Служу Советскому Союзу 3

Глава 1

— Приготовьтесь к выполнению гимнастических упражнений! — задорным голосом сообщила коробочка радио на стене. — Выпрямитесь, голову повыше, плечи слегка назад!

Я легко спрыгнул с подоконника, но выпрямляться и тем более отводить плечи назад не собирался. Наоборот, чуть сгорбился и застыл, прислушиваясь к происходящему в незнакомой квартире, а заодно осматривая небольшое помещение, в которое проник.

Пожелтевшая плитка над газовой плитой, на самой плите пережившая не одно падение на пол кастрюля с торчавшей изнутри ручкой поварешки. Слегка облупленный короб под умывальником. Пыльная люстра в виде перевернутого горшка под прокуренным потолком. Засохшие полевые цветы в высокой вазе на изрезанной клеенке стола. Два стула. Посудная утварь. Небогато, но привычно, так жили многие в СССР, кому выпала участь существовать в хрущевках.

Вот только не всем выпадает участь стать известным маньяком, чье имя потом станет знакомо всей России…

— Вдохните! На месте шагом марш! Раз, два, три, четыре! — продолжил вещать диктор Николай Гордеев.

К его задорному голосу прибавились звуки фортепиано. Они веселыми звуками наполнили кухню.

Мда, мне это было не совсем в тему, но выключать или приглушать звуки радио я не стал — «клиент» может проснуться. Это только кажется, что человек крепко спит, но любое постороннее вмешательство в привычные звуки заставят очнуться.

Я двинулся дальше. Коридор с выгоревшими обоями, где на одной двери был нарисован стульчак, а на другой лейка душа, привел меня в прихожую. Стандартные ботинки, войлочные тапочки, старый коврик на полу. Детские сандалики, а также резиновый мяч с полосой по центру показывал, что у «клиента» был ребенок.

Что же, и у гиен бывают дети…

Дальше меня ожидала комната, в которой на сложенном диване спал учитель русского языка и литературы Андрей Романович Чикатило. Красноватый ковер на стене, люстра со стеклянными висюльками, старый телевизор в углу комнаты и неизменный сервант, в зеркале которого я отразился за стоящими чашками и цветастыми чайными блюдцами.

Я бесшумно прошел к стулу возле стола и аккуратно сел. Подобные стулья обладали способностью скрипнуть в самый неподходящий момент, а мне этого не нужно. Я смотрел на спящего.

— Теперь надо потянуться и глубоко подышать, — сообщил мне голос с кухни. — Ноги поставьте на ширину плеч, руки согните перед грудью. Пальцы соприкасаются, локти в стороны…

То, что я собирался сделать, можно классифицировать как казнь. Достаточно было подойти к спящему, ударить в висок, а потом подтащить тело… Да хоть к этому же стулу, на котором сижу.

Проснулся учитель русского языка и литературы, встал, потянулся, запнулся за ножку дивана и в результате несчастный случай.

Да-да, именно так я себе это и представлял вчера вечером. Ещё днем в форме почтальона я разносил письма и присел на лавочку возле этого двухэтажного дома. Бабушки, бесценный источник информации, уже грели косточки на майском солнышке, делясь последними сводками. К двум таким я и подсел.

— Здравствуйте, бабушки, я посижу тут немного? А то ногу натер, ноет аж страсть, — спросил я, чуть прихрамывая.

— Откель же к нам такого молоденького почтальона занесло? — спросила одна из бабушек, убеленная сединами и с морщинистым лицом, похожим на печеное яблочко.

— С почты, бабушки, с почты, — ответил я неопределенно, махнув рукой в сторону отделения. — Вот, разношу письма, телеграммы. Работать начал недавно, купил ботинки, будь они неладны. Они ещё не разношены, вот и натер мозоль… А вы местные? Всех тут знаете? А то я новенький, пока ещё со всеми не познакомился… Кто тут живет?

На меня тут же обрушилась лавина информации по поводу живущих в радиусе километра. Как у всех лиц пожилого возраста, у бабушек был дефицит общения. Ну да, дети разъехались, внуки только на лето — пообщаться особо не с кем, только если с такими же людьми на стадии «счастливого доживания». В моё время подобные бабушки оккупировали интернет и теперь свободно болтают часами по скайпу и другим соцсетям. В СССР же объектом для коммуникации престарелого поколения была лавочка.

Так надо ли говорить — насколько женщины были рады подставившимся свободным ушам? Да ещё такого уважительного молодого человека, причесанного, аккуратного… И это в то время, когда молодежь начинает распробовать западную культуру и юноши начинают носить длинные волосы, во время сильного ветра становясь похожими на пьяные одуванчики.

Мне оставалось только поддакивать, покачивать головой, а иногда задавать наводящие вопросы. Вот и всё, что нужно для счастья пожилым людям.

Я терпеливо слушал, ведь в сферу моих интересов входила семья Чикатило, живущая на первом этаже соседнего дома. Да, рассказали и про них. А также про то, что жена, сын и дочь Андрея Романовича укатили к бабушке в Родионово-Несветайскую на неделю. Теперь Андрей Романович холостякует один дома.

Что же, это было для моего дела как нельзя кстати. Счастливое стечение обстоятельств, так сказать. Я потратил на разговор полтора часа, зато в это время смог продумать и даже рассмотреть пути подхода.

Ночью можно было проникнуть без особых проблем — я даже с помощью проволоки сумел подтянуть и вытащить из оконных щеколд задвижки. Металлические штырьки с трудом вышли из покрашенных скоб. Всё-таки привычка оставлять форточку открытой подвела Чикатило.

Я бы вошел и раньше, но прогуливающиеся по ночному воздуху молодые парочки спугнули меня. А одна парочка даже уселась на лавочке, где ещё днём я сидел с бабушками. Парень с девушкой занялись любовным курлыканьем, а я терпеливо ждал в кустах шиповника.

Если бы эта парочка не смылась, то мне пришлось бы откладывать проникновение в дом маньяка. Но, Фортуна и в этот раз мне улыбнулась — с первыми лучами солнца пара исчезла, словно утренняя роса.

Залезть в окно было делом техники. Пока ещё советские граждане под играющий гимн размыкали глаза, я разомкнул окно и бесшумно проник в квартиру.

И вот теперь, сижу перед человеком, который не совершил своего первого убийства, но уже начал приставать к девочкам в интернате, в котором преподавал. Пока что его дьявольские наклонности были в зарождающейся стадии, но… Я решил, что их нужно пресечь заранее. Чтобы не находили растерзанную девятилетнюю девочку возле моста через реку Грушевку. Или чтобы не убивались родители двенадцатилетней девочки , а потом ещё семерых детей в возрасте с девяти до шестнадцати. И остальных…

Чтобы не расстреливали из-за него других людей, ложно обвиненных и с выбитыми показаниями. Чтобы могли жить пятьдесят шесть людей, которых нашли изуродованными, порой изнасилованными, и даже со следами каннибализма.

Может быть я не прав, ведь я не судья и не имею права судить до совершения всех этих преступлений, но…

— Три-четыре, продолжаем. Наклониться, выпрямиться. Наклониться, выпрямиться, — вещало радио.

Ну что же, продолжаем, значит, продолжаем.

Я вдохнул, выдохнул и встал со стула. Подойдя к мужчине, я тронул того за плечо. Он вздрогнул и тут же открыл глаза.

Моя ладонь сразу же накрыла ему рот. Чикатило испуганно заморгал, задергался, но я прижал палец к губам:

— Тихо, не нужно криков. Я сейчас кое-что скажу и уйду. Ты не будешь кричать, хорошо? Кивни, если понял.

Мужчина снова моргнул два раза, а потом кивнул. Я неторопливо убрал руку с его лица.

— Вы кто? Почему вы здесь?

— Я тот, кто пришел наказать тебя, — ответил я и почувствовал, насколько же пафосно и глупо это прозвучало.

Нет, не рожден я был для роли супермена в обтягивающем костюме и надетыми сверху красными труселями.

— Вы из-за Любы Костиной? Это всё неправда, я не залезал к ней в трусики, — тут же быстро проговорил Чикатило. — Я ей просто двойку поставил, а она начала на меня поклёп возводить. Это всё неправда. И с Тоней Гульцевой тоже неправда. Они сговорились. Я лишь хотел им помочь улучшить оценки, а они… За что меня наказывать? Я ничего не делал!

Я слушал и мне становилось противно. Так погано, что не передать. Он лежал, юлил передо мной, а его глаза дергались по сторонам в поисках спасения. Я снова накрыл его рот рукой и помотал головой, призывая к молчанию. Чикатило затих, расширив зрачки.

Тот, кто наводил ужас на Россию в будущем, сейчас сам страшно боялся.

— Знаешь, я из будущего, — честно ответил я. — Ты можешь мне не верить — мне на это насрать. Но в будущем ты станешь страшным маньяком, который убьет больше полсотни людей. В основном это будут беззащитные создания, вот как ты сейчас. И чтобы этого не случилось, я хочу это предотвратить. А ты…

В этот момент Чикатило уже всё понял. Не знаю, поверил он мне или нет, но дернулся и попытался освободиться, забил руками и ногами. Вверх взметнулось одеяло, но я был быстрее.

Хрусь!

Одеяло опустилось уже на бессильно упавшие руки. Висок был проломлен точно так, как я и планировал.

— Ладони переведите на живот, мышцы расслабьте, глубоко подышите, — попросило радио с кухни.

Да уж, подышать мне бы не мешало. Адреналиновый выброс заставлял колени подергиваться, противно засосало под ложечкой.

Всё-таки я не палач — я солдат, а это другое. И пусть мы делаем похожее дело, но… У меня к такому делу ещё нет навыка. Вот у Зинчукова, который недавно казнил Гитлера, такое проходило легче, а я… Я к такому ещё не готов.

И не знаю — буду ли когда готов вообще.

Что же, дальше было дело техники. Положить тело на старый паркет, запутать одну ногу в одеяле, старательно вымазать кровью край стула. Зарядка по радио уже закончилась, когда я прекратил выстраивать картину несчастного случая.

Потом люди скажут, что учитель русского языка и литературы утром неудачно встал, запнулся за свисающий край одеяла и скоропостижно скончался. Но это будет потом, а сейчас… Сейчас я аккуратно прошелся платком по тем местам, где мог коснуться пальцами. Не забыл про окно, сквозь стекло которого уже были видны ранние пташки, идущие на работу.

Обратно я не стал выходить там же, где вошел. Аккуратно открыв дверь, я вышел в пахнущий кошками подъезд. Английский замок щелчком уведомил меня о том, что дверь закрыта и войти в неё сможет только человек с ключами.

Мда, неприятный будет сюрприз для вернувшейся вдовы, но… Жизнь полусотни человек на мой взгляд стоили пролитых слез. Может быть, я и ошибаюсь, ведь для каждого человека ближе тот, что роднее, а не какие-то незнакомцы.

Я вышел и двинулся походкой занятого человека в сторону автобусной станции. Да, я проверил, чтобы меня никто не видел. Прочь пошел переулками, а не по основному пути.

Всё вроде бы хорошо и можно было возвращаться обратно в Ленинград, чтобы снова приступить к зубрежке. Ощущал ли я облегчение? Нет, никакого. На душе было муторно, как на утро после вчерашних отличных посиделок. Я утешал себя мыслью, что сделал это не напрасно. Что сделал это для людей.

Автобус пришел по расписанию. Он с легкостью повез убийцу в Ростов, откуда можно было двинуться на Ленинград.

Я сделал всё чисто, однако, я не учел того факта, что одна из бабушек, с кем разговаривал предыдущим днем, любит рано вставать и пить чай, поглядывая за окно.

Глава 2

Я сидел и корпел над математической задачей. Вернее, делал вид, что корпел. На самом деле тянул время, чтобы попасть в ряды среднестатистических студентов, то бишь таких, которые не плетутся в конце, но и не гарцуют в лидерах учебы.

По наводке Зинчукова я подал документы на юридический факультет ЛГУ. В Ленинградский ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени государственный университет имени А. А. Жданова. Во как, это вам не хухры-мухры, тут жопу рвать надо!

После моей поездки в Ростов я с головой погрузился в подготовку к экзаменам. Конечно, можно было подключить и гипнотические эпизоды, как это было на Алтае, но тогда могла крыша поехать. Мне это на полном серьезе сказал Зинчуков. В тот первый раз мой мозг был девственно чист и готов к приему информации, а сейчас он уже перестроился и работал в усиленном режиме. Постороннее вмешательство могло привести к неопределенным эффектам.

Поэтому я до самого августа сидел и корпел над учебниками. И это в то время, когда все нормальные молодые люди гуляли и радовались жизни!

Несправедливо всё-таки…

Однако, мне выбирать не приходилось. Я находился на государственной службе в организации, которой фактически не существовало. Ну да, организация «Гарпун» не фигурировала ни в одной из архивных записей. Члены этой организации были друг с другом почти не знакомы. Да что там говорить — я сам знал только двоих, Вягилева и Зинчукова. Причем мне казалось, что таких мелких пешек, как я под управлением Зинчукова было трое, а сколько было таких, как Зинчуков под управлением Вягилева оставалось только догадываться.

Кстати, меня так и не ввели в курс дела. Не объяснили, ради чего я должен буду поступить на юридический факультет. Зинчуков на все вопросы только отмахивался, говоря, что всё узнаю, когда придет время.

Ну что же, я человек военный, пусть пока и не красивый, здоровенный, но умеющий выполнять приказы. Да, по поводу красивого и здоровенного — я решил в ближайшее время записаться в какую-нибудь секцию борьбы или самбо. Для поддержания физической активности и наращивания мускулатуры. А то худощавое тело может и подвести в самый неожиданный момент. Но это будет после поступления. Пока что я сосредоточился на зубрежке и заполнения пробелов в образовании.

По документам, которые сделал мне Зинчуков, мой средний балл выходил на четыре и шесть. Это было совсем неплохо, учитывая то, что при поступлении учитывался этот балл тоже учитывался. Также к документам прилагалась рекомендация от райкома. А это уже солидная бумажка.

Не знаю, кого пришлось подмазать для получения подобной рекомендации, но в конечном итоге я со знанием дела, с честью и достоинством подал документы на вступление в старейший ВУЗ Ленинграда. В здания на Васильевском острове…

Подал документы, погулял по белым ночам, а потом, в середине июля на мой съемный адрес пришло сообщение, что я допущен к вступительным экзаменам, которые начнутся первого августа.

И вот первого августа, чисто выбритый, наутюженный и наглаженный я засел за сдачу математики. В аудитории пахло старым деревом, пылью и всё это сдобрено легкими оттенками аромата краски. Похоже, что совсем недавно в здании был проделан косметический ремонт, и запахи ещё не успели испариться.

Аудитория напоминала амфитеатр, где парты спускались к доске полукругом. Сквозь огромные окна улыбалось летнее солнце, заливая аудиторию ярким светом. Для Ленинграда, в котором солнце было редким гостем, это был один из отличных дней. Я посчитал это хорошим знаком для себя.

Солнечная среда как нельзя лучше подходила для мотивации.

На огромной доске были написаны задания: арифметическая задача, задание по алгебре, геометрии и еще дополнительное задание. Причем на разных половинах доски были написаны два варианта заданий. С арифметикой справился быстро. Задание по алгебре тоже не было трудным. Вот с геометрией немного пришлось напрячь извилины, но тоже решил. Дополнительное задание нарочно сделал с ошибкой. Чтобы не круглая пятерка вышла, а четверочка.

Всё-таки я не отличник, а хорошист!

Как в анекдоте: «Девушка, вы хорошистка? Нет, я удволетворительница!»

Теперь сидел и наблюдал, как впереди меня молодой человек пытался списать задачу у соседки, а та закрывалась от него ладонью и хмурилась в ответ на его шипение.

— Да ладно тебе, ну что, жалко, что ли? — шипел черноволосый парнишка с прыщавым лицом, похожим на поверхность Луны.

— Отстань. Я сама не успеваю, — пискнула девушка в ответ и отстранилась от сидящего.

На мой вкус она была миловидна. Круглое лицо в обрамлении русых кудряшек было привлекательно даже сейчас, когда она сердилась. Ямочки на щеках появлялись при растягивании губ в улыбку — я это видел до вхождения в аудиторию. Высокую грудь и спортивную фигуру не могло скрыть даже строгое серое платье в полоску.

— Вот же ты крыса, — буркнул парень зло. — Ну что тебе стоит? А?

— Извините! — подняла руку девушка. — А можно мне пересесть на другое место? Тут слишком… — она выдержала паузу, глядя на молодого человека, а потом добавила. — Солнечно. Глаза режет.

Надо было видеть, как искривилось лицо молодого человека. Он смолчал, но было видно, что ругательства так и рвутся из впалой груди. Невысокий, смуглый, похож на цыганенка. Такому бы красную атласную рубаху и гитару-шестиструнку, да пустить его в чистое поле на коне…

Я еле-еле смог подавить зарождающийся в груди смех. Никогда не видел адвоката на коне в чистом поле и с гитарой. В основном они ходили в костюмах и лакированных туфлях.

Седой профессор, к которому обратилась девушка, одобрительно кивнул, едва заметно улыбнувшись. Похоже, что он догадался об истинной причине подобной пересадки. Сколько же подобных молодых людей прошло через этого профессора? Каких только ребят он не повидал…

Девушка забрала листок бумаги, карандаши, ручки и сумочку. Со всем этим нехитрым скрабом пересела туда, где её не мог достать надоедливый сосед.

Тот зыркнул по сторонам в поисках спасительного круга, но остальные студенты были вне досягаемости его пытливого взора. Похоже, что своих мозгов для решения задач молодому человеку не хватало… Тогда он пошел на хитрость.

— Прошу прощения! Можно мне тоже немного сдвинуться? — поднял руку черноволосый пройдоха. — Тут и в самом деле шпарит так, что свариться можно.

Девушка невольно выпрямилась, когда услышала его голос. Она оглянулась на черноволосого и наткнулась на мой взгляд. Я усмехнулся и подмигнул в ответ, мол, не робей. После этого дружеского жеста поднял руку:

— Профессор, позвольте предложить товарищу моё место. Я закончил с заданием, а на этом месте солнышка нет. Тут тепло, светло и мухи не кусают. Пусть садится, я уже ухожу!

— Да, молодой человек, пересаживайтесь на место этого абитуриента. Там вам никто и ничто не будет мешать, — хорошо поставленным голосом проговорил профессор. — И вы никому мешать не будете.

Когда я шел по направлению к профессорскому столу, то мне в спину раздалось шипение:

— Ещё встретимся, мозгляк…

Вот так вот…

Мда, умею я заводить друзей. Но мне кажется, что подобная жертва оправдана появлением ямочек на розовых щечках.

Я не стал ждать после экзамена ни обладательницу ямочек, ни цыганистого. Если пройдут, то увидимся ещё, а так… Ждать их мне не хотелось. Солнечный день редкость для Ленинграда, поэтому следовало насладиться прогулкой по городу и любованием красивых зданий и нарядных фасадов.

Когда на следующий день вывесили списки, то я даже не удивился, увидев свою фамилию среди допущенных к другим экзаменам. Да, как и предполагал — четверка.

Наблюдать, как абитуриенты, сгрудившись толпой, с надеждой в глазах изучают список допущенных к следующему экзамену, пытаясь поскорее увидеть там свою фамилию — зрелище не для слабонервных. Слезы отчаяния, вздохи разочарования, радостные крики и возгласы, отсутствующие взгляды увидевших «неуд» напротив своей фамилии, попытки пробиться поближе к спискам, чтобы убедиться, что у тебя стоит хорошая отметка — все здесь перемешивается и превращается в сплошной гул радости и разочарования.

Среди толпы ребят я увидел вчерашнюю девчонку с кудряшками. Сегодня на её щеках уже красовались ямочки — она улыбалась, увидев свою оценку. Я решил, что если настроение у девушки хорошее, то почему бы его ещё больше не улучшить знакомством с интересным собеседником?

— Привет! Прошла? — спросил я, когда оказался рядом.

Она подняла на меня голубые глаза, через секунду узнала и расплылась в улыбке сильнее.

— Привет! Пять получила! — сказала она.

— Отлично, я в этом даже не сомневался. Уж если солнце мешать перестало, то больше никаких препятствий к мозговому штурму.

— Да, когда сосредоточилась, то решение пришло быстро. Спасибо за помощь.

— Не за что, — улыбнулся я в ответ и протянул руку. — Меня Михаилом зовут. Михаил Орлов.

Ну да, это мои новые имя и фамилия. Я был Семеном, был Борисом, теперь я Михаил. Крайне засекреченный шпион и тайный агент организации, борющейся за справедливость во всем мире.

— Тамара, — пожала девушка мою руку твердой ладошкой. — Тамара Фонова. У тебя красивая фамилия, прямо как у графа Орлова.

— И у тебя тоже хорошая. Но не в фамилии дело, а в человеке, который её носит.

Неожиданно я заметил цыганистого. Он с кислой рожей растолкал других абитуриентов и уставился на список поступивших. Рожа стала ещё кислее, как будто он только что откусил половину лимона. Цыганистый развернулся и в этот момент наткнулся взглядом на нас.

Тамара тоже заметила его и потупилась. Ямочки с щек как будто стерли ластиком.

Через несколько секунд цыганистый был возле нас. Он ожег меня гневным взором, а потом обратился к девушке:

— Фонова, из-за тебя я тройбан схлопотал!

— Почему из-за меня, Дамиров? — спросила девушка. — Ты сам должен был учить…

— Заткнись! Не могла дать списать, а теперь оправдываешься? — грубо оборвал её цыганистый.

— Слышь, повежливее можно? — осадил я его.

— А ты кто такой? — зыркнул он на меня. — Что за Робин Гуд нашелся? Защитник сирых и убогих…

— Дружище, ты сам лопухнулся, а теперь ищешь на ком сорвать злость, — ответил я с легкой улыбкой. — Учить надо было лучше.

— Тебя не спросил! Будут тут мне ещё указывать всякие…

Я поднял руку, растопырив пальцы. Моя ладонь оказалась в одном сантиметре от его лица. Дамиров невольно отшатнулся.

— Поосторожнее со словами, — предупредил я. — Я не девушка, чтобы безропотно выслушивать хамские выпады. Я и сам в ответ могу кое-чего…

Другие абитуриенты с интересом начали оглядываться на нашу троицу. Разговоры понемногу стихали. Дамиров оглянулся по сторонам. Начинать драку ему было не с руки — в здании университета, да ещё и не поступив толком…

— Мы позже встретимся, — проговорил Дамиров с угрозой в голосе.

— Да в любое время, — с улыбкой ответил я. — Как только, так сразу.

После этих слов цыганистый развернулся и двинулся на выход. Тамара невольно выдохнула.

— Ты знаешь его? — спросил я.

— Ага, мой одноклассник. В школе привык у меня списывать… Почти три класса его тянула, думала, что избавлюсь в университете, а он… Тоже надумал поступать сюда. Как же он надоел… Эх, хоть бы только не поступил. Вот тогда бы я вздохнула свободно, — покачала Тамара головой. — А ты зря так с ним разговаривал. Знаешь, у него же целая компания есть… Как только до сих пор в милицию не загремели.

— И что за компания? — спросил я. — Такие же чрезмерно награжденные интеллектом?

— Похожие. Их в нашей школе даже называли так… Дамиров и компания. Всякие пакости строили другим ученикам, а когда те им возражали или смели противиться, то жаловались завучам или директору школы. Вот такие вот «интересные» личности.

— Да плюнь на них, — махнул я рукой. — Может и не поступит. А если даже и получится пролезть, то обещаю — я не дам тебя в обиду. А чтобы снова улучшить настроение могу угостить мороженым. Ты как? Стукнемся вафельными стаканчиками в честь поступления?

— Знаешь… А давай, — Тамара вернула ямочки на щеки. — Отметим первый взятый рубеж!

Когда мы выходили из здания университета, то я лопатками чувствовал ненавидящий взгляд. Как будто острой веточкой водили по спине. Оборачиваться я не стал. Много чести. Я всё внимание перевел на беседу с новой знакомой.

Глава 3

Через несколько дней я сдавал экзамен по истории. Для кого-то этот экзамен был кошмарен тем, что в памяти нужно было гонять множество фактов и исторических моментов, начиная от событий до нашей эры, заканчивая последним съездом КПСС. Причем нужно было помнить не только историю нашей страны, а всего мира.

Как это все запомнить молодому волнующемуся поколению, особенно даты? И это летом, когда хочется на улицу, когда в вечерних сумерках звучат переливы гитар, а смех и пение беззаботных счастливчиков так и норовят отвлечь от нужных вещей…

Я смотрел в глаза сдающих и видел там полный винегрет. Похоже, что из этого винегрета состояли и мысли абитуриентов. В глазах допущенных к экзамену светились факты из съездов КПСС, масок фараонов, тем революций, битв, войн, имен царей, королей и императоров, восстаний и пятилеток.

В негромко гудящей толпе я увидел склонившуюся над тетрадкой Тамару. Она стояла чуть в сторонке от основной толпы и увлеченно читала, стараясь обновить знания. Чем-то она мне напомнила Наталью Варлей из "Приключений Шурика". Ради эксперимента прошелся два раза мимо неё, чуть ли не касаясь плечом тетради — вообще никакого внимания!

Дамирова нигде не было видно, впрочем, я особо и не искал его взглядом. Много чести!

Мы с Тамарой после экзамена по математике хорошо погуляли по улочкам Васильевского острова, а потом расстались на станции метро "Василеостровская". Расстались без поцелуев, но с пожиманием рук друг друга, как хорошие товарищи.

Конечно, я мог бы включить обаяние, вскружить девушке голову, заставить сердце биться чаще, а ямочки не покидать щек, но… Сейчас идут экзамены, поэтому лучше сосредоточиться на учебе, а "мальчики потом" — если перефразировать песню про самолеты.

Мы немного постояли на станции в ожидании "горизонтального лифта". Я оглядывался по сторонам, любуясь относительно новой станицей метро. Стены перронного зала облицованы белым мрамором. Пол — из серого гранита, в проёмах дверей горизонтальных лифтов уложены кусочки плитки. По всей длине стен, над дверными проёмами — фриз из смальты сине-зелёных тонов, в котором установлено закарнизное освещение.

Я вылез на следующей станции, а поезд с Тамарой укатил дальше. На моё предложение проводить до дома и тем самым обеспечить безопасность получил категорический отказ. Тамара сказал, что в её районе спокойно, а добираться обратно придется долго. Поэтому мы договорились встретиться на следующем экзамене.

Договорились увидеться и поболтать, а тут на тебе — ходишь перед ней щеголем, а она даже не обращает внимания! Ладно, я не хотел её тревожить и уже прошел бы дальше, но неожиданно Тамара схватила меня руку:

— Привет! Так бы и ушел, правда?

— Привет, я думал, что ты вся в учебе, — улыбнулся я в ответ.

— Ну да, вся в учебе. В голове такой хоровод… Не поверишь, сегодня приснилось, что за круглым столом короля Артура собрались Ленин, Николай Второй, маршал Жуков, Стенька Разин, Сталин, Брежнев, Навуходоносор, Черчилль и Столыпин. Сидят и курят трубку мира. Смотрят на меня и ждут, пока я начну про них рассказывать. Экзамен принимают, — тряхнула кудряшками Тамара.

— Да уж, так и с ума сойти можно. Знакомый рассказывал, что в МГУ даже от экзаменов в окна общаги выпрыгивают! — поднял я палец.

— Слабые люди, — пожала плечами Тамара. — Сильные приняли бы свою участь с достоинством и постарались бы улучшить положение. А шагнуть из окна… Это самое простое решение. Я бы так ни за что не поступила.

Я покивал в ответ. В это время дверь распахнулась и на пороге возник молодой аспирант. Он зычным голосом возвестил:

— Товарищи абитуриенты, без толчеи и шума проходите в аудиторию! Места всем хватит, так что не старайтесь бежать впереди паровоза!

Абитуриенты потянулись внутрь помещения. Эта аудитория напоминала предыдущую, только со стен смотрели не лица известных математиков, а кучерявые бороды Сократа и Аристотеля. Ещё на абитуриентов взирали другие исторические деятели, но я не стал заострять на них внимание.

Мы с Тамарой сели неподалеку друг от друга — места хватало, чтобы не сидеть бок о бок. Всё-таки после первого экзамена народу поубавилось…

Но не убавилось в том месте, в котором хотелось бы! Дамиров примостился позади нас. Он угрюмо зыркнул на меня, потом прошипел в спину Тамары:

— Что, Фонова, нового хахаля нашла? Теперь вечера будут другим заняты?

Ну вот сам нарывался же на грубое слово!

— Не мели чушь, Дамиров, — бросила Тамара в ответ. — Никаких… хахалей у меня нет!

— Да, Дамиров, не мешай сдавать экзамены, — подключился я. — Если хочешь пообщаться, то придержи разговоры до конца занятий.

— А тебе слова не давали, — процедил он.

— Я сам взял, поскольку могу себе это позволить, — хмыкнул я в ответ. — Не мешай. Дыши равномерно.

— Ну-ну, раз смелый такой, то подождем до конца занятий, — последовал ответ. — Посмотрим тогда — какой ты смелый…

Тамара покачала головой, глядя на меня. Да мне и самому не хотелось продолжать подобную беседу. Тем более, что почти все абитуриенты уже расселись по местам. Пошипеть и побрызгать слюной друг на друга мы можем и позднее.

Сейчас же начался вступительный экзамен. Внизу аудитории, за четырьмя столами восседали два пожилых убеленных сединами мужа, мужчина лет тридцати-тридцати пяти, а последнее место занимал тот самый молодой аспирант, который пригласил всех в аудиторию. Мужчина средних лет показался мне чем-то знакомым. И ведь я точно могу сказать, что где-то его видел. Вот только где?

