выровнено, как по линеечке, в воздухе витал аромат смолы, невольно заставляющий вырабатываться слюну.

— Борь, чего они? — спросил Сергей.

— Нас обсуждают, — ответил я. — Говорят, что мы бздуны…

— Молчать! — рявкнул де Мезьер.

— А то что? Застрелишь нас, фриц? — повернулся к нему Дорин. — Все ваши действия будут тщательно описаны в рапорте, а потом…

— Мы приходить! — вместо ответа сказал де Мезьер. — Идти вперед!

Лотар открыл металлическую дверь в кирпичной стене. Внутри была небольшая комната с лавками и зарешеченным окном.

— Это что? Камера? Мы арестованы? — взглянул внутрь Дорин. — Я требую встречи с советским консулом! Мы… Ха!

Короткий удар в живот прервал его речь. Де Мезьер-старший коротко ткнул майора в живот кулаком, отчего тот согнулся пополам. Дорин даже упал на одно колено, не сумев удержать равновесие. Де Мезьер занес кулак, чтобы опустить его на голову майора, но…

В мозгу резко вспыхнуло: «Наших бьют!»

В машине я понимал, что в лоб майор получил за непонятливость, а тут… Тут было просто издевательство над человеком, чтобы сломать, чтобы подчинить. И вот это самое «наших бьют» затмило на миг инстинкт самосохранения.

Я не дал опуститься кулаку де Мезьера, заехав тому в зубы с локтя. Даже успел чуточку порадоваться — отомстил ему за уличный удар, за тот раз, когда провожал Ангелу Доротею. Де Мезьер отшатнулся, ударился о стоящий неподалеку штабель, я было дернулся к мужчине с блеклыми глазами, чтобы тот тоже не остался без «подарка», но в этот момент грянул выстрел.

— Хальт! Хенде хох! — крикнул Лотар, сжимая в руке пистолет.

Костяшки пальцев побелели от напряжения, он переводил ствол с одного человека на другого.

— Твою же мать, точно как в фильме про войну, — протянул Сергей, поднимая руки.

— Шайзе, — сплюнул кровавую слюну приходящий в себя де Мезьер. — Ты мне за это ответишь.

— Да мы квиты, — ответил я.

Де Мезьер промолчал, только показал на дверь в комнату стволом «Узи». Вместо него ответил Лотар:

— Забирайте свою падаль и заходите в комнату. Скоро за вами придут!

Я помог шипящему матом майору подняться. Под дулами оружия мы зашли в комнату, за нами лязгнула дверь и закрылся засов.

— Вот такое вот кино, — почесал затылок Сергей. — Нет, в подобной жопе я пока ещё не был…

Глава 37

Через пять минут после того, как нас заперли в комнате, снаружи раздался звук мотора. Это уезжала та самая злополучная «буханка», которая нас сюда доставила. Через зарешеченное оконце мы видели, что де Мезьер и мужчина с блеклыми глазами уехали. А вот Лотар остался. Скорее всего, где-нибудь засел неподалеку.

До самого вечера нас держали в неведении. В обед просунули в приоткрытую щель поднос с тремя мисками овсяной каши и тремя кружками чая.

— В чем причина нашего задержания? Чего молчишь, фриц? — спросил Дорин, когда молчаливый охранник просовывал еду.

Тот не ответил и закрыл дверь. Вот и весь разговор. Нам тоже говорить особо не хотелось, но и молчать было тоскливо. Основной тон задавал Головлев. Он рассказывал про свою жизнь, параллельно выпытывая про нашу. Я особо старался не распространяться. Выдал пару легенд из прочитанного или из чьих-то воспоминаний. Дорин тоже был неразговорчив.

На улицу упали сумерки.

Дорин оглянулся на нас:

— Ребята, это вообще ненормальная хрень. Вот так вот просто, посреди бела дня… Вообще ни к какие рамки не лезет. Ни допрашивают, ни разговаривают, ни даже в туалет нормально не сводят… Я пока терплю, но, похоже, не зря вон то старое ведро в углу поставлено. Есть какие мысли?

— Может, подкоп сделаем? А что? Я в книге читал, — сказал Головлев.

— Про Монте-Кристо? — на всякий случай спросил я.

Тот кивнул в ответ.

— Так там аббат Фариа три года рыл подкоп и попал в камеру к Дантесу, — на всякий случай уточнил я. — И потом они вместе рыли другой подкоп. Вот только Дантес сбежал не по подкопу, а подменив тело умершего аббата своим. Кто будет аббатом?

— Я коммунист, мне аббатом быть нельзя, — ответил майор.

Я чуть не заржал, но понял, что он вовсе не шутил. Ну да, был серьезен, как танк. И смотрел на дверь, которая и не думала открываться больше.

— А я слишком много грешил, чтобы в святые отцы подаваться, — хохотнул Сергей.

— Мда, эта идея отпадает. Надо искать другой вариант, — кивнул я.

Чтобы как-то занять себя, я подошел к двери и начал её осматривать. Обычная дверь. Петли укрепленные, так просто не сорвать. Я успел заметить, что снаружи обшита ещё металлическими листами. Решетка на окнах тоже стояла на совесть. Подобную решетку принято ставить в психбольницах, чтобы особо буйнопомешанные не убегали. Я подпрыгнул, повис и подтянулся.

Нет, такую только выдергивать с помощью троса и трактора. Сделано с немецкой тщательностью.

Что же делать? Ждать, пока за нами придут?

Вот только что-то мне подсказывает, что придут за нами не просто так. И будут нам задавать вовсе не вопросы…

Зачем мы сдались? Можно же было… А что можно было? Против пуль с кулаками лезть? Так это только в сказках и фильмах бывает. В реальной жизни всё не так. В реальной жизни всё бывает гораздо хлеще. Но я не полез на де Мезьера не потому, что опасался за свою шкуру, а потому, что выстрелами могло зацепить людей рядом. А они-то ни в чем не виноваты.

Я посмотрел на Головлева. Он хмуро ковырял ложкой в миске с кашей. Его мысли относительно подкопа выглядят дурацки, но вот относительно побега…

— Серега, а ты притворяться умеешь? — закинул я удочку.

— Смотря что нужно делать. В школе участвовал в театральных постановках, даже думал в училище поступать…

— Надо изобразить умирающего от отравления. Сможешь? Похрипеть там, попускать слюни. Пёрнуть даже можно, чтобы выглядело убедительно.

— Думаешь сработает? — Головлев с сомнением посмотрел на меня.

— В любом случае, пока не попробуем — не узнаем, — пожал я плечами.

— А может дождемся до освобождения? Выясним, что от нас хотят… — с сомнением посмотрел на меня Сергей.

— Я изображу. Скажи, где лечь и что делать, Борис, — откликнулся Дорин.

— Вот тут вот, чтобы от дверей не было видно, и им пришлось чуть больше приоткрыть, — показал я на лавку в дальнем от двери углу. — Нужно будет стонать как можно громче. Дальше я встану за дверью и выскочу, как черт из табакерки. Уверяю вас — драться я умею. А дальше вырвемся на свободу, сообщим куда нужно и накроем всё это осиное гнездо.

— Так себе план, — покачал головой Головлев.

— Всё-таки лучше, чем пятнадцать лет рыть подкоп, — парировал я в ответ.

— Не, ну я бы подождал. Вдруг там чего в самом деле спросят и отпустят? — проговорил Сергей.

— Серега, это не штази. Те не стали бы рисковать с рукоприкладством, — теперь уже пришла моя очередь качать головой. — Тем более советских солдат. Это попахивает совершенно другим дерьмом.

— Борь, я готов! — сказал Дорин, улегшись на лавку.

— Добро. Тогда начинаем. Стенай как можно более убедительно.

Дорин улегся ближе к окну, схватился за живот и начал:

— А-а-а! А-а-а! Кишки огнем горят! А-а-а! Живот!

— Геннадий! Гена! — крикнул я в сторону двери. — Что с тобой?

Я показал оттопыренный большой палец и покрутил кистью, мол, продолжай.

— А-а-а!! Как же больно! А-а-а! — надрывался Дорин.

Мои кулаки заколотили по двери:

— Эй, есть там кто? Тут человек умирает!!! Гена, держись!!! Гена!!!

— А-а-а!!! Не могу!!! Как больно!!!

Серега переводил взгляд с одного на другого. Один лежал и стонал, второй колотил в дверь и пытался воззвать к чувствам пленителей.

— Помогите!! Да что же вы за люди-то такие?!! Помогите, тут майор умирает!!!

Мой слух уловил звук отпираемой двери. Я тут же отскочил в сторону и приготовился атаковать вошедшего, но…

Как только дверь чуть приоткрылась, как Серега сразу же завопил:

— Он за дверью спрятался! Ахтунг! Он спрятался за дверью! Это ловушка!

Признаться честно — такого я не ожидал. Не ожидал, что человек, с которым мы были в одинаковом положении вдруг возьмет, да и предаст. Не ожидал… Потому упустил момент, когда можно было начать действовать. А впрочем, такого момента и не было — в мою сторону сразу же уперлось дуло пистолета.

И смотрел на меня пистолет так, как будто рука, его державшая, без раздумий нажмет на курок.

— Что же ты делаешь-то, сука! — проговорил Геннадий.

— Извини, товарищ майор, но так нужно, — улыбнулся Сергей.

— Зачем, Серега? — только и спросил я, наблюдая, как в нашу камеру заходит с улыбкой Лотар де Мезьер.

К нам зашёл ещё один человек. Только у этого человека вместо пистолета был автомат. Впрочем, это тоже доставляло мало радости. Чувствовалось, что оружие может быть применено при малейшем шухере.

— Затем, что хочется мне сладко спать и вкусно есть, — ответил Сергей Головлев. — Хочется супруге показать заграницу, а то дальше СССР никуда и не выезжала. Много чего хочется, но чего я добьюсь у себя? Только редкие вылазки? В ГДР меня больше уже не возьмут, из-за рапортов начальства, так и придется сгнить где-нибудь в Зажопинске…

— Сука завербованная, — выругался Дорин.

— Я сука завербованная? Да ты на своего товарища посмотри. Его хлебало тоже не медом измазано, а в говне извазюкано. Да, Боря? Или не ты с де Мезьером ручкался и Родину обещал предать без зазрения совести? А? Кто чертежи самолетов передавал?