Впрочем, покопаться в памяти можно и позже, сейчас же раскопки должны перейти в русло экзамена. Студенты подходили, брали билеты, после чего возвращались на место готовиться. Тамара полностью погрузилась в подготовку, я тоже начал набрасывать на лист бумаги небольшой план ответов.

В моём билете вопросы были легкими, почти все. Трудность я испытал на последнем, в котором спрашивали про поэму Некрасова "Кому на Руси жить хорошо" и про тяжелый быт крепостных крестьян.

Как-то так получилось, что с этой поэмой у меня знакомство не задалось. Попробовав начало, я чуть ли не уснул под распевное звучание стиха. Решив, что авось пронесет, я отложил это произведение в сторону. Прочитал только по-быстренькому краткое содержание да и всё… Саму поэму читать не стал.

Авось пронесет… Не пронесло…

После всех сказанных вопросов я застопорился. В этот момент принимающий у меня экзамен аспирант поднял глаза и уставился сквозь тонкие стекла очков. До этого мы с ним неплохо беседовали, я отвечал на вопросы бойко, а вот на Некрасове…

— Ну что же, о чем поэма Некрасова? — спросил аспирант, глядя на меня чуть с прищуром.

А я и помнил только то, что в ней семь мужиков из разных сел собрались, да начали спорить по поводу того, кому "живется весело".

— О споре семерых мужчин, из которых каждый представлял себе хорошо живущего барина, либо чиновника, либо вообще царя, — ответил я.

— И что хотел Некрасов показать в своей поэме? — задал аспирант ещё один наводящий вопрос.

— Отношение сильных того мира к крепостным крестьянам. Как они ущемляли и не считали крепостных за людей. А сами катались как сыр в масле и плевать хотели на низшее сословие.

— А раскрыть эту тему можете?

Ну да, надо было что-то говорить, вот я и начал болтать про то, как крестьян стегали кнутами, обливали кипятком, бросали в ледяную воду, никуда не отпускали из деревень и вообще могли по всякому издеваться, а за это владельцу крепостных ничего не было. Даже никто не судил за подобное…

— А ещё Радищев писал про крепостных, — сказал я, в попытках перевести стрелки на другое произведение.

Аспирант посмотрел на меня и усмехнулся. Он чуть потер виски, а потом спросил:

— Вы вообще читали эту поэму?

Я вздохнул, а потом решил сказать правду:

— Начал читать, но до конца прочитать не успел — готовился к другим экзаменам. Обещаю сделать это в самое ближайшее время…

Неожиданно поймал себя на том, что между лопатками проползла капелька холодного пота. Чего же аспирант так внимательно смотрит? Завалит или…

— Эх, если бы не Зинчуков, то мог бы и ещё поспрашивать, — покачал головой аспирант. — Как же не знать такие вещи? Крепостное право калечит людей, заставляя совершать безнравственные поступки. Допустим раб князя Переметьева счастлив, поедая объедки с барского стола. А вот слуга князя Утятина гордо рассказывает, как господин,купая его в ледяной проруби, потом подносил рюмку водки. Или примерный холоп Яков, не выдержав обиды, повесился на глазах хозяина. А ещё подкупленный староста Глеб уничтожил вольную грамоту, лишив свободной жизни восемь тысяч крестьян. Эх, обязательно почитайте, абитуриент. Это произведение показывает настоящее лицо классового врага социализма — капитала. И к этому сейчас стремится прийти загнивающий запад, строя козни светлому будущему коммунизма.

— Обязательно прочту, — клятвенно заверил я, облегченно выдохнув.

Аспирант назвал волшебную фамилию человека, который обещал помочь. Зинчукова, а вовсе не князей.

— Поверю на слово, — кивнул принимающий экзамен, и потом… поставил в экзаменационный лист пятерку!

— Огромное спасибо, — вырвалось у меня. — Хорошего дня.

Аспирант кивнул мне и повернулся к сидящему неподалеку мужчине средних лет:

— Анатолий Александрович, я закончил с очередным абитуриентом. Позволите отлучиться на десять минут?

— Григорий Степанович, бросали бы вы эту вредную привычку, — с укоризной в голосе проговорил названный Анатолием Александровичем.

— Брошу, — с твердостью в голосе произнес аспирант, а потом посмотрел на меня и повторил с моей недавней интонацией. — Обязательно брошу!

Я улыбнулся в ответ. После этого нашел взглядом всё ещё пишущую Тамару и подмигнул ей. Она подняла большой палец. Дамиров хмуро зыркнул, когда двинулся следом за аспирантом.

Выходили из аудитории мы вместе, уже за дверью я спросил:

— Так вы от Зинчукова?

Аспирант холодно посмотрел на меня и ответил:

— Не понимаю о чем вы, молодой человек. Хорошей вам сдачи экзаменов…

— Прошу прощения, — поправился я. — После билета ещё не отошел. Извините, а можно ещё один вопрос? Последний?

— Ну, если только последний, — сказал аспирант, демонстративно вытаскивая из кармана сигаретную пачку.

— А вот Анатолий Александрович… он кто? Где-то я его видел, а вот вспомнить не могу.

— Возможно в другом университете. Анатолий Александрович Собчак только в этом году к нам перешел. Он учился тут раньше, вот и вернулся в родную альма матер, — сообщил Григорий Степанович. — На этом всё? Всего доброго.

После этого аспирант развернулся и двинулся вглубь коридора. На выход было в другую сторону, поэтому я не стал преследовать мужчину, а двинулся на улицу. Там я и решил дождаться выхода Тамары.

В моей голове появилась картинка сидящего мужчины средних. Так-так-так, это же Собчак, Анатолий Александрович. Вот откуда я его знаю и помню. В моём мире будущий мэр Санкт-Петербурга уже почил, а тут… Сидит и принимает экзамен у абитуриентов…

Надо же какое совпадение. Вот кто станет меня учить, если я пройду оставшиеся испытания.

Вскоре на улицу выскочила Тамара. Она чуть ли не светилась от счастья и на выходе показала растопыренную пятерню. Остальные экзамены мы тоже прошли успешно.

Поле сдачи экзаменов я получил приглашение на праздник посвящения в студенты, в котором было написано:

"Дорогой товарищ!

Ректорат, партком, комитет ВЛКСМ, профком, Центральная приемная комиссия сердечно поздравляют Вас с поступлением в университет.

Вы поступили в Ленинградский ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени Государственный университет имени А. А. Жданова, богатый славными революционными, научными и трудовыми традициями.

В стенах нашего университета сдавал экстерном по юридическому факультету и получил диплом первой степени В.И. ЛЕНИН.

С Ленинградским университетом связаны имена выдающихся деятелей русской науки и культуры Д.И.Менделеева, И.И Мечникова, И.П. Павлова, А.С. Попова, К.С. Тимирязева, П.Л.Чебышева, Н.Г.Чернышевского, И.С.Тургенева и многих других.

В наши дни ученые, студенты, коммунисты и комсомольцы университета успешно решают задачи, поставленные XXIV съездом КПСС.

Будьте достойными продолжателями университетских традиций!

Мы приглашаем Вас на праздник посвящения в студенты, который состоится во Дворце Культуры имени С.М. Кирова 31 августа 1973 г.

Сбор на Менделеевской линии в 9.00"

Я ещё не знал, что на этот праздник припрется и компания Дамирова…

Глава 4

Как и всякому молодому человеку, который готовится пустить пыль в глаза и распушить павлиний хвост перед девчонками, мне предстояло провести ритуал «начипуривания». То есть нужно было сходить в парикмахерскую и привести буйную шевелюру в более-менее нормальный вид. Также нужно было побриться, смахнуть легкий пушок с губы и щек, выстирать и выгладить рубашку с брюками. В общем, привести себя в такое подобие молодого человека с советского плаката, с которым любая девушка согласится пройтись под ручку.

А что? Мне же Зинчуков сказал не выделяться из общей массы. Но вот как раз вся общая масса будет подобной праздничной и красивой.

В процессе бритья в мою дверь постучали. Вроде бы и не было в этом ничего такого, но… Надо сказать, что снятую на выделенные деньги квартиру никто за три месяца не беспокоил.

То есть я приезжал к Марии Петровне, престарелой хозяйке квартиры, привозил ей деньги и обязательный торт. Всегда покупал ту самую легенду под названием «Киевский». Не могу не сказать, что это действительно была феерия вкуса и лучшее украшение любого праздничного стола. В моё время «Киевский» стал уже не таким — в моём времени в него добавили дешевые растительные жиры, пальмовое масло и тому подобную прелесть. А вот в семидесятые… Ммм, пальчики оближешь.

Мы сидели за чаем порой не меньше часа, я слушал истории из военного прошлого старшего лейтенанта Галкиной, слушал внимательно и с интересом. К тому же я знал, что Мария Петровна иногда звонит своей соседке и интересуется состоянием квартиры. Но та неизменно отвечала, что всё аккуратно, что музыка не играет, гостей нет. Молодой вежливый и весьма обходительный человек готовится к экзаменам.

Надо ли говорить, что Мария Петровна была без ума от такого квартиранта и поэтому никогда не приезжала с проверками?

И соседи старались не беспокоить, хоть любопытствующие взгляды я чувствовал спиной.

А вот на тебе… Постучались…

Я притаился, но стук раздался ещё раз. Громче. Словно человек за дверью знал, что я дома, и стремился достучаться во что бы то ни стало.

Что же, надо посмотреть — кто так настойчиво спешит нарушить покой одинокого молодого человека?

Я на цыпочках подкрался к глазку и аккуратно заглянул в стеклянный кругляшок. На моих щеках ещё белела мыльная пена, которую я перед этим старательно взбивал помазком в стакане. Невольно стер её концом свисающего с шеи полотенца.

— Открывай, Михаил, свои, — сообщил мне стоящий за дверью Зинчуков. — Дядя Вова из Владивостока приехал.

Он смотрел прямо в глазок и явно увидел изменение света в отверстии. И сказал так не просто для красного словца, а на всякий случай — чтобы возможные посторонние уши восприняли нужную информацию.

Я открыл и посторонился, пропуская его внутрь:

— Дядя Вова! Вот это сюрприз! Как же ты тут?

Сказал я это тоже для возможных ушей. Зинчуков стоял чуть сгорбившись, рубашка мятая, парусиновые штаны слегка обвисли, как будто в них до этого пару дней спали. Плащ, перекинутый через левую руку, мягко лежал на дорожном чемоданчике. Мешки под глазами Зинчукова лучше всего говорили о его состоянии. Но я не мог не спросить. Нужно было отыграть роль.

— Проездом, на пару дней. Позволишь остановиться или в гостиницу прогонишь?

— Конечно-конечно, заходи, — посторонился я, пропуская его в квартиру.

После этого закрыл дверь и повернул ключ в замочной скважине.

— Ну, показывай, где тут можно упасть? Спать хочу неимоверно… Прямо хоть спички в глаза вставляй. Так куда? — спросил Зинчуков и уставился на клочки пены на полотенце. — О, а ты чего это? Куда-то собираешься?

Я махнул рукой в сторону дивана:

— Можно там лечь. А я собираюсь на посвящение в студенты. Всё-таки прошел все экзамены, как вы и просили. Кстати, а зачем я туда поступил?

— Миш, Борь, Сень, — зевнул Зинчуков, поставил чемодан на пол и положил на него плащ. После этого он разулся и прошел в комнату. В ноздри ударил запах ношеных носков. Зинчуков увидел, что я невольно скривился и стянул носки с ног. Вытянулся на диване, потянулся и, уже засыпая, проговорил. — Давай все вопросы потом? Сейчас вообще башка не варит. После всего, что мы вложили в Чили, так бездарно всё просрать…

Мой гость закрыл глаза, а через секунду уже начал мерно дышать. Я только покачал головой, вытащил из шкафа сложенное покрывало и накрыл «дядю Вову из Владивостока». Судя по всему, добиться от него сейчас ничего невозможно. Ладно, когда проснется, тогда обо всём и расспрошу.

Мне же надо было продолжать готовиться и начипуриваться!

Глава 5

Я пришел к ДК Кирова на Васильевском острове даже раньше, чем планировал. Всё-таки привычка выходить заранее (потому что автобус может быть забит, а в следующем тоже не найдется мест) порой играет на руку. Автобус пришел вовремя, да и на метро я доехал без особых проблем.

Длинное здание ДК с двумя выступающими вперед строениями чем-то напомнил мне плитку шоколада. Такое же ровное, прямоугольное, выпуклое и радующее глаз.

Артем Григорьевич Зинчуков так и не проснулся, когда я ушел на посвящение. Он крепко спал и не проснулся даже на запах жареной яичницы с колбасой. Впрочем, я честно оставил половину сковороды и хлеб с молоком. Если проснется в моё отсутствие, то запросто сможет заморить червячка до моего прихода.

На площади уже собралось немало народа. Я заметил обворожительно улыбающуюся Тамару, которая стояла поодаль с нарядно одетыми мужчиной и женщиной. Подходить не стал, просто издали помахал рукой. Тамара заметила и помахала в ответ. Женщина тут же что-то спросила у неё, глядя на меня. Тамара ответила. Взгляд женщины был особенным — оценивающим. Так смотрят на возможного зятя…

Может и правильно, что я не подошел. Испытать неловкость от знакомства мне ещё предстоит, если мы будем знакомиться. А нет так нет — зачем сейчас доставлять Тамаре неудобство от лишних расспросов?

Вместо этого я подошел к одному из тех счастливчиков, которым повезло тоже поступить на юридический факультет. В процессе сдачи экзаменов я успел познакомиться с десятью ребятами. Этого светловолосого парня с курносым носом звали Андрей Курышев.

— Привет! Тоже с утра пораньше? — спросил я с улыбкой.

— Ага, как же такое событие пропустить? — покачал Андрюха головой.

— Рад, что поступил?

— Неимоверно, — хмыкнул он в ответ. — Всё-таки тридцать человек на место, это не комар чихнул…

— Во-во, смотри, наши готовятся к выступлению, — показал я на помост, где понемногу собирались доценты, профессора и преподаватели.

Среди них я увидел знакомые лица тех, кому сдавал экзамены.

— Да уж, сейчас как дадут жару часа на полтора, — покачал головой Андрюха. — Пожилые люди любят поговорить о великом прошлом.

— Ну а чего о нем не поговорить, если намереваешься построить великое будущее? — в тон ему сказал я. — Всё-таки надо не опускать планку, а поднимать её, чтобы будущим поколениям было на кого равняться.

Андрей усмехнулся в ответ.

В этот момент я почувствовал, как по спине начала скрести острая веточка. Мою спину явно старались просверлить ненавидящим взглядом.

Могу сказать, что и у вас такое было, уважаемые читатели портала Автор Тудей, когда чувствуешь лопатками чужой взгляд. Когда оборачиваешься и натыкаешься на того, кто смотрит. Может и просто смотрит, но именно на вас. И тушуется, когда вы поворачиваетесь и смотрите в ответ.

Если скажете, что такого не было, то я просто не поверю. Просто вы постарались про это забыть…

Я обернулся и ожидаемо наткнулся на Дамирова. Он и ещё двое ребят нашего возраста активно прожигали меня взглядами. Дамиров ещё и улыбнулся, проводя большим пальцем под подбородком. Я в ответ хлопнул по сгибу локтя, хвастаясь длиной рыбы, которую поймал прошлым летом.

Дамиров отлично понял этот жест, когда покраснел пуще помидора. Он что-то процедил своим друзьям, а те кивнули в ответ и двинулись прочь.

Ага, значит, меня ждет чудесное завершение посвящения. Только бы не помешали и не вызвали полицию. Тьфу, милицию. Давно пора бы привыкнуть, но мысли иногда всё-таки сбиваются на привычный лад пятидесятилетнего…

— Во-во, похоже, что начинают, — проговорил Андрей, глядя на помост.

На помосте и в самом деле возникло оживление. Вперед выдвинулся Глеб Иванович Макаров, ректор университета. Он подошел к трибуне, откашлялся, а потом начал речь.

О содержании этой поздравительной речи, о последующих словах и мыслях вы можете догадаться и сами. Они мало отличаются от других, которые дают в напутствие молодому поколению, вступающему во взрослую жизнь.

После этой речи нас пригласили в ДК, где показали «Белоснежку и семь гномов». Я этот мультик уже видел, поэтому и ушел с половины сеанса, а вот другим студентам творчество Диснея точно было в новинку. Многие как завороженные смотрели на чудо, которое творилось на экране.

Я же отправился домой. Там запертый Зинчуков… Может уже проснулся и ждет меня?

Но домой я попал не сразу.

— Ты Орлов? — подошел невысокий щуплый парень, стоило только выйти из дверей.

— Нет, он идет за мной, — беспечно отмахнулся я и пошел дальше. — Вон тот здоровый…

— Не …зди, иди за мной!

— А ты херню не неси. Если отыгрываешь за шестерку, то не дерзи, а веди себя вежливо, — отрезал я. — Знаешь мою фамилию — хули спрашиваешь?

— Вежливо с падалью? Да ты совсем с ума сошел. Если тебя Дамиров не порвет, то я на ремни порежу.

Я смерил презрительным взглядом засланца. Вот таких обычно засылают при сходке стенка на стенку. Выйдут, потявкают, быстренько получат законных звездюлей и потом ходят с гордо поднятой головой. Они же начали драку, они герои…

Уходить от драки — значит, давать повод Дамирову чувствовать себя победителем. Значит, конфликт будет усугубляться и дальше, а этого мне не хотелось. Больной зуб лучше всего выдрать сразу, чем мучиться и страдать.

— Веди, — хмыкнул я.

— Иди впереди.

— Чтобы ты мне в спину ударил? Или думаешь, что я такой же идиот, как и ты?

Я таки добился своего — щуплый вспыхнул маковым цветом и занес руку для удара. Выведенный из себя противник уже наполовину побежденный противник. А этого чуть ли не затрясло от негодования.

Эх, ребятки, мало вам давали раньше отпор, вот вы и решили, что можете делать, что хотите. Но сейчас вы нарвались не на мелкого щенка, которого можно запинать толпой. Сейчас перед вами встанет старый волкодав, который видел не одну смерть на своём веку…

— Хочешь прямо тут подраться? — мило улыбнулся я. — Давай, влепи мне в таблетку… Вон как раз женщина повернулась и внимательно смотрит…

Щуплый с трудом выдохнул. Сейчас он так сильно напоминал разъяренного сеньора Помидора из мультика про Чипполино, что я даже пожалел об отсутствии луковицы под рукой. Какие же порой все нервные…

— Я пойду рядом, — просипел щуплый.

— Только за ручку не держись, а то подумают о нас плохое.

Засланец дышал так тяжело, что я даже забеспокоился — как бы его "Кондрашка" не хватила. В таком-то возрасте. Неподалеку от нас разговаривали двое ребят постарше. Один из них обернулся на нас, явно заинтересованный услышанной беседой. Скуластый, с вытянутым лицом и цепким взглядом. Чем-то этот парнишка показался мне знакомым.

Ну да ладно, потом вспомню. Сейчас же надо преподать урок зарвавшимся соплякам.

Мы прошли мимо ДК. Засланец повернул направо.

Чем хорош Ленинград, так это закутками и переходами. Через сто метров мы пришли на место грядущего побоища. Тут пах рыбой каменный тупик, где разгружались машины за магазином «Продукты». Контейнеры с мусором, пустые поддоны, коробки и пластиковые ящики с пустыми бутылками из-под молока и кефира.

Прекрасное место для получения звездюлей.

Дамиров и его товарищ курили возле одного из мусорных баков. Молодые, ранние, мало нюхавшие жизни, но уже злые и голодные до власти.

— Вот он, я его привел, — толкнул в плечо засланец.

Больно толкнул, костяшками. Я сдержался. Мне ещё предстояло сегодня сдерживаться, так что отнесем этот толчок на разминочный удар.

— Это я его привел, а он меня вообще в другую сторону тянул. Хотел водкой угостить и блинами накормить, — хмыкнул я, широко улыбаясь.

— Козел, ты какого хрена вые…вался? — с пафосом, от которого сводило скулы, проговорил Дамиров. — Перед Тамаркой красовался, что ли?

— Ты сам всё сказал. И ты привел с собой друзей, чтобы они тоже это услышали? Тебе нравится унижаться? Если так, тогда я тебя сейчас таким трехэтажным матом покрою, что обтекать неделю будешь!

— Ты, гнида подзалупная, — прошипел Дамиров. — Ты в конец охренел? Ты чо, е… твою мать?

— За такие разговоры я тебе по хлебалу настучу, а потом добавлю пару по яйцам! Не смей касаться родителей! — рявкнул я в ответ.

Только не переиграть, только не переиграть…

Дамиров и компания напряглись. Они вряд ли привыкли видеть, чтобы против толпы выходил дерзкий выскочка. Да, мой рост, мой вес и моя смелость никак не вязались с тем, что они привыкли видеть. И это выбивало их из колеи.

Пока Дамиров подыскивал слова, чтобы побольнее уязвить, щуплый начал обходить со спины.

Пора!

— Дуэль! Я требую дуэль! Против троих один… Или вы боитесь меня и нападете толпой?

— Что? У тебя в башке капуста? Что за хрень ты несешь? — пробурчал третий, молчавший до этой поры.

— Теперь я вызываю вас на дуэль. Понятно дело, что все вместе затопчите меня, но это будет бесчестный бой. Давайте по-пацански? Раз на раз? Хотя, я даже управлюсь один против вас двоих. Или мне ещё правую руку за спину завести? А если…

Хлоп!

Моя голова мотнулась вправо, а ладонь отвела удар от челюсти.

Вот же чертила щуплый, дождался, пока я отвлекусь и ударил сзади. Как же он предсказуем… Не зря всё-таки выводил его из себя. Он полностью отыгрывает роль засланца и забияки, всё как по нотам.

Краем глаза я наблюдал за щуплым, так что удар не был неожиданностью. Я сделал шаг назад с полуоборотом, чтобы прижаться спиной к стене и защитить тыл.

— А если трое молодых комсомольцев проучат зарвавшегося дурачка? Ты совсем ни хрена не понимаешь? — процедил щуплый.

Твою же ма-а-а-ать, да я сейчас сдохну от пафоса. Нельзя попроще-то?

— Ты можешь только исподтишка бить? У всех из компании Дамирова такая подлость в крови? Может быть ещё и бутылками бросаться начнешь? Только посильнее, чтобы и твоих друганов зацепило…

— Да я с тобой и сам справлюсь! — прошипел щуплый.

— Ты-то может быть и справишься, а вот твои дружки… Боюсь, что они тоже будут бесчестно биться.

Та-а-ак, получилось сыграть на их самолюбии. Теперь они в моих руках. Можно бы на этом и закончить, но я увидел, как лица противников покраснели. Поэтому надо вести спектакль дальше. Чем сильнее разгневаются, тем легче будет их поколотить.

— Тогда бьемся по-чесноку! Руками и ногами! Или я за себя не ручаюсь! — выкрикнул я.

Ребята неуверенно переглянулись.

— И по одному, чтобы не скопом!

Дамиров кивнул и подмигнул своим товарищам. Явно не просто так подмигнул.

— Хорошо, тогда мы не вмешиваемся, — двое из компании сделали шаг назад.

Отлично! Если бы они втроем накинулись на меня с палками или какими-нибудь арматуринами, то рано или поздно, но попали бы в жизненно важный орган. Или же покалечили кого-нибудь из своих, а как раз другие жертвы тут не нужны. Ловушка захлопнулась. Сейчас приступаю к самой приятной части операции — раздача люлей.

— Давайте, подходи по одному! Я никого не боюсь! Всех победю— один останусь! — выкрикивал я, пританцовывая на месте.

Да, для ребят я неуклюже двигался, но по факту давно уже начал разминаться. Размятое тело получит меньше повреждений, а синяки и шрамы дело наживное.

Первым ко мне сделал шаг Дамиров. Он только сделал шаг, а я сразу перестал скалиться.

Похоже, что от этого мне придется огрести. Чтобы расслабить ребят… Я вдохнул, выдохнул и сделал неловкий прыжок. Занес руку над головой.

Шмяк!

Кулак впился мне точно в солнечное сплетение.

Ха!

Удар поставлен неплохо. Воздух выбило из груди ровно на столько, насколько я позволил. Представление началось…

Я шатаюсь и падаю на одно колено. Тут же прилетает коленом в лоб. Я успеваю подставить ладони под удар.

— Я тебя сейчас…

Кулак щуплого проходит в живот.

Сука, всё-таки один на один не вышли. И начали бить по привычке. Ну что же, это снимает с меня вопросы морали.

Я отскакиваю в сторону и делаю вид, что пытаюсь вдохнуть.

— Знай своё место, дерьмо собачье! — сплюнул щуплый. — На кого ты полез?

— Бьете, как девочки из младшей школы, — прокашлял я в ответ, поднимаясь по стенке. — Даже в первом классе меня били сильнее…

Второй акт должен ещё больше раззадорить ребят. Они должны вкусить кровь и разъяриться ещё больше.

Ннна! Ннна!

Двоечка проходит в челюсть, пробив мои "неловко" выставленные блоки. Основная масса ударов приходится на предплечья, но голова мотается как у китайского болваничка. Я отступаю и закрываюсь.

Делаю вид, что вообще сейчас упаду и помру молодой и красивый.

В следующий миг прилетает удар в печень. Если бы не сдвинул слегка корпус, то могло бы неплохо так "встряхнуть ливер". Кулак скользит по ребрам, я подпрыгиваю. Со стороны кажется, что это меня поднимает от удара.

Отшатываюсь и принимаю на грудь прямой удар правой. Потом ещё локтем в ухо. Кулаком в живот. Ещё несколько ударов по ногам, чтобы "отбить тормоза". Со стороны это кажется мощным избиением, но по факту я лишь танцую, получая минимальные повреждения. А вот ребята должны уверовать в свои силы.

— Тебе хватит, мозгляк? Узнал, где твоё место? Или землю будешь жрать? — послышался голос щуплого.

— Может пустить его голым по улице? — спросил Дамиров. — Наденем грязные трусы на голову и погоним по набережно. Пусть его милиция заберет за нарушение общественного порядка. Побегает, размахивая сосиской…

— Я твою сосиску вырву и заставлю сожрать, — промычал я, поднимая руки в стойке.

— Что? Тебе всё мало? — спросил щуплый. — Тогда ннна!

Ну что же, дружок, тебе твои слова ещё аукнутся. Не хотел я быть жестоким, но раз вы так со мной, то ждите аналогичной ответочки.

Я дергаюсь, как будто подо мной разрывается граната. Эх, ещё бы музыку из "Терминатора" для антуража. Упираю одну руку в асфальт, вторую. Поднимаю оскаленное лицо. Мда, явно зрелище ещё то…

Теперь мне нужны все силы, которые остались. Я окончательно выпрямляюсь и мотаю головой вправо, потом влево, разминая шею:

— Ну что, девочки, теперь потанцуем?

Во, и голос подходящий получился — замогильный…

— Так ты живой? Ну, сейчас сдохнешь! — кричит щуплый и бросается на меня.

В руке уже зажат сюрприз для первого нападающего. Горсть земли в перемешку с мелкой щебенкой летит в глаза и щуплый визжит раненным поросенком, зажимая лицо. Он у меня как на ладони. Тут же наношу удар подъемом стопы в пах. Щуплого согнуло перочинным ножиком.

Жалости нет — просто ответная реакция на агрессию.

— Ну что, вы двое… Кто первым будет жрать землю? — вырывается из горла хрип.

Дамиров тут же встает в стойку и прыгает ко мне. Он заносит руку и тут же бросает её вниз, вскрикивая от боли. Я всего лишь на миг опережаю его и бью в плечо. Выучка не подводит и раздается звучный шмяк. Плечо сейчас должно отсохнуть. Сразу же обрабатываю второе плечо, наношу удар пыром в мениск, коленом в лицо, и против меня остается один противник.

Хлопок ладонями по ушам и потом апперкот. Да так, чтобы тело оторвалось от асфальта и по красивой дуге пролетело до стены. До стены с деревянными поддонами.

Я выдохнул. Три тела лежали на асфальте. На всё про всё пять секунд…

Черт побери, какое же новое тело медленное…

Только один из лежащих стонал, держась за причинное место. Недавно герой, а теперь жертва. Двое других лежали без сознания. Я проверил наличие пульса. Живы.

Ну что же, можно и уходить. Я повернулся и наткнулся на взгляд.

Тот самый скуластый парень, которого я видел возле выхода, наблюдал за мной, стоя возле арки. Он разомкнул руки, которые до этого держал сложенными на груди, а после несколько раз хлопнул и произнес:

— Очень неплохая выучка. Я сначала хотел вмешаться, но потом увидел, что ты притворяешься. Где учился драться?

Я двинулся к нему. Ещё один из компании Дамирова? Вроде непохож.

— Жизнь научила, — ответил я. — Улица сказала, что если драка неизбежна, то нужно всегда бить первым и стоять до конца. Ты всё видел?

— Да, видел. Улица учит как плохому, так и хорошему… Хм, мне кажется, что это не ребята хотели тебя наказать, а ты ребят… Ты же в ЛГУ поступил? Я там тоже учусь, только курсом старше. Владимир, — протянул он руку. — Скажи, сейчас где-нибудь тренируешься?

— Михаил, — пожал я руку, вытерев ладонь перед этим о штаны. — Пока нет, но думаю заняться, когда начну учебу.

— Ну, сначала вас на картошку направят, — ответил Володя. — Вот как вернетесь, так найди меня, я тебя познакомлю с тренером. Нам бы такой боец пригодился…

— Вова! — послышался со стороны девичий голос. — Путин! Ну ты чего? Идешь?