Дорин с подозрением посмотрел на меня.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — буркнул я в ответ. — Сам продался и других хочешь за собой потянуть?

— Ну да, ну да, — хихикнул Головлев. — Как будто я ничего не знаю. Или ты это для майора красуешься? Товарищ майор, ваш корефан Борис Смирнов та ещё шкура продажная. Если бы я не знал про него ничего… Но я знаю. И спланировали мы всё так, чтобы этого засранца взять. А ты… Майор, уж извини, но просто попался под горячую руку.

— Борис, это правда? — спросил майор.

И что мне говорить? Что я веду на самом деле двойную игру и не я на мушке у Лотара, а он на мушке «Гарпуна»? И что не предавал я Родину, а наоборот, служу ей беззаветно и борюсь с теми, кто ей угрожает?

Как это всё уместить в несколько слов, которые сейчас нужно сказать, чтобы не лишиться единственного союзника?

— Товарищ майор, этот пи… просто пиз…! — жестко ответил я. — Не был я никем завербован и всю дорогу служил Советскому Союзу!

— Тогда откуда ты так хорошо знаешь немецкий язык? — уколол меня Головлев.

— В школе хорошо учился, гнида, — парировал я. — Вот если бы ты также учился как я, то знал бы, что Родину продавать нельзя! А ты…

Я двинулся было к Сереге, но передергиваемый автоматный затвор остановил на половине пути.

— Ты! — ткнул пальцем Лотар на Головлева и показал на дверь. — Шнель!

Сергей с легкой улыбочкой прошел мимо меня и уже возле дверей остановился:

— До скорой встречи, друзья!

Вслед ему донеслись пожелания скорейшего пешего эротического путешествия.

Глава 38

Дорин молчал весь следующий день. Нам принесли скудный завтрак из остывшей овсяной каши и кружки воды. На обед к похожему пиршеству был добавлен кусок хлеба. Ужин тоже не радовал разнообразием. Чтобы в наши головы не приходило ничего героического возле окна вставал охранник с автоматом. Мы особо и не рыпались — не хотелось получать пулю-дуру…

— Мда, похоже тут очень сильно заботятся о нашем здоровье, — хмыкнул я, когда увидел поднос с ужином. — Заплыть жиром точно не сможем.

Дорин в очередной раз промолчал. Похоже, что после случившегося с Головлевым он не скоро сможет кому-нибудь доверять. Впрочем, я его не винил. На его месте я поступил бы также. Если уж тот, с кем делил хлеб в столовой, так поступил, то чего ожидать от остальных?

От жестких лавок болели бока. Шинель спасала, но был минус: натягиваешь на голову — мерзнут ноги, натягиваешь на ноги — холодеет голова. Также ноги замерзали, если их очень долго держать на полу. Комфорта никакого, только неопределенность и волнение.

Ведро в углу закрывали картонкой, так как выводить в туалет нас никто не собирался. Однако, запах проникал и сквозь картонку…

— Да уж, прямо-таки чувствую себя Эдмоном Дантесом, — проговорил я, когда новые сумерки закрасили небо за окном, а потом продекламировал. — Однажды в студеную зимнюю пору, сидим за решеткой в темнице сырой. Глядим, поднимается медленно в гору, вскормленный в неволе орел молодой…

Майор в ответ промолчал. Мда, контакт не налаживается. И вряд ли наладится в дальнейшем.

Кое-как снова удалось уснуть. Снилась какая-то чертовщина из сирийского прошлого. Куда-то бежали, в кого-то стреляли. Сквозь сон слышался лай собак и резкие окрики охранников. Реальность накладывалась на сон, создавая тревожные картинки.

Утром снова скрипнула дверь. В комнату вошли двое с оружием. Один из охранников показал на меня и скомандовал:

— На выход!

Я оглянулся на Дорина, тот хмуро уставился в окно.

— Не прощаюсь, — коротко сказал я и двинулся следом за мужчинами.

Вели меня тоже по всем правилам — один сбоку, второй позади. Только руки не заламывали, чтобы полностью обезопасить себя от нападения. Но если бы знали — кто перед ними, то непременно бы надели с десяток наручников.

— Куда меня ведут? — спросил я, когда мы вышли из складского помещения и свет резанул по глазам.

Спросил без особой надежды на ответ.

— Налево, — короткой командой дал ответ один из охранников.

— А зачем налево?

— За тем зданием.

Вот и поговорили. До прохода в кирпичное здание на мои вопросы больше никто не ответил. Бегающие по территории собаки косились на меня, но, видя рядом охранников, тявкать не осмеливались.

В кирпичном здании меня провели в кабинет. Судя по обстановке — директорский. То есть хороший ящик с папками, большой стол, удобное кресло. Возле окна фикусы в здоровенных кашпо.

За столом сидел Ульрих де Мезьер. Я с некоторым злорадством отметил замазанный синяк на скуле. Он всё-таки проступал сквозь нанесенный грим. Эх, если бы я мог, то ещё бы разок отвесил от души.

— Добрый день, Борис Смирнов, — Ульрих кивнул на один из стульев за столом. — Присаживайтесь.

— Для кого-то добрый, — хмыкнул я в ответ.

— Думаю, что через полчаса он будет добрым для большинства, — улыбнулся Ульрих.

— Вас и так тут большинство, — покачал я головой. — Так что нечего водить кота за яйца. Что не так? Почему меня взяли среди бела дня, да ещё Головлев раскрыл меня… Вам уже не нужен тот, кто находится внутри советской армии?

Да, я делал вид, что возмущен случившимся. Старался пробить — чего на самом деле нужно от меня Ульриху и остальным?

Улыбка сползла с губ де Мезьера. Он холодно взглянул на меня и произнес:

— А может вы перестанете валять дурака? Да, ваши силы в гипнозе очень велики, но и среди нас найдутся специалисты, которые смогут вам дать фору.

— Это что, из-за фрау Марты? Так там не было…

Бац!

Пистолет плашмя ударился о стол. Ульрих чуть придержал ладонь на холодном металле, а потом произнес:

— В другое время и в другом месте я бы с удовольствием послушал сказки, но сейчас… Борис, я знаю, что вы из «Гарпуна».

Весьма эффектно. Мне стоило больших трудов сначала вздрогнуть, когда пистолет упал на столешницу, а потом изобразить непонимание. Ну да, не собирался я просто так раскалываться!

Собрался стоять до последнего! Чтобы самому умирать, а Зинчукова не сдавать!

— Я не понимаю — из какого гарпуна? Я из автомата стрелял, а вот…

— Вы долго будете идиота изображать? — сурово проговорил Ульрих.

— Да я никого не изображаю! Я в самом деле не понимаю — о чем это вы? Мы же договорились о том, что я буду…

— Борис, возле церкви Святой Марии Магдалены был замечен товарищ Зинчуков. Да, замаскированный, но… После того, как Марта сообщила вам о моем местопребывании, а также месте службы моего брата, у церкви начали тереться какие-то подозрительные типы. Эх, Борис, чем хорош Темплин — тут все друг друга знают. Вот трое пришлых и оказались на виду у вполне обычных горожан. А в одном из троих узнали товарища Зинчукова. И что самое смешное — они ещё будут долго тереться возле церкви, но так никого и не найдут. А всё потому, что Марта тоже обладает кое-какими познаниями в гипнозе и успела всё зафиксировать до того момента, как вы попытались стереть ей память.

— Опять вы говорите о чем-то, о чем я не понимаю, — попытался я снова съехать, но мне этого не удалось.

— Борис, не надо, — поморщился Ульрих. — Вот чего не люблю, так это когда мне пытаются навесить лапшу на уши. За вами следили с того момента, как вы познакомились с Ангелой Доротеей. Следили, анализировали, взвешивали и выводили свои результаты. Борис, вы совсем не тот человек, за которого себя выдаёте. Да, нам понадобилось время на то, чтобы всё про вас узнать, но это того стоило. И теперь я вам предлагаю рассказать всё честно. Это даст вам возможность облегчить душу. И, возможно, спасет вашего сокамерника.

— Я всё равно не понимаю, о чем вы говорите! — с отчаянием в голосе воскликнул я. — Какой гарпун? Какой Зинчуков? О чем вы вообще?

Ульрих тяжело вздохнул. Так тяжело может вздыхать старый учитель, борющийся с непоседливым хулиганистым учеником. Он внимательно посмотрел в мои глаза, как будто пытался найти внутри частичку правды. Я честно пытался выдержать его взгляд десять секунд, а потом также честно «смутился».

— Я в самом деле не понимаю, о чем вы говорите, — пробубнил я, опустив глаза, и разглядывая скрещенные пальцы.

— Ну что же, своими отговорками облегчаете мои моральные терзания. Я не буду сожалеть о том, что с вами произойдет в дальнейшем. Вы, своими действиями, заставляете меня относиться к вам так, как положено. А между тем, вы были мне даже немного симпатичны. Вы проделали большую работу, но вот финал этой работы будет не совсем такой, каким его планировал «Гарпун».

— Я не знаю, о чем вы говорите, — в очередной раз повторил я.

Ульрих ещё раз вздохнул и ухмыльнулся:

— А между тем вам уготована великолепная участь, дорогой вы мой человек. Борис, вам суждено стать первой ступенькой карьерной лестницы, которая приведет Ангелу Доротею к вершинам правления. Под её руководством Германия вновь станет единым целым! Станет одним великим государством, а не теми жалкими огрызками, какими она сейчас является.

— Что вы имеете ввиду? — поднял я бровь.

— Совсем скоро вы это узнаете. И станете участником волшебного таинства, в котором примет участие тот, кого «Гарпун» разыскивает. У вас хорошая выучка — даже глазом не моргнете. Что же, это хорошо. Значит, вас на дольше хватит. И это хорошо, это очень хорошо.

— Что вы собираетесь сделать? Какой «Гарпун»? Да о чем вы вообще говорите?! — я снова воскликнул, как бы в отчаянии.

— Совсем скоро, мой дорогой молодой шпиончик! Совсем скоро! Ганс! — крикнул Ульрих в сторону двери. — Уведите нашего дорогого гостя!

Глава 39

Через два дня молчания Дорин всё-таки не выдержал и сказал:

— Борь, я не знаю, что эти сволочи задумали, но… Скажи вот честно, положа руку на сердце — ты же не с ними?

— Геннадий, я не с ними, — покачал я головой. — Наоборот, я против них. Они не должны ходить по земле, но ходят. Ведь тот, кому я зарядил по тыкве, раньше был одним из нацистских офицеров, а поди ж ты… В прошлом году вышел в отставку в чине генерала-инспектора бундесвера. Вот и думай, как же так получилось, что тот, кто отдавал приказы на уничтожение мирного населения, стал одним из управленцев вновь созданной армии.

— Да ты что? Эх, я не знал, а то бы тоже саданул как следует, — покачал головой Дорин.

— Да уж… Казалось, что после мая сорок пятого война затихла, а оказывается, что она перешла на новый уровень. Как только Сталин умер, так начал снова создаваться меч против Союза. И ведь приняли ФРГ в НАТО почти сразу же, как только Иосифа Виссарионовича закопали. Почуяли шакалы, что железная рука уходит из Союза. Почуяли… — с горечью заметил я. — И вот теперь снова что-то задумали… И нам в их планах уготована какая-то роль.

— Если… это… — Дорин пожевал губами, посмотрел на меня с сомнением, а потом сказал. — Если я не выберусь, то передай жене и дочке, что только их любил всю жизнь. Ну и от себя добавь чего-нибудь такого… Ты парень языкастый, найдешь чего сказать.

— Ты чего это? — нахмурился я в ответ. — Помирать что ли вздумал? А ну отставить пакостные мысли, майор! Выберемся, тогда сам всё и скажешь!

— В Рязани они у меня, — сказал Дорин, как будто не слыша меня. — В Рязани, на улице Пожалостина, дом сорок один. Домик там двухэтажный. Обветшалый такой, сразу заметишь. На втором этаже в квартире пять мы проживали… Думал, что ещё немного послужу, а потом и новую квартиру дадут, а оно вишь как вышло…

— Завязывай с упадническими настроениями, майор, — покачал я головой. — Нас уже ищут. Так что вскоре освободят и вообще…

Дорин посмотрел на оконце, сквозь которое на дощатый пол падали лучи весеннего солнца, и вздохнул:

— Да, Борь, ты прав. Руки опускать нельзя… Будем сражаться до последнего!

— Вот это тот майор Дорин, которого я знаю, — хохотнул я. — Так держать!

Мы пожали друг другу руки. Вечером принесли традиционный скудный ужин. Чтобы поддержать силы нужна была энергия, поэтому мы съели овсяную баланду с куском хлеба и жидкий чай.

Вскоре после еды начало клонить в сон. Так как ничего нового не ожидалось, то мы уже по привычке разложились на лавках. Стоило сомкнуть веки, как тут же сознание улетело в царство Морфея.

А вот вернулось сознание вместе с болью. Болело тело, ломило так, что не вздохнуть ни пернуть. И при этом…

Я не мог пошевелить им!

Голова раскалывалась неимоверно, как будто накануне в одно лицо выпил пару литров самогона. И глаза… Очень тяжелые веки не поднимались из-за налипшей снаружи корки. С огромным трудом получилось чуть разлепить ресницы и тут же в зрачки ударил яркий свет.

— Он очнулся! — на немецком произнес незнакомый голос. — Ну и реакции у этого парня. Он долго сможет продержаться, это хорошо. Вот остальные два не нужны, а этот… Да, с ним обряд пройдет как надо.

Я пытался снова зажмуриться, но чьи-то холодные пальцы беспардонно оттянули кожу на лице и не дали этого сделать. Зато хотя бы убрали свет фонарика.

Сквозь яркие круги перед глазами постепенно проступали фигуры. Человек в белом халате сидел возле меня на корточках, а вот двое других были охранниками и стояли чуть поодаль. Я же лежал на чем-то неудобном, жестком, похожем на брус. Руки раскинуты в стороны и стянуты в области локтей и кистей. Я…

Да меня же распяли! Ещё и ноги связали внизу так, что они уже окоченели.

Седой мужчина с густыми усами почти по-доброму похлопал меня по щеке, а после достал из кармана шприц, снял колпачок с иглы и без раздумий вонзил мне в вену на локте. Я ойкнул от неожиданности.

— Как говорят русские: «Как комарик укусит»! — произнес мужчина, набирая мою кровь в шприц. — Вот и хорошо, сейчас возьмем кровь на анализы… Проясним, можно ли её использовать для наших целей. Но хочу вас обрадовать, молодой человек, пока что у вас великолепные показатели. Вы просто настоящая находка! Не зря вас выбрали!

— Кто вы? — с трудом ворочая языком спросил я.

— Кто я? — усмехнулся седой. — У меня было столько имен, что я почти забыл первое… Но, история запомнила меня под кличкой той жалкой еврейской девочки… Да-а-а, она назвала меня Ангелом Смерти из Освенцима. Ха-ха, Ангел Смерти! И этот Ангел Смерти выпустит в большой мир Ангельский Божий Дар! Какая всё-таки красивая игра судьбы. Ох, надеюсь, вы оцените её прежде, чем умрете, молодой человек…

— Йозеф Менгеле? — прохрипел я.

— От вас ничего не скрыть, молодой человек, — хохотнул он в ответ и положил шприц в лежащий рядом чемоданчика. — Всё-таки вы неплохо знаете историю…

По моей спине, прижатой к брусу, пробежали мурашки. Тот самый человек, по чьему приказу не одну тысячу людей отправили на смерть. Тот самый, который ставил бесчеловечные эксперименты над людьми. Тот самый, которому удалось скрыться от правосудия…

— Что вы хотите…

— Что я хочу сделать? О, тут никакой особенной тайны нет. Я хочу провести обряд инициации Ангелы Доротеи, а вы мне в этом деле поможете. Причем не только вы, но и ваши двое друзей.

— Каких друзей?

— Ну, один из них сейчас в камере, а второй так любезно привел вас к нам, — снова улыбнулся Менгеле.

— Кто-о-о? — недоверчиво протянул я.

— О! Это тот, кому уготована роль Иуды, — чуть ли не захлопал в ладоши седой мужчина. — Так здорово получилось, что прямо хоть стой, хоть падай. Тот, что с вами в камере, будет изображать раскаявшегося разбойника, а вот предателя… Молодой человек, предателей никто не любит. Ими пользуются, а потом… В общем, ему уготована судьба Иуды. Да-да, его повесят. И это будет куда банальнее, чем ваша участь. Вы умрете на кресте! Повторите судьбу Иисуса. Вот только не воскреснете, как он, а сразу же вознесетесь… Или упадете в ад, ну, это как вы в прошлой жизни себя вели.

Муть в голове прояснялась. Я старался незаметно напрячь и расслабить кисти, чтобы хотя бы немного ослабить веревки, но не получалось. Веревки были завязаны с немецким прагматизмом.

— Не напрягайтесь пока что излишне, молодой человек, — Менгеле похлопал меня по правой руке. — Вам нужно держать кисти в тонусе, ведь именно в них будут забиты гвозди. Да-да, в кисти, молодой человек. Конечно, это вас искалечит, но… разве это для кого-то, кроме вас, будет важно? Почему не в ладони, спросите вы? А я отвечу. Потому что вес тела рвет связки и сухожилия. Вырывает через пальцы и приходится прибивать уже нормально, а это дополнительные мучения. Вы не побледнели? Хм, ко всему прочему у вас ещё и крепкие нервы. Поразительный экземпляр.

— Какой обряд? Что вы несёте? — спросил я, чтобы выиграть время.

Время… А нужно ли его выигрывать? Ведь Зинчуков не знает, где я. Нас ищут по городу, но вряд ли здесь найдут. И зачем тогда что-то выигрывать? Чтобы продлить мучения?

И тут же я мысленно прикрикнул на себя: «Отставить упаднические настроения! Пока не сдох — будешь драться! Пока живой, ты опаснее всех здесь присутствующих! Не сметь сдаваться! Русские не сдаются!!!»

— Ух, это будет очень захватывающее зрелище. Настолько захватывающее и эпичное по своей составляющей, что… Впрочем, увидите всё сами. Вам предстоит сыграть в нем одно из главных ролей. Это будет такое… — Менгеле чуть ли не распирало от грядущего события. — Ангела будет инициирована для правления Германией. Да, королеве понадобится король, поэтому вскоре она выйдет замуж за моего сына… Правда, мне пришлось немного изменить фамилию ребенка, чтобы никто не подумал на него, но… Если прислушаться, то Менгеле и Меркель звучат почти одинаково. И имя он носит великого человека. Одного из великих, поскольку всё это время готовилась инициация под его предводительством. Впрочем, Ульриха де Мезьера вы уже знаете, а вот моего сына Ульриха Меркеля… Ну, вам не зачем его знать. Когда придет время, то увидите его на инициации. Ох, Германия снова станет великой! И тогда мы развалим этот гребанный СССР и наставим на истинный путь глупых варваров!

Глава 40

С меня взяли мерки, поставили зарубки на кресте в тех местах, где должны были располагаться руки и ступни. Причем, крест был весьма условным — верхушки как таковой не было, вместо неё было голое место. Словно большая буква «Т». Как сказал Менгеле, что по историческим справкам именно на таком распяли Христа и двух разбойников. Мне эта информация была ни к чему, но я выслушал этого «доктора» с большим вниманием.

Для освобождения мне могла понадобиться любая деталь.

После снятия мерок у меня взяли ещё несколько проб крови, а также отрезали прядь волос и постригли ногти. Не маникюр, конечно, но хоть без мяса вырезали. Потом Менгеле удалился со своим чемоданчиком, бросив охранникам, чтобы меня отвели на место.

Через пять минут я оказался на прежнем месте. Дорин как раз к этому времени проснулся и пытался привести себя в порядок. То есть крутил головой и изредка ей встряхивал, словно это могло помочь мозгам встать на место. Я в нескольких словах рассказал ему про ту участь, что нам приготовили нацисты. Про таинственный обряд.

Дорин каменел лицом с каждым моим произнесенным словом. Он до последнего надеялся, что нас взяли по ошибке и что после поисков и вмешательства советских властей освободят. Как не больно было его разочаровывать, но лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

Я постарался подбодрить Дорина, говорил, что мы ещё можем выбраться, что пока мы дышим — мы можем сопротивляться. Но по меркнущим глазам майора было видно, как из него уходила надежда. На все мои слова он слабо реагировал.