Скуластый обернулся и кивнул:

— Да, сейчас иду. В общем, Михаил, после картошки найди меня. Очень хороший бой, уважаю!

Я кивнул в ответ и невольно растянул губы в улыбке. Так вот откуда Володя мне показался знакомым.

Глава 6

Меня ещё с парадной встретил запах пельменей. Лавровый дух витал в воздухе и вызывал обильное слюноотделение. Пока поднимался на третий этаж, то невольно принюхивался возле квартир — откуда вылетает такой чудесный запах?

Не то, чтобы я напросился в гости, всё-таки не до такой степени развилась наглость, но вот порадоваться за соседей мог. Всё-таки хорошие пельмени домашнего приготовления были синонимом слова «праздник». Заводские пельмени холостяки могли жевать хоть каждый день, а вот домашние…

Мнение о заводских пельменях советского периода обычно бывает двойственным: кто-то с нежностью и ностальгией вспоминает "те самые вкусные пельмешки", а кто-то мысленно содрогается при одной только мысли о продукте с непонятным рыхлых фаршем и вязнущем на зубах тесте.

Я помню, что существовал обязательный покупательский ритуал при покупке полуфабрикатных пельменей: пачку нужно было взять в руки и потрясти. Если внутри гремело, то все в порядке — пельмени не слиплись, и при варке не будут выглядеть бесформенным комком.

И все-таки многие любили домашние пельмени: их лепили из смеси говядины и свинины, добавляя щедрой рукой лука, чеснока и перца. И вечером, к ужину, отваривали налепленное днем. То, что оставалось от вареных пельменей, на следующий день разжаривали на сковородке, и не было пельменей вкусней, чем вот эти красавцы, с румяной корочкой!

У меня пельмени советского периода оставили самые приятные воспоминания. Особенно приятными воспоминания были из «Пельменных», когда в пропитанном аромате помещении вставали с отцом за столик и склонялись над тарелками. Когда на тарелочке с золотистой каемочкой вальяжно возлегали чуть потемневшие кусочки мяса, стыдливо скрывающиеся за хиджабом из теста. А сверху таяли небольшие комочки масла. Таяли и стремились умаслить как можно большее пространство.

Да, кто-то скажет, что лучше всего они идут со сметаной, кто-то в полной уверенности заявит, что нет лучше майонеза, а третьи будут бить себя в грудь и уверять, что кроме уксуса пельмени ничего другого видеть не должны, но мы с отцом любили с маслом!

И вот, когда насаживаешь такое чудо на вилку, а потом обкусываешь тесто по краю, чтобы потом положить в рот один чудесный кусочек вареного мяса…

Ммм… Сказка!

А кругом люди общаются, разговаривают, делятся новостями. И всё это насыщено светом, теплом и радостью насыщения…

Может поэтому я с теплотой вспоминаю те самые пельмени из «Пельменных», что тогда мы были с отцом и на нас поглядывали с уважением. Всё-таки человек в военной форме — это защитник Отечества. А уважение к нему переходило и на сына.

Всё это я успел продумать пока поднимался к себе в квартиру. И… Какой же сюрприз — аромат пельмешей шел из неё!

Сказать, что я офигел — означало ничего не сказать. Вот и оставляй Зинчукова одного… И ведь запирал дверь, когда уходил. Впрочем, что для такого прожженного агента секретной группировки будет обычный замок, который при желании можно и ногтем открыть, только чуток подманикюрить…

И дверь была заперта, когда я дернул за ручку. Пришлось доставать ключи из кармана.

На кухне весело играла музыка. Звучал голос Муслима Магомаева, который признавался в любви городу Баку. Пел, что нет ему неба роднее и нет земли родней.

Перед столом, белесым от муки, пританцовывал Артем Григорьевич. Конечно, непривычно было видеть начальника в майке-алкоголичке и трико с вытянутыми коленками. Да ещё и с пятерней от муки на причинном месте — явно зачесалось не вовремя.

— Привет, студент! — бравурно крикнул Зинчуков, когда я показался на пороге. — Ты как раз вовремя! Сразу видно человека науки — только запахло едой, так он тут как тут.

— Добрый день, Артем Григорьевич! — кивнул я в ответ. — Откуда пельмешки?

— Из магазина, вестимо! Пока ты на посвящении красовался своей личностью, я туда метнулся мухой. Постой, а ты такой личностью красовался? Какая-то она неопрятная, местами даже грязная, — Зинчуков показал пальцем на пару пятен на рубашке.

Ну да, драка не обошлась без пятен. Где-то прислонился, а может и вовсе коснулся стенки невзначай.

— Нет, это уже потом… Пришлось провести дискурс. Про реальную жизнь и прочее, — хмыкнул я в ответ.

— Хоть без повреждений?

— У меня да, а рубашка… А рубашка отстирается.

— Про оппонентов не спрашиваю, раз живой и без повреждений. Они хоть живы?

— Да, когда я уходил, то дышали. Да ну, — отмахнулся от внимательного взгляда. — Я всё сделал по уму, сперва чутка поддался, а потом быстро закончил. Всё по психологии…

— А-а-а, расслабил ребят, а потом накостылял, — хмыкнул Зинчуков. — Подленько, но со вкусом.

— А трое на одного — не подленько?

— Не, ну за это и руки стоило переломать, чтобы научить чести и достоинству. Ладно, скоро будут готовы, — кинул Зинчуков взгляд на плиту, где в кипятке варились крупные пельмени. — Это тебе в благодарность за гостеприимство сготовил.

— Замок взломали?

— Там всё легко, — отмахнулся Зинчуков. — Потом как-нибудь научу. Вот сейфы вскрывать, это трудно, а тут…

Я кивнул и пошел переодеваться. Всё-таки уличная одежда есть уличная. А общаться и разговаривать лучше в домашней обстановке. Майка и трико тоже имелись в моем гардеробе, поэтому вскоре на кухне сидели двое мужчин крайне пролетарского вида и лопали пельмени.

Обошлись без водки, так как Зинчуков только покачал головой, когда я предложил за встречу и за поступление. Остановили выбор на кефире, который тоже оказался в холодильнике. Похоже, что Зинчуков увидел бедственное положение студента и внес свою лепту в виде овощей, фруктов и галантереи.

Мне было не до готовки, так что я привык обходиться малым, но вот Артема Григорьевича такой расклад явно не устраивал.

— Мужчина должен питаться хорошо. А то вдруг война, а ты нежрамши? Поэтому, Мишка-Борька-Сенька, пока я тут, я буду в роли твоей мамы. Заменить не заменю, но полноценную еду готовить буду. Заодно и тебя кое-чему могу научить. Ведь умеющий готовить муж — это же клад для жены! — наставительно проговорил Зинчуков в паузе между пельменями.

— А как надолго вы ко мне? — спросил я.

— На неделю, потом дальше. А что, уже надоел? — хохотнул Зинчуков, отламывая хлеб.

— Да нет, товарищ майор, живи сколько нужно. Я только компанию вряд ли смогу составить. Тут только вот какая проблема — нас на картошку пошлют. Так что вряд ли буду радушным хозяином.

Я уже успел выяснить, что в семидесятые годы в СССР продуктом массового потребления советского человека был картофель, и его уборка была всенародным делом. Колхозам хватало сил только посадить овощи, а убирали их всем миром: студенты, солдаты, рабочие заводов и даже ученые. Если погода была дождливой, то уборка затягивалась до первого снега и превращалась в настоящую битву за урожай, и власть следила, чтоб в земле не осталось ни одного корнеплода. Студентам приятней было дремать на лекциях в теплых аудиториях, чем ковыряться в мерзлой земле. Но Партия решила, и Комсомол поехал, иначе — прощай институт!

Такое вот добровольно-принудительное мероприятие. Впрочем, я и в прошлой жизни помогал колхозным объединениям, так что меня картошкой не напугать. Можно потратить немного молодости на благое дело.

— Картошка — это хорошо, — кивнул Зинчуков. — А труд объединяет и сплачивает. Как раз для твоего задания…

Мы как раз доели пельмени, я убрал посуду в умывальник и поставил чайник. Что же, чай не еда, наесться не сможешь. Поэтому я и решил задать интересующие меня вопросы:

— Артем Григорьевич, я вот целое лето провел за учебниками… Может всё-таки скажешь — зачем я поступил в ЛГУ?

Зинчуков вздохнул, потом выдохнул и сказал:

— Конечно скажу, Миш… Давай всё-таки остановимся на этом имени, мне проще будет потом в случае чего не ошибиться?

— Я весь во внимании…

— Давай начну чуточку издалека. В мае шестьдесят восьмого начались бунты по Европе и США. Начали бунтовать как раз студенты. Для нашей разведки и для умных людей было понятно, что подобные бунты в экономически развивающихся странах начались вовсе не из-за невзгод или каких-то ущемлений по физической части. Бунты начались по части моральной составляющей. Студентам «неожиданно» захотелось свободы и поэтому бунты, демонстрации, забастовки прокатились по многим странам.

— Да, слышал, знаю, — кивнул я.

— Причины тут просты, эти самые студенты родились уже после войны, после невзгод и тягот, которые пережило более взрослое поколение. Поэтому молодым людям комфорт и благосостояние было привычным и обыденным. Они не знали, чего стоило всё это сделать. Не знали, зато требовали свобод и прав. И вот, этими желаниями воспользовались в своих целях одни ушлые ребята, которые начали активно мутить воду…

— Не те же, против которых мы всё это время… — я покрутил пальцем в воздухе, намекая на прошедшие дела.

— Может быть и те же. Так вот, чего добились эти самые протесты? Декриминализирована гомосексуальность, проведена сексуальная революция, контркультура стала массовым явлением. За всеми этими забастовками и бунтами стояли люди, которые начали вносить в ума людей лживые принципы. И вот, первые признаки похожего поведения обнаружены и в ЛГУ. Пока что только зачатки, но… Кто-то сознательно начинает внедрять вольнодумство и формировать замаскированные ячейки «сексуальных диверсантов» именно в студенческой среде. Это должно стать пробой пера для неизвестной пока что нам организации. Успех затеи неизбежно повлечет за собой новое движение, а молодежь… Молодежь падка на всё новое и неизвестное, поэтому всегда и всюду первой совращали молодых. Они завсегда были движущей силой любых протестов.

— То есть, мне нужно выяснить — кто в студенческой среде готовит протесты?

— Да, тебе нужно выяснить, кто именно этим занимается и от кого получает приказы и указания. Я думаю, что такому молодому, умному и очаровательному молодому человеку не составит труда влипнуть по самое не балуй в очередную историю, — хохотнул Зинчуков. — А поездка на картошку может стать попыткой вербовки от определенных личностей. Так что, Миша, смотри и слушай!

— Ну так студенческие бунты редко бывают кровавыми, — резонно заметил я. — Чего их бояться-то?

— Тут не в крови дело, а в подрыве устоев, традиций и законов. Вот тут где собака порылась. Ладно, наливай чаек, да покрепче, — усмехнулся Зинчуков.

Глава 7

— Антошка, Антошка, пошли копать картошку! — напевал я, косясь на соседа Андрея.

Мы ехали в автобусе ещё с тридцатью такими же счастливчиками. Картофелесборщики… Я бренькал на гитаре незатейливый мотивчик, кто-то дремал, кто-то подпевал. Все "добровольцы колхозного труда" разодетые, как дети партизан, то есть в теплых штанах, резиновых и даже в утепленных куртках. Кое-кто фуфайками затарился.

Нет, конечно были индивидуумы, которых родители ограждали от физических упражнений, так те оделись, как для легкой прогулки по лесу — штаны и олимпийки. Я же знал, что такое весело проведенное время на ветру и вовсе не собирался закалять организм в таких экстремальных условиях. Мне себя беречь нужно было для ответственного поручения.

Что за поручение дал Зинчуков, я уже успел выяснить. Это борьба с диверсиями на мозговом фронте. И вся эта заварушка пошла от записки Андропова шесть лет назад. Тогда, в шестьдесят седьмом году, Юрий Андропов направил в ЦК КПСС записку о целесообразности создания в рамках КГБ самостоятельного управления, которое бы отвечало за борьбу с идеологическими диверсиями.

«Пропагандистские центры, спецслужбы и идеологические диверсанты, приезжающие в СССР, внимательно изучают происходящие в стране социальные процессы и выявляют среду, где можно было бы реализовать свои подрывные замыслы. Ставка делается на создание антисоветских подпольных групп, разжигание националистических тенденций, оживление реакционной деятельности церковников и сектантов. В 1965–1966 гг. органами госбезопасности в ряде республик было вскрыто около 50 националистических групп, в которые входило свыше 500 человек. В Москве, Ленинграде и некоторых других местах разоблачены антисоветские группы, участники которых в так называемых программных документах декларировали идеи политической реставрации», — так обосновывал необходимость создания подразделения по борьбе с идеологическими диверсиями в записке ЦК КПСС Юрий Андропов.

Поэтому и было организовано 5-е Управление КГБ при Совете Министров СССР. Кто-то состоящих в этом Управлении, а также сотрудничающих с ним, считал стукачами, но… Можно было взглянуть на ту же "Штази", что весьма успешно работала в ГДР и где на шестьдесят человек приходился один агент спецслужбы, когда даже в КГБ такое соотношение было один к пятисот девяносто пяти. И без жесткого контроля с одной стороны, тут же возникал жесткий контроль со стороны противоположной.

Это только кажется, что где-то за кордоном свобода и равноправие. На самом же деле в моё время на западном направлении не было никого более ничтожного и ущемленного в своих правах и свободах, чем белый человек традиционной ориентации. Тот самый ариец, за чистоту крови которого так ратовал Гитлер.

И это тоже результат идеологических диверсий. Понемногу, раз за разом менялись приоритеты, подменялись понятия и каноны. Наружу выносилась грязь, которую называли бриллиантом…

Но, это всё будет через пятьдесят лет. А пока… А пока студенты ехали на картошку!

С сельским хозяйством в СССР была интересная история: с одной стороны, оно, несомненно, было в приоритете — потому что нужно было кормить граждан здоровыми и полезными продуктами, с другой — в овощных магазинах, зачастую, стоял ощутимый запах гнили, овощи были мелкими, не первой свежести. Потому и ходили в основном на хозяйственные рынки, где продукты были чуть дороже магазинных, но лучше качеством. Сильно задирать цену не давали, ориентируясь на магазины, иначе можно было пройтись по статье за спекуляцию.

Считается, что такое качество продукции существовало, как раз, благодаря тому что на «на картошку» отправляли людей из города: студентов, служащих — низкоквалифицированный персонал, который в сельском хозяйстве разбирался слабо и учиться этому не хотел. Ну кому хотелось ради месяца почти бесплатной работы в поле упахиваться до потери пульса?

А мы, первый курс, ехали в основном из-за того, что был непрозрачный намек на прозрачные обстоятельства. Нам на второй день после посвящения было сказано, что на курс набрано больше положенного и после "добровольной помощи колхозному сообществу" возможно будут слегка пересмотрены результаты вступительных экзаменов. То есть вот такая вот мотивация.

После всего того, что нам пришлось вынести, эта мотивация была весьма впечатляющая. Нет, нашлись, конечно, ребята, у которых обнаружились хронические заболевания, не позволяющие выйти в чисто поле. Однако, вся основная масса первокурсников и более старших курсов на десяти автобусах выдвинулись в помощь по уборке урожая.

Так как мне предстояло налаживать контакты с моими сокурсниками, то пришлось вспомнить игру на гитаре. Ведь ничего нет лучше для сближения, чем музыка и песня. А игра на гитаре сродни умению ездить на велосипеде — стоит только сесть за инструмент, как сразу вспоминаются и ноты и баррэ.

А уж как смотрят девчонки на умеющего тренькать… В нашей группе таких оказалось трое, лучше всего получалось у меня. Но у меня за плечами не хилый опыт, ведь порой что делать в холодном блиндаже, кроме как наигрывать на шестиструнке в ожидании приказа идти в атаку?

В автобусе жутко пахло соляркой и даже осенний ветерок, залетающий в приоткрытые форточки, не справлялся с этим запахом. От такого запаха мутило, да и подпрыгивание на кочках мало способствовало удержанию завтрака в желудке. Только музыка и отвлекала от дурных мыслей и плохого настроения.

— Миш, а есть что-нибудь веселое? А то пока что про картошку думать не хочется, — позвала меня Тамара, сидящая через два ряда рядом с какой-то рыженькой веселушкой.

— Конечно есть! — с улыбкой ответил я. — Знакомый студент научил. Кто знает — может подпевать!

Я ударил по струнам гитары и затянул старую студенческую песню, с которой мы весело катались на картошку. Может быть эта песня родилась даже раньше моего отца, кто знает… Ведь выезды на картошку начались ещё в пятьдесят девятом, а помощь колхозникам была затеяна гораздо раньше.

Как получим диплом, гоп-стоп-дуба,

Махнем в деревню.

Соберем мужиков, гоп-стоп-дуба,

Распашем землю.

Посеем рожь, овес, ячмень, и кукурузу.

И прославим колхоз, гоп-стоп-дуба,

По всему Союзу.

Вокруг заулыбались. Похоже, что эту песню знали, потому что после первого куплета "гоп-стоп-дуба" горланил уже весь автобус.

Мужик на околице сидел, гоп-стоп-дуба,

Ел лаптем кашу.

Заманили его, гоп-стоп-дуба,

В джаз-банду нашу.

Старик стал клёвым чуваком, гоп-стоп-дуба,

Через соломку,

Стал пить коктейль, гоп-стоп-дуба,

Из самогонки!

Я поймал в зеркале заднего вида улыбающееся лицо водителя. Пусть на улице моросит мелкий дождик, пусть дорога не очень хорошая, но зато внутри автобуса лето и задор.

На дороге ты стоишь, гоп-стоп-дуба,

Юбка с разрезом.

И крутишь быка над головой,

За хвост облезлый.

Ах красотуля ты моя, гоп-стоп-дуба,

Тебя люблю я!

Вытри сопли поскорей! Гоп-стоп-дуба,

Дай поцелую!

Мы новым лозунгом своим, гоп-стоп-дуба,

Заменим старый.

И мы колхозу отдадим, гоп-стоп-дуба,

Сто грамм с гектара!

Под конец песни веселый припев шептали даже губы водителя. Вот как песня работать и жить помогает! Дальше мы ехали под разные песни. В общем, дорога длиной в два с половиной часа пролетела незаметно. Мы въехали в деревню Петровское, где нашу команду уже ждали.

А ждали нас два барака с дощатыми кроватями в два яруса и все удобства на улице. Деревенский быт во всей своей красе и произволе. Бездорожье и месиво под ногами. Когда мы высыпали на остановке, то первое, что у меня вырвалось, была фраза:

— Да, это далеко не Рио-де-Жанейро, гоп-стоп-дуба.

Глава 8

Деревня в СССР — уникальное и красивое место, которое по-настоящему вписывалось в историю советской эпохи. Где дышалось свободно и легко, пусть и вмешивались в запахи хвои удушливые мотивы солярки. Красивые зеленые луга, удивительно разнообразные леса, насыщенные цветом поля и сеновалы — все это создавало атмосферу, которая поглощала жителей и гостей деревни. Поглощало настолько, что про деревню пели песни и сочиняли стихи.

И когда поглощала, то уже не замечались неудобства в виде грязных луж, раздолбанных тракторами и КАМАЗами дорог, покосившихся заборов. А наглые куры воспринимались предметами интерьера, а вовсе не вороватыми пройдохами, так и норовившими что-нибудь слямзить.

Малый населенный пункт всегда был местом исключительно крепкой и здоровой общественной жизни. Здесь происходили дискотеки и танцы, где каждый найдет что-то для себя. Кто-то любовь, а кто-то выбитые зубы. Было развлечение, которые занимало всех, а именно работа, работа и ещё раз работа.

Деревня была местом, где в домах царили уют и тепло. На дворах деревенских домов раскинулось немало красивых клумб с горящими хризантемами, астрами, георгинами. Не сомневаюсь, что приятно возвращаться домой после трудовой смены и смотреть, как перед окнами красуются горящие огоньки цветов.

Деревня — это место, где проявляется в полной мере дух народности, советской державы и величия родины. Здесь находишься посреди безграничного простора, где создание и творчество всегда оказывались на первых местах. А пьянство, разгул и безнадега на вторых…

Где ещё можно почувствовать все национальные ценности и поверья, жить с природой на равных и ощущать всю силу простодушия. Где можно увидеть рубероидные обрывки на крышах сараев, где рядом плющ украшал веками лежащие напиленные чурбачки.

И вот с краю такой красоты и свободы поселилась группа студентов. Мальчики в одном бараке, девочки в другом. Не могу сказать, что тут были все удобства для нормального существования, но…

Порой мне казалось, что поездки на картошку были созданы для того, чтобы мотивировать студентов. Вроде как предупреждение — если не хотите всю жизнь ковыряться в земле на вымораживающем кости ветру, то учитесь и работайте в теплых помещениях.

Нам выдали по матрасу, старому одеялу, линялой подушке. В общем, минимальные затраты для максимального эффекта. По бараку гуляли сквозняки, поэтому риск заболеть появился почти что сразу. Я опытным взглядом определил места проникновения ветра и вечером предложил дружно их замазать. Позаботиться о своем здоровье.

Надо ли говорить — с каким энтузиазмом встретили моё предложение?

— Тебе больше всего надо? Вот бери и делай, — почти сразу же ответил Дамиров. — А я сюда приехал на обязаловку, меня и так работой загрузят через край.

— Да, не для того маманя ягодку рожала, чтобы всякие бараки замазывать, — в тон ему отозвался Сергей Розальев, сухопарый пацан со старательно выращиваемой бородкой.

— Так мы же ни для кого-то, а для себя, — ответил я жестко. — Или вы хотите воспаление легких тут отхватить?

— Ничего я делать не буду. Я приехал на картошку — значит, буду собирать картошку. А благоустройством и прочей херней пусть другие занимаются, — пробурчал Дамиров с такими издевательскими интонациями, что захотелось его ещё раз приложить.

Дамиров бухнулся на своё место и закрыл лицо газетой, выразив тем самым своё отношение к моему предложению. Другие студенты прятали глаза, когда я обводил помещение взглядом.

Я шлепнул рукой по щеке. Черное пятно раздавленного комара осталось на ладони. Гул от этих созданий напоминал отдаленные отголоски аэродрома.

— Да нас же тут заживо сожрут! Пацаны, неужели вам настолько лень поднять жопу, что готовы погибнуть от нехватки крови в расцвете лет?

— А я с головой одеялкой накроюсь, они ко мне и не пролезут, — донеслось из-под газетки Дамирова.

— И много ли выпьют эти мелкие засранцы? — хмыкнул ему в тон Розальев.

Мда, трудиться на благо колхоза никому не хотелось. Но вот как донести до поколения, которое через двадцать лет будет с упоением разрушать СССР, что они стараются вовсе не для кого-то, а для себя?

Я посмотрел на Андрея. Тот хмуро посмотрел в ответ и поднялся:

— Что надо делать, Миха?

— Тут лес неподалеку. Там нужно мха надрать. Я глину поищу, опилок по дворам поспрашиваю. В общем, до вечера управимся.

— Я с тобой, — с места поднялся ещё один парень из нашей группы, белобрысый и скуластый. — Пошли, вместе поищем.

— И меня возьмите! А то суки сожрали всего, — встал черноглазый и остроносый Витька Парамонов. — Да и подмерз чего-то, а так хоть подвигаюсь…

— Давайте-давайте, а мы посмотрим на ваши старания, — выдал Розальев со смешком.

— Иди в жопу, — посоветовал я ему. — Если помогать не хочешь, тогда закрой рот и не мешай.

— Чего ты сказал? — подскочил он с насупленными бровями.

— А что слышал, — ответил ему за меня Андрей. — Или тебе уши прочистить?

Сергей смерил его взглядом, но выступать больше не осмелился. Из-под дамировской газетки не было никакого шевеления. А без поддержки подобные экземпляры выступать не могут. Они потявкают-потявкают, но укусить без понукания со стороны побоятся.

Выйдя из барака, мы нашли два ведра. Одно без ручки, а второе с пробитым дном. Кто-то оставил их неподалеку от дороги. Явно не нашел применения, а выбросить было жалко… Ну что же, нам это тоже пригодится.

Витька и Андрюха отправились за мхом, а мы с белобрысым Колькой пошли по деревне, здороваясь с каждым встречным-поперечным и спрашивая по поводу опилок. Деревенские жители были разные. Кто-то отвечал на приветствие, кто-то с хмурым взглядом проходил мимо. Лишь пятый встречный, мужичок с красным носом, ответил, что опилки у него есть, но просто так он их не отдаст.

— Ребята, опилки нынчо самый что ни на есть ходовой материал. Их это… много где использують… Они на вес золота порою ценятся, — ответил нам мужичок на просьбу набрать ведро. — Так что за «чекушку» я наберу вам полведерка. За поллитру целое насыплю.

Ага, вот и развод подоспел. Почему-то деревенские уверены, что у городских денег куры не клюют. А уж у студентов и вовсе карманы набиты червонцами.

— Имя, фамилия, должность в колхозе? — отчеканил я тем самым голосом, с каким разговаривал с оборзевшими новобранцами в своё время. — Как секретарь комитета комсомола я доведу до своего руководства вашу просьбу и обозначу её, как антисоветскую спекуляцию! А это статья сродни продаже долларов!

Прибавив к этому небольшую гипнотическую манипуляцию, я заставил вымогателя поверить в мои слова.

Надо было видеть, как с лица мужичка отхлынула кровь. Он явно не ожидал подобного напора, потому что глупо заморгал, а потом что-то залепетал про малых детишек и жену-инвалида…

— Мне всё это неважно! — продолжил я. — Если на благо и восстановление нашей Родины человек пожалел ведро опилок, то стоит ли жалеть его? Как вы думаете, товарищ с низкой моральной ответственностью?

— Да мне чего? Мне ведра что ль жалко? Да пошли-пошли, я аж три ведра насыплю! Было бы из-за чего шум-гам поднимать, — с виноватой улыбкой залебезил мужчина.

Я сурово сдвинул брови и кивнул, мол, ведите. Он чуть ли не побежал впереди, оглядываясь, как собачонка на прогулке. Мы с Колькой двинулись за ним. Николай поглядывал на меня, а я в ответ подмигнул — так надо. Колька едва заметно кивнул.

Вскоре мы пришли к старенькому дому. Жена мужчины вышла нам навстречу, худенькая, рано постаревшая, с тоской в глазах. Она с подозрением посмотрела на нас — каких ещё собутыльников привел её муженек.

— Здравствуйте, гражданка, — приветствовал я с широкой улыбкой и протянутой рукой. — Ваш муж предложил нам помощь и обещал дать ведро опилок.

— Пить не будете? — с недоверием спросила она.

— Да что ты говоришь? — напустился на неё муж. — Товарищи из города приехали. Сам секретарь парткому перед тобой, а ты вон чего… пить!

— Да я чего? Я ничего, — стушевалась она. — Раз надо, так надо. Забирайте, конечно… У нас всё одно они без дела валяются…

За домом нашелся холмик под листом рваного рубероида, где лежали опилки. Мы с Николаем нагребли ведро, а потом я спросил у хозяина:

— А глина тут у вас где водится?

— Да везде, — развел он руками с улыбкой, но, глядя на моё серьезное лицо, тут же поправился: — За северной околицей есть овраг. Оттуда можно набрать.

Мы поблагодарили за опилки, после чего отправились назад. Андрей с Виктором к тому времени уже натаскали мха из леса. Глина нашлась там, где и указывал мужчина.

Услышав про то, что мы хотим делать, к нам присоединились и девчонки. Ну, а глядя на то, как слабый пол таскает мох, не выдержали и сомневающиеся ребята. В дело благоустройства временного жилья вписались почти все. Двое из нашего барака не стали помогать. Я думаю, что не стоит указывать — кто именно отлынивал от работы.

Дружно взявшись за дело, мы к вечеру забили щели ядерной смесью из глины, мха и опилок. Да, пришлось ещё пару раз потревожить мужчину с красным носом, но мне показалось, что он был рад отдать все опилки, лишь бы угодить «секретарю парткома».

Когда уже заканчивали, то к баракам подъехал замызганный «УАЗик». Из него вышел мужчина с седыми волосами. Минуты две наблюдал за нашей работой, а потом покачал головой и обратился к Тамаре, так как она стояла ближе всего:

— Это кто дал указание? Вроде как ваше руководство должно только завтра подъехать.

— А это мы сами, — ответила Тамара. — Условия не понравились, вот и решили исправить.

— Толково, — кивнул он. — Неужто сами решили?

— Ну, с подачи Михаила, это он предложил.

— Что за Михаил? — спросил мужчин.

— А вон он, — показала Тамара и крикнула мне: — Миш, подойди, тут с тобой познакомиться хотят.

Я неторопливо подошел:

— Добрый вечер, Михаил!

— Здравствуйте, Сергей Степанович, — мужчина пожал протянутую руку. — Местный председатель. Смотрю, ремонтируете сарайки…

— Ремонтируем, — кивнул я в ответ. — Приводим здание в более-менее нормальный вид.

— Да, не успели подлатать, наш промах, — кивнул председатель. — Сами понимаете — постоянно в поле, постоянно в работе.

— Не понимаю, — покачал я головой. — Вы же людей принимаете. Людей, а не животных. Или вы своих гостей тоже в стойло загоняете?

Надо было видеть, как вздыбились усы у Сергея Степановича. Он моментально покраснел, а потом с еле сдерживаемым недовольством проговорил:

— Я же сказал, что у нас все на работе. Вы сами завтра убедитесь, что работы невпроворот. Да и не гостевать вас государство направило, а помогать с уборкой урожая!