Надо было дать время, чтобы ему переварить эту информацию. Если смирится со своей судьбой, то хотя бы не будет мешать, а если всё-таки найдет в себе силы сопротивляться, то у меня будет помощник. Он уже понял, что нам осталось немного, и, вероятнее всего, нас снова попытаются опоить снотворным. Поэтому в обед майор не притронулся ни к еде, ни к питью. Я последовал его примеру.

Всё равно перед смертью не надышишься, не наешься. А встречать врагов лучше в трезвом уме и ясной памяти. Конечно, в нас могли выстрелить снотворным, но… Вряд ли будут так заморачиваться. Вместо того, чтобы съесть еду и выпить чуть теплый чай, мы выплеснули кашу в отхожее ведро. Там этой параше самое место.

А вот через час после того, как мрачный охранник забрал поднос с пустыми тарелками и кружками, к нам заглянула… Вы не поверите, многоуважаемые читатели портала Автор Тудей, но к нам в комнату заглянула Марта. Да-да, собственной персоной.

Судя по всему, она пробралась к нам не совсем официально. Об этом говорили её бегающие глаза и слова охранника, что у нас всего только пять минут.

Марта несмело подошла ко мне и остановилась возле лавки. Я встал и улыбнулся:

— Фрау Марта, какая встреча! Прошу прощения за свой внешний вид, но…

— Молчите, герр Борис! — она приложила палец к моим губам. — Умоляю, молчите. У нас очень мало времени. Я хочу помочь вам. Если у вас есть какая-нибудь просьба к товарищам, которые остались на воле, то я могу передать её.

За считанные секунды по чуть ускоренному биению сердца женщины, которое смог считать по приложенному пальцу, я всё понял. Не так бьется сердце у взволнованной особы, что пошла на ослушание собственного начальства. Не так…

Понятно, снова проверка и снова проба — клюну я или нет на подобное? Марта играла хорошо, но недостаточно для того, чтобы я поверил. И если я доверился, то рассказал бы и про Гарпун, и про всё остальное. И это после того, как была принесена еда…

Значит, в пищу всё-таки что-то добавили. Не зря же Марта явилась через промежуток времени достаточный для всасывания лекарства. Ну что же, если де Мезьер снова хочет сыграть, то сыграем на этот раз по моим правилам. Я учту ошибки прошлого, чтобы не засыпаться в будущем.

Я вспомнил, как тогда Корнев погрузил в сон наезжающих в деревне. Он сделал это с такой легкостью, с таким изяществом, что я только диву дался. Так почему же мне сейчас не воспользоваться этим приемом?

— Какое счастье, что вы здесь, Марта, — кивнул я и прижал её руку к своей груди. — Чувствуете, как бьется сердце?

Когда ладошка легла на грудь, то указательным пальцем начал легонько постукивать с тыльной стороны. Марта невольно подалась назад, но я не выпустил её руку из своего капкана. Вместо этого сдвинулся чуть вперед и заговорил с ещё большей страстью, стараясь менять интонации так, чтобы мой голос стал похож на морские волны, накатывающиеся на берег.

— С той нашей встречи прошло уже немало времени, а она перед моими глазами стоит точно также, как это было вчера, — говорил я, постукивая пальцем по руке. — Я помню всё-всё-всё, до последней секунды. И с каждым разом переживаю всё по новой.

— Что? — спросила Марта постепенно входя в прострацию.

— Я помню твои губы, помню твои глаза. Чувствуешь, как бьется сердце? Оно так стучит из-за тебя. И теперь… Спать!

Я резко дернул руку женщины вниз, заставляя мозг Марты перейти от состояния расслабленности в состояние напряжения. Этот переход вкупе с противоположной командой и гипнотическим воздействием выдал совершенно противоположный результат, вследствие чего Марта расслабилась, а её голова безвольно упала на грудь.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Марта Гольфман, — ответила женщина чуть слышно.

— На кого ты работаешь?

— На Ульриха де Мезьера.

— Что с нами будет?

— Вас принесут в жертву на инициации.

— Зачем ты пришла?

— Узнать об организации которой ты служишь.

— Кто тебя послал?

— Ульрих де Мезьер.

— На тебе есть микрофон или другая послушка?

— Нет, я должна взять тебя на доверие.

— Сколько у нас ещё есть времени.

— Ещё две минуты.

— Что будет дальше?

— За мной придут и я должна буду обо всём рассказать де Мезьеру.

— Слушай и запоминай. Ты так ничего и не добилась от меня. Я чист и прозрачен. Так ты и скажешь Ульриху де Мезьеру. Никаких следов организации, ничего. Обычный советский солдат, который ещё и напуган. После доклада ты отправишься к церкви Святой Марии Магдалены, найдешь старика… — я быстро проговорил опознавательные черты Зинчукова. — Расскажешь ему про меня и моё местоположение. Он должен как можно быстрее прийти на выручку. Когда я досчитаю до трех ты проснёшься и будешь считать, что я тебе всё также продолжал признаваться в любви. Раз! Ты чувствуешь себя прежней. Два! Твоё тело напрягается. Три! — я перешел на прежнюю болтовню. — И теперь я вряд ли снова смогу ощутить спокойствие, когда ты забрала моё сердце. Марта, скажи, ты же сможешь нам помочь? Сможешь нас спасти?

Марта очнулась. Она посмотрела на меня, перевела взгляд на Геннадия Дорина. Вздохнула.

— Борис, я не в силах чего-либо сделать. Если ты не признаешься, то тебя не помилуют.

— Но мне не в чем признаваться, — я сделал плаксивое лицо. — Марта, я знаю, ты хорошая, ты сможешь нам помочь. Ты можешь обратиться к нашим на аэродром. Пожалуйста, прошу тебя, пожалуйста!

В этот момент в замке повернулся ключ. Марта оглянулась на дверь и выдернула руку из моих пальцев:

— Я… Я зашла попрощаться. Прощай, Борис, ты был… Прощай.

Она пошла к двери, но на несколько секунд замешкалась возле неё, как будто ждала, что я её окликну. Я же сел и обхватил голову руками, изображая отчаяние. Даже чуточку подвыл, чтобы она прочувствовала глубину моего горя. Марта вышла.

Ключ в замке снова повернулся и всё стихло. Ко мне подобрался Геннадий, тронул за плечо:

— Борь, это что сейчас было? Что случилось с той дамочкой? О чем вы разговаривали?

— Это шанс на наше спасение, Геннадий, — проговорил я. — Если не получится, то хотя бы стоило попытаться.

— А вот чего она так голову повесила? Борь, это гипноз был? А это… Охрану так можешь?

— Охрану не могу, — признался я. — Они на меня не смотрят и вообще стараются не встречаться глазами. Ещё и на разговоры не ведутся. Даже если попытаюсь, то… В общем, лучше не пытаться, чтобы не сделать хуже.

— А меня так можешь?

— А тебя зачем? — непонимающе уставился я на него.

— Да чтобы не страшно было. Чтобы эти сволочи не услышали моих криков. Чтобы видели, как помирает настоящий коммунист! — Геннадий схватил меня за руку.

У меня в голове промелькнула интересная мысль.

— Знаешь, можно попытаться, — кивнул я в ответ. — Мы оба примем смерть достойно. Эта нацистская сволочь увидит, как умирают настоящие воины.

Глава 41

Через день под вечер на лесопилке началась движуха. Стоило только весенним сумеркам упасть на землю, как ворота пришли в движение. Они запускали каких-то людей, шедших в основном под капюшонами в длинных плащах. Лиц под капюшонами не видно, и эти люди шли за провожатыми в направлении главного здания.

— Похоже, что сегодня и начнется, — проговорил Дорин, когда я в очередной раз подозвал его к окну и показал на четверку людей.

Эта четверка была особенна тем, что среди них везли по растаявшей земле человека в инвалидной коляске. Почему-то при приближении этой группы даже собаки лаять перестали. Хотя, до этого честно отрабатывали свой хлеб и обгавкивали каждую приходящую группу. А вот поди же ты — как будто пасти позакрывали и перевязали тряпочками.

— Да уж, скорее всего ночью будет весело, — хмыкнул я в ответ.

Сказал вроде весело, а вот в груди заныл червячок страха: «Что же будет? Это конец? Может, получится выбраться?»

Это только в фильмах бывают люди без страха и упрека. На самом же деле страх есть у всех. Без этого чувства человечество просто не выжило бы. Если бы люди не боялись диких животных, то не прятались бы в пещерах, а смело шли на клыки и когти. Не скрывались бы в окопах от танков и шальных пуль, а бежали бы наматываться на гусеницы и подставлять грудь под злые кусочки свинца.

Да, это чувство можно заглушить, но избавиться от него невозможно…

И если его недостаточно заглушить, то страх завладеет телом, скует члены и превратит человека в подобие лисицы, выскочившей ночью на оживленную автостраду. И человек будет смотреть, как приближается неотвратимая смерть вместо того, чтобы отпрыгнуть в сторону и сохранить себе жизнь.

Я подобием лисицы быть не хотел, да и уже приучил себя за годы службы, что смерть всегда ходит рядом — даже забирала разок с собой. Так что умирать мне уже не страшно. В отличие от Дорина. Но, с ним я поработал и даже кое-что внушил нужное. Чтобы замотивировать его на действия и не дать превратиться в испуганное животное…

Понятное дело, что ужинать мы сегодня не стали. Неизвестно, что туда могли подмешать, чтобы сделать заключенных подобием овец, ведомых на заклание. Нам были нужны ясные головы.

Люди всё прибывали и прибывали. Они молчаливыми тенями скользили по слабоосвещенной территории, следуя за неразговорчивыми провожатыми.

— Как будто армию собирают, — пробурчал Дорин, когда появилась новая партия. — Сколько же их там?

— Да хрен знает, уже около сотни, — проговорил я. — Туда бы бомбу запустить — вот это было бы дело.

— И ведь ходят по земле — не боятся…

— Боятся, Геннадий, очень боятся. Потому и цепляются друг за друга — вроде как вместе не так страшно. А на деле боятся встретить смерть… Знаешь, я не раз замечал что те, кто посылают других на казнь, сами срутся при виде безносой, когда она приходит за ними. Ведь то, что случается с другими, кажется не таким страшным. Всю глубину кошмара понимаешь только тогда, когда он случается с тобой самим.