— Не повышайте голос, уважаемый Сергей Степанович, — ответил я спокойно. — С работой мы поможем, но и вы в ответ помогите нам с питанием и размещением. Все ваши действия будут отражены в отчете, поданном нашему ректорату. Так что в ваших же интересах в следующем году снова обрести помощников в лице добровольческих студенческих отрядов.

— Посмотрим, — хмыкнул в ответ председатель. — А то говорить-то вы все мастера, а вот как до дела доходит…

— Убили! — раздался издалека истошный женский крик. — Убили-и-и!!!

Глава 9

Какой ещё крик может привлечь большее внимание? Может, только "Пожар!!! Пожар!!!"

От такого крика внимание приковывается к кричащему само собой. И возникают разные чувства, от желания убежать и спрятаться до желания тут же кинуться на помощь и спасти.

К нам бежала растрепанная женщина — жена того самого мужчины, у которого днем брали опилки.

Я посмотрел на председателя колхоза — как он среагирует? Тот остался невозмутим, как скала на морском берегу. Похоже, что подобные крики были не редкостью и не таким уж большим происшествием в деревне.

— Что опять случилось, Николавна? — со вздохом произнес председатель, когда женщина поравнялась с нами.

— Сеньку убили! Вот как есть убили! — покричала женщина. — Да чего же вы стоите? Фельдшера надо!

— Прямо насмерть убили? Или ещё дрыгается? — поинтересовался председатель.

— Всё лицо разбито, еле дышит. Ой, что делается-то, что делается-а-а, — провыла Николаевна. — Да куда же участковый-то смотри-и-ит?

Председатель взглянул на меня чуть виновато, как смотрят хозяева на гостей, когда ребёнок расшалился и начал капризничать. Взгляд из серии "ну вы же понимаете…"

Я понимал, поэтому кивнул в ответ.

— Чего там, Николавна? — спросил Сергей Степанович.

— Дык это, выпивал мой с Женькой Маркотом, а потом поругались на чем свет стоит. Драка, за ножи схватились, а Маркот же вон какой здоровый… Ну и насовал моему… Всё лицо разбил, аж на стены юшка брызнула. Я пришла, так Женька вон из избы. А мой лежит и еле дышит. Ох, убили! Убили-и-и!

— Ну что, поехали. Пока до фельдшера доберемся — подохнуть может, — Сергей Степанович рявкнул на воющую женщину. — Да не ори ты! Если дышит, то и выкарабкаться может! Садись в машину!

— А мне можно с вами? — спросил я.

Вот даже сам от себя такого не ожидал. С чего бы это ляпнул? Какой мне интерес пялиться на разбитое хлебало Сеньки? Только из-за нескольких ведер с опилками?

— Садись, коль не шутишь. Знаешь чего по медицинской части? — спросил председатель.

— Приходилось штудировать книжки, да и тетка брала с собой на операции, — кивнул я на всякий случай. — Сначала готовился в мед поступать, а потом уговорили на юридический. Раны зашивал, кровь останавливал, так что могу и пригодиться.

— Поехали! — кивнул Сергей Степанович.

Я махнул рукой Андрею:

— Я скоро. Доделывайте тут без меня.

— Давай! — махнул тот в ответ.

Деревня небольшая, до нужной избы долетели быстро. По пути я успел спросить женщину:

— Семен часто пьет?

Она взглянула подозрительно — не из милиции ли я часом, а потом решила, что можно сказать и правду:

— Да бывает, — опустила глаза женщина.

— Чего «бывает»? Николавна, так уж и говори, что пьет без продыху, — буркнул председатель.

Женщина только тяжело вздохнула.

— Частенько закладывает. А как закладывает, так и руки распускает, — жестко продолжил председатель. — А она всё жалеет, выгораживает…

Женщина вздохнула ещё раз и отвернулась к окну. Специально отвернулась, чтобы мы не видели её слез.

— А торпеду вшивать не пробовали? Или лечить?

— Да кто у нас этим будет заниматься? Николаевна, что ли? Так она с утра до ночи на поле. И Сенька тоже. Вот только если она приползает и падает от усталости, то он уже на пару часов раньше готовенный приползает. Мужик-то рукастый, и по плотницкому делу шарит, вот если бы не пил ещё…

— Я слово заветное знаю, — сказал я. — Если вы дадите добро, то я ему шепну и он пить перестанет.

Насколько мне известно, в СССР ближе к концу семидесятых стали использовать гипноз для лечения алкоголизма. До этого вшивали «торпеду» или лечили в санаториях, прокапывая по неделям. А вот что до «заветного словца», так этим только бабки-знахарки занимались, да и то редко помогало.

— Слово заветное? Хм… Слышь, Николавна, если парнишка твоему суженому-ряженому слово заветное скажет, а тот пить перестанет, то что тогда сделаешь? — повернулся заинтересованный председатель.

— Да я тогда в церкви всем святым свечек наставлю, — покачала головой женщина. — Я и так уже не знаю, каким богам молиться, чтобы убрал из нашей жизни эту отраву проклятущую.

— А вот это ты перестань. Ты же партийная! Как же ты после этого в церкви свечки будешь ставить? Тут либо крестик сымай, либо партбилет на стол!

Женщина из-под бровей взглянула на председателя, потом перевела взгляд на меня:

— Я отблагодарю… Я… я нашим девчонкам в столовке скажу, чтобы вам сытнее накладывали… Я… я…

— Этого будет достаточно, — кивнул я. — Денег не надо, а вот личный состав должен быть накормлен.

Сергей Степанович с усмешкой взглянул на меня:

— Смотрю, ты за своих горазд жопу рвать.

— Мы же студенты, — пожал я плечами. — Народ небогатый, потом наголодаемся, так что хоть тут слегка отъедимся.

— Ну, на многое не рассчитывайте. Как поработаете, так и ложками помахаете.

— Разберемся, — хмыкнул я в ответ.

Шофер переглянулся с председателем. Тот поджал губы, мол, во какой сурьезный человек с нами едет.

Вот и нужная изба показалась. «Убитый» уже лежал на диване и тихонько постанывал. Я проверил пульс, осмотрел на предмет колотых ран. Ничего не было. Да, нос сломан, но это дело поправимое. Ещё не было правого верхнего клыка, над бровью рассечение. В общем, кровью измазался, но по факту ничего серьезного.

В комнате небогато. Мебель старенькая, лакированная поверхность на шкафу местами облупилась, стыдливо показывая желтоватую древесину. В серванте не хватало одного зеркала. Да и посуда там стояла скудно, скорее для вида, чем просто для сохранности. На полах вязаные дорожки-половицы. Телевизор под салфеткой, на экране слой пыли.

Всё это я успел заметить, пока наблюдал «пострадавшего».

— Зря только панику поднимали, — сказал я, когда перестал ощупывать лежащего. — Ничего существенного. Через неделю будет как новенький.

Увидев меня, Семен взглянул на жену:

— А этот чего здесь? Опять за опилками? Степаныч, а ты как здесь?

— Как я? А я посмотреть на тебя явился. Запомнить, так сказать, чтобы потом по ночам снился, — покачал головой председатель.

— Не дождешься. Я не баба, чтобы тебе по ночам являться, — буркнул лежащий, а потом посмотрел на жену. — Машка! Там чего осталось? Налей мне там… Для обезболивающего. Вишь, я это… как его… лицо пострадавшее за моральные принципы.

— За аморальные принципы, — покачал головой председатель. — Когда же ты только напьешься, Сенька?

— На свои пью, чай не на казенные, — огрызнулся Семен. — Степаныч, поздно уже меня воспитывать. Раньше надо было.

— Мне нужно ведро и рюмка водки, — сказал я, поднимаясь.

— Ты чего, с ним что ли? — сощурился председатель.

— И чтобы все вышли отсюда. Минут пять нам дайте. И ни в коем случае не входите. Чтобы вы не услышали — не входите, — проговорил я серьезно.

Похоже, что моим словам поверили. Семен полупьяно следил за мной, красные глаза неотрывно следовали за моими руками.

Марья принесла то, что я просил. Я кивнул, а потом жестом попросил их на выход.

— Ну это, за сотку спасибо, братан! — сказал Семён и попытался встать, у него не получилось и он откинулся обратно. — Чой-то штормит седня… Не подашь?

— Подам, — с улыбкой ответил я. — Конечно подам, держи.

Я взял пустое ведро в одну руку, налитую стопку в другую. Подойдя к дивану, протянул рюмку. Как только Семен вытянул дрожащую руку, чтобы взять, так я сходу надел ему на голову ведро и что есть силы шарахнул по донышку.

Раздался громкий звук, затем такой же громкий мат Семена, не ожидавшего от меня подобной подлости.

Я тут же скинул ведро и зажал сломанный нос пальцами. Семен завыл, а я начал говорить «заветные слова». Сам смысл слов не так уж был и важен, скорее важно было оглушение звуком, а потом резкая боль. Нос я вправил, проговаривая спокойным голосом формулу, которой научил в алтайском селении старик по фамилии Корнев. К нему тоже привозили кодироваться самых безнадежных, таким образом он и убеждал людей не бухать по черному. И как он мне похвастался — после его лечения срывов не было.

Формула проста. Она основана на человеческом страхе перед смертью. Перед пустой и бестолковой смертью, которая наступит не из-за старости или болезни, а из-за человеческой ошибки. И этой ошибкой станет глоток спиртосодержащего напитка.

Это только кажется, что человек цивилизованный давно ни во что не верит. Нет, на самом деле человек цивилизованный ушел недалеко от того аборигена, которому шаман сказал, что он умрет через два дня, и совершенно здоровый абориген умирает. Даже в моё время верят в экстрасенсов и предсказателей, что уж говорить о семидесятых годах СССР?

И в то же время, я описал то, что без спиртного Семен обретет то, что он ищет — человеческое счастье и покой. Что дом — полная чаша будет для него отрадой. Что дети встанут на ноги и не станут в школе прятать глаза, когда их спросят про отца. Что к этому он должен стремиться, а вовсе не прожигать жизнь впустую, гробя себя и жизни окружающих.

Боль, оглушение, шок, слова, записанные на подкорку и апогеем представления стала стопка водки, выплеснутая в лицо Семена.

Эх, как же водка защипала, попав в необработанные раны…

Он завыл, задергался, а потом… Потом его начало тошнить.

Ведро пригодилось. Я держал Семёна, не давая захлебнуться, не давая удариться или вырваться.

Терапия закончилась, когда последние судороги прекратили содрогать щуплое тело в попытках вывернуться наизнанку. После этого я легким нажатием на точку за ухом погрузил Семёна в сон. Дыхание человека выровнялось, он уснул.

Похоже, что за долгое время он впервые уснул спокойно, без привычных «фронтовых ста грамм».

Из ведра несло омерзительно, но я взял его и вынес из комнаты, выставил за порог. На кухне сидела заплаканная жена и председатель с шофером. Они вопросительно уставились на меня.

— Теперь пусть спит. В общем, нос я вправил. Мозг тоже. Пить давайте только воду. Если будет тошнить первые разы, то пусть — организм избавляется от шлаков. Мария Николаевна, всё будет хорошо. Вы только пару дней продержитесь, а дальше будет легче.

Она посмотрела на председателя. Тот буркнул:

— Ну раз такое дело, то бери два выходных. Закрою я их, чего уж там. Главное, чтобы помогло.

— Поможет, — уверенно сказал я. — Промашки быть не может. «Слово заветное»… оно сильное…

— Я… Я скажу девчонкам… Я… — Мария не смогла сдержать слез и закрыла глаза руками, всхлипывая и сотрясаясь плечами.

— Да ладно, чего ты? Всё же нормально будет, — погладил её по плечу председатель, а потом посмотрел на меня. — Поехали, подкину до жилья, дохтур…

Я кивнул в ответ. Мы оставили Марию ухаживать за мужем, а сами поехали к ребятам. Возле бараков стоял доцент нашей кафедры Анатолий Александрович Собчак. Рядом с ним находились Дамиров и Розальев. Они что-то говорили доценту, показывая на бараки.

Когда мы с председателем вылезли из машины, то Анатолий Александрович первым делом поздоровался с Сергеем Степановичем. На меня он посмотрел с легкой неприязнью и проговорил:

— Студент Орлов, пока ваши товарищи занимаются улучшением жилищных условий, вы раскатываете на машине? Весьма неосмотрительно с вашей стороны. Нет, наведение связей в подшефном хозяйстве — это хорошо, но в первую очередь нужно заботиться о коллективе. Всё-таки хорошо, что есть такие сознательные студенты, как Дамиров и Розальев, которые переживают за своих однокурсников. Вот, товарищ председатель, эти двое ребят самостоятельно организовались и сподвигли остальных помочь вам. Надеюсь, что вы их сделаете бригадирами на весь уборочный срок.

Глава 10

Подобная несправедливость могла бы меня ошарашить, но я уже был хорошо знаком с подковерными игрищами и интригами, в которых порой ловили крупную рыбку. Для того, чтобы занять местечко получше и потеплее, многие были готовы сделать и не такую пакость.

Однако, со мной такое не пройдет!

Как мне кажется, Розальев и Дамиров ждали, что я буду оправдываться, а они стали бы накидывать всякое-разное сверху, но я в ответ широко улыбнулся и бодро отрапортовал:

— Анатолий Александрович, за время вашего отсутствия мною были задействованы все силы студенческого движения. Знакомство с местными жителями состоялось и было воспринято положительно. Мосты наведены, личный состав настроен по боевому. Мы готовы к выходу на картошку!

— Ну, завел дуракаваляние, — не удержался от высказывания Дамиров. — Я же вам говорил, Анатолий Александрович…

Доцент нахмурился, глядя на меня. В ответ пришлось вытянуться во фрунт и поедать его глазами, выражая тем самым самое что ни на есть обожание! Я видел, что Сергей Степанович усмехнулся в усы, а потом председатель протянул руку Собчаку:

— Вы у них старший? Тогда я бы взял бригадиром вот этого, черноволосого. Этих двух я даже и близко не видел на ремонте бараков, а вот Мишка суетнулся и не только помещения облагородил, но ещё и насчет питания озаботился. Так что, если после учебы надумает куда идти дальше, то я бы такого в начальники поставил. Мишка не языком мелет, а делами умеет!

Собчак обернулся на Дамирова и Розальева. Они оба на честном глазу заявили:

— Это была наша идея. Мы всей душой за помощь подшефному хозяйству! Что нам — сложно забить щели, что ли?

Доцент в ответ только покачал головой, а потом обернулся к председателю:

— Сергей Степанович, у меня к вам будет несколько вопросов…

— Ну, если есть вопросы, то найдутся и ответы, — снова усмехнулся председатель, потом повернулся ко мне и протянул руку: — До завтрева, Михаил! Если на поле покажешь себя орлом, то вот честное слово — буду писать в деканат просьбу о награждении!

— Да мне ордена не надо, я согласен на медаль! — пожал я твердую руку.

После такого цитирования "Василия Теркина" моё плечо получило дружеское похлопывание. Затем доцент с председателем отошли от нас, оставив меня с Дамировым и Розальевым наедине. Я посмотрел на Дамирова:

— Ну что, Рафик, не получилось на чужом горбу в рай въехать?

— Тебя не спросили, — буркнул тот в ответ и развернулся.

— А мог бы и спросить. Всё-таки нам под одной крышей ещё месяц куковать. Смотри, проснешься как-нибудь, а Розальева рядом не окажется. Вот и придется перед коллективом одному отдуваться.

Дамиров только возмущенно фыркнул в ответ. Он со своим компаньоном двинулись в сторону барака. Я посмотрел, как слегка преобразился вид домов, где нам предстояло жить. Вроде бы всё неплохо. Хорошо ещё, что погода была на нашей стороне — пара сухих дней позволят импровизированной шпаклевке взяться как надо.

Вечером нас ждал ужин в местной столовой. Макароны с запахом тушенки провалились в бездонные студенческие желудки, оставив на зубах легкий налет липучести. Чай комнатной температуры завершил пиршество. После подобного насыщения организма, мы отправились на ночлег. Утром предстояло начать трудовую деятельность, так что следовало отдохнуть. Доцент дал наставление не куралесить и прошелся по рядам кроватей, поводя носом. Явно искал в воздухе ароматы спирта.

Ну да, чем ещё ребятам заниматься "на картошке", как не бухать напропалую? Тем более, что оторвались от родительского внимания… Да, у нас некоторые взяли с собой, но я предложил попробовать домашние настойки после пары дней, а то кто знает — как получится поработать? Чтобы с похмелья не лежать в меже, держась за голову.

На самом же деле уговорил не просто так. Как только наступят холода, то вместе с ними примчатся и различные заболевания. Мало кто взял таблетки или прочие медикаменты. У молодости многое поставлено на авось — авось не заболеем, авось пронесет, авось… Вот тут-то и пригодятся спиртовые растирания. А уж внутрь мы ещё закинуть успеем. Да и пятьдесят грамм с ложкой красного перца тоже неплохо в жар швыряют…

Мне удалось убедить однокурсников, что распивать сегодня не стоит, поэтому все занялись вечерним досугом. В клуб по случаю буднего дня идти было бесполезно — танцы там намечались на выходных. Каждый занялся тем, что нашел.

Света от лампочки было достаточно, чтобы сыграть в шахматы или шашки, а вот для чтения уже не хватало — буквы расплывались. Я взял гитару и начал негромко наигрывать. Ещё пять человек уселись возле меня, тихонько подпевая. Несколько ребят столпились возле окна. Дамиров настраивал старенький приемник с торчащими во все стороны дополнительными антеннами и деталями.

— Чего там? — спросил я у Андрея, кивая на собравшихся.

— Пытаются поймать "Радио Свободу", — хмыкнул тот в ответ.

— Во как, ловят рупор американской пропаганды? — сказал я так громко, чтобы меня услышали.

— Тут музыка хорошая, не то, что неумелое треньканье на гитарке, — процедил Дамиров в ответ. — Тяжелый рок рулит!

— Тяжелый рок? Это тот самый, в котором вокалист вынес свои интимные игрушки на сцену, а фанаты приняли их за новую моду? Шипастые ошейники, кожаные браслеты, серьги в ушах? — хмыкнул я в ответ.

— Вообще-то это новое веяние в музыке, а не устаревшая классика, — поддержал своего друга Розальев.

— А я и не спорю, — покачал я головой. — Новое всегда принимается радостно и со вкусом. Однако, со временем даже самые завзятые рокеры переходят на более спокойную музыку. Это доказано наукой.

— Какой наукой? О чем ты?

К нашему разговору начали прислушиваться. Между ребятами уже прошел слух о том, как Дамиров с Розальевым решили присвоить славу строителей и руководителей себе, поэтому они ждали продолжения конфликта.

— Самой простой наукой. Если рок слушать бесконечно долго, то можно запросто оглохнуть. За увлечение громкой музыкой многие тысячи подростков расплачиваются приобретенной тугоухостью. В середине нашего века во многих странах были установлены санитарные и охранные нормы, ограничивающие громкость музыки, предел допустимой громкости составил девяносто децибел. Фанаты рок-музыки за год посещают концерты в среднем восемнадцать раз и находятся по четыреста часов перед мощными звуковыми динамиками. Для такого потока звуков волосяные клетки во внутреннем ухе не приспособлены и, при отсутствии пауз для отдыха, они отмирают. Воздействие на человеческий организм сверх громких звуков разрушительно — подобную музыку специалисты называют «музыкой-убийцей»… Вот и весь сказ. Да, не спорю — рок притягателен, но я подслащу пилюлю, если скажу, что вместе с этой музыкой через "Радио Свобода" заходит западная пропаганда.

— Ого, сколько нравоучений, — процедил Дамиров. — И в чем же состоит пропаганда? В том, что ведущие замечены в… как это… в продвижении демократических ценностей и институтов путём обращения к аудитории тех стран, в которых свобода прессы ограничена властями или пока не стала нормой общественной жизни?

— Откуда цитата? — поднял я бровь.

— Из радио, вестимо, — усмехнулся Андрей. — Они там буровят, а наши клюют.

Дамиров переглянулся с Розальевым теми самыми взглядами, которыми переглядываются воспитательницы в детском саду, когда их подопечные несут какой-то детский лепет. Нечто из серии снисходительно-жалостливое…

— Да что бы вы знали, там выступают такие люди, которых запрещают в СССР! Там им можно говорить то, что захочется! — проговорил Розальев.

— Что хочется? — улыбнулся я в ответ. — И это на радиостанции, чья деятельность на восемьдесят пять процентов оплачивается ЦРУ? Вам самим-то не смешно?

— И откуда же такая информация? — теперь уже Дамиров решил поймать меня на цитировании.

— Так они и не скрывают, что потратили на свою деятельность тридцать восемь с половиной миллионов долларов только в этом году. Прикидываешь, сколько на эти деньги можно было бы сделать хорошего? А так, только идет развращение умов советских граждан и заливание в уши пропаганды.

— Но… — начал было Розальев.

— Никаких "но". Поймите — социальный строй является костью в горле для капитализма, а они…

— Да-да-да, злые американцы… хотят уничтожить Советский Союз… — кривляясь проговорил Розальев. — Чего только не наговорят, чтобы скрыть свои недостатки. А на самом деле — кому мы на хрен нужны? Мы огромная страна, у нас целая куча республик, у нас армия, у нас флот! Да кто на нас нападет? Кому мы нужны? Ведь у нас бюрократизм, дефицит и хреновая мебель… Вон, даже за сапогами приходится охотиться, а вот на Западе…

— Думающий так всегда ошибается, — хмыкнул я в ответ. — Если бы ты читал "Искусство войны", то знал бы о чём там говорил китайский полководец и философ. А говорил он следующее: "Разлагайте все хорошее, что имеется в стране вашего противника. Вовлекайте видных представителей вашего противника в преступные предприятия. Подрывайте их престиж и выставляйте в нужный момент на позор общественности. Используйте сотрудничество также самых подлых и гнусных людей. Разжигайте ссоры и столкновения среди граждан вражеской стороны. Подстрекайте молодежь против стариков. Мешайте всеми средствами деятельности правительства… Будьте щедры на предложения и подарки для покупки информации и сообщников. Вообще не экономьте ни на деньгах, ни на обещаниях, так как они приносят богатые дивиденды". Так не похоже ли это на деятельность вашей "Радио Свободы"?

— Во как, авторитетами начал швыряться? — презрительно хмыкнул Дамиров. — Своих-то мыслей не осталось?

— Осталось, — пожал я плечами. — Мне нравится жить в нашей стране. Нравится видеть людей, которые умеют думать и размышлять. Нравится то, что мы смогли восстановиться после войны и разрухи. А то, что буровят по "Свободе"… Нет более рабского радио, чем это. Да и свободной прессы как таковой не существует, ребята. Есть только те, кому нечего терять. Но таких быстро затыкают, если они неуместны. Или их подхватывают враги страны, против которой они вещают. Как наши, так и западники. Это обычная практика выживания стран. Однако, если вы слушаете другую страну, то начинаете работать против своей. Вы начинаете сомневаться, а именно на сомнения направлена вся деятельность подобных организаций.

— Ещё что скажешь? — спросила Дамиров.

Да, таких людей так просто не пробить. В принципе, я и дискуссию-то начал не ради них, а ради тех, кто был рядом. После моих слов от этой парочки ушли почти все "слушатели", кроме одного. Значит, мои слова возымели своё воздействие.

— Что скажу? Что поспать бы не мешало, — улыбнулся я в ответ. — Всё-таки утро вечера мудренее. А утром будет и взгляд свеж, и мысли чище!

Дамиров что-то пробурчал в ответ и снова склонился над приемником. В этот вечер им так и не удалось поймать нужную волну.

Глава 11

Кто по молодости был "на картошке", тот знает всю прелесть гудящей спины, неразгибающихся пальцев и гектаров земли под ногтями. А вместе с тем было заигрывание со слабым полом, которое порой даже уделывало сильный пол по сбору картошки. Да, мы соревновались между собой, чтобы был спортивный интерес, чтобы не просто так проходило нудное собирательство "земляных яблок".

Дамирова и Розальева так и не сделали бригадирами, они старались крутиться возле доцента, но председатель решил по-своему и бригадиром над тридцатью людьми сделали меня. Анатолий Александрович не стал спорить с Сергеем Степановичем, просто кивнул в ответ и махнул рукой, мол, делайте, как знаете.

План работы по уборке был намечен быстро — нужно было идти по полю после прошедшего трактора и собирать вывороченные на свет клубни. Ничего сложного, один сплошной физический труд. Присел, подобрал, закинул в ведро, переставил ведро, подобрал, закинул и так на протяжении всего дня. По началу было трудно, но постепенно втянулись, научились подмечать, где можно сделать легче и не рвать жилу.

Мне кажется, что студентов специально посылали в помощь колхозу, чтобы с ранней поры всосали одну мысль: хочешь работать в непыльном и теплом помещении — хорошо учись, иначе отправишься в поле собирать картошку. Чтобы под ветром, дождиком и уходящими лучами теплого солнышка прочувствовать романтизм колхозного труда.

Я же начал бегать по утрам. Просыпался раньше всех и мчался по свежему утреннему холодку навстречу солнцу или же мороси, что было чаще. Надо мной посмеивались поначалу, но потом начали относиться с уважением — не бросил после первого дождливого утра.

А к началу второй недели ко мне в пробежках присоединилась Тамара. Я тогда вышел из барака, начал разминаться, чтобы разогнать кровь по жилам, а тут и она нарисовалась в синем спортивном костюмчике.

— Миш, напарницу возьмёшь? — спросила она весело.

— Возьму, конечно, если обратно не придется на закорках тащить, — кивнул я в ответ.

— Это кто ещё кого потащит… У меня вообще-то разряд по волейболу, так что я могу даже фору дать!

— Да? Ну посмотрим! Разогреться не забудь, а то это не спортзал и не беговая дорожка — тут порой кроты свои ловушки ставят. А порой и трактора овраги наворачивают.

— Не надо пугать — я по лесу бегала, так что знаю, как правильно ноги ставить, — усмехнулась в ответ Тамара.

Она начала махать руками, пародируя мельницу, приседать и разминать ноги. Чувствовалось, что делала она это со знанием дела. Вскоре Тамара кивнула, мол, готова.

— Ну что, тогда погнали, — подмигнул я и легкой трусцой побежал по тропинке.

Тамара побежала следом. Я слышал её топот, а иногда, когда она обгоняла меня, то получалось ещё и лицезреть ладную фигурку. Мало того — я вдыхал запах сирени. Если не ошибаюсь, то духи назывались "Белая сирень". Откуда я знаю? У мамы одно время были такие.

Это был аромат свежесорванного сиреневого букета, еще не поставленного в вазу. Доносило не только цветами, но также зелеными листьями и терпковатой молодой древесиной сломанных веток. Еще в этом запахе чувствовалось присутствие влажного воздуха и мокрой земли — эта влага то ли от росы, то ли от короткого утреннего дождя.

Осеннее солнце только-только собиралось выглянуть из скопления туч, а возле домов уже вовсю слышалось шевеление. Выгоняли к пастуху ленивых коров, гоготали гуси, кричали петухи. Жизнь в деревне уже кипела, пока "городские" дрыхли.

Я обычно пробегал по центральной улице деревни из конца в конец, углублялся в поле до каймы леса, а потом бежал обратно. Километров семь выходило точно. Вот только выдержит ли их Тамара? Я сам не с первого раза одолел это расстояние — пусть я и занимался спортом, пока готовился к поступлению, но одно дело заниматься в Ленинграде, топча асфальт, а совсем другое на природе. Тут ноги могли разъехаться в любую секунду, а задница сразу же радостно устремится к мокрой земле.

Но Тамара не отставала. Она сопела, еле слышно покряхтывала, но всё равно держалась достойно. Чувствовалась спортивная подготовка. До леса мы добежали нормально, там чуть подрыгали руками-ногами, сбрасывая накопившуюся усталость и напряжение, а потом пустились назад.

На обратном пути пробегали мимо четырех деревенских парней, столпившихся у полуразобранного мопеда. Они посмотрели на нас с интересом. Особый интерес вызвала Тамара. Я внутренне напрягся, когда подбегали и не зря. Один из парней, русоволосый курносый здоровяк, проговорил специально так, чтобы мы услышали:

— Эх, энту бы красотулю да ко мне на сеновал… Вот тогда бы я показал ей постельное двоеборье! Вот где бы её спортивные ножки пригодились!

Тамара от возмущения даже сбилась с ноги и обязательно бы упала в прелую траву к вящей радости стоящих, но я вовремя подхватил её и удержал от падения.

— Вона как устала, даже бежать дальше не может! — продолжал блистать остроумием местный артист. — Девонька, а ты своего ухажера пошли подальше, а сама давай к нам. Мы тебя на мопедке покатаем,

— Ребята, занимались бы вы лучше своим мопедом, — беззлобно улыбнулся я, отпуская Тамару и поворачиваясь к стоящим.

— Да? Вообще-то нам лучшо знать, чем заниматься, — тут же набычился русоволосый. — И без указок разных.

— Ну а чего вы? Я мог бы помочь, если бы попросили.

— Мы и без городских соплей справимся, — поддержал друга черноволосый паренёк, чем-то похожий на цыганенка Яшку из "Неуловимых мстителей".

Вот эта вот извечная тема: деревенские, городские. То ещё противостояние… И оно обязательно должно было проявиться на местных танцульках в клубе, но, по всей видимости, чуточку вылезет сейчас.

— Ладно, ребята, сами так сами, — махнул я рукой, а потом посерьезнел. — А вот перед девушкой следовало бы извиниться.

— Чего-о-о? За кумплименты ещё и извиняться надо? — протянул здоровяк. — А хо-хо не хо-хо?

— Чи-чи-га-га врубать не надо, — буркнул я в ответ. — Тамара не какая-то вам шмыгальщица по сеновалам, а хороший товарищ, верный друг и прекрасной души человек. И вот этого человека вы сейчас оскорбили своими словами.

— Миш, пойдем, — потянула меня за руку Тамара.

— Да, Мих, ты иди, пока ходить можешь, — захохотал черноволосый. — А девочку нам свою оставь.

Я быстро осмотрелся. Ну, драться не стоило. Пусть я бы их и положил прямо тут рожами в траву, но потом они могли набраться "смелой воды" и прийти на разборки. А там слово за слово, членом по столу…

Нет, так дело не пойдет. Нужно решить всё сразу и на месте. Я увидел то, что мне было нужно и широко улыбнулся:

— Пацаны, а давайте поспорим по-мужски? Вы же ножи метать умеете?

Они удивленно переглянулись, а Тамара снова потянула меня за руку:

— Миш, пойдем, ну их…

— Спокойно, Тамара, сейчас всё рассудим. Так что, ребята, умеете ножи бросать, или только слова на ветер швыряете?

— А что? Поиграться хочешь? В "чику" или в "морской бой"? — хмыкнул русоволосый.

— Нет, сыграем в Робин Гуда. Только вместо стрел будет… Да вот хоть твой нож, — кивнул я на лежащий возле частей мопеда старый складник. — Сначала бросим в чурбак на десять шагов, потом на пятнадцать, потом на двадцать. Чей последний нож воткнется, тот и выиграл. Выиграете вы — я извиняюсь и ухожу. Выиграю я — вы извиняетесь перед Тамарой.

— Вы что, на меня спорить вздумали? — вспыхнула Тамара.

— Поверь мне, — я схватил её за руку. — Всё будет хорошо.

Она попыталась возмущенно вырваться, но я только покачал головой и постарался вложить в свой взгляд как можно больше уверенности.

— Знаешь, пацан, а ты рисковый. А вот давай, развлечемся! Ребзя, вы как? — оглянулся на дружков русоволосый.

— Да давай, всё одно на поле только через час, — ответил за остальных черноволосый. — А я перепелку в поле могу подбить на лету…

Остальные просто кивнули. Как я заметил — они не очень-то были разговорчивыми.

Ну что же, соревнование началось. Русоволосый отшагал положенные десять шагов, прицелился и метнул нож в чурбачок, положенный боком на другой. Сталь словно масло вошла в подгнившую древесину.

Следующим был чернявый. Его бросок тоже увенчался успехом. Затем нож протянули мне. Я взвесил нож на руке, нашел его тяжелое место. потом метнул и с удовлетворением увидел, как он втыкается в дерево. Третий парень метнул, но нож ударил в чурбак плашмя, а вот четвертый вообще не попал в цель. Нож улетел в траву.

Мы вышли в полуфинал. Два чурбачка перенесли на пять шагов дальше. Чернявый долго щурился, прикидывал расстояние, даже облизнул палец и подставил его ветру. Ветер тоже лизнул палец, показав, что он дует с востока. Потом чернявый создал контрольный прищур и метнул нож. Тамара даже вздрогнула, когда сухой стук возвестил о том, что нож ударил по дереву плашмя.

— Эй, так несчитово! — тут же возмутился чернявый. — Я это… оступился! Нужен переброс!

— Мы же не на рынке, у нас всё по честному! — парировал я в ответ. — Тем более, ребят, вас четверо, а я один. Ну какие могут быть перебросы?

— Да я…

— Не надо, Колька, — покачал головой русоголовый.

Чернявый насупился, но сдержался. Всё-таки в их группе русоволосый был заводилой и обладал определенным авторитетом, раз его так слушались. Значит, с ним и надо чуточку поработать.

Он прицелился, метнул нож и тот воткнулся рядом с краем чурбачка. Мой же бросок был чуть точнее. Конечно, я мог бы зарядить и в центр, но зачем раньше времени настраивать противника на серьезную борьбу?

— Ну что же, финал! — сказал я громко. — Теперь всё решится!

— Гриш, не подкачай! — напутствовал его один из молчаливых.

— Миш, я верю в тебя, — сказала Тамара.

После моих бросков она подуспокоилась, но всё равно посматривала в сторону бараков.

Я сходил, отмерил нужное расстояние и вернулся, подавая нож рукоятью русоволосому:

— Желаю удачи! У тебя хорошая рука, но на моей стороне правда!

Пока я шел, то чуть покачивал рукоятью, чтобы сфокусировать внимание русоволосого на ней. Когда же подавал, то чуть надавил вниз и сделал так, чтобы тот поднял на меня глаза. Ну, а дальше дело техники. Гипнотический приказ промазать был выдан по полной программе.

— А чего это Гришка первый? Он и так два раза первым зачинал. Давай ты, городской! — вмешался чернявый.

— Могу и я, — пожал в ответ плечами, прицелился и бросил.

Нож несколько раз перекувырнулся в воздухе, а потом воткнулся в край чурбачка. Тамара с облегчением выдохнула.

— Вот теперь моя очередь, — как-то неуверенно произнес русоволосый Григорий.

Нож был принесен, он прицелился, а потом…

— Извини, девчонка, был неправ, — пробурчал он, когда нож пролетел на целый метр правее цели.

— Ничего, ребята, в следующий раз получится, — проговорил я весело. — А ещё могу предложить вам сыграть в футбол — деревенские против городских. Вы как на это смотрите? Вот выходной будет, там и сыгранем. Ну что, конфликт исчерпан? Пожмем руки и разойдемся? Кстати, насчет футбола я серьезно!

— Посмотрим, — буркнул русоволосый пожимая мою руку. — Может с мячом тебе не так повезет.

— Посмотрим, — подмигнул я в ответ, а потом кивнул Тамаре. — Побежали дальше?

— Да, — улыбнулась она, а потом посмотрела на ребят. — До свидания!

Они что-то пробурчали в ответ, то ли попрощались, то ли послали лесом. Я не стал уточнять, а тронулся трусцой следом за побежавшей Тамарой.

Уже подбегая к баракам, она спросила:

— Миш, а ты серьезно бы оставил меня с теми ребятами?

— Не, Том, я своих не бросаю, — покачал я головой. — Всё шло к драке, и если бы они не согласились, то пришлось бы драться. Но ни в коем случае я бы тебя не оставил. Ну что, завтра побежишь или тебе сегодняшнего хватило?

Она посмотрела на меня с улыбкой, а потом произнесла:

— Да, в это же время, в этом же месте?

Глава 12

Время шло, картошка собиралась. Дожди перемежались редкими солнечными днями. В нашем коллективе всё было ровно, без залетов, чего нельзя было сказать о других «помощниках колхозу». До нас дошли слухи о том, что трое ребят с курса географов попались на пьянстве и всех троих отчислили из универа. Конечно, были сомневающиеся, говорящие, что это всё фигня, что на самом деле ничего такого нет, а это нас всего лишь пугают, но… Я навел справки, через знакомых деревенских ребят созвонился с деревней, где «географы» подставляли задницы солнцу. Происшествие подтвердилось.

Это ещё больше уверило ребят в моей правоте, когда я доказывал, что бухать по-черному не стоит. Убедить первокурсников было трудно, ведь все только-только вырвались из-под родительского крыла и торопились вкусить взрослой жизни. Однако, у меня получилось. По крайней мере, привезенные из дома запасы так и оставались не раскупоренными.

Да, на меня косились поначалу, поэтому пришлось пообещать пригубить на очередных выходных. Но чтобы всё не просто так прошло, то через Тамару закинул удочку, что неплохо бы организовать конкурс «Королева Борозды». А после в деревню на дискотеку. Чтобы не просто так глушить сивуху, а закинуться малой дозой для храбрости. Ну да, ребята пока ещё смущались подходить к девчонкам, а так… чуточку своё смущение преодолеют. И коллектив сплотится больше, нужно только будет последить, чтобы не очень старались наливаться «смелой водой».

Тамара согласилась, даже вызвалась сама провести этот праздник. Понабралась от меня замашек…

А надо сказать, что за время наших пробежек к нам присоединилось ещё десять человек. Да, были отдельные личности, которые по утрам любили поваляться до упора, но… Не только дурной пример заразителен — хорошие примеры тоже подхватываются. Пусть не так легко, как плохие, но всё же.

Вспоминая своё время, могу сказать с уверенностью, что нам во многом пример подавали не какие-то специалисты своего дела, а различные артисты. Многие из них были замешаны в скандалах, с особой тщательностью обмусоленных журналистами, а многие и вовсе вели себя аморально, потому что просто по-другому не умели. Хмелели от прилетевшей славы и пускались во все тяжкие. Стремились хоть где-то засветиться, ведь пока о подобных «звездах» говорят — они существуют. А молодежь с большой охотой перенимала подобное поведение.

Говорят, что первым признаком старости считается то, что начинаешь ругать молодёжь, но в таком случае я постарел в сорок лет. Тогда я получил отпуск и просто отдался блаженствованию в квартире. В тот момент я и получил первый укол старости. Отпиваться не хотелось, объедаться тоже, поэтому я занялся собой и приведением нервов в порядок, то есть рыбалкой и прогулками.

Вот тут-то меня и подловила соседка Маринка Васнецова. Им с мужем срочно нужно было уехать в командировку, а близняшек-пацанов не с кем было оставить. Раньше вызывали бабулю, а теперь та была занята отдыхом в санатории. И другой дед был занят… В общем, совпало множество причин, почему двум менеджерам понадобилось сорваться с места, а оставить мальчишек было не с кем.

Ну, я привык руководить личным составом постарше, поэтому для меня тоже было интересным посмотреть — какое поколение сейчас подрастает.

Родители уехали, оставили деньги, еду, напутствия. Я помахал гривой в ответ и потом ручкой на прощание. С мальчишками мы были знакомы не один день, поэтому нашли общий язык быстро. В первый же день после отъезда родителей устроили небольшой киносеанс. Я сделал всё как полагается в кинотеатрах моего времени — колу и попкорн. После фильма захотели обсудить увиденное.

— Вот здорово, мы так тоже хотим! — воскликнули близнецы, когда мы посмотрели сказку про Питера Пена — Никаких взрослых, играй сколько хочешь, ешь что хочешь! Красота.

— А, что, давайте попробуем — предложил я.

Я не то, чтобы ленился, но неожиданно захотелось проверить — как мальчишки проявят себя в этой ситуации. Они недоуменно посмотрели на меня, а я ответил на их взгляды:

— Я не буду ни во что вмешиваться — живите неделю как вам захочется.

Десятилетние Владик и Дима с энтузиазмом согласились на эксперимент.

В холодильнике был запас продуктов, на столе — деньги.

Первые два дня мальчишки шиковали: ели чипсы, запивали Колой. Валялись весь день на диване с телефонами в руках. Для них начался рай. Я только заглядывал и справлялся — всё ли нормально? Мальчишки в один голос заявляли, что всё нормально.

Потом, как-то незаметно закончились деньги, ребята начали подъедать запасы из холодильника. По мере того как исчезали продукты, росла гора грязной посуды. На полу валялись обертки и чипсы.

Я мужественно держал слово. Когда в холодильнике остались только яйца, голодные мальчишки решили поджарить яйца. Глазунья вперемешку с яичной скорлупой на сухой сковородке — деликатес на любителя. Но меня о помощи не просили, помнили, что сами захотели так пожить.

В конце эксперимента я предложил ребятам навести порядок. И тут выяснилось, что дети веник и тряпку в руках держать не умеют. Уборка затянулась чуть ли не до приезда родителей. Мне оставалось только покачивать головой, глядя на неумелые потуги.

Я задумался тогда: насколько самостоятельным я был в десять лет. И вычленил для себя основную мысль — в моей самостоятельности была заслуга не только наших родителей, но и школы и детского сада. В детском саду назначали дежурных, которые помогали нянечкам накрывать столы.

В начальной школе мыли парты, подметали пол в классе. В конце последнего урока дежурные проверяли парты и если замечали надписи или кляксы, то виновник оставался после уроков и стирал следы преступления. Была ответственность. Да взять те же заклеивания окон в классах — я ведь тогда понимал, что если не буду помогать, то могу быть одним из тех, кто мерзнет зимой.

В средней школе дежурные мыли в своем классе пол. После последнего урока поднимали стулья на парты. На субботниках девочки отмывали окна, панели, пол в коридорах и классах, а мальчики прибирали школьный двор.

С пятого класса летом ученики были обязаны отработать на школьном дворе: поливать цветы, полоть грядки, работать в теплице. Очень полезными уроками в школе были труды: мальчишек учили работать с разными инструментами, девочек — готовить простые блюда.

Уроки труда в советской школе давали первые профессиональные навыки.

Девчата приглашали нас на обеды, угощали борщом, салатами, пирожными-картошкой.

Рассказал об этом ребятам, сказал, что так нас приучали ценить свой и чужой труд. Они возмутились: «Вот, еще у нас для этого есть уборщица и дворник!»

Почему-то дети считают унизительным мыть пол, но испражнениями пачкать стены — им не стыдно. Не стыдно оставлять одни им понятные надписи на стенах, которые потом горделиво называют «граффити».

Мы рано становились самодостаточными. Первоклассникам на шею вешали ключ на веревочке — так мы становились самостоятельными. Никто в школу детей не водил. А родителей учителя видели только на родительских собраниях.

Во дворе и, вообще, на улице мы гуляли одни, без присмотра. С десяти лет на великах гоняли по всему городу. Летом дворовой компанией ходили в кино, горсад.

Родители уходили на работу, оставляли поручения: помыть пол, почистить картошку, сходить в магазин за хлебом и молоком, сделать уроки.

Мы, десятилетние мальчишки и девчонки жили своей, самостоятельной жизнью. Записывались в разные кружки, ходили в библиотеку, обменивались книжками. Дрались и мирились во дворах, но никогда в свои детские дела не вмешивали взрослых. Кто рассказывал, тот считался ябедой. Старались сами разобраться.

Десятилетний ребенок мог самостоятельно разогреть обед, поджарить яйцо или картошку. Это не считалось особым достижением.

Летом меня часто отправляли в гости в деревню. «В гости» — громко сказано. В деревне особо не позагораешь, перед отдыхом обязательно нужно потрудиться.

Если в городе особо детей не нагружали, то в деревне десятилетние мальчишки работали по-взрослому. Мне, городскому пацану, на покосе доверяли возить на лошади копны.

Девчата тоже не сидели без дела: кормили живность, пололи и поливали грядки, готовили еду.

Современным родителям некогда детей приучать к самостоятельности, им проще сделать все самим. Школа, тоже утратила воспитательные функции, она оказывает образовательные услуги.

А кто детей научит элементарному самообслуживанию и уважению к труду?

Да, я высказал все свои мысли приехавшей чете Васнецовых, на что они мне ответили, что с воспитанием своих детей разберутся сами. После этого Владика и Димку со мной не оставляли. Впрочем, у меня потом началась работа, поездки… так что ладно хоть здороваться не перестали. А я в тот миг понял, что начал стареть…

К чему это я?

Да к тому, что попадались мне на глаза деревенские мальчишки. Они были как маленькие мужчики — помогали по хозяйству и не отлынивали от работы. И вот в выходной день, когда мы собрались провести конкурс на звание «Королева Борозды», а потом отправиться на танцы, ко мне подскочил сын того самого мужчины, которого я закодировал.

Вихрастый мальчишка вызвал меня на улицу за барак, стрельнул по сторонам глазами, а потом заговорщицки проговорил:

— Вы это, на танцы седня не ходитя!

— Чой-то? — усмехнулся я в ответ.

— Да наши пацаны говорят, что будут городских седня учить сено жевать. Вы это… Не ходитя на танцы, а то там и до смертоубийства может дойти!

— Во как? — хмыкнул я в ответ. — В таком случае я точно должен там быть. Чтобы не допустить этого самого. Да ты за нас не волнуйся, всё будет путём, как-нибудь обкашляем. Батя как?

— Нормально, отошел и теперь дела по дому делает. Мамка не нарадуется, а он хучь и хмурится, а всё одно — по глазам видно, что довольный, как она его хвалит. Раньше-то всё больше лаялись, а теперь и нет ничо. Это… Он меня и послал сказать, чтобы вы не ходили.

— Передавай родителям привет. Пусть не волнуются, всё будет нормально, — подмигнул я и потрепал мальчишку по голове. — Как звать-то тебя, орёл?

— Сенька, — шмыгнул тот носом. — Ладно, я передал, а дальше вы сами…

После этого он подпрыгнул на месте и припустил вдоль по улице.

Глава 13

Кто ещё, как не студенты, умеют не только зажигательно работать, но и весело отдыхать? В ком ещё, как не в студентах кипит столько энергии, веселья и кипучей жизнедеятельности? Кого ещё, как не студентов, используют в своих целях различные провокаторы и недруги существующей власти?

Да, студентов можно много где использовать, ведь они из дверей школы вырываются во взрослый мир с чистыми помыслами и горящим сердцем, а это самая благодатная почва для различных властных структур. И если одна страна не захочет заниматься своими студентами, то ими будет заниматься другая.

Студенты с горящими сердцами способны передвинуть горы, построить БАМ, сделать пятилетку за три года. Даже свергнуть президента Шарля де Голля в ходе студенческих бунтов, когда тот осмелился потребовать у США вернуть в свою страну золото в обмен на доллары. Генерал де Голль планировал нанести удар по Америке, но в итоге сам оказался вынужден уйти в отставку.

Но свой выстрел в сторону «гегемона» де Голль сделал. Несмотря на угрозы и препирательства, США вынуждены были выполнить свои обязательства, получив доллары и выдав французам золото. Начался процесс, растянувшийся до конца года, в ходе которого за первым траншем по обмену долларов на золото, в размере полтора миллиарда, последовали остальные, и в итоге из имевшихся в начале процесса пяти с половиной миллиардов долларов, у Франции осталось всего восемьсот млн.

На беду ФРС США за французами пошли немцы, японцы, канадцы и представители других стран, в результате чего «золотой запас» США радикально опустел, снизившись до предельно низкого, по мнению властей Штатов, уровня.

Де Голль не дождался окончательных результатов своих действий, и был фактически лишен власти в ходе начатых в шестьдесят восьмом году в Сорбонне «студенческих волнений», переросших в полномасштабную забастовку и политический кризис.

События шестьдесят восьмого года, которые, как ни странно, де Голль политически пережил (его партия набрала более 70% голосов на парламентских выборах после этого) тем не менее, вынудили его уйти в отставку, и, по мнению многих экспертов, стали одним из первых образцов будущих «цветных революций».

Доказательств участия глобалистских и проамериканских структур в событиях того сумасшедшего года, имеется немало, поэтому и следовало всегда держать ухо востро среди студенческой массы. Ведь от рок-н-ролла недалеко и до восприятия империалистических американских идей как единственно верных и правильных.

Чтобы держать такую мощную кипучую энергию в узде, надо было всегда направлять её в верное русло. После трудовой недели мы всё-таки организовали конкурс «Король и королева борозды». Да, сначала хотели просто «Королеву», но пацаны возмутились и тоже выказали желание участвовать. Пришлось нам с Тамарой вспоминать и придумывать конкурсы. Чтобы сделать выплеск студенческой энергии в другом русле, а не только картофельно-собирательном.

И вот, в воскресный день мы с ребятами натаскали чурбачков, положили на них доски — получились своеобразные лавки. В три часа решили начать, чтобы к вечеру закончить основные конкурсы и дружной толпой пойти на танцы. О том, что там нас поджидает, я уже знал, но предпринял кое-какие меры.

К трем импровизированные лавочки были заполнены нашими однокурсниками и однокурсницами. Также присоединились и зеваки со стороны деревенских. Мы даже не думали прогонять — места на всех хватало, а за бесплатное представление денег не берут.

На правах ведущего я вышел в подобии фрака. Фрак этот был на скорую руку сшит из картофельных мешков, и я в нем больше походил на пугало, чем на конферансье, но в том-то и дело, что шутливое изображение ведущего сразу настраивало на веселый лад.

— Дорогие парни и девушки, товарищи однокурсники! Позвольте поздравить вас с окончанием очередной трудовой недели! Бурные, продолжительные аплодисменты, все встают, — прочитал я по бумажке.

Шутку мою поняли. Отсылку к кому надо тоже. Мне похлопали от души. Заулыбались.

— С вашего позволения, мы начинаем конкурс «Король и королева борозды»! — продолжила Тамара. — Просим выйти к нам пятерых молодых людей и пятерых девушек. Ну, кто самые смелые?

Среди ребят возникла небольшая суета — четверо вышли сразу, а остальных шестерых пришлось выталкивать или выпинывать из общей кучи. Смущались. Ну что же, отчего же не посмущаться, если мы не какие-нибудь артисты, а простые ребята?

Мы быстренько разбили на пары девчат и ребят. Участвовали Андрюха, Дамиров, Розальев и ещё двое парней, Колыванов и Непоров. Среди девчат вызвались хохотушки сестры Зайцевы, ухмыляющаяся Милонова, а также Наташа Суворова и Лида Воронцова. Андрюха, Лида и Наташа составляли нам компанию на пробежках.

Для первого конкурса как раз пригодились ведра и лопаты с поля. Через десять метров поставили пять ящиков, сколоченных на скорую руку. Ребята переглядывались, ждали указаний.

— Первый конкурс на сотрудничество и взаимопонимание! — провозгласил я. — Девчата насыпают землю в ведра, ребята таскают и вываливают в ящики. Ничего сложного, просто скорость и труд. Вопросы есть? Вижу, что есть, поэтому отвечать не буду. Всё просто, как два пальца оросить. На старт, внимание, начали!

Под громкие крики, веселые комментарии, а также улюлюкание и подзадоривание конкурсанты приступили к делу. Мы с Тамарой тоже не остались в стороне. Ещё бы, как тут останешься, когда парни сломя голову носятся, а девчата задорно махают лопатами. Да так махают, что земля летит во все стороны, частью попадая в вёдра.

Выиграли этот конкурс Дамиров со спутницей Милоновой. Им были даны заслуженные аплодисменты. Дамиров даже взглянул на меня с тем самым чувством превосходства, которое появляется у хвастунов при сделанной работе. Я же в ответ только усмехнулся, мол, твоя взяла — ничего не попишешь.

Дальше были конкурсы с переноской яблок в ложках, причем участвовали оба человека из пары. Один нес к девушке, а она уже несла обратно. Ложки держали во рту. Когда яблоки падали, то требовалось остановиться и начать с того же места, где оно упало.

На этот раз выиграл Андрюха с Наташей Суворовой. Ещё были конкурсы на «сядь на чурбачок», так как стульев не нашлось в достаточном количестве, а чурбачков ещё хватало. Я наигрывал задорную мелодию на гитаре и неожиданно обрывал игру. Девушки соревновались отдельно от парней, чтобы не быть оттолкнутыми в пылу азарта сильным полом.

Ещё был «сельский баскетбол» — попадали картофелинами в ведра. «Хомяк собирается на зимовку» — когда зажимали между колен яблоки и тащили их к стоящим поодаль ведрам. Ребята раскачивались как хомяки из мультика.

Сыграли также в «Крокодила на прогулке» — я загадывал слова из сельской жизни, ребята старались их показать пантомимой, а зрители отгадывали. Чем быстрее отгадают, тем лучше.

Были ещё другие конкурсы. Был смех, задор, веселье молодости.

А когда ещё веселиться, как не в молодости? Нахвораться и настрадаться ещё успеют, так что можно и развеяться после трудовых будней.

По итогу победителями-таки стали Дамиров с Милоновой — у них получалось лучше всего сориентироваться в новом конкурсе и выиграть. За это они были награждены коронами, сплетенными из бересты и украшенными желтыми кленовыми листьями.

Я даже сыграл поздравительный туш на гитаре! Ребята дурашливо кланялись во все стороны, держась за руки. Молодцы, чего сказать…

После поздравлений мы дружной толпой двинулись в сторону деревенского клуба. Возле него стояло около десяти парней. Руки засунуты в карманы, картузы надвинуты на лбы, в губах перекатываются спички.

Боялся ли я деревенских ребят?

Хм…

Когда наша группа остановилась за семь-восемь шагов до стоящего живого забора, я выступил вперед и громко сказал:

— Честным работникам деревни Петровское пламенный привет от студентов-комсомольцев Ленинградского ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени государственного университета имени товарища Жданова! Мы благодарим вас за радушный прием и гостеприимство и рады оказаться в таком дружелюбном и открытом обществе! А также вызываем на футбольный матч, который пройдет в следующие выходные при любой погоде!

В ответ мне прилетела тишина и суровые взгляды исподлобья. Полминуты тягостного молчания закончились расплывающимися на губах деревенских ребят улыбками. Вперед выступил русоволосый Григорий, с которым мы недавно имели разговор на утренней пробежке:

— Милости просим, студенты-комсомольцы! Деревенские ребята с радостью принимают приглашение сыграть и это… проходите и ничего не бойтесь. В случае чего, говорите, что Гришка Голова с вами. Да чего вы встали-то? Танцы уже начались!

Я выставил руку, а он дружески пожал её. Да, пришлось его найти и обкашлять это представление, но оно того стоило. Надо было видеть рожу «короля», который ждал драки, а вышло всё не так. Гришка намекнул, что один из наших заплатил им за «теплую встречу» возле трактора. Я намек понял и сказал, что сам разберусь.

Что до драки… Да, планировалась, но Гришка сумел найти нужные слова для своих ребят, чтобы те не трогали студентов. Мои ребята не лезли к деревенским девчатам, а танцевали в основном со своим контингентом. То есть к нам вопросов не было, а докапываться до нас не собирались. Так и прошло культурное мероприятие.

Я предложил Тамаре побыть её кавалером на этих танцах. Она согласилась. Конечно, танцор из меня был тот ещё, но тут особо никто тоже танцевать не умел, поэтому было достаточно просто топтаться на месте и помахивать в такт руками.

Конечно же были и медленные танцы. Сначала Тамара была напряжена, когда я вел её в танце, но… Я много шутил и нес всякую околесицу, чтобы разрядить атмосферу. Напряженность прошла после пары песен. Дальше мы всё-таки вспомнили, что молодые и хотим двигаться в безудержном ритме и закружились, не озираясь на остальных…

Футбольный матч мы с треском продули. Да, играть в сапогах по грязному полю было то ещё удовольствие, но мы старательно вели мяч и даже пару раз забили. Несобранность команды можно было оправдать тем, что мы до этого все вместе не играли, и каждый хотел показать себя с лучшей стороны перед болеющими девчонками. Деревенские же ребята играли на результат. Им было важно показать превосходство деревни над городом и мне хотелось думать, что мы им позволили это сделать.

Да-да, не продули в пух и прах, как рахитичные младенцы, а с достоинством уступили пальму первенства принимающей стороне.

Дальше нам предстояло учиться и грызть гранит науки. Мне же запомнилось, как Сергей Степанович пожал мне руку в последний день перед отъездом и закатил в деревенском клубе прощальный вечер с песнями и танцами. Деревенские ребята подмигивали нашим девчатам, а студенты в ответ красовались перед налитыми девчонками. Однако, всё снова обошлось чинно и благородно.

Меня приглашали приехать на следующий год, чтобы сказать «заветное слово» остальным мужчинам деревни. Я кивал и говорил, что обязательно загляну для такого хорошего дела. С нами за общим столом сидел Собчак, он слушал хвалебные речи колхозников в честь «самого хорошего присланного коллектива и его старшого» и посматривал на меня. Я же честно и скромно сидел, стараясь не краснеть от похвалы.

Не поверите, но спиртосодержащие напитки мы так и не достали до конца смены. Как-то не до этого было, да и не хотелось…

Глава 14

— Добрый день, товарищи студенты! — хрипло приветствовал нас профессор по гражданскому праву Микулин Сергей Вячеславович.

— Добрый день, товарищ профессор! — хором ответила аудитория.

В аудитории пахло старым деревом, пылью и тоской убитых часов молодости. Сам профессор выглядел этаким молодцеватым мужичком под полтинник. Несмотря на малоподвижный образ жизни учёного мужа его вряд ли можно было назвать слабаком и рохлей. По повадкам, поведению и движениям угадывался если не боксёр, то один из людей, который активно занимается спортом.

Над глубокими залысинами курчавились рыжеватые волосы. Морщины на лбу походили на строчки прописи. Взгляд уверенный

— Прошу прощения за свою хрипоту, вчера шестилетняя дочь впервые совершила сознательную покупку. Мы с женой дали ей три рубля и послали в магазин за мороженым, — начал свою лекцию профессор.

Когда лекция начинается с историй из жизни, то она воспринимается как нечто такое, что роднит студента с преподавателем. Я мигом вычислил этот оборот, так как сам в прошлой жизни не раз пользовался им при общении с солдатами. Личный пример или пример из жизни даёт ориентир на правильное восприятие информации. Получается, что слушатели проживают ситуацию вместе с рассказчиком, пропускают её через себя и, под влиянием старшего и умудренного человека, делают себе установку на верное поведение в возможной похожей ситуации. То есть случится какой косяк в жизни, а ты уже будешь знать, что делать и куда бежать.

— Раньше мы ей рубль только доверяли, чтобы сходила в магазин за хлебом, сметаной и молоком. Вот я и решил доверить ей больше ответственности. С младшим братом они постоянно дерутся, но друг без друга им скучно. Вчера они тоже подрались с утра и сидели по разным углам, сычами поглядывая друг на друга, — в хриплом голосе профессора сквозила теплота и любовь по отношению к детям.

О как! А сейчас он играл на женскую половину нашего курса. Всё-таки это будущие мамаши и они сразу же навострили уши — что мужчина говорит о детях? Ребята тоже слушали — у многих в семье не по одному брату или сестренке, так что знают о подобных драках не понаслышке.