— Да уж, — только и хмыкнул Дорин. — Умирать никому не хочется… Только как та халупа их всех вмещает? Или они там друг у друга на башках сидят?

— Похоже, что успели подготовиться. Явно не за неделю планировали всё это. Видишь, даже машины не загоняют на территорию, чтобы особенно не отсвечивать. Все пешком идут и молча. Вот честно не удивлюсь, если такие собрания у них не в первый раз.

Наше обсуждение прервал скрежет ключа в замке. В комнату вошли трое крепких мужчин с автоматами. С ними был Лотар де Мезьер. Он направил пистолет на меня:

— Давайте на выход. И без шуток. Стреляем без предупреждения.

— Спасибо, что предупредил, — буркнул я в ответ и обратился к Дорину на русском: — Приглашают посетить их светский раут.

— Пошли их на … — сказал Дорин в ответ. — Скажи, что графья сегодня не в настроении.

Я улыбнулся. Если он шутит при мысли о близкой смерти, то моя работа не пропала даром.

Нас вывели из камеры, в которой пробыли почти целую неделю. Я сосредоточился на своих ощущениях. При прохождении по свежему воздуху старался незаметно размяться, разогреть кровь.

Завели нас в отдельное помещение, стоящее левее основного здания. Само помещение было пустым, если не считать сложенного у правой стены бруса. В конце помещения находилась дверь. За ней была ещё одна комната, в полу которой зияла большая круглая дыра. Из дыры наружу высовывались два лестничных рога.

— Вниз, быстро! — скомандовал Лотар.

— Что там? — спросил я, не надеясь на ответ.

Ответом был удар под дых. Я успел напрячь мышцы пресса, но всё равно воздух выбился из легких. Непроизвольно согнулся. Дорин что-то промычал, но его тут же ткнули автоматом под ребро со стороны сердца.

— Ещё один вопрос и я не буду таким уж добреньким, — проговорил Лотар. — Вниз!

Пришлось кивнуть. Можно было попытаться разоружить эту четверку, но что это даст? Выстрелить в Дорина они успеют, да и меня в таком тесном помещении зацепят. Оставалось только повиноваться и ждать лучшего момента.

Первым отправился Дорин. Он взглянул на меня, я хмуро посмотрел в ответ. Вскоре он исчез в провале. Как только он скрылся, так я сразу же получил тычок в спину.

— Быстро! За ним!

Такую команду трудно было не понять. Я тронулся следом. Лестница скрипнула перекладиной, когда я поставил на неё ногу. В ноздри шибанул запах вскопанной земли. Где-то внизу горел свет, Дорин почти спустился и вот-вот встанет на пол. Сколько длины в этой лестнице? Метров десять?

Я спустился и оказался в невысоком коридоре, где стояли двое вооруженных мужчин. Держались на расстоянии, не спускали с нас автоматов. За нами следом спустился Лотар и ещё один автоматчик.

После короткой команды мы двинулись вперед. Коридор, выкопанный в земле и освещенный подвешенными лампочками, вскоре вывел нас в большой подземный зал.

— Ого, — присвистнул Дорин. — Вот это они заморочились…

И в самом деле, зал была больше похож на обустроенный бункер. Высота потолка не менее четырех метров. Само помещение круглое, в диаметре около тридцати метров. Потолок поддерживается четырьмя мощными колоннами, стоящими в широких линиях нарисованной на полу свастики. Стены и потолок красные, как кровь, свастика и колонны чернее ночи, а вот всё остальное пространство залито белой краской.

У одной из стен были аккуратно сложены три Т-образных сооружения из толстого бруса. По стенам стояли ещё пять автоматчиков, которые с интересом наблюдали за нами, не опуская автоматов. Вот только форма на этих людях была нацистская. Как будто из времен Великой Отечественной вытащили эту форму, стряхнули нафталин и сделали нашивки со свастикой и знаками СС.

— Недобитки фашистские, — процедил я, глядя на стоящих.

— Вперед, коммуняки, — весело раздался позади нас голос Головлева. — Всё готово для рождения Четвертого Рейха. И вы будете теми самыми людьми, которые дадут рождение новому лидеру Великой Германии! Ой, а чего это три креста? Ведь было же два?

Я оглянулся на подходящего Головлева. Он был в неплохом костюме-тройке, выбрит и причесан. Прямо дипломат какой-то, а не связист с советского аэродрома.

Старался соответствовать господам?

Вот только появившаяся в глазах растерянность при виде ещё одного сооружения слегка портила его довольный вид.

— Дурак ты, Головлев, — хмыкнул Дорин. — Неужели не догадался ещё — для кого третий крест?

— Кого-то ещё приведут? — он всё ещё надеялся на чудо.

— Нет, Иуда, это для тебя приготовили, — покачал я головой. — Повисишь немного, а потом… Потом тебя повесят. Неужели ты не понял ещё, что для этих людей ты говно второго сорта? Для них ты животное и как бы не лизал задницы, но всегда будешь только животным. А корову никто не спрашивает — хочет ли она пойти на забой?

— Да нет, вы всё врёте, — Головлёв подобострастно оглянулся на Лотара. — Ведь этого же не может быть?

Молодой человек с презрительной улыбкой смотрел на Головлёва. Уверенность и лощеность сходила с лица Сереги так же быстро, как снег с дорог под весенним солнцем. Головлёв сникал на глазах.

Дверь открылась и на пороге показался старший де Мезьер. Он был одет в офицерскую форму Рейха. При нем все солдаты и охранники вскинули руки в нацистском приветствии. Де Мезьер «зиганул» в ответ.

— Приготовьте их! — коротко кивнул он на нас. — Скоро всё начнется…

Глава 42

Понемногу бункер начал наполняться людьми. Причем у меня возникло стойкое ощущение, что я участвую в каком-то костюмированном представлении. И это представление было отрепетировано не раз. Заходили, молча подходили к одному им ведомому месту и замирали там, склонив голову и опустив руки по швам.

Одетые в черные шелковые мантии с большими капюшонами и алыми подкладками люди чем-то напоминали магистров дьявольского культа. И заполняли бункер они точно не для того, чтобы воздать должное солнечному свету и радостям жизни. Скорее, они собрались на жертвоприношение.

Надо ли говорить — кто выбран в роли жертвы?

Люди в мантиях и капюшонах заходили молча и вставали. Заходили и вставали. Лица скрыты, руки опущены. Для пущего антуража не хватало только пылающих факелов и какой-нибудь мистической музыки на фоне вроде группы «Григориан».

К слову сказать, среди этих мантий затесались и те, кто как и де Мезьер, были одеты в черную форму с повязками на рукаве.

— Я не хочу умирать, — прошептал Сергей Головлев рядом со мной. — Я не хочу умирать! Я не должен умирать… Я не хочу… Я не могу…

Его била крупная дрожь, лицо побледнело, зрачки стали такими широкими, что скрыли под собой радужную оболочку.

— Молчать! — к нему подскочил де Мезьер. — Ещё один звук и тебе вырвут язык, свинья!

Сергей тихо пискнул, а затем зажал рот руками, как будто ему прямо сейчас собрались вырывать язык калеными щипцами. Я краем глаза взглянул на Геннадия. Тот был бледен, но не дрожал. Судя по вздувшимся желвакам, зубы у него были стиснуты так, что едва не крошились от напряжения.

Люди перестали заходить. Воцарилась тишина, нарушаемая редким шорохом одежд, скрипом кожаных портупей и старческим покашливанием. Мы стояли втроем перед сотней человек в маскарадных одеждах. Все молчали.

Спустя минуту в том самом проходе, откуда выходили люди, показались трое. Два человека шли рядом с третьим, которого везли на инвалидной коляске. Лицо старика на коляске было открыто и я невольно вздрогнул. Вот и свиделись с главным монстром двадцатого века…

Да, пластические операции изменили лицо бывшего фюрера, да и время постаралось внести свою лепту в ухудшение общей картины, но узнать его при желании было можно. Трясущиеся руки, суетливо бегающие глазки, а также бледность кожи показывали, что жить в бегах несладко.

Ну да, всю жизнь ходить и прислушиваться — не слышны ли шаги мстителей за спиной? Вряд ли кто будет рад такой жизни…

Один мужчина в черной форме вез коляску, а рядом шла женщина в белом халате. Она везла стойку с капельницами, чьи прозрачные шланги спускались и скрывались в рукаве сидящего. Похоже, что величие тирана было побеждено и раздавлено временем и болезнями.

— Хайль Гитлер! — выкрикнул де Мезьер, выбрасывая руку вверх.

— Хайль! — ревом откликнулись стоящие люди.

Вся сотня людей отрепетированно «выкинули зигу» в сторону Гитлера.

Сидящий в инвалидной коляске скривил губы в подобии улыбки. Он уперся трясущимися руками в подлокотники коляски и попытался привстать. Покачнулся. Его тут же подхватил помощник, но мужчина в сером костюме выправился и отстранил горделиво помощника. Он встал и вскинул руку. Скрипящим голосом вскрикнул:

— Зиг хайль!

Меня аж передернуло от всего этого выступления. Дорин тоже скривился, глядя на подобное представление.

После приветствия престарелый фюрер упал в свою коляску, и мужчина покатил её на отведенное место, где на черном фоне пола выпукло выделялся орел с раскинутыми крыльями. Как будто выдавили из мраморной плитки с другой стороны ту самую мерзкую фигуру, держащую в лапах круг с нацистской символикой. На этом выпуклом рисунке коляска и остановилась.

Какое же омерзение вызывал у меня этот старик. Он выглядел как кусок говна, затянутый в отглаженный костюм. Я чувствовал, как внутри поднимается бурление ярости. Мне постепенно становилось в нем всё ненавистно, начиная с начищенных ботинок и заканчивая редкими седыми волосками на пятнистой плеши.

Человек, по воле которого были убиты миллионы людей, спокойно доживал свой век и даже осмелился приехать сюда, в Восточную Германию. Я заметил, что Геннадий тоже смотрел на врага человечества не отрываясь.

Через несколько секунд в проеме двери блеснул серебряной мантией человек, в котором без труда можно было узнать Менгеле. Его голова как раз не была спрятана под капюшоном. Перед ним в золотой одежде шла ещё одна невысокая фигура. Вот у этой фигуры лицо было скрыто. Менгеле шел торжественно, можно даже сказать, что шествовал, как на параде. Только не чеканил шаг.

Менгеле подошел к нам, встал спиной и простер правую руку в приветствии:

— Слава Германии!

— Слава Германии! — эхом отзвались собравшиеся.

— Германия превыше всего!

— Германия превыше всего!

— Слава Гитлеру!

— Слава Гитлеру!

У меня мурашки побежали по коже. Я видел, что люди на полном серьезе кричат эти лозунги. Они в самом деле верят в них и торжествуют в предвкушении того, что должно произойти.

У Сергея подогнулись колени, он бы упал, но стоящий рядом солдат в несколько тычков по ребрам привел его в чувство.

— Друзья мои, братья и сестры! — голосом проповедника начал вещать Менгеле. — Наш проект «Тор» сегодня переживает второе рождение! Дочь нашего отца народов, основателя и лидера Богемской Рощи сегодня вступит в полноводную реку жизни, чтобы повести наш корабль к берегам победы и свободы. Германия будет едина и свободна! Слава Германии!

— Слава! Слава! Слава! — прозвучало троекратное приветствие.

Менгеле обернулся к нам и приветливо кивнул:

— Не бойтесь, будет немножечко больно, но только до первого укола. Дальше вы почувствуете лишь блаженство. Вы будете любить всех, и даже нашу избранницу.

— А не пойти бы тебе… — начал было я, но Менгеле в ответ покачал головой.

— Молодой человек, мы можем обойтись и без укола. Сейчас Ангела поздоровается со своим отцом и мы начнем…

После таких слов Менгеле повернулся к стоящей толпе и воздел руки к потолку:

— Поприветствуем же нашу спасительницу и объеденительницу. Девочку, которая должна занять трон! Которая объединит два куска Германии в одно блестящее целое и вернет былую славу! Приветствуйте же новую королеву! Как только она напьется крови врага, так станет полноправным членом нашей организации! А мы поклянемся ей в верности и преклоним колени, признавая Ангелу Доротею нашей королевой! Слава новой королеве! Слава!

Проговорив такое, Менгеле опустил руки на плечи стоящей девушки и чуть дернул в разные стороны. Золотая мантия охотно сползла к ногам, полностью обнажив девушку. Как оказалось, на Ангеле вовсе не было никакой другой одежды. Даже нижнего белья. Худенькая девушка стояла перед толпой людей, стыдливо прикрывая небольшую грудь и треугольник волос внизу живота.

— Слава! Слава! Слава! — снова прозвучало под сводами бункера.

Ангела оглянулась на Менгеле, тот кивнул в ответ. Тогда она отняла руку от груди и протянула вперёд, старательно вытягивая пальцы. Толпа одобрительно взревела и тут же выкинула руки в ответ. На губах Гитлера появилась легкая улыбка. Как будто он гордился своим чадом…

— Зиг! Хайль! Зиг! Хайль! — начали скандировать собравшиеся.

Под эти выкрики Ангела двинулась по направлению к коляске. Каждый её шаг сопровождался очередным лозунгом. Шаг и «зиг», шаг и «хайль». Вскоре она подошла к сидящему фюреру, встала перед ним на колени и поцеловала протянутую руку. Тот по-отечески потрепал её по макушке, а после погладил по плечу. Как будто бы дал своё благословение на вступление в «полноводную реку жизни».

После этого Ангела кинулась Гитлеру на грудь и прижалась, обняв так крепко, что даже скрипнула коляска. Он обнял её в ответ.

— Ну что же, господа, — повернулся к нам Менгеле. — Пришла ваша очередь. Сейчас мои помощники сделают вам укол и вас станет хорошо. Желаете что-нибудь сказать?

Что-то сказать? Ну да, я желал «что-то» сказать, но вряд ли тут поймут русский мат. А если и поймут, то большинство просто не оценит его по достоинству.

Зинчукова нигде не было видно. Похоже, что моя попытка предупредить его провалилась. Осталось только подороже продать свою жизнь.

Если нам пришла пора помирать, то нужно по крайней мере сделать это так, чтобы враги взвыли. Поэтому я гарнул, активируя кодовую фразу в голове Дорина:

— Служу Советскому Союзу!

Глава 43

Во времена моей службы в «прошлом будущем» имел место быть такой случай. Напоролись мы на засаду, когда передвигались по горной дороге. Двигались за разведчиками, ехали в расположение части после завершения трудной операции, может поэтому и позволили себе немного расслабиться и потерять бдительность. Чеченские боевики этим и воспользовались — пропустили группу разведчиков, а потом накрыли шквальным огнём узкий горный перешеек.

Пули засвистели так резко, словно запищали разгневанные птицы. Грохнули взрывы, воздух сразу же превратился в месиво из пыли, осколков камня и боли. Причём ударили как в лоб, так и сзади. Действовали четко и уверенно — явно не простые козопасы с винтовками, а натасканные убивать воины Аллаха. Слишком все хорошо было подготовлено. Пропустили наших первых, шарахнули в лоб и тут же ударили по замыкающим.

Ловушка захлопнулась…

Кого-то накрыло прямо на броне БТРа, кто-то успел соскочить и укрыться за толстыми колёсами. Мы начали отстреливаться в ответ, ориентировались на короткие плевки и вспышки. Со стороны нападавших тоже послышались крики боли.

Сдаваться никто не собирался, но все понимали, что под сквозным огнём нам долго не продержаться.

— Командыр, ты увади рибят. Я атвлику их, — подполз ко мне Карим Амаев из-за характерного носа прозванный Коршуном.

— Ты чего надумал? Держимся до конца! — крикнул я в ответ.

— Увади! Я загаваренный, меня ни убьют! — прокричал Коршун в ответ и оскалился прокуренными зубами.

Этот мужчина, родом из гордых горских князей, не раз показывал себя отличным воином, выходя живым там, где другие могли остаться навсегда. Похоже, что и в самом деле заговоренный. Его родителей казнили боевики, в наказание за «плохо воспитанного» сына, причем сняли это на камеру и отправили запись нашему командованию. Надо ли говорить, что большой любви Карим к нападавшим не испытывал? Ненавидел лютой злобой…

Я кивнул ему в ответ. Привлек внимание тех, кто ещё остался в живых поднятым вверх пальцем и ткнул этим же пальцем на север, где горел БТР, своим дымом создавая закрывающую от глаз нападающих завесу. Я показал три пальца, потом два, потом один…

Карим выскочил на свободное место и раскинул руки. Словно взлетел над землей… В следующий же миг он рванул их к груди и снова раскинул… Ноги начали притоптывать в ритме «чеченского шага».

Коршун танцевал лезгинку!

И делал он это так зажигательно и так яростно, что невольно смог удивить нападавших. От неожиданности стрельба нападавших поутихла, и мы рванули в ту сторону, куда я показал. Вырвались из окружения, неся потери в убитых и раненых. Вышли…

Я помню ту самую горькую улыбку, почти оскал, застывшую на губах Карима, когда он выделывал па своего смертельного танца. Вокруг свистели пули, а он танцевал. Танцевал зная, что одна из свинцовых пчел его настигнет и торопился выдать всё, что только умел. Отвлекал внимание…

Точно такая же улыбка возникла и на губах Дорина, когда он рванулся вперед. Я тоже не стал терять времени и с выкриком: «Хенде хох, грёбаные свистоплясы!» зарядил в лоб стоящему рядом охраннику.

Всё-таки мирное время расхолаживает. Люди расслабляются и становятся мягче, спокойнее, нежнее. Никто из охранников не ожидал от почти обнаженных людей, чья участь была предрешена, такой прыти и агрессии. К тому же хнычущий и пускающий сопли Головлев здорово замаскировал наши хмурые лица. Пленители подумали, что двое других русских точно такие же, как этот слизняк.

Нет, всё-таки главная ошибка западных людей состоит в том, что они всегда недооценивают русских! Так ошиблись они и на этот раз.

Прозвучал женский визг, когда мы «взяли в руку яйца сильных мира сего».

Началась пляска смерти…

Мы с Дориным завладели оружием, а дальше… А дальше пошли отрабатывать, как по целям на стрельбище. Выстрел — попадание, выстрел — попадание.

Пусть не всегда в десятку, но всегда на поражение. Стоящие по стенам бункера люди за считанные секунды были выведены из строя. При этом мы перемещались, прыгали, пригибались и вели стрельбу из таких положений, что в обычной жизни и выдумать было сложно.

Неожиданность, крик, грохот в замкнутом помещении — всё это ввело толпу на короткий промежуток времени в оцепенение. «Всемогущие» впали в прострацию, как стадо бандерлогов перед удавом Каа. Этого времени нам хватило с лихвой, чтобы нейтрализовать тех людей, у кого имелось оружие.

По крайней мере, мы так думали. Когда же стоящие в толпе люди в нацистской форме потянули из кобуры пистолеты, тогда и началась та самая кровавая вакханалия, что привела к многочисленным жертвам.

Крики… Выстрелы… Падающие на пол тела…

Время превратилось в череду фотовспышек. Вспышка — кадр. Вспышка — кадр. Резко, очерчено, моментально. Движения без остановки. Стрельба на поражение. Никаких чувств, только желание забрать с собой побольше.

Голая Ангела среди лежащих тел… Опрокинутая каталка и ползущий Гитлер…

Грохот и пальба как музыка боевого гимна. Не забывать дышать, чтобы протолкнуть пахнущий гарью воздух в легкие. Прыжок, выстрел, перекат. Снова прыжок, но уже в другую сторону. Опять выстрел. Хрипы и крики боли. Кляксы крови на белом поле свастики. Серое вещество на красном поле…

Я прыгал из стороны в сторону, стреляя не в людей — в дьяволопоклонников. Патроны кончились — я подхватил другое оружие. Колонны как нельзя лучше помогали укрыться и уйти с линии огня…

Во рту возник металлический привкус крови, похоже, что прикусил щеку. Левую руку рвануло в сторону, а после на месте рывка возникла боль, как будто приложили к коже раскаленный арматурный прут. Кожа тут же окрасилась красным.