— Жена сначала хмурилась, говорила, что нечего их баловать — не заслужили, но мне хотелось провести эксперимент и поставить дочку над братом. Чтобы она ощутила ответственность за себя и за своих родных. Так что дал я ей три рубля, она спросила — сколько брать? Так как эксперимент шел на ответственность, то я ответил, чтобы брала, сколько хочет. Она тогда ещё пошевелила бровками, как будто прикидывая — сколько брать…

Профессор сделал паузу, оглядел аудиторию. Слушали все. Никто не зевал, никто не чесался или выражал скуку. Нет, профессору удалось завоевать внимание аудитории грамотно выстроенным сюжетом рассказа. Всем было интересно — что же сделала его дочь?

— Мне стало любопытно — как пройдет эксперимент? Я проследовал за дочкой в отдалении, чтобы она меня не заметила. Видел, как она прошла в «Домовушку», которая находится через дорогу от нашего дома. Через переход перешла по «зебре», под зеленый цвет светофора. В этом она молодец, четко знает, когда можно идти, а когда нужно постоять… Я шел так, чтобы в случае чего подстраховать или окрикнуть. Но нет, перешла, всё чин по чину, — профессор даже нарисовал на доске два дома и дорожку в отдалении, потом повернулся к аудитории, спросил, глядя на Марину Гусеву. — Кстати, кто какое мороженое любит? Вот вы, например?

— Я «Лакомку», — неуверенно произнесла та.

— Хороший выбор. А вы? — Сергей Вячеславович спросил у Розальева.

— Фруктовый лёд, — ответил тот.

Ещё несколько человек ответили про любимое мороженое.

Хм… вовлеченность аудитории в процесс рассказывания — отличная штука. Вопросы с легкими ответами должны дать людям ощущение своей значимости. Профессор — хороший преподаватель, если так великолепно играет на струнах человеческого внимания.

Я переглянулся с Тамарой. Она сидела рядом, я ощущал тепло её руки своим локтем. Молодая, свежая, задорная… Знала бы она — каких трудов мне было сдерживаться и не начать ухаживать, чтобы потом провести несколько незабываемых ночей. Но нет. Я держал себя в руках, не хотел ломать девчонке жизнь. Влюбится ещё, привыкнет, начнет строить планы, а меня на другой участок перебросят…

И что тогда? Появится ещё одна девушка, которая будет вздыхать о неразделенной любви?

Не, пока что наши дружеские отношения вполне меня устраивали.

— Встала она в очередь и начала наблюдать, как продавец ловко развешивает сдобное тесто на весах, отрезая ножичком лишнее, достаёт пироженки из витрины-холодильника, как отсчитывают деньги покупатели, как открывает кассу и, ныряя пальчиками в кюветы, достаёт монетки и купюры…А ещё рядом с кассой стояла такая подставка со спицей, на которую накалывались чеки. Дочка была увлечена процессом. До этого она уже много раз бывала в "Домовушке" и других магазинах нашего квартала, но с такими "серьезными" деньгами — в первый раз. И вот подходит её очередь. Она, на голову выше прилавка, поравнялась с тётенькой-продавцом: белый колпак, который держался на светлых кудрях благодаря невидимкам, синие тени на веках, специальный халат и фартук. И вот дочка приготовилась совершить первую в своей жизни серьёзную сделку…

Профессор рассказывал увлеченно, чуть ли не показывая продавщицу и дочку в лицах, но у всех и так перед глазами вставали знакомые образы из магазинов.

— Уже потом я спросил у продавщицы — как всё было? Она ответила, что спросила у девочки: «Чего тебе, солнышко?» Дочка ответила: «Мне мороженого, в вафельном стаканчике». «А сколько?» — спросила продавщица, направляясь к холодильнику. И тут дочка выдала: «На все!» Да, вот прямо как в американских фильмах — жест широкой души, мол, гулять так гулять.

По аудитории прокатились смешки. Ещё бы, при цене мороженого в десять копеек фраза «На все!» звучала угрожающе. Это уже оправдывало хрипотцу профессора. У многих в голове уже сложился пазл.

— Нет, продавщица сначала удивилась, но желание покупателя — закон! Тем более, такого покупателя, у которого бант и косички. Она отдала коробку девочке, а та понесла её домой. Конечно, у меня появилось малодушное желание забрать коробку и отдать обратно в магазин, сказать, что дочка ошиблась, но… Тогда бы эксперимент был бы незакончен. Поэтому я посмотрел, как моё чудо тащит коробку и быстро отправился домой. Я не стал «радовать» жену раньше времени, сказал, что ходил за сигаретами. Обрадовала её дочка, когда явилась с тридцатью вафельными стаканчиками в коробке. Встала такая довольная, лицо счастливое, а в руках коробка. Жена так и ахнула…

По аудитории прокатились смешки. Многие представили себе эту картину: стоит в дверях улыбающаяся девочка и не понимает — какую подставу она сделала отцу с этой покупкой.

— Конечно, мы честно попытались убрать все вафельные стаканчики в морозилку, подвинув сало и мясо, но… В итоге дочка съела два с половиной стаканчика за весь день, сыну дали одну, да и то погретое на солнце. Жена в принципе мороженое не ест, а я… Семь стаканчиков одолел! Во! — профессор поднял вверх большой палец. — Это своего рода героизм, но, с другой стороны, наказание за мой эксперимент. Зато дочка поняла, что она может нести ответственность за свои поступки, а также совершила мелкую бытовую сделку. И ещё это наглядно иллюстрирует статью тринадцать главы второй Гражданского Кодекса РСФСР от одиннадцатого июня тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Там, в первом разделе под названием «Общие положения» находится эта самая статья. Она гласит, что за несовершеннолетних, не достигших пятнадцати лет, сделки совершают от их имени родители, усыновители или опекуны. Несовершеннолетние в возрасте до пятнадцати лет вправе самостоятельно совершать мелкие бытовые сделки. Право несовершеннолетних в возрасте до пятнадцати лет вносить в кредитные учреждения вклады и распоряжаться ими определяется законодательством Союза Советских Социалистических Республик.

Я едва не расхохотался. Надо же — так изящно повернул на Гражданский Кодекс. Ай да профессор, ай да сукин сын. Это было достойно аплодисментов, но студенты всё-таки серьезные люди, поэтому аплодировать не стали, а со смешками зашуршали тетрадками и заскрипели лавками, устраиваясь поудобнее, чтобы начать записывать лекцию.

Профессор, довольный произведенным эффектом, кивнул и продолжил лекцию.

Глава 15

На лекции по уголовному праву произошел небольшой казус. Преподаватель Семён Павлович Латуфьев чем-то походил на богомола. Возможно, своей сухостью, а может быть тем, что имел привычку держать согнутыми в локтях руки перед животом. Однако, как преподаватель был тоже хорош.

Когда представился, то начал лекцию с анекдота:

— Товарищи студенты, был у меня в практике один случай, как раз непосредственно относящийся к теме нашей лекции. Пришел лет десять назад на сдачу один студент и произошел у нас следующий диалог. Я его спросил: «Можете сказать, что такое обман?» Студент ответил: «Это произойдет, профессор, если вы провалите меня на экзамене…» Признаться, я немного опешил от подобной наглости, но спросил: «Каким образом, поясните» На что тот, не моргнув глазом, ответил: «Согласно уголовному кодексу РСФСР, обман совершает тот, кто, пользуясь незнанием другого лица, причиняет этому лицу ущерб». Пришлось за находчивость увеличить оценочный балл.

Профессор сделал паузу, позволив аудитории посмеяться.

— Однако, если уловка проходит один раз у одного человека, то это не означает, что подобная уловка пройдет и у другого. Много уловок для раскалывания подозреваемых есть у следователей. Эти зубры могут многих вывести на чистую воду. Вот вы, — профессор обвел взглядом аудиторию. — Знаете какие-нибудь уловки следствия?

Мои однокурсники молчали. Выглядеть тупым классом не хотелось, поэтому я поднял руку.

— Ну куда уж без Орлова, — раздался сбоку ехидный голос.

Я даже не стал оборачиваться. И так знал — кому принадлежит ехидство.

— Да-да, — кивнул профессор.

— Если перед следователем какой-нибудь вор-рецидивист, то вряд ли он расколется так просто. Но его можно взять в оборот при помощи записки, — ответил я.

— Какой записки? — Семён Павлович снова сложил руки на животе и опять напомнил богомола.

— Допустим, нужно внедрить в банду одного человека, а как его внедрить, если там все насквозь подозрительные? Можно воспользоваться пойманным вором. Так следователь может написать загодя записку, где будут угрозы в адрес жертвы, — продолжил я развивать мысль, почерпнутую из фильма «Место встречи изменить нельзя». — Конечно же рецидивист не признается в том, что это писал. Даже скажет, что это не его почерк и вообще он невинный и пушистый одуванчик. Тогда следователь может ради почерковедческой экспертизы попросить рецидивиста написать разные тексты…

— Так-так, и что дальше? — профессор что-то записал на листе бумаги.

— Так можно написать три-четыре фразы из классики, чтобы успокоить бдительность рецидивиста, а потом нужный текст, который будет пропуском в банду. Чем не уловка?

— Хм, вполне себе. А какой текст, чтобы не разгадал подозреваемый?

— Ну, допустим… — я сделал вид, что напрягаю память и потом выдал: — Весточка моя с синего моря-океана. Здесь сильно штормит, боимся, как бы не потонуть. Боцман наш по болезни уволился, шлю тебе с ним, Анюта, живой привет. Будь с ним ласкова, за добрые слова его одень, обуй и накорми — вечно твой друг. А потом подпись и число. Вот и пропуск в банду.

— Да, весьма интересно, молодой человек. Как вас зовут? Михаил Орлов? Должен признаться, у меня два знакомых брата-писателя, думаю, что их ваша уловка заинтересует. Они как раз над одной детективной книгой работают. Вайнеры, может читали таких?

Я даже на миг обомлел — получается какой-то змей, кусающий свой хвост: я видел фильм по произведению Вайнеров, а теперь выдал текст из этого фильма, чтобы потом, в будущем, снова увидеть этот фильм и запомнить фразу…

Черт, надо поаккуратнее с подобными выражениями, а то мало ли чего можно натворить…

— Но правомерна ли будет подобная уловка следователя? — поднял руку Дамиров.

— Вы правы, не вполне правомерна. Процедура изъятия образцов для сравнительного исследования регламентируется статьями УПК РСФСР. А это значит, что нужно вынести постановление об изъятии образцов, а потом составить протокол изъятия образцов. Если вы, разумеется, хотите потом по этим образцам провести экспертизу и получить какое-то доказательство, годное для суда. Но то, что описывает студент Орлов, не следственное действие, а оперативное мероприятие. Суть его вовсе не в получении доказательств, и записка нужна вовсе не для прикладывания её к делу. И если следовать всей букве закона, то нужно вынести постановление и составить протокол. Однако, мы говорим об уловках следствия, и этот пример можно отнести к этой категории. Пожалуй, студент Орлов заработал свою первую пятерку прекрасным примером…

— Да что это за уловка? Фигня на постном масле. Вот у меня знакомого посадили через фразу: «Ты нам на допросе скажи, как мы хотим, и пойдешь домой, не скажешь, пойдешь на нары». Вот он и сказал, а потом отправился по полной, ведь назад сказанного уже не вернуть. А тем более подписанного, — обиженно заметил Дамиров.

Похоже, что его уколола моя первая оценка. Существует такая категория граждан, которые через ущемление других стараются возвыситься. Вместо того, чтобы самим расти, пытаются принизить других.

— И это правда. Но это очень грубый пример. Таким пользуются нечистые на руку милиционеры, но таких быстро находят и вычищают из рядов нашей доблестной милиции. Да, существует подобное… Однако, подобный пример берет начало ещё со времен инквизиции, со времен «охоты на ведьм». Сначала подписываешь то, что хотят милиционеры, а потом садишься в тюрьму с вероятностью девяносто девять процентов, так как оправдательный приговор при зафиксированном в протоколе признании крайне маловероятен. Отказаться от своих слов в большинстве случаев очень сложно. Суд расценивает это как попытку уйти от ответственности, — покачал головой профессор.

— Таким же грубым примером может быть уловка с «подсадной уткой», — я снова поднял руку и ответил после кивка преподавателя. — Когда помещают в изолятор, а там уже находится человек, который отнесется с участием и пониманием. Ведь он в такой же ситуации, может даже хуже. И человек, заключенный в изолятор, может даже не понять, что его специально выводят на разговор, чтобы потом показания прикрепить к делу.

— И это имеет место быть, — кивнул профессор. — Туда порой подсаживают таких ухарей-психологов, что хочешь не хочешь, а ответишь на гладкие вопросы. Потом показания этого «товарища» ты увидишь в материалах дела при ознакомлении. Еще чуть позже встретишься и с ним самим в качестве свидетеля обвинения по твоему делу в суде. Да, уловок много как со стороны преступного мира, так и со стороны правоохранительной системы. В конце концов, если очень долго общаться с преступными элементами, то поневоле приобретаешь характер, схожий с характером преступников. Это «болезнь» милиции — подозрительность, мнительность, цинизм. Иначе не получается — порой в преступной среде столько грязи, что чистым остаться никак нельзя. Поэтому они и уходят раньше других на пенсию. Такой досрочный уход связан с тяжелой, ненормированной работой, опасной для жизни и здоровья сотрудников.

Я кивнул. Среди моих бывших знакомых было немало работников полиции. Порой от них на общем распитии спиртного такого наслушаешься, что волосы на затылке начинали шевелиться. И нервы у таких людей портились быстро, закостеневали и прекращали эмоционально реагировать на посторонние раздражители.

— Хорошо, я доволен вашими познаниями, — сказал профессор. — Это означает, что вам будет легче принять новые знания, ведь вы уже кое в чем разбираетесь. Итак, приступим к нашим научным трудам…

Глава 16

Лекции в этот день закончились в два часа. Как раз в это время у основной массы студентов начали бурчать животы. Что ни говори, а родительские обеды ещё не закончили напоминать о себе.

Я было собрался идти домой, чтобы в одиночестве заняться поглощением вкуснейших магазинных пельменей, но меня перехватила женская рука:

— Миш, ты сейчас куда? Не хочешь прогуляться?

Я обернулся на Тамару. Её глаза горели яркими огоньками, в них плясали бесенята, и она явно что-то задумала. Мы стояли на ступеньках перед универом, а мимо нас проходили как первокурсники, так и ребята курсом выше. Пришлось даже сделать шаг в сторону, чтобы не быть сметенным голодной толпой.

Идти прогуляться? Хм…

После колхозных пробежек и конкурсов я не раз ловил на себе задумчивый взгляд Тамары. Конечно, старался держать на расстоянии, но разве молодость и задор можно удержать? Тамара постоянно оказывалась поблизости, в любом удобном случае прикасалась рукой или терлась бедром. Словно бы невинно, но от этой невинности меня иногда кидало в жар.

Всё-таки надо помнить, что моё тело тоже требовало ласки, а я, хоть и изнурял его тренировками, но ничего не мог поделать со снами. А сны порой снились такие, что увидь их Тинто Брасс — сразу же переснял бы «Калигулу».

Все мы люди, все мы человеки, у всех у нас есть плотские желания… Однако, мне почему-то не хотелось портить девчонке жизнь. Что меня ждет в дальнейшем? Неизвестно… Может снова куча смертей и перемещение в другую ипостась, а может чего и похуже.

Рядом со мной находиться опасно, вот только как ей об этом сообщить так, чтобы не обидеть? Как сказать, что молоденькая козочка вовсе не пара пятидесятилетнему волкодаву?

— Для прогулки не очень подходящие атмосферные условия, — показал я на небо, откуда падал мелкий моросящий дождь. — В такую погоду лучше сидеть на подоконнике с чашкой горячего кофе и книгой. А ещё чтобы ноги были укутаны пледом. И чтобы по стеклу сползали капли…

— Романтик! — хмыкнула Тамара. — Пошли, прогуляемся. Можем даже в кафешке посидеть, если уж так сильно кофе хочешь.

При её словах я только внутренне вздохнул. Вот уж чего мне в этой жизни не хватало, так это растворимого кофе. Чтобы встать с утреца, сыпануть пару ложек в чашку, залить кипятком, размешать как следует, а потом цедить ароматную жидкость, глядя на просыпающийся Ленинград.

При всех положительных качествах СССР тут хороший растворимый кофе был такой же редкостью, как при Сталине бананы. Тогда даже при съемках «Старика Хоттабыча» создатели сделали эти фрукты из папье-маше и раскрасили изумрудной краской. А тот кофе, что сейчас продавался в жестяных банках… Он был на десять процентов настоящим, на сорок процентов из ячменя, на двадцать пять из цикория, так же в состав входил овес и рожь. В общем, такой состав больше подошел бы лошадям или волнистым попугайчикам.

Я же приноровился молоть зерно в мельнице и заваривать в кофеварке. Это даже стало своеобразной утренней традицией, наравне с пробежкой и зарядкой. А растворимый кофе… Тут даже ходила такая частушка: «Растворимый кофе завезли на базу, растворимый кофе растворился сразу!»

И пить тот самый «кофейный напиток», состоящий из зерна, в одной из кафешек Ленинграда мне вообще не хотелось. Тем более в компании Тамары, которая так обворожительно улыбается. Я почувствовал, что ещё немного и сдамся требованиям тела. Что охмурит старый козел молодую красотку, разобьет сердечко и потопчется на осколках…

Невольно усмехнулся своим мыслям — как-то быстро я перешел от волкодава к козлу!

— Тамар, может, всё-таки по домам? Если уж так сильно хочешь прогуляться, то я могу проводить тебя до дома, — предложил я компромисс.

— Да у меня там… — замялась она, а после убрала улыбку с лица. — В общем, если не хочешь гулять, то я тогда одна погуляю.

Вот на этом моменте я насторожился. Я-то думал, что она меня звала для компании, а ей просто не хотелось домой. Что-то у неё произошло такое, о чем она стеснялась сказать. Допытываться — лезть в чужую душу. Если начну сейчас рубить напрямки, то могу потерять друга и товарища, обидится ещё. Надо вызнать исподволь. Провести спецоперацию по вытягиванию информации.

— Ладно, почапали в кафешку. Угощу от всей студенческой души. Котлету будешь? — подмигнул я в ответ.

— С макарошками? — поддержала Тамара мой шутливый тон.

— С пюрешкой, — автоматически ответил я. — И ещё компот. Кофе брать не будем — я потом тебя как-нибудь молотым напою.

Вроде бы сказал от чистого сердца, по-дружески, но мои слова были явно приняты не так, как хотелось бы. Это можно было понять по ещё сильнее вспыхнувшим глазам Тамары.

— Миша! Орлов! — к нам подошел Володя Путин и протянул руку. — Привет! Первый курс уже вернулся с картошки.

— Привет, — кивнул я в ответ и пожал руку. — Вернулись грызть гранит науки.

Блин, самому Путину руку пожал! Да я, по сути, теперь её мыть не должен, но…

Если я знаю о будущем, то могу его и изменить. Могу сам стать президентом, если уж на то пошло…

Володя с интересом посмотрел на Тамару.

— Тамара, знакомься, это Володя. Володя, Тамара, — представил я их друг другу.

— Очень приятно. Владимир Путин, — кивнул он Тамаре вежливо. Та тоже кивнула в ответ. После этого Володя повернулся ко мне. — У нас сегодня тренировка в пять, так что приходи, посмотришь зал, ребят, познакомишься с тренером.

— Вов, ты чего здесь? — к нам подошел ещё один парень, чем-то напоминающий Путина, такой же жилистый, худощавый, только чуть повыше ростом.

— Да вот, уговариваю нового товарища к нам в секцию прийти, — ответил Путин и представил нас друг другу. — Михаил, Тамара, это мой товарищ и партнер по спаррингу, Владимир Черёмушкин.

— Можно Миша, — протянул я руку. — Орлов.

— Если «можно Миша» тогда может быть можно и на болевой? — в мою ладонь вцепились клещи.

Вот оно, вечное мужское соперничество — показать своё превосходство, пусть даже и в шутливой форме. Чтобы пережать Черёмушкина пришлось поднапрячься, но в итоге я справился.

— Крепкий парень, — кивнул Черёмушкин. — Думаю, что пригодится.

— Может и пригожусь, — улыбнулся я. — В пять, в клубе ЛГУ?

— Да, не опаздывай. Если пока нет формы, то не волнуйся, поначалу можно и в трениках прийти, — кивнул Путин. — Там уже посмотришь, может и нашему тренеру Анатолию Соломоновичу приглянешься. Рахлин гениев чует за версту.

— Ага, нас с Володькой даже на подходе почувствовал. Сразу выскочил, обнимать начал, руки пожимать. Говорил, что мы с вами в олимпийском золоте купаться будем, — с важным видом произнес Черёмушкин.

— Балабол, — покачал головой Путин. — Ладно, ребят, не станем вас задерживать. До встречи в пять.

— До встречи, — я вновь пожал протянутую руку, а потом ещё и пережал руку Черёмушкина так, что тот не смог удержаться от гримасы.

— До свидания, — улыбнулась Тамара.

Путин кивнул, а Черёмушкин присел в дурашливом реверансе.

После этого мы с Тамарой направились в недавно открывшееся кафе «Фрегат», который находился на углу Большого Проспекта и одиннадцатой линии. Тамара сначала смущалась, но я сказал, что недавно от родителей получил поддержку в виде дополнительного спонсирования и поэтому мог себе позволить гульнуть на лишнюю пятерку.

Есть действительно хотелось, а от отца пару раз слышал, что ему запомнилось это кафе вкусной кухней. Вроде как кормили так вкусно, что можно потом было пальцы облизать. Вот и захотелось убедиться в отцовской правоте.

Внутри мне понравилась стилистика под морскую тему — изображения фрегата из сварных арматурных прутов, корабельные канаты на стенах, штурвалы между столиками у окон. Особенно понравились красивые витражи, настоящее произведение искусства!

Над каждым столиком висели лампы, стилизованные под старинные — с навершиями от дождя и подставками. Конечно, светили в них обычные лампочки, но если бы внутри горел масляный фильтр, то с такой лампой Ассоль запросто могла бы указывать капитану Грею путь в темноте.

— Ух, как здесь всё… по-моряцки, — заметила Тамара.

— Да уж, всё сделано для культурного отдыха и времяпрепровождения. Ну, что-нибудь выбрала? — спросил я у неё после минутного изучения меню.

— Ну, я не знаю… — замялась Тамара. — Может быть просто мороженое…

Ну да, просто мороженое студенту, который недавно усердно грыз гранит науки. Это даже не смешно. Тем более, что я решил всё-таки воздать должное местной кухне.

Я заказал мясо с картошкой под названием «Русское хлебосолье», салат со шпротами «Боцманский», медовый квас, фирменные булочки и мороженое. Себе ещё заказал кофе. Решил-таки дать шанс «Фрегату» на приготовление этого напитка. На всё про всё вышло пять рублей и двадцать четыре копейки.

Конечно, для студента с его стипендией это было многовато, но я же сказал, что это прислали родители. Да и не мог я просто макаронами угостить девушку. Пусть даже и с котлетой — что-то внутри не давало этого сделать. Какой-то внутренний червяк ныл, что уж если я пригласил, то должен и накормить от души.

Нет, я вовсе не хотел пустить Тамаре пыль в глаза. Мне в самом деле хотелось поесть. А уж если планировалась тренировка, то и вовсе надо было закинуться калориями, чтобы была сила в руках.

Пока несли блюда, мы с Тамарой успели обсудить наши лекции. Да и потом трещали в основном о пустяках. Впрочем, после первого блюда Тамара сказала такую вещь, после которой я едва не принял стойку борзой на охоте:

— Ты слышал про те студенческие забастовки, которые несколько лет назад прошли во Франции?

— Ну, слышал, — словно нехотя ответил я.

— И что про них думаешь?

— Честно? Что студентов использовали как движущую силу для сбрасывания с политической арены де Голля. Что это стихийное движение было организовано не просто так…

— Чего? Он-то тут при чём? Да и не сбросили его, он сам ушел в отставку. Ты же знаешь, что те студенты выступали против авторитаризма, капитализма, американского империализма? Что хотели социальных, политических и культурных перемен? Что надоело людям, как им скармливают лживую пропаганду, а на самом деле всё не так, как хотят показывать власти?

Она даже чуточку покраснела, словно пытаясь донести до меня банальную истину, а я, туполобый баран, никак этой истиной не хотел проникнуться. Ну что же, на этом и надо немного сыграть. Чувствую, что я зацепил небольшую ниточку — ведь не могла девушка ни с того ни с сего проникнуться идеей всё разрушить до основания, а затем…

— Тамар, ты вроде бы умная девушка. Ну вот посуди сама, какие там могут быть перемены? Страна закончила послевоенное восстановление, прекратила тяжелые войны в Индокитае и в Алжире, избавилась от колоний и приняла социальные законы, обеспечившие французам высокие зарплаты и пенсии. А также предоставила всевозможные льготы малоимущим, защиту от произвольных увольнений. Живи и радуйся, и к этому немало усилий приложил тот же де Голль…

— И что же, им не из-за чего было бунтовать?

— По сути не было. Ведь девяносто процентов студентов были детьми мелких и крупных буржуа. Послевоенное поколение, родители бунтарей, пережили тяжелые времена, и очень тряслись над детьми, обеспечивая их тем, чего сами были лишены в полуголодное и тревожное военное время и в годы послевоенной разрухи. Дети выросли избалованными, не привыкшими ни трудиться, ни самостоятельно мыслить, но презиравшие родителей, казавшихся им костными, дремучими, послушными такой же косной власти и архаичным правилам общежития. На подсознательном уровне молодежь не уважала родителей за проигранную французами Вторую Мировую войну, за коллаборационизм и позор Вишистского режима, за неудачные войны во Вьетнаме и Алжире…

— Ты так рассуждаешь, потому что начитался наших газет? — с едкой иронией в голосе спросила Тамара. — Вон какие речи толкаешь…

— Намекаешь, что я тоже жертва пропаганды? — хмыкнул я в ответ. — Что вижу только ту картину, которую мне показывают?

— А почему бы и нет? Что если всё не так, как есть на самом деле? Вдруг там более глубокие корни восстания?

— Конечно глубокие корни, — кивнул я. — Это восстание было смоделировано искусственно. И руководили им извне.

— Кто это руководил?

— Ты удивишься, но те самые империалисты, против которых шло движение восстания.

— Чего? Они настраивали восстание против себя же? — недоверчиво хмыкнула Тамара.

— Нет, они просто настраивали восстание. Неважно какими были лозунги. Главной целью было устроить беспорядки, раскачать общество и подвергнуть сомнению правильность поведения власти. И как видишь, они этого добились.

— Да? А мне кажется, что те студенты были как раз героями, что боролись против запрещения свободы воли.

— Тебе только так кажется, — покачал я головой. — На самом же деле они были всего лишь марионетками в чужих руках…

— Марионетками? А может им просто надоело, что их используют? Может быть, тем студентам хотелось большего от мира, который они готовились построить своими руками? Ведь в то время ухудшились условия жизни и учебы студентов. Хотя расходы государства на образование росли, из-за демографического взрыва послевоенных лет выходцам из малообеспеченных семей становилось сложнее получить высшее образование. В университетах действовали жесткие внутренние уставы. Молодежь бурлила, постоянно проходили студенческие манифестации, быстро возрастало число левацких и анархистских организаций…

— Жесткие внутренние уставы? Да это мальчикам запретили проход в женские общежития, чтобы там бордели не устраивали! — фыркнул я в ответ. — Вот им это и не понравилось. Знаешь, какой лозунг был самым популярным? «Запрещать запрещается!»

— И что? Разве это плохо? — в горячке выпалила Тамара.

— Плохо, Тамар, — кивнул я. — Если всё разрешить, то мы скатимся в варварство. Ведь запреты не на пустом месте возникают.

— Да? И на чем же тогда они возникают?

— На правилах и поведенческих мотивах. Ну чего ты головой качаешь. Вот хочешь историю? — усмехнулся я.

— Хочу, надеюсь, что поучительную, — Тамара начала ковыряться вилкой в принесенном горшочке.

— Да нет, просто история из жизни. Послали нас с товарищем Женькой Коростылевым в деревню на лето. Так как деревенские были только у меня, то и Женьку направили вместе со мной. Обоим по десять лет, оба уже хлебнули жизни с лихвой и знаем, что и как. Бабушка Ирина нас чуть ли не облизывала, а дед Матвей только хмурился, глядя, как нам по пять раз на дню покушать разогревают. Но вот понадобилось бабке в город уехать и оставила она нас с дедом на три дня. После её отъезда мы как обычно баловались перед сном, на что дед нам хмуро сказал: «Спать ложитесь! Завтрак в девять, не встанете же!» Мы махали руками, мол, встанем, мы уже большие.

— И что? — спросила Тамара, когда я прервался для воздаяния должного вкусному мясу в горшочке.

— А что? Проспали мы. Дед один раз нас разбудил, сказал, что завтрак скоро, но мы проигнорировали и продрыхли до одиннадцати. Когда же встали, то оказалось, что во всём дому еды нет, а буфет закрыт на ключ. Подпол тоже оказался заперт. На наши вопросы дед ответил, что завтрак был в девять, а мы его проспали. Ни мольбы, ни просьбы не помогли. Дед хмуро смолил дратву, он подшивал сапоги, и молча хмурился. Потом сказал, что обед будет в три. Мы тогда отпросились на речку. Всё-таки лето, жарко, хотелось искупаться. Он только пожал плечами и сказал, чтобы не опаздывали.

— А дальше?