Хреново, если так будет течь, то вскоре могу грохнуться от потери крови. Ладно хоть пуля прошла навылет, а не застряла в мясе… Я в несколько движений расстегнул у лежащего охранника ремень и вырвал его из штанов. Хоть какой-то жгут, чтобы остановить кровь. Перетягивание заняло ещё несколько секунд. Я притаился на это время за колонной.

Люди падали, ползли, визжали от страха. Теперь они уже не были теми всемогущими и правящими мирами богами, теперь это были опарыши, которые мечтали только лишний раз вздохнуть и не сдохнуть. Без колебаний взирающие на чужую смерть они жаждали сохранить свою…

— Нет! Нет! Нет!

Этот тонкий крик уже изрядно поднадоел. Он шел от Менгеле, который уже успел изрядно растерять свою пафосность и теперь выл, стоя на коленях, сжимая в руках голову — закрывая уши. Чтобы отвлечь мужчину от этой хреновой песни я не пожалел пулю, посылая её в бедро «ангела смерти».

Менгеле тут же завизжал испуганным поросенком и, схватившись за поврежденное бедро, упал навзничь. Тот самый человек, который делал кошмарные операции без наркоза на живых детях вдруг сам получил порцию боли. Не сильно-то она ему и понравилась.

Рядом с Менгеле застыл навек Головлев. На его лице отражалось удивление, как будто он всё ещё до конца не мог поверить, что «добрые» немцы решили его участь. Как будто он ждал, что сейчас они рассмеются и вернут его в нормальную жизнь. Вернут туда, где сухо, тепло и нет комаров… Не дождался!

А между тем стрельба продолжалась. Не все нацистские недобитки упали на пол, закрывая головы руками. Некоторые ещё отстреливались, скрываясь за телами недавних коллег по жертвоприношению.

Не только я пострадал от пули — на теле Дорина тоже расцвели алые кровавые розы. Непонятно, как он до сих пор держался, но… Всё та же улыбка на губах, всё те же злые глаза. Похоже, что к моему гипнозу присоединилась ещё и вековая ненависть к несправедливости, к нацизму. Такая гремучая смесь не давала майору падать, заставляя его раз за разом всаживать пули в тех, кто осмеливался прицеливаться в него.

У кого-то получилось открыть двери, и вырваться из бункера, но вскоре на выходе тоже раздались выстрелы и громкие крики.

Я перекатился влево и оказался лицом к лицу с Гитлером. Лицо фюрера скривилось от ненависти, когда он увидел меня.

— Русская свинья! Ты недостоин пыли на моих сапогах! — проскрипел он.

— Да мне пох… — просто ответил я и рукоятью зарядил фюреру в лобешник.

Морщинистое лицо окрасилось кровью из рассеченной раны на лбу, и упало вниз, ткнувшись в изображение стилизованного орла на полу. На меня с визгом бросилась Ангела, пришлось скрутить её и подмять под себя.

— Всем лежать! Бросить оружие! — прогремел знакомый голос. — Борис! Ты живой?

Я улыбнулся — всё как в плохих боевиках… Полиция приезжает в то время, когда почти что всё закончилось.

— Наши! — крикнул Дорин. — Борька! Наши!!!

— Ты… Ты… Ты… — мычала Ангела подо мной, пытаясь освободиться. — Ты сволочь! Ты тварь! Ты ничтожество!

— Называй меня просто Смирнов! — хмыкнул я в ответ и с интонацией Бонда добавил: — Борис Смирнов!

Глава 44

Меня перевязали. Сделал это мужчина с таким хмурым выражением лица, словно само значение слова «улыбка» ему было незнакомо. Рядом со мной к стене привалился Дорин. Его состояние было похуже моего, однако, майор держался молодцом. Его раны тоже обрабатывали и бинтовали на месте.

Гитлера, Менгеле и де Мезьера успели увести куда-то, оставив внутри менее важных людей.

Зинчуков и ещё десяток других людей в серых костюмах наводили порядок в бункере. Они не скупились на патроны, достреливая тех, кто ещё пытался оказать сопротивление. Больше половины людей с поднятыми руками встали у стен. Среди них была и Ангела, которой кто-то накинул на плечи окровавленную мантию.

После возникновения тишины, Зинчуков поднял руку вверх и громко проговорил:

— Граждане! Лесопилка окружена моими людьми. Попытка к бегству тут же будет пресечена! И сделано это будет в крайне жесткой форме! Ваши действия попадают под расстрельные статьи уголовного кодекса Союза Советских Социалистических Республик! Однако, мы можем замолвить за вас словечко в суде, если вы будете предельно честны и пойдете на содействие с органами! Прошу учесть, что противление нашим действиям будет трактоваться, как попытка нападения! У каждого есть шанс присоединиться к лежащим на полу! Имейте это ввиду, когда будете давать показания! Ребята, работаем!

Двоих крайних тут же ткнули стволами автоматов под ребра и повели в сторону прохода. Зинчуков кивнул остальным своим бойцам, после чего двинулся ко мне. Он подошел, цепким взглядом окинул нас с Дориным, после чего обратился ко мне:

— Ну что, Аника-воин, подергал смерть за усы?

Я криво усмехнулся в ответ:

— Подергал. Надергался так, что от усов одно воспоминание осталось.

— Мда, заварил ты кашу… если бы не та женщина, то похоронили бы тебя здесь, — покачал он головой.

— Если бы не та женщина, то не паслись бы вы возле церкви…

— Ну, из-за неё чуть всё не сорвалось, она же и исправила положение. Шерше ля фам, как сказали бы предки де Мезьера, — хмыкнул Зинчуков.

— Всё-таки Головлев был прав, — пробурчал Дорин и мотнул головой на Зинчукова. — Ты из этих…

— Если бы я сказал правду, то ты бы согласился повыеживаться перед смертью? — спросил я. — Или сложил бы лапки, как Серёга?

Я кивнул в сторону лежащего связиста. Дорин посмотрел на нашего бывшего коллегу и буркнул:

— Может бы и не сложил… Тебя хоть Борис зовут?

Пришлось снова усмехнуться. Дорин понимающе кивнул.

— Как он? — спросил Зинчуков у перевязывавшего меня мужчины.

— Царапина. Прошло на вылет, основные органы не задеты. Молодой, заживет, как на собаке. Второй вот похуже. Требуется амбулаторное лечение, — проговорил мужчина, показывая на Дорина.

— Будет сделано, — ответил Зинчуков и подозвал двух человек.

Те аккуратно уложили Дорина на импровизированные носилки, слепленные тут же из двух мантий, после чего понесли его в сторону выхода. Геннадий смотрел на меня до тех пор, пока не исчез в дверном проеме. Одного майора унесли, второй майор остался. И второй не собирался дарить мне покой.

— Ладно, поднимайся! — протянул руку Зинчуков. — Хватит отдыхать.

— Ага, только закемарил… — ухватился за протянутую руку и поднялся. — Придется вставать… Слушай, майор, а куда главнюков-то увели?

— В отдельной комнатке ждут своей участи. Сейчас тебя отправлю и пойду к ним. Не волнуйся, своё они получат сполна.

Я на миг задумался, а потом сказал:

— Они выйдут из той комнатки?

— Навряд ли… — многозначительно ответил Зинчуков.

— А я… Я могу пообщаться с ними минут пять-десять? Дашь такую возможность?

Зинчуков непонимающе уставился на меня:

— Зачем тебе это? Или ты хочешь своими руками…

— Не, я их даже пальцем не трону — у тебя получится лучше, — покачал я головой. — У тебя и других это лучше получится. Мне просто поговорить…

— Хочешь залезть в злодейскую душу, — с пониманием улыбнулся майор. — Да уж, это интересные объекты для исследования. Но хватит ли тебе десяти минут?

— Я думаю, что хватит, — сказал я в ответ.

— Тогда пошли, — пожал плечами Зинчуков. — За твои действия заслужил…

Я пошел за ним, перешагивая через лежащих людей. Чувствовал, что спину прожигают ненавидящие взгляды стоящих.

— А что с этими будет? — кивнул я на мертвых. — В братскую могилу всех?

— Не-е-е, — покачал головой Зинчуков. — Из них повытаскивают пули, а потом посадят в самолет. Он где-нибудь успешно потерпит крушение и всё — мертвые унесут тайну своей смерти в могилу. Полетят на конференцию, а в пути попадут в шторм или в Бермудский треугольник. Остальные будут молчать, а кто скажет — рискует повторить судьбу усопших.

Я покивал. Была в моём прошлом одна странная катастрофа с малазийским боингом, про которого тоже говорили, что там летели мертвые люди. Это крушение активно приписывали в вину России, но толком так доказать ничего и не смогли. Провокация провалилась.

Похоже, подобные вещи практиковались и раньше…

Тем временем мы вышли из бункера, прошли по узкому коридору и оказались возле двери с двумя автоматчиками. Зинчуков кивнул мужчинам и те посторонились, пропуская нас внутрь. Внутри, помимо вышеупомянутой троицы находилось ещё четверо человек, причем двое из них были с оружием — охраняли пятерку. У пятерых руки стянуты за спиной ремнями. Судя по кривящимся рожам, стянуты были без сожаления.

Четыре стола, восемь стульев, коричневая доска на стене — этакий миникласс для привилегированных гостей.

Да уж, теперь это не хозяева жизни, теперь это загнанные в угол старые крысы, которые даже и кинуться-то толком не могут. Им оставалось только затравленно смотреть на вошедших.

Шевельнулось ли у меня в груди что-либо при взгляде на этих людей? Если только презрение, потому как ничего другого я не мог испытывать. Ненависти до зубовного скрежета у меня не было. Было лишь отвращение к выродкам рода человеческого, которые решили, что могут править людьми, посылать на смерть и безнаказанно убивать. И всё это они решили из-за того, что им показалось, что их кровь чище, а цвет кожи лучше.

— Оставите нас? — спросил я у Зинчукова.

— А ты уверен? Вдруг кинутся? — с сомнением покачал он головой.

— Со связанными руками? — хмыкнул я в ответ. — Да я даже одной рукой могу с ними справиться. А вот то, что я собираюсь сказать, вовсе не для посторонних ушей.