— Дальше мы заигрались и опоздали. Пришли где-то полпятого. Понятное дело, что снова ничего на столе нет, буфет закрыт и дед хмуро выстругивает заготовку. Попытались было закатить истерику, но дед в ответ просто достал ремень и положил на стол. Желание истерить пропало, как и не бывало. Сказал, что ужин будет в семь часов. Мы тогда натрескались зеленых яблок и… не к столу будет сказано, заболели животами. Зато в семь часов были как штык, — я усмехнулся. — Тогда дед поставил гречневую кашу, я сразу стал лопать, а Женька ещё покапризничал: «Я такую кашу есть не буду. Я такую не люблю. Мне надо рассыпчатую». На это дед спокойно убрал тарелку со словами: «Завтрак в девять». Женька тут же кинулся к нему: «Деда Матвей, я же пошутил. Я съем кашу, съем!» Надо ли говорить, что мы проснулись с первой побудки и в девять уже сидели за столом?

— Да, вот так вот и дрессировали детей, — с горечью сказала Тамара. — И до сих пор дрессируют.

— Может это не дрессировка, а воспитание? — спросил я. — Мы же своими хотелками отняли бы время у занятого человека. И ладно бы от нас была тогда польза, но нет… Уже потом дед нас научил и косить, и дрова колоть, но прежде мы только отдыхали и баловались. А если занимаешься пустяшным делом, то стоит ли отнимать время у человека, который занят серьезными вещами?

— Ты рассуждаешь, как мой отчим, — неожиданно зло ответила Тамара. — И он такой же, насквозь правильный и ходит по линеечке!

— А ты не хочешь быть правильной? — склонил я голову.

— А я хочу свободы! Хочу быть тем, кем хочу, а не тем, кем мне указали. Так что… Нет, извини, но я не могу больше. Мне не хватает воздуха! Меня душат твои рассуждения! Спасибо за обед! Деньги за него я потом тебе отдам!

Тамара подскочила на месте, схватила сумку и устремилась к выходу.

— До завтра, Тамар! — крикнул я ей в спину.

Она даже не обернулась.

Теперь пришла моя очередь усмехаться. Вот это вот желание Тамары о свободе и становлении сбудется через двадцать лет. Но будет ли она рада такой свободе?

Хм… И ещё — я не замечал раньше за ней таких анархических настроений. Надо бы помириться с ней, хотя и не ругался. А уже после примирения узнать — кто её так настраивает?

Ну а сейчас… Сейчас передо мной горшочек с мясом и на ум снова пришли слова из песни «Короля и шута»:

«Как говорил папаша мой: "Последним делом бабу слушать!"

Пойду-ка, лучше я домой — желудок стонет, просит кушать!»

Глава 17

После разговора с Тамарой я поспешил домой за спортивной одеждой. Не в брюках и рубашке валяться на татами. Нет, сильно валяться я не собирался, но чтобы не показаться мастером на все руки и положить весь зал на лопатки, придется слегка поддаться.

Да-а-а, это только в книгах о попаданцах такое бывает — пришел супергероем, всех положил и потом начал обучать таинственным приемам из будущего. На самом же деле попаданцу нужно в первую очередь скрываться ото всех. Ни в коем случае не делиться своими знаниями, а тихо прикрывать их и делать то, что он считает нужным во благо и ради процветания.

Конечно, есть такие попаданцы, которые сразу же начинают воровать чужие произведения и выдавать их за свои, но от этих уродов у меня всегда внутри клокотало — не хватило мозгов на то, чтобы прожить достойную жизнь в своем времени, так начали сходу …здить чужое в новом и на чужом горбе пытаться въехать в рай. Таких ушлепков можно запросто отнести к паразитам и с брезгливой гримасой закрыть книгу о вороватых подонках и ублюдках, чтобы никогда не возвращаться к автору, написавшему подобную муть.

Мне высовываться было не с руки — и так невольно показал себя на картофельном поле, но и отсиживаться в стороне тоже не хотелось. Всё-таки мне уже начали поступать небольшие информационные поползновения относительно моей цели. Как будто с неба потихоньку начали сыпать снежинки, и теперь мне нужно бережно сложить из них сугроб и выделить то облачко, откуда они вылетают. Промаркировать, чтобы потом шарахнуть по этому облачку ракетой «Земля-Воздух» и смести его ко всем чертям, пока «снежинки» не укрыли белым покрывалом всю землю. Пока окончательно не отравили разум тех, кто должен строить коммунизм.

Я забежал, быстро сложил трико, майку и «олимпийку» в спортивную сумку с надписью «Спортклуб». Такие сумки в СССР появились относительно недавно — из коричневого кожзама, с металлическими подставками на дне, чтобы можно было ставить на пол и не портить «шкурку» дермантозавра. Финальным штрихом шли полотенце и тапочки. Пусть дзюдо занимаются босиком, но как-то дойти от раздевалки до зала с татами нужно. Не в уличной же обуви переться.

На тренировку успел вовремя. Спортивная база встретила меня застекленным стендом со стоящими наградами, фотографиями спортсменов и тренеров. Также были расписания занятий и групп. Со второго этажа раздавались упругие удары мячей и звонкие женские крики. Похоже, что там тренировались волейболистки.

Спросил у женщины в раздевалке — где занимаются дзюдоисты. Женщина, которой очень пошло бы имя баба Нюра, забрала у меня куртку, дала взамен номерок и показала направление.

Пройдя по указанному маршруту, я оказался в мужской раздевалке. Вместо привычных шкафчиков с замками тут находились открытые отделения, как в хоккейных раздевалках моего времени. То есть одежду не спрячешь за запором, можно только повесить на крючок и поставить под скамейку обувь.

Впрочем, на спортивные мероприятия вряд ли кто брал с собой дорогие вещи. В случае чего кошелек можно было оставить у той же «бабы Нюры», а остальные вещи… Кто возьмет их, когда в секции все друг друга знают? Когда скрыть новый предмет не получится?

Да в случае обнаружения воровства последует обструкция и позорное изгнание из секции. Хорошо ещё, если обойдется без приглашения милиции и проставления синяка под глазом. В то время, когда я занимался во времена учебы, у нас был один случай, но тогда быстро вычислили вора и тот вернул все украденные вещи. Надо было видеть взгляд тренера… Сожаление, горечь и понимание, что его предал человек, с которым он пролил не один литр пота… После этого случая вора я больше в нашей секции не видел.

Пришел я вовремя. В раздевалке было около десяти человек. Пахло хлоркой, мужским потом и одеколоном «Шипр». Как раз переодевался Володя Путин, он-то и представил меня тренеру. Худощавый крепкий мужчина с обширной лысиной среди черных волос окинул меня взглядом голубых глаз. Он как будто приценивался, пытаясь выцепить повадки, оценивая осанку, разворот плеч, молодецкую стать. Крючковатый нос придавал ему вид коршуна, который только и ждет момента, чтобы вцепиться когтями в зазевавшуюся жертву.

— Анатолий Соломонович, это тот самый парень, про которого я вам рассказывал, — проговорил Володя.

— Здравствуйте, Михаил Орлов, — представился я, протягивая руку.

— Здравствуй, Михаил Орлов, — коротко кивнул Анатолий Соломонович, игнорируя протянутую ладонь. — Переодевайся и приходи в зал. Посмотрим, что ты из себя представляешь.

После этих слов он хлопнул в ладоши, привлекая внимание собравшихся:

— Через три минуты разминка. Володя, заставь ребят прогреться как следует и…

— Здравствуйте! Извините за опоздание, автобус сломался! — на пороге возникли Дамиров и Завьялов.

— А вы кто такие? — спросил Рахлин.

— Мы к вам заниматься. Нам Аркадий Ротенберг сказал, что вы можете взять ещё ребят в свою группу, — ответил Дамиров.

— Да, Анатолий Соломонович, это я их позвал, — проговорил плотный черноволосый паренек невысокого роста. — Вам же для соревнований люди нужны, а эти вроде бы неплохо работают в партере.

— Ладно, переодевайтесь и в спортзал. Володя, проследи, чтобы всё было нормально, — с этими словами Рахлин покинул раздевалку.

Я с прищуром посмотрел на сурово поджавшего губы Володю. А не разводка ли это? Может быть один специально позвал меня, а второй моих заклятых «друзей» чтобы позабавиться внутри коллектива «петушиными боями»? Чтобы посмотреть, как новички будут рвать друг друга на британские флаги, ради желания показать себя?

Что же, это будет даже интересно…

Дамиров и Розальев тоже увидели меня. Похоже, что моё присутствие тоже было для них сюрпризом. Что же, посмотрим, какой сюрприз нам приготовили ребята-дзюдоисты…

Когда я вошел в спортзал, то воспоминания о многих часах, проведенных в подобных помещениях, захлестнули с головой. Кровь взыграла, начав активнее курсировать по венам. Запах упорного труда, борьбы и работы над собой ударил в ноздри.

Вы никогда не замечали, что в спортзале пахнет по-особенному? Не побелкой, покраской или запахом дерматина от снарядов, а чем-то мощным, суровым, показывающим, что ты пришел сюда не просто так, а стать сильнее, ловчее, пронырливее и быстрее. Своеобразный аромат спортивного зала с первых шагов давал понять, что шутки кончаются за порогом, а тут нужно вкалывать и проливать пот, а порой и кровь, чтобы из разнеженного тела сотворить совершенную модель себя.

Недаром же японцы при входе в додзё кланяются, тем самым выражая уважение духу зала. И в этом поклоне нет ничего раболепствующего, а наоборот — выражается уважение не только тем, кто будет заниматься, но и тем, кто занимался до нас. Ведь во многом приемы идут из прошлого, от тех людей, которые точно также проливали пот и кровь на татами. И с этим связаны многие правила поведения в спортзале.

Я по своим тренировкам помнил, что в первую очередь новички получали по ушам за разговоры на татами. Ну да, когда отрабатываешь одни и те же упражнения, то поневоле становится скучно и хочется поделиться либо замечанием, либо какой-то свежей новостью. Однако, это может разрушить концентрацию не только партнера по спаррингу, но и окружающих людей. Поэтому в первую очередь тренер говорил, что в спортзал мы пришли качать все мышцы тела, кроме языка. Языковые мышцы можно прокачать и за пределами спортзала.

Что касается поклонов, то это традиции боевого искусства дзюдо. Это способ выразить уважение не только к своей школе, но и к борцам, которые занимались борьбой дзюдо до нас. Эти люди вложили сердце и душу в свое обучение и заслуживают нашего признания. Они тренировались, создавали и переосмысливали борьбу дзюдо, делая ее такой, какой она стала сегодня. Поклон также демонстрирует уважение к тем, кто будет заниматься в будущем. Эти дзюдоисты станут продолжателями традиций.

Конечно же необходимо было кланяться и тренеру. Поклон тренеру нужен не ради того, чтобы проявить подчинение, а чтобы показать, что мы уважаем его и те знания, которые он может нам дать. Задача наставника — передать нам знания тех, кто был до нас и даже до него. Он приложил много стараний, чтобы стать мастером борьбы дзюдо, и теперь прилагает еще больше усилий, чтобы передать эти знания нам.

Да-а-а, тренера следует уважать, и нет ничего более оскорбительного, чем проявлять лень на занятиях — лежать или сидеть на татами, без разрешения покидать борцовский зал или делать долгие перерывы в середине занятий.

Еще хуже, когда поведение одного ученика тянет вниз всю группу. Даже если борец находится в плохом настроении, он должен стараться быть позитивным. Иначе он может вытянуть энергию из всей группы. Ведь вы сами знаете, что есть такие люди, которые вроде бы ничего плохого не делают, но от общения с ними кажется, будто вагон разгрузил. Этакие энергетические вампиры. И вот если такой вампир будет проявлять себя на занятиях, то тогда вся тренерская работа пойдет насмарку. Я как считаю — если в какой-то из дней не получается нести позитивную энергию, лучше остаться дома. Нечего перекладывать свои заботы и плохое настроение на других.

Когда меня обучали, то сразу же сказали, что внутри спортзала все уважают друг друга. Это означает — никаких насмешек или угроз. Также это означает необходимость помогать друг другу. Ученики более высокого ранга должны помогать в занятиях ученикам более низкого ранга. И те, и другие должны учиться быть хорошими партнерами по тренировкам. Иначе негатив может привести к травмам и хреновым результатам.

Наш тренер продвигал одну простую методику, и она проявилась в создании системы непрерывного развития индивидуальной техники бойца. Она срабатывала автоматически, почти без вмешательства тренера.

Суть её проста: боец определяет излюбленный прием и записывает его первым номером в столбец. Затем осмысливает вспомогательную «инфраструктуру»: стойку, захват, подходы, комбинации (в которых избранный приём начинает цепочку и заканчивает её), а также — контрприемы, защиты и прочее. Далее, любой прием из вспомогательного «набора» можно выбрать в качестве основного и записать его в следующий столбик. А затем уже к нему подыскивать новую серию вспомогательных движений. Вот и все.

Чем больше борешься, дольше живешь, тем арсенал приемов становится богаче. В этом оригинальность, простота и доступность метода непрерывного развития техники.

Мне же предстояло узнать метод борьбы Рахлина. Всё это я вспоминал, пока разминался под управлением Путина. Он показывал движения разминки, а мы повторяли за ним. Дамиров и Розальев посматривали на меня, я спиной чувствовал их взгляды. Вскоре разминка закончилась, и мы перешли на освоение бросковой техники.

Глава 18

Разминка, разминка и ещё раз разминка!

Попрыгать, повращать конечностями, разогреть мышцы, а уже потом приступать к основному действию. Без разминки лучше не выходить на борьбу. Даже если молод и горяч, то всё равно нужно сперва разогреться. Это понимали как в советское время, так и в моё. Если сорвешь плечо, то можешь выбыть надолго, а в старости ещё и сказаться может.

Поэтому под руководством Путина мы делали приседания, прыжки в приседе, выпрыгивания из приседа. Не обошлось без отжиманий, отжиманий с хлопком рук. Потом были подтягивания, лазанье по канату, поднимание ног в висе. В общем, одно сплошное удовольствие для мышц. И мои мышцы хоть и начали ныть, но внутри я ощутил, как возникает то самое чувство спортивного кайфа. Чувство наращивания силы.

Те, кто говорит, что все дело в технике, а не в силе, просто не хотят развивать это направление. Сила и выносливость в сочетании с техникой дают значительное преимущество в любых видах единоборств.

Техника очень важна в единоборствах. Но если взять в пример знаменитых бойцов — почти все из них уделяли много времени физическим нагрузкам. Это давало им серьезное дополнительное преимущество в бою.

Майк Тайсон уже в тринадцать лет легко жал штангу в сто килограммов! Хабиб Нурмагомедов при собственном весе в семьдесят килограммов свободно жмет сто двадцать. При этом Хабиб не тренируется с железом, предпочитая упражнения с собственным весом. Федор Емельяненко на пике формы жал штангу сто восемьдесят килограммов. Все эти бойцы признают, что физическая форма дает им серьезное преимущество на ринге.

То же самое применимо и к дзюдо. Пусть в основном идет работа с собственным весом, но наработку силы никто не отменял.

Потом Владимир показал один из простейших приемов "тай-отоши" — передняя подножка. Если очень внимательно присмотреться ко всем возможным техникам во всех видах борьбы, где основа это бросок, то можно увидеть, что вся техника делается либо на себя, либо от себя. Итого у нас есть два базовых принципа: “тяни или толкай”. Для "толкай" неплохо подойдет задняя подножка.

Зазубрив приемы передней и задней подножки, а также постоянно пробуя их в спаррингах в такт движения партнера, можно достичь крутых результатов. То есть если чувствуем, что противник прет на нас с большой силой и упирается, очевидно, глупо пытаться вывести его из равновесия назад. Вся его точка силы направлена сейчас вперед на нас, значит там он более уязвим с точки зрения баланса. Идеально подходит передняя подножка. Тоже самое, когда он упирается назад. Тянуть его на себя в таком положении глупо и энергозатратно. Идеально подходит задняя подножка.

Мне в пару поставили Розальева. Отработка шла в обе стороны — сначала я валил Андрюху на татами, потом он меня опрокидывал. Делали всё молча. По сведенным вместе бровям было видно, что он не очень-то и рад такому спарринг-партнеру, но выбирать не приходилось. Тут либо подчиняешься старшему, либо выметаешься показывать свой гонор показывать в другом месте.

Дамиров в это время занимался с Ротенбергом. Я несколько раз ловил их взгляды на себе. Чувствовалось, что против меня плелась какая-то паутина. Я даже краем уха зацепил разговор Путина и Ротенберга, когда была легкая передышка. Владимир тогда сказал негромко:

— Зачем ты их позвал? Ты же знаешь, что у них было…

— Потому и позвал. Да и просились они сильно. В общем, не бзди, Володя, хоть поржем с них на спарринге…

Поржем… Мда, вот уж чего мне меньше всего хотелось, так это становиться клоуном, и скакать на потеху толпе, мутузя Дамирова. А между тем к этому всё шло.

Путин занимался с Черемушкиным, то валяя своего партнера по татами, то сам падая от удачно проведенной подножки. В это время появился Рахлин. Он хмуро обходил занимающихся, поправляя технику то одному, то другому. Иногда делал замечания по существу. К нам он не подходил.

Может быть и правильно не подходил. Помню по себе и своим занятиям спорта — на первом занятии новичков гоняли вместе с опытными ребятами, а уже смотрели на новичков на втором занятии. На том самом занятии, когда всё тело ныло, болело и вопило от выходящей молочной кислоты. Вообще это правильно — если пришел второй раз и начал заниматься, несмотря на боль в теле, то от тебя будет толк. Если же забил и профилонил, то какой от тебя толк? Только на втором занятии начинали понимать — чего стоит кандидат на вступление в дружную спортивную семью.

— Так, теперь небольшие схватки. Всё корректно и в пределах допустимого! — хлопнул в ладоши Рахлин, когда ребята основательно пропотели. — На спарринге не ломаем друг друга, а отрабатываем любимые приемы.

Мы расселись полукругом на татами, а вперед вышли двое вызванных ребят. Начали боевой танец…

Когда я в школе начал посещать тренировки по рукопашному бою, то меня всегда привлекала возможность поспарриговаться. Пожалуй, так или иначе, для всех друзей, что пришли тогда со мной, это была одна из основных причин посещения.

Да, в то время мы считали себя крутыми, как герои с видеокассет. Думали, что накажем всех злодеев и оттрахаем всех спасенных красоток, а на деле… Краткий курс ОФП, отработка рукопашного боя, кувырки, падения, постановка ударов руками и ногами и их комбинаций. Шло тщательное ознакомление с принципами работы «один против двух» и наконец, месяца через три-четыре пошли спарринги. Каждый из друзей грезил, предвкушая этот долгожданный момент. Но чем больше группа занималась, отрабатывая всё новые удары и комбинации, повышая выносливость и силу, всё глубже и глубже погружаясь в стойки, захваты, противоходы, рычаги и растяжки, тем момент начала спаррингов хотелось всё дальше и дальше отсрочить.

Мы начали понимать, что киношные герои и герои в жизни совершенно разные люди. И те, кто по классике жанра боевиков получал сначала звездюлей, а потом вставал, чтобы навалять злодеям, в реальной жизни вряд ли смогли бы подняться после первого боя.

И когда спарринги всё же начались, это было больше похоже на нелепое толкание полупьяных клоунов. Было смешно всем, всем смотрящим. И лишь когда после поединка, два человека обессилено опускались на колени, по их измождённым лицам, по надорванным вдохам, по мокрым лбам, у перестающих смеяться «зрителей» создавалось полное впечатление об истинной природе поединка. Это было не так просто, как могло показаться. Нервы тянулись гораздо сильнее, чем при обычной уличной схватке.

И не только из сочувствия к спаррингующимся людям смех постепенно совсем исчез в зале, но и потому, что каждый знал, что и его ждёт подобное. Романтическая иллюзия поединка в одночасье растворилась в пропахшем потом, влажном и тяжёлом воздухе зала. Да, это не крутые махания руками и ногами под кошачьи крики. Это работа на результат, а не на эффектность. Остался только труд на пределе возможностей, боль и постоянная нехватка воздуха. А когда, спустя четыре месяца, нашу группу соединили со «старичками», многие стали «ломаться» и бросать занятия. Это происходило незаметно, как бы без видимых причин. Могло случиться, что парень во время поединка просто пропускал удар в печень, падал на колени и бой прерывался. Он отсиживался, пацаны, как умели, старались его ободрить. Он, вроде бы, тоже отшучивался, храбрился, но на следующую тренировку не приходил, и на следующую, и вообще никогда больше…

Сейчас же мы смотрели, как ребята швыряли друг друга на маты, делали подсечки, броски, подхваты. Рахлин остановил поединок, когда один из ребят поймал другого на болевой.

— Хорошо, — кивнул он победителю. — Только не надо забывать, что болевой может нанести непоправимый ущерб здоровью. Аккуратнее надо быть с его использованием.

— Анатолий Соломонович, я аккуратно, — проговорил победитель.

— Надеюсь, что мы с тобой друг друга поняли, — сказал Рахлин. — Серьёзно бороться будешь на соревнованиях, а сейчас у вас тренировочный спарринг. Не стоит калечить друг друга, всегда нужно сохранять холодную голову, как бы горячо не было на сердце. Сердце что… оно безмозглое а вот голову никогда отключать нельзя.

Парень кивнул в ответ, поклонился, шлепнув себя по бёдрам и занял свое место на татами. Рахлин посмотрел на меня, потом взглянул на Розальева с Дамировым. После показал пальцем на меня и на Розальева:

— Выходите! Пришли бороться — боритесь. Покажите чего умеете.

Чего мы умеем… Я внутренне усмехнулся. Вот уж чего-чего, а показывать свои умения и навыки я не планировал. Так, покажу пару простых комбинаций, чтобы обозначить свои познания в боевых искусствах, но не более того. Не показывать же в самом деле те приемы, которые призваны ликвидировать врага в считанные секунды… Эти приемы не показываются публике, а обрабатываются за защитой из трех рядов охраны и чаще всего в подземном бункере. Отрабатываются до уровня рефлексов, чтобы тело автоматически реагировало на опасность и максимально быстро эту опасность устраняло.

Розальев вышел, неуверенно оглянулся на своего друга. Дамиров одобрительно кивнул ему в ответ, мол, покажи этому увальню, как нужно правильно бороться. Ну что же, пускай переглядываются. Посмотрим — кто будет валяться, а кто останется стоять.

Я же чуть согнулся, выставил вперёд руки, готовый схватить и провести приём. Розальев тоже принял стойку.

— Готовы? Начали! — скомандовал Рахлин.

Розальев тут же кинулся вперёд, пытаясь ухватить меня за майку. Я подался чуть назад и подбил шагающую ногу. Подножка вышла идеальной — Розальев не успел перенести центр тяжести и растянулся в корявом подобии продольного шпагата.

На губах ребят появилась улыбка — падение было слишком забавным, как будто репетировали до этого пару месяцев.

С кислой миной Розальев вскочил и снова кинулся в бой. Неужели он подумал, что первый раз был случайным? Ну что же, я снова двинул ногой, но… на этот раз он учёл свой промах и перенёс вес на заднюю ногу…

Которую я успешно и подбил. Ну да, обозначить подножку — не значит её провести. Я же атаковал вторую ногу и аккуратно уложил Розальева на татами. Он только успел удивленно расширить глаза, как тут же оказался внизу.

Следующая атака была с моей стороны и снова прошла при помощи подножки. То есть, то что сегодня изучали, тем я и воспользовался. Противник снова хлопнулся на пол.

— Да Орлов над Розальевым издевается! — подал голос Аркадий Ротенберг. — Видно же, что он занимался раньше.

— Может сам попробуешь? — буркнул я в ответ. — Ты же занимался…

— Чего-о-о? — протянул Ротенберг. — Со мной? Анатолий Соломонович, новичок борзует. Можно его наказать?

Рахлин подошёл к Розальеву, помог подняться, кивнул на его место. Розальев с опущенной головой преследовал туда. Похоже, что так легко его никогда не побеждали в схватках. Тренер же оглядывал меня на предмет гематом.

— Сильно не ломай, — еле слышно произнес Рахлин, когда обходил меня со стороны.

Я едва заметно кивнул в ответ.

— Ну что, если новичок не боится выйти против старичка, то я напротив. Надо же показать новеньким, чего они могут добиться в секции. Аркадий, выходи.

Жилистый Ротенберг выскочил на татами. Быстрый, резкий, хищный. С таким одними подножками не обойдешься. Ну что же, можно и не одними подножками…

Путин подался было вперед, но наткнулся на взгляд Рахлина и остался на месте.

На губах Аркадия играла еле заметная улыбка. Он был уверен в своей победе. Ну да, я же только подножки использовал, а он занимался около десяти лет. Я для него был лёгкой целью, даже если где-то занимался, то нигде не светится, а у него за плечами не одно соревнование.

Эх, самоуверенность не одного бойца подводила…

— Начали! — скомандовал тренер.

Не успел затихнуть его голос, как Аркадий метнулся ко мне. Он ухватил меня за плечи и собрался провести бросок через бедро. Резко, быстро, мощно…

Будь на моем месте кто другой, то его приём мог бы и сработать, но…

Я поддался на бросок, перекувырнулся через Аркадия, а затем, используя инерцию тела, продолжил движение и кувырнул Аркадия на татами и вытащил его руку на болевой.

Все произошло во мгновение ока, с губ Аркадия ещё не успела сойти довольная улыбка, как тут же сменилась гримасой боли, после чего ладонь захлопала по татами.

— Закончили, — с лёгкой усмешкой произнес Рахлин.

Несколько человек поаплодировали мне, когда я отпустил Ротенберга. Среди хлопающих были Путин и Черемушкин.

— Анатолий Соломонович, я поскользнулся! — вскрикнул Аркадий.

— Да-да, мы все видели, — поддакнул Дамиров.

— Можно ещё раз? — спросил с надеждой Ротенберг.

Мда, похоже, что не умеет он проигрывать. Есть такие люди — до последнего будут упираться, желая вкусить сладкое мгновение победы.

Рахлин вопросительно взглянул на меня, я же в ответ пожал плечами, мол, пускай попробует. На этот раз я хотел чуть больше нахлобучить Ротенберга, чтобы отбить желание в дальнейшем пытаться прикалываться над новичками. Чтобы перестал стравливать людей между собой.

Снова прозвучала команда начинать бой и на этот раз Ротенберг был осторожнее. Он держался на расстоянии, пытаясь подбить ноги. Я же выдерживал характер и ловил тот небольшой миг, когда Аркадий начнёт переносить вес с ноги на ногу.

Мы двигались по татами, пыхтели друг напротив друга, пытаясь пересилить противника. Я мог бы сто раз завершить спарринг, но нужно было сдерживаться. Не показывать свои умения.

Впрочем, по насмешливому взгляду Рахлина мог судить, что он догадался о моих навыках и умениях.

И вот тот самый миг настал — Аркадий передвинул ногу и начал смещаться влево. Я тут же рванул Ротенберга на себя, совершил подхват и основательно приложил взмывшего противника о татами. Ротенберг только пискнул, выдыхая воздух из лёгких.

— Чистая победа! — послышался голос Рахлина.

Я начал вставать и в этот момент почувствовал удар в спину, отчего нырнул носом вперёд и растянулся поверх лежащего Аркадия. Я обернулся и увидел Розальева, который с невинным видом рассматривал ногти. Дамиров сдерживал улыбку.

— У нас не принято бить в спину! — в голосе Рахлина звучал металл. — Я не буду тебя тренировать, покинь додзе!

— Но я… — начал было Розальев.

— Тебе помочь? — процедил тренер.

Розальев с опущенной головой двинулся в сторону раздевалки. Ребята проводили его взглядами. Дамиров хмурил брови.

— Занимаемся дальше. Черемушкин, Путин, на спарринг, — произнес Рахлин так, как будто ничего не случилось. — Остальные смотрим и учимся…

Глава 19

После тренировки меня и Дамирова остановил Рахлин:

— Ну что же, посмотрим, как вы придете на второе занятие. Вроде кое-чего можете, авось толк и выйдет. Приходите в среду к этому же времени.

— Спасибо, Анатолий Соломонович, — кивнул я в ответ.

— Я не подведу! — протянул руку Дамиров. — Вы на меня можете рассчитывать!

— Тогда до среды, — не обращая внимания на протянутую руку ответил Рахлин и двинулся в сторону раздевалки.

Я удержался от улыбки. Дамиров сделал вид, что разглядывает невидимую занозу на ладони.

— Классно ты подхваты закручиваешь, — хлопнул меня по плечу Черемушкин. — А как вывел Аркашку на болевой — вообще шикарно. Покажешь ещё раз, как ты это сделал?

— Ну, это вообще-то опасный прием — если неправильно выполнить, то можно получить травму, — помотал я головой.

— Да ладно, не нагнетай атмосферу! Чего тебе жалко, что ли?

Володя Путин молча встал рядом. Он ждал, чем закончится наш разговор.

— Не жалко, но… Я года полтора этот прием разучивал, чтобы правильно сделать… Да и то — нужно многое учесть, движение корпуса, перенос веса, подхват и…

— Я же говорю — не нагнетай, — нахмурился Черемушкин. — Просто покажи и всё. Вот хоть на Володьке. Вовк, ты как?

— Мне тоже прием понравился. Выглядит эффективным, — ответил Путин.

— Ведь не отстанете? — спросил я обреченным голосом.

— Не отстанем, — твердо сказал Черемушкин.

— Ладно, тогда нападай. Показываю ещё один раз, больше показывать не буду. Тут техника нужна отточенная, чтобы от зубов отскакивала, а иначе сами зубы могут по татами поскакать. Нападай, Володя, — я встал в стойку.