— А-а-а, собираешься воспользоваться… Ладно, — кивнул Зинчуков и приказал охраннику слева. — Оставь автомат на всякий случай. Борь, но стрелять только по ногам. И то — в самом крайнем случае!

— Будет сделано, — подмигнул я в ответ.

Зинчуков поманил охранников за собой и вскоре дверь комнаты закрылась. Я остался один на один с Гитлером и его приближенными.

— Чего тебе надо? — буркнул фюрер. — Убей нас, да и дело с концом! Всё равно мы ничего не скажем! Ты ничего от нас не узнаешь, русская свинья!

— А мне ничего от вас и не нужно слышать. Это вы будете меня слушать, — устало выдохнул я и присел на край стола, положив руки на холодный металл автомата. — И расскажу я вам о будущем. О том будущем, которое случится через пятьдесят лет. Вы же хотели, чтобы я повторил судьбу Иисуса? Чтобы умер на кресте, и даже воскресать не обязательно… Так вот, я человек, который уже умирал и который воскрес. И сейчас я расскажу, что ждет вашу Германию через пятьдесят лет… Вы можете мне верить, можете не верить, но врать тем, кто вскоре умрет, я не вижу смысла. Так вот, ваша любимая Германия объединится…

В их глазах невольно зажегся огонёк недоверия, но я не обратил на него никакого внимания и продолжил:

— Вернее, её объединят для того, чтобы создать жирного поросёночка, который пойдет на убой во имя американского процветания…

Весь мой рассказ занял десять минут. Я твердо и лаконично обрисовал то, что случится в моём будущем. Рассказал про захлестнувшую Германию волну беженцев из африканских, балканских и других стран. Как немцы будут весело участвовать в шествиях ЛГБТ и как истинные арийцы станут людьми второго сорта. Рассказал, что будет с добропорядочными бюргерами, когда американцы лишат их дешевого сырья от восточного соседа. Выдал всю правду, без утайки.

— Вот что случится с вашей любимой Германией, — подытожил я. — Но вы этого уже не увидите. И вы можете мне верить, а можете не верить, мне всё равно. Однако, я не сказал ни слова неправды. Такое будущее грядет и за него вы боролись. Теперь живите с этим знанием то время, которое вам отведено. Прощайте.

Глава 45

Спустя месяц я сидел на набережной города Ленинград. Редкое весеннее солнце выглянуло и осветило хмурую апрельскую воду. Уже начали плавать первые кораблики. Судоходство под разводными мостами набирало силу.

Сидеть на дипломате было не очень удобно, да и промозглый ветер норовил пробрать до костей. Однако, я стойко выдерживал все невзгоды ради одного только вида на Зимний дворец. Красота освещенного солнцем здания завораживала и глаз было не отвести от подобного чуда. Рядом примостился Зинчуков, он протянул горсть семечек. Я взял.

Каленые, с легкой примесью соли. Такие жарились только на чугунных сковородках с необыкновенно толстыми стенками. Тут же возле ног приземлились вездесущие голуби. Они с жадным вниманием уставились на наши руки, прожигая их взглядами и ожидая падения лакомства. Зинчуков угостил и их. Голуби тут же кинулись собирать черные семечки, толкаясь и косолапя.

— Ну как семки? — спросил Зинчуков, вытаскивая новую горсть.

— Огонь. Сам жарил? — спросил я, поддерживая беседу.

— Ага, нажарил целый мешок, да только бабке у перехода оставил. Пусть тоже полузгает, — хмыкнул он в ответ, а потом вздохнул, глядя на Зимний. — Красиво здесь, прямо вот даже матом ругаться не хочется.

— Красиво, — кивнул я в ответ. — Нервы успокаивает.

— А что у тебя с нервами? После Германии вроде бы и нервничать не приходилось.

— Да уж, как там освободили почти всех, да отпустили на четыре стороны. А ведь там у каждого явно не только рыльце в пушку.

— В твоих словах есть небольшое уточнение — «почти всех»! — проговорил Зинчуков. — А это многое обозначает. У других мы брали информацию — это оружие гораздо сильнее воздействует на людей, чем приставленный к голове пистолет. Чтобы сохранить своё теплое место и свою спокойную жизнь, человек способен на многое. Так что мы собрали компромат на многих высокопоставленных чиновников, а в случае чего этот самый компромат может всплыть совершенно неожиданно для ошибающегося человека. Это очень хорошее средство для манипуляций. Думаешь, у американцев нет такого оружия? Конечно есть! Теперь и у нас пополнилась коллекция. А что до «почти всех», то наша цель была строго определенная, а остальные всего лишь сопутствующий ущерб.

Перед глазами невольно всплыл те трупы, который я мельком увидел после посещения комнаты Зинчуковым и его людьми. Там не было живого места. Зинчуков тогда целый день ничего не говорил, только потом сказал, что должен кто-то и в говне копаться, чтобы другие могли нюхать розы. Я не осуждал его. Он выполнял приказ, хотя мне кажется, что и от себя добавил.

Третий Рейх окончательно потерял своих лидеров. Они тоже должны были занять место в подготовленном самолете.

Меня же с Дориным перевели обратно в СССР. Уже на Родине должны были допросить и всё узнать, но… По пути у Бориса Смирнова неожиданно случился сердечный приступ и его не смогли откачать. Сердечко слабое оказалось у паренька и не выдержало переживаний. По крайней мере, так сообщили разведке. Даже предоставили какое-то тело, которое Дорин без раздумий опознал. Сергей был понятливым мужчиной.

Очередное тело, очередная моя смерть. Я как-то уже начал привыкать умирать и возрождаться. Кто-то крестиком вышивает, кто-то модели кораблей собирает и раскрашивает, а я вот умираю, чтобы возродиться. Такое вот веселое хобби..

Теперь же я отдыхал после операции пластической хирургии, набирался сил на новые дела. Мне пока ещё не подобрали новое имя, так что я был мало того что бомжом, так ещё и безымянным. Безымянный бомж с дипломатом под жопой…

— А что там с Ангелой? — спросил я Зинчукова.

— А что с ней? Она же ничего такого не сделала. Была одурманена, ничего не помнит, — поджал губы Зинчуков. — Она чиста и против неё у нас ничего нет. Да, мы намекнули «Штази», чтобы глаз не спускали с этой девушки, но сдается мне, что и в «Штази» есть люди, против которых мы боремся. Не могли же просто так собраться все эти люди… Тут без вмешательства сверху не обошлось. Ну да ничего, со временем и этих, которые сверху, найдем. Никто не уйдет безнаказанным. Как твоя мордочка?

— Заживает. Рука уже пришла в норму, — помахал я левой рукой. — Функционирует лучше прежнего. Скажи, а что Гитлера убили не в войну, это вообще кому-нибудь будет интересно?

Зинчуков посмотрел на меня долгим взглядом. Я выдержал его не мигая. После этого майор вздохнул и проговорил:

— Вот смотрю я на тебя порой и думаю — ведь пацан пацаном. А как взглянешь в глаза, так и курить захочется. Глаза у тебя стариковские, Борис… или как тебя там назовут. Как будто много ты повидал и всё понимаешь. А если всё понимаешь, то должен и это понять — Гитлер умер в Берлине, за несколько дней до Победы. Для всех он умер. Сдох трусливой крысой. А что произошло недавно… Так этому никто не поверит. Вот хоть ты тело предъяви, достань со дна океана и предъяви. Хотя, сейчас его уже должны доедать рыбки… Океан очень удобен в плане сокрытия улик.

— Да? А как же тогда молекулярные исследования? Кости там исследовать и всё остальное?

— А иногда взглянешь в твои глаза и понимаешь, что хрень ты несёшь полнейшую. Эти самые исследования начались вроде только в прошлом году, так что пока доберутся до тех костяшек, да пока их идентифицируют… В общем, пока никто этим заниматься не будет, а рачки и прочая живность уничтожат все улики. Так что успокойся и дыши равномерно. Может, тебя тоже на море отправить? Погулял бы там, привел нервы в порядок.

— Ага, без документов и прочего?

— Ну, за этим проблема не встанет, — Зинчуков достал из своего портфеля объемистый пакет и вручил мне. — С днем рождения, Михаил Александрович Орлов!

— Во как, а другой фамилии не было? — буркнул я, убирая пакет с документами в свой дипломат.

— Была, но раз ты готовишься к поступлению в Ленинградский государственный университет имени Жданова, то для молодого человека лучше будет сразу приводить девчонок в восторг своей фамилией, — проговорил Зинчуков.

— Что? Опять учиться? И почему в Ленинграде? В Москву никак? У меня же личико другое будет.

— Пока никак, — покачал головой Зинчуков. — Бориса Смирнова не должны там видеть, а твои отпечатки пальцев могут неожиданно там всплыть и тогда замучаешься хвосты убирать. Тут тоже дел много. Тебе надо готовиться, учиться. Скоро же выпускной и сдача вступительных экзаменов… Так что набирайся сил и грызи гранит науки.

Я снова взглянул на Зимний. Лучи солнца отразились от его окон и зайчиками упали на нашу строну. Позади послышался звонкий смех. Такой задорный, веселый. Так могут смеяться только не обремененные никакими заботами дети. Как раз шли трое девочек и двое мальчишек из класса пятого-шестого. Мальчишки задирали девчонок, а те не давали себя в обиду, со смехом отбиваясь портфелями. Беззаботные, смешливые, озорные…

Хм… А ведь если сейчас семьдесят третий год, то грозный маньяк Чикатило ещё не вышел на кровавую тропу. Пока ещё не коснулся жертвы — девочки из второго класса. А это значит…

— Так, товарищ майор, — сказал я. — Если у меня есть документы, значит я могу проехаться по стране? Слегка развеяться?

— Можешь, но только не в Москву и не в Германию. А ты куда-то собрался?

— Да хотелось бы до Ростова прокатиться. Там же и до моря рукой подать. За недельку бы я обернулся. Послушал бы шорох гальки, крики чаек, шум волн. С удочкой бы посидел…

— Ну что, я думаю, что Вягилев не будет против. Главное — постарайся нигде не светиться, — сказал Зинчуков. — И вообще…

— Про «вообще» я никогда не забывал, — сказал я в ответ и улыбнулся. — Не волнуйся, майор. Руссо туристо — облико морале! Служу Советскому Союзу!

Content

Василий Высоцкий
Служу Советскому Союзу 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45