Владимир двинулся вперед и даже попробовал перенести вес на другую ногу, когда я взлетел в воздух. Я почувствовал это по смещению корпуса. Что же, благоразумно, но недостаточно быстро. Когда я приземлялся на татами, то успел перенастроить инерцию, крепче вцепился в кимоно и всё равно вытащил Путина на болевой. Он резко выдохнул, когда прием оказался завершен.

— Легкие больные? — спросил я, когда вставали.

— Не, мне так легче становится, — усмехнулся он в ответ.

— А-а-а, освобождаешь легкие от углекислого газа? Так японские каратисты ещё делают, когда дерутся, — понимающе кивнул я.

— А ты и о каратэ знаешь? — поднял брови Черемушкин.

— Ну, знаю немного. Это же переработанное китайское кунг-фу, более прагматичное и функциональное, без лишних взмахов руками, ногами и подражания животным… — ответил я.

— О как, покажешь как-нибудь? — спросил Путин.

— Ну, покажу, только без этих всех разбиваний кирпичей и деревянных досок. Это всё показуха, — улыбнулся я в ответ.

— Да? А мы слышали, что тамошние бойцы вообще звери, — сказал Черемушкин. — Даже против тигра не боятся выходить.

— Наши против медведя выходить не боялись, а это зверь пострашнее какой-то полосатой кошки, — хмыкнул Путин.

— Так-то да, многие слухи о каратэ изрядно преувеличены, — ответил я. — Они запускаются в основном учителями этого боевого искусства, чтобы привлечь как можно больше учеников и заработать больше денег.

— Мда, капитализьм, чего с него взять-то! Эх, а у нас секция бесплатная — занимайся сколько душе угодно, — потянулся Черемушкин.

— Это да, — подтвердил Володя, а потом посмотрел на меня. — Не жалеешь, что пришел?

— Нет, ни грамма. Наоборот — благодарен тебе за это. Мне требуется иногда размяться. Чувствуется, что тут я разомнусь по полной.

— Ладно, тогда пойдем в раздевалку… И это… Не обижайся на Аркашку, он дурачится иногда, но в целом нормальный человек.

— Я и не обижаюсь. За свою шутку он уже получил, — хмыкнул я в ответ.

После душа и раздевалки мы разошлись по сторонам. Я двинулся в сторону дома, ощущая, как приятно ноют мышцы. Это состояние натруженных мышц всегда сопровождало после тренировки. А также внутри было спокойствие. То самое спокойствие, когда погружаешься в небольшую струю безразличия и плывешь неторопливо по реке жизни.

С этим самым спокойствием кажется, что и люди улыбаются чаще, и голуби не такие наглые, даже серое ленинградское небо становится этаким мистически волшебным. Оно как будто появилось из девятнадцатого века и видело проезжающие по набережной кареты с кучерами и извозчиками. Видело, как горделиво скакали гусары, улыбаясь дамам из-под густых усов, как сновали коробейники, предлагая всем встречным-поперечным незамысловатый товар. Как бегали голосистые пронырливые мальчишки, продавая газеты…

— Осторожнее, товарищ! — выкрикнул я, хватая за шиворот плаща бредущего мужчину и вытаскивая его из-под колес проезжающей машины.

Кругленький мужчина в кепке настолько зачитался газетой, что даже не заметил, как вышел на проезжую часть! Не скажу, что на улице Репина такое уж бурное движение, но машины всё равно нужно учитывать.

«Волга» обиженно посигналила в ответ, как будто обвиняя меня в том, что я лишил её законной добычи. За рулём виднелось лицо кавказской национальности. Он ухарски взревел мотором и двинул дальше, даже не подумав остановиться.

От моего рывка мужчина в кепке не удержался на ногах и приземлился на объемистый зад. Приземлился не вполне удачно — из-под плаща во все стороны брызнули капли из лужи.

— Вот жеж хрень какая! — раздался голос под кепкой.

Весьма узнаваемый голос. Да что там узнаваемый — одна интонация чего стоила. Я сначала не поверил, но потом, когда подал руку, чтобы помочь подняться и взглянул в лицо упавшего…

— Евгений Леонов? — спросил я, видя то самое лунообразное лицо с широким носом, которое умело так лукаво улыбаться с экрана телевизора.

— Молодой человек, не стоит об этом кричать так громко, — проговорил мужчина. — А то набегут, станут автографы спрашивать, а я… не люблю я этого. Я приехал в Ленинград отдохнуть, а не работать…

— А могли бы тут и вовсе остаться, — покачал я головой. — Чего же вы на дорогу не смотрите?

— Да, признаю свою ошибку, — кивнул он в ответ. — Не отошел ещё от съемок «Совсем пропащего». В Литве не такое бурное движение. Чего-то и в самом деле я… Забыл… Вот не поверите, молодой человек — забыл, что в Ленинграде. Зачитался.

— А чем же таким зачитались? — поднял я газету «Советская культура».

— Да вон, заметкой про Чили. Про фашистскую хунту, что пришла к власти, — Леонов ткнул пальцем в заметку.

В углу газеты была фраза «Советские люди солидарны с народом Чили». Чуть ниже был заголовок «Свободу на колени не поставить», а после шел текст:

«С гневом и болью в сердце следят трудящиеся, прогрессивная общественность всех континентов за трагическими событиями в Чили, где уже целый месяц продолжается кровавый разгул реакции.

Как здесь стало известно, в Сантьяго в больнице «при невыясненных обстоятельствах» скончался член Центрального Комитета Коммунистической партии Чили Энрике Парис. Он был арестован в день переворота. Хунта объявила об аресте члена ЦК Компартии Родриго Рохаса и бывшего заместителя генерального директора корпуса карабинеров члена ЦК Компартии ЦК Самуэля Рикельме.

Военные власти отказывают жене Генерального секретаря Коммунистической партии Чили Луиса Корвалана во встрече с мужем.

В связи с событиями в Чили в адрес партийных и общественных организаций Советского Союза поступили и продолжают поступать письма от коммунистов и комсомольцев, беспартийных советских граждан, рабочих и колхозников, представителей интеллигенции. В этих письмах с гневом осуждаются разгул реакции в Чили, злодеяния военной хунты, выдвигаются решительные требования спасти жизнь выдающегося сына чилийского народа, Генерального секретаря Коммунистической партии Чили товарища Луиса Ковалана и других чилийских патриотов, отдается должное памяти президента Чили Сальвадора Альенде».

— И вы этим зачитались? — спросил я.

— Да, вот этим самым и зачитался. Ведь там же люди гибнут, а эти американцы… — крякнул Евгений Павлович, а потом спохватился. — Ой, молодой человек, а ведь я ещё не отблагодарил вас за спасение.

— Да ладно, чего уж там. Вытащить любимого актера из-под колес машины… Да мне все завидовать будут, ну… те, кто поверит, — улыбнулся я в ответ.

Он огляделся по сторонам и хмыкнул, когда увидел заведение «Пельменная»:

— А что если я угощу вечно голодного студента двойной порцией? Это будет считаться благодарностью?

— Евгений Павлович, достаточно будет обычного «спасибо». Не надо ради студента сверкать перед почтенной публикой своей мокрой… спиной, — кивнул я на плащ.

Леонов посмотрел на испачканный ниже спины плащ, а потом виновато улыбнулся:

— И правда, не стоит. Да и в «Пельменной»… Если увидят, то обязательно будут предлагать выпить. Уже надоели все эти «Доцент! Доцент! Мограла выколю! Украл, выпил, в тюрьму! Давай выпьем». А я ведь только на экране такой… А на меня обижаются, мол, загордился, сволочь. Хорошо хоть морду не бьют. Ох, как же испачкал. А ведь я первым из актеров показал свой мощный зад советскому народу. Сцена, где мой горе-укротитель убегает от тигра, выскочив из ванны, поразила министра культуры Екатерину Фурцеву. Потом было много нареканий… И сейчас он снова мокрый…

— Ого, вот этого не знал. У вас, наверное, немало таких историй?

— Да уж, немало. А знаете что, молодой человек, — посмотрел на меня с хитринкой Евгений Павлович. — А ведь я знаю, как вас отблагодарить. Приходите завтра в пять вечера в гостиницу «Ленинград».

— На Пироговской набережной? — уточнил я.

— Да, спросите там меня, я предупрежу. Всё-таки спасение жизни одной тарелкой пельменей не искупить. А заодно и пару историй расскажу. У меня настроение хорошее, — улыбнулся Леонов своей неповторимой улыбкой. — А если сейчас поймаете такси, то обещаю даже угостить латвийскими шпротами…

— А можно мне прийти не одному, а с подругой? — спросил я, поднимая руку в поисках машины с шашечками на борту.

— За счет знакомства с известным актером хотите произвести впечатление на девушку? — подмигнул Леонов. — Да, признаюсь, что на вашем месте я поступил бы точно также.

— И это тоже. Но мне бы больше хотелось узнать ваше мнение по поводу Чили и хунты. А то она заразилась идеей свободы, заграничного равенства и братства. Про восстание студентов во Франции всё трындит…

— Нет там никакой свободы, — погрустнел Леонов. — И никогда не было… Капитализм подразумевает под собой порабощение одними других… Но, приходите, молодой человек, я попрошу пустить двоих. С вами будет интересно пообщаться.

В это время к нам двинулся один из плеяды потомков кучеров и извозчиков. Я помог Леонову сесть.

— Да вы же этот… Доцент! — донеслось с водительского сидения. — Куда едем?

— В гостиницу «Ленинград», уважаемый… До свидания, молодой человек. Значит, завтра в пять. Не опоздайте, а то пасть порву! Моргала выколю! — улыбнулся на прощание Евгений Павлович.

Глава 20

Как помириться с девушкой, с которой не ссорился, но которая на тебя обиделась? Просто подойти, обнять и шепнуть на ушко какую-нибудь теплую глупость?

Да нет, вряд ли это сработает. Ещё больше покоробить может, а вот что насчет примирения… Вряд ли.

Так как же?

Меня растили в той семье, где женщина всегда была верным другом, товарищем… Тем самым товарищем, которого нужно оберегать и оказывать знаки внимания. Ведь сильный оттого и считается сильным, что не обижает слабого, а наоборот — защищает от разных напастей. У меня в семье сильным всегда считался отец. Он и наставлял меня, что нужно всегда вставать на защиту женщин, но вот как мириться с обиженными женщинами — про это не было ни слова.

Но, что-то я отвлекся от темы…

Утром я пришел в универ как обычно, прошелся по лестнице, уселся в аудитории. Всё как обычно, вот только сегодня рядом не сидела Тамара. Она принципиально отсела от меня на другой конец аудитории. Судя по поджатым губам, она была настроена решительно — стоять до конца и горделиво строить обиженку.

И как эту обиженку растапливать? Как сделать так, чтобы Снегурочка растаяла? И как преподнести наше вечернее посещение знаменитого актера?

Я вздохнул, а после начал прикидывать — чем же взять этакую неприступную крепость? Как бы так подкатиться, чтобы потом не замучался откатываться?

Вспомнил, что в свободное время Тамара перебирала самиздатовскую книгу. Это был набор листов, заботливо прошитый и укрытый картонной папочкой. А название… Название всплыло в голове — "Хоббит, или Туда и обратно"! Фэнтезийная книга, которая и в моё время не теряла своей популярности.

Началась лекция по гражданскому праву. Однако, вместо того, чтобы познавать юридические тонкости, на листке бумаги я нарисовал сидящего в кресле Леонова с трубкой в руке. Получилась этакая пародия, но узнать актера было можно. Для смеха пририсовал ему волосатые ноги, а под рисунком написал:

Жил-был в норе под землей хоббит. Не в какой-то там мерзкой грязной сырой норе, где со всех сторон торчат хвосты червей и противно пахнет плесенью, но и не в сухой песчаной голой норе, где не на что сесть и нечего съесть. Нет, нора была хоббичья, а значит — благоустроенная…

Тамара, мы приглашены к этому хоббиту в гости! Так что прекращай на меня сердиться, а лучше устреми свои мысли в сторону нарядного платья! Вечером ужинаем с одним очень интересным существом!

Посчитав, что моё "секретное послание" достаточно зашифровано для того, чтобы его смог разобрать только адресат, я попросил сидевшего рядом одногруппника передать сложенный вчетверо листок Тамаре. Он взял его, передал дальше. Листок, словно кораблик по весеннему ручью, поплыл к причалу.

Тамара развернула листок, прочитала и… улыбнулась. Она посмотрела на меня и кивнула.

Я внутренне выдохнул и улыбнулся в ответ. Вот и пойми этих женщин… Если бы извинялся и валялся в ногах, то вряд ли чего смог бы добиться, а вот так вот с одним рисунком и парой строчек из начала книги…

Мда, кто сумеет научиться понимать женщин, тот будет править миром.

Тамара улыбалась и не видела, как над ней нависла угроза — Собчак Анатолий Александрович неторопливой походкой поднялся к её столу и остановился, наблюдая за девушкой. Когда же она подняла глаза, то еле слышно пискнула и попыталась спрятать листок. Однако, не тут-то было. Ловким движением фокусника он вытянул бумагу из девичьих пальцев.

— Не сомневаюсь, что содержимое данной записки гораздо интереснее, чем моя лекция, — вкрадчивым голосом произнес Анатолий Александрович, держа листок двумя пальцами. — Неужели любовное послание? Так вроде бы ещё не весна…

По аудитории прокатились смешки. Тамара помотала головой, а на её щеках появились пятна смущения.

— Анатолий Александрович, там нет никакого любовного послания! — поднялся я со своего места. — Просто нас позвали в гости и новость так меня распирала, что я не смог удержаться до конца пары. Готов нести наказание целиком и полностью!

Собчак взглянул на меня, потом перевел взгляд на листок, нахмурился, вчитался. После этого он снова взглянул на меня:

— Если письмо доставлено адресату, и адресат явно не против отправиться с вами в гости, то будет ли мне позволено забрать это творение с собой?

— Ну… Это как бы личное, — проговорил я.

— Да ну, начало романа Толкиена и приглашение на ужин? Чего же тут личного? Но вот ваш рисунок мне понравился. Пожалуй, покажу его своему знакомому художнику, Михаилу Беломлинскому. Ему как раз заказали иллюстрации к этой книге, так что ваш шарж, возможно, придется ему по вкусу, — с этими словами Собчак сложил листок и убрал во внутренний карман. — Иначе я просто верну вам листок…

— Да не надо, — отмахнулся я, внутренне холодея.

А ведь и правда — на первом переводе Толкиеновской книги хоббит был вылитый Леонов. Неужели это моя вина, что его таким изобразят?

Глава 21

— А кто там будет? Ну чего ты интригу нагнетаешь? Ну скажи! Скажи-и-и! — канючила Тамара в салоне такси, когда я около четырех часов забрал её от подъезда.

Конечно, для простого студента поездка на такси была более чем вон из ряда выходящим. Но это для простого студента, мне же деньги "родители из дома прислали".

Да, если вспомнить фильм "Бриллиантовая рука" и фразу о том, что "наши люди в булочную на такси не ездят", то можно подумать, что поездка была дорогой. Однако, если найти подход к человеку, то можно было проехать и по тарифу.

Я мог бы проехать и бесплатно, подключив знание гипноза, но тягучая субстанция внутри под названием "совесть" не давала этого сделать. Поэтому поездка обошлась мне в полтора рубля.

Таксист попался нормальный, не трындел всю дорогу о всяком-разном, для него важном, а молча вёл "Волгу ГАЗ-24" по асфальтовым улочкам Ленинграда. Машина словно корабль плыла по серым волнам. Зато Тамара не унималась. Она уже успела понять, к кому мы едем в гости, и поэтому волновалась.

Светло-бежевое платье с россыпью крупного чёрного гороха очень подходило ей. Создалось впечатление некой воздушности, когда она шла по тротуару к машине, в которой я галантно открыл дверь лимонного цвета. Пусть сверху была накинута куртка, но платье, с подолом чуть ниже колен, не скрывало ни красивую спортивную фигуру, ни длину ног. Наоборот, подчеркивало грудь и дразнило воображение.

Я же оделся простенько — рубашка, брюки, ботинки, куртка. Не скажу, что звезда танцпола, но все частенько и наглажено. Для этого пришлось загодя покорпеть с утюгом и обувной щёткой.

— Вот приедем и всё сама увидишь, — в который раз ответил я.

— Эх, вот сейчас попрошу водителя остановиться и пойду домой. Вот тогда будешь локти кусать, — пообещала грозно Тамара.

— Ага, и не узнаешь, с кем мы сегодня будем есть этот классный торт? — поднял я коробку с надписью «Киевский» на борту. — Да ты в своём уме?

— Нельзя так с людьми! — последовал ответ.

Однако, я был непреклонен. Если нарисовал, так нарисовал, но фамилию Леонов не произносил вплоть до гостиницы Ленинград на Пироговской набережной. Вот уже внутри я спросил у белокурой женщины, стоящей за столом с ключами:

— Добрый день. Мы в гости к Евгению Павловичу Леонову. Он нас ждет.

Взгляд, которым администратор окинула нас, мог означать только одно: «Ходят тут всякие-разные, нашим гостям надоедают». Однако, пересилила себя и любезно произнесла:

— Да, безусловно, Евгений Павлович предупреждал. Комната триста двенадцатая… — потом явно вырвалось неудержимое: — Только учтите, у нас посещения гостей строго до одиннадцати.

Вот не смогла удержаться от демонстрации власти. Я едва удержался от улыбки. Всё-таки в СССР не исчезла такая мелочь, как желание показать себя начальником. Пусть даже мелким, пусть даже продавцом в магазине, но всё-таки начальником. И не скоро это выветрится из людей. Не скоро поймут, что клиент не всегда лох, а всегда прав…

— Спасибо, провожать нас не нужно, сами найдем, — также любезно ответил я.

Белокурая женщина через силу улыбнулась. Как только не фыркнула в спину: «У нищих слуг нет!» Понятное дело, что провожать нас никто и не собирался. Достаточно было того, что швейцар не выкинул из такого места, где отдыхают великие актеры.

Да-да, именно великие актеры… Впрочем, всё по порядку.

Когда мы поднялись по мраморным ступеням в обитель длинных коридоров и вступили на красные ковровые дорожки, то Тамара дернула меня за руку:

— Может не пойдем? Что-то я робею…

— Да чего бояться-то? Ты же со мной! Вот и не стоит пугаться. Со мной даже мне не страшно, — улыбнулся я ободряюще.

Она слабо улыбнулась в ответ и кивнула. Вот и ладно. Сейчас ей предстоит услышать некоторую правду от человека, который в её возрасте трудился во время войны. Услышать то, до чего может довести желание свободы и вера в чуждую для человечества пропаганду. Надеюсь, что слова Евгения Павловича сумеют немного перевернуть мироощущение подруги. А то девчонка хорошая, не хотелось бы, чтобы она купилась на сладкие речи и стала одной из тех, кто поломает судьбу о жесткие зубы партии. Начнет раскачивать лодку, да и смоет её волной…

Да и я узнаю — откуда идет бурление волн. Ведь не просто же так Тамара взяла и начала толкать про свободу и демократию. На пустом месте только спонтанные помойки образуются…

Мы остановились возле двери с цифрами 312. Я оправился, Тамара подтянулась. После этого я постучался.

— Да-да, открыто! — раздался веселый баритон, который узнавали миллионы советских зрителей. — Заходите!

— У меня ноги подкашиваются, — прошептала Тамара.

— Да ладно, отступать некуда, позади Ленинград, — усмехнулся я и толкнул дверь.

То, что нам открылось, было весьма необычной картиной. Нас встретили двое мужчин в халатах, которые стояли друг напротив друга и покачивались, как будто пьяные. Второго я не мог не узнать — Леонид Куравлев собственной персоной.

После того, как мы сделали шаг, они завыли пьяными голосами:

— Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним! И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю-у!

Тамара было дернулась назад, но я удержал её свободной рукой. Глядя на испуганное лицо девчонки, два этих великовозрастных шутника расхохотались. Потом Евгений сделал приглашающий жест:

— Входите, располагайтесь! Мы тут слегка шалим с Лёней, читаем сценарий нового фильма. Да вы не пугайтесь, мы не пьяные. Это в кадре нам придется пьяных играть, а так мы чайком только и балуемся…

— Да-да, заходи, молодежь, не тушуйся! — улыбнулся своей нагловатой улыбкой Куравлев. — Мы так балуемся, по-стариковски…

— Ну да, какие же вы старики? — хмыкнул я в ответ. — Мужчины в самом расцвете сил и лет. Кумиры поколений…

— Вот, а я говорил, что он интересный экземпляр, — проурчал Леонов, адресуя слова Куравлеву. — А ещё от смерти меня спас.

— Что, прямо-таки от смерти? — Куравлев присел на плюшевый край кресла. — Во как интересно. Так оказывается, что весь СССР ему обязан спасением любимого актера!

— Это он меня так поддразнивает, — с виноватой улыбкой произнес Леонов. — На самом деле никакой я не любимый актер СССР. Просто люблю свою работу и стараюсь делать её хорошо. Да вы проходите, проходите. Этот чай уже остыл, я сейчас попрошу принести горячий. Не в сухомятку же нам такой торт жевать…

Он чуть ли не силком усадил нас на диван. Впрочем, усаживать пришлось только Тамару. Я же плюхнулся без всякого стеснения. Всё-таки и не таких людей в своё время повидал. Конечно, звезды советского масштаба, но сейчас они просто люди, хотя и очень интересные люди. Я представился сам, представил свою спутницу, и сказал, что оба актера в представлении не нуждаются. После этих слов Леонов улыбнулся, крякнул и, взяв со стола поднос со стаканами, вышел из номера.

Я видел, как загорелся глаз Куравлева, когда он присмотрелся к Тамаре. Конечно, на такую красотку как не обратить внимание. Да, я знал, что Леонид Вячеславович был заядлым семьянином и уже имел дочь Екатерину, но какой нормальный мужчина не взглянет на молоденькую красотку без огонька в глазах?

Да, Леонид Куравлев для меня был примером обстоятельного мужа и отца. А как иначе сказать о человеке, который пятьдесят два года прожил с одной женой? Особенно если брать звезд моего времени, которые мужей и жен меняли как перчатки…

— Ребята, вы не робейте, — усмехнулся наконец Леонид. — Если есть какие вопросы, то спрашивайте.

— А над каким фильмом вы сейчас работаете? — выпалила Тамара.

Этот вопрос явно вертелся у неё на языке и теперь получил волю.

— О, это своего рода социальная драма с элементами комедии. О простом человеке, который запутался в жизни и не видит иной цели, кроме как развлекаться, — усмехнулся Куравлев. — И ведь это очень интересный субъект — вроде помогает людям, делает свою работу, но… Без смысла в жизни нет у него никакой цели, носит его как шлюпку по бушующему морю, кидает из стороны в сторону, а по факту он хочет только одного…

— Строительства светлого будущего? — спросил я.

— Любви он ищет. Но какой-то высокой и в то же время простой. Семью хочет создать, но своими поступками отгоняет женщин. А кого не отгоняет, те уже женатые. В общем, интересная роль, драматическая.

Я уже понял о каком фильме идет речь, но Тамаре ещё предстояло насладиться просмотром фильма "Афоня". У неё всё было впереди.

— Подождите, то есть вовсе не построение коммунизма должно двигать человеком? Это разве не конечная цель любого советского человека? — спросила Тамара с победоносным видом взирая на меня.

— Тамарочка, это высшая цель советского человека. Своего рода мечта. Но одной мечтой сыт не будешь, вот и приходится простому человеку думать в первую очередь о заработке и развлечениях.

В это время в дверь постучали.По всей видимости ногой, так как звук раздавался снизу. Я кивнул Куравлеву и открыл дверь. Перехватил поднос с четырьмя стаканами чая, блюдцами, ложечками, чайником и сахарницей с крупными кусками сахара. Леонов посмотрел в сторону коридора, а потом аккуратно закрыл за собой дверь. Вид у него был по меньшей мере озадаченный.

— Нет, Лёнь, ты как хочешь, а я больше к этой буфетчице не пойду, — проговорил Леонов, оглядываясь на дверь. — Крупная женщина, мощная, как взглянет сурово — сразу мурашки по коже бегут.

— Так к ней же с лаской нужно, с улыбкой. Всё-таки как-никак народный артист, — подмигнул нам Куравлев.

— Да я тигров в "Полосатом рейсе" боялся меньше, чем эту даму, — проворчал Евгений Павлович.

— Я сама дрожала, когда тигры вышли на свободу, — призналась Тамара. — Сидела рядом с мамой в кинотеатре и сжимала её за руку.

— Ох, девочка, а уж как я-то дрожал, когда снимали ту сцену в ванной… Думал, что если не удержат дрессировщики этакую махину, то она же взмахом лапы может меня на тот свет отправить. Ух, и натерпелся же я тогда-а-а, — протянул Леонов.

— Вы его про снежные обтирания спросите, — ухмыльнулся Куравлев, шустро открыв коробку и нарезая торт на куски.

— Про те, что были в "Джентльменах удачи"? О да, там тогда Крамаров целую истерику закатил по поводу обтирания снегом. Даже решил бойкотировать съемки и поднял чуть ли не мятеж. Ему не хотелось обтираться — боялся простуды. Но наш Раднэр Муратов, ну, Василий Алибабаевич… Так вот, он опоздал на съемки, о заговоре не знал и влетел в кадр раздетым, как и полагалось. Савелий тогда обиделся на Раднэра и решил подшутить над ним, начав растирать его снегом. Вицин не растерялся и подключился, в итоге сцена вышла очень смешной и ее оставили. Ух, сколько же порой казусов бывало… Вот, например, "Донскую повесть" на приемной комиссии знаете, как принимали? Механик перепутал пленки и комиссия начала смотреть с конца. Им это понравилось и вот так пошло в народ. Режиссер тоже решил оставить так, как было показано.

— У нас прямо-таки творческий вечер получился, — сказал Леонид, подмигивая нам и кивая на стулья. — Садитесь, ребята, садитесь. У нас таких историй целый вагон и маленькая тележка.

— Про творческий вечер тоже случай есть, правда, Лёня? — хохотнул Леонов. — Совсем недавно…

— С этим… как его… Ярмольником? Да чуть не убил засранца! Ведь что удумал, а? В общем, сидели актеры на творческом вечере, отвечали на записки из зала. Я старательно отвечал и просмотренные записки убирал в левый карман пиджака, чтобы не перепутать. Так вот когда я отлучился, не при даме будет сказано — в клозет, этот мерзавец поменял записки местами. А потом ещё ржал, когда я вытаскивал записки одну за другой. Меня тогда чуть кондрашка не хватила. Потом так и не смог догнать мерзавца. Молодой он, юркий…

Куски торта лежали на блюдечках, ложечки поблескивали под светом люстры. Курился дымок над стаканами с чаем, журчали голоса актеров, знакомых многим с детства и было в этом что-то такое волшебное, чарующее… Как будто и в самом деле находимся на творческом вечере, вот только зрителей всего двое, а актеры такие, как есть в жизни. Не отнять и не прибавить.

— Да уж, веселая у вас профессия, — усмехнулся я. — Не соскучишься.

— На самом деле да, не соскучишься. Вот как был на недавних съемках "Совсем пропащего", так там и в самом деле скучать не приходилось. Изображать мошенников-американцев и их презрение к неграм… Нет, я вряд ли смог до конца передать всю глубину этого презрения. Хоть режиссер Георгий Данелия и требовал относиться к нашему "Джиму" как к скотине, но я не мог. Да-а-а-а… Чтобы взять и продать человека, а на эти деньги нажраться… Ну никак я не могу такого представить. И в то же время по-своему трагичен образ Короля. Во всяком случае, он не так прост и не столь однозначен, как это может показаться на первый взгляд. Король мерзкий и жалкий, умный и глупый, и ничтожный, но человек. Нет абсолютно плохих или абсолютно хороших людей. Нет…

После этих слов Леонов уткнулся в блюдце и начал усиленно ковыряться в куске торта, как будто выискивал там бриллианты.

— Тяжело было сниматься? — спросил я.

— Трудновато. Вроде бы и веселым должен быть фильм, а какое-то гнетущее чувство вот тут… — Леонов потер область груди. — Не так должно быть. Не такими должны быть люди… — он немного помолчал, а потом улыбнулся. — Но и там без курьезов не обошлось. Я как-то вышел на палубу теплохода, который выделили нашей съемочной группе, а мимо проплывал другой теплоход. И вот меня увидели на другом теплоходе, тут же кинулись к правому борту, да так рьяно кинулись, что едва не опрокинули свой корабль. Я только слышу, как капитан кричит в рупор: "Леонов, мать твою! Уйди с палубы! Потопишь же теплоход к едрене фене! Уйди с палубы"

Мы дружно расхохотались — так здорово Евгений Павлович показал капитанский испуг, что от улыбки удержаться невозможно.

— Так и пришлось уходить… Но вот на мой взгляд, фильм получился вообще не детским, хотя книжка считается детской. Грустным получился фильм. Этакое размышление о свободе личности, которая стремится к свету, к солнцу.

— Вот и я своему другу говорила, что свобода — одно из важнейших составляющих существования человека. А мы в Советском Союзе заперты в определенные рамки. Туда нельзя, сюда нельзя… Как птицы в клетке, — подхватила Тамара.

Всё-таки не удержалась. Ну что же, я ради этого сюда её и привел. Ради разговора с живой легендой, а уж когда легенд сразу две, то и воздействие должно быть двойное.

— Тамарочка, в вас по всей видимости играет юношеский максимализм. Это присуще всем молодым людям. Все мы в детстве были бунтарями и думали, что знаем, как улучшить мир. Лишь со временем понимаешь, что мир, как и роль Короля Евгения, да как и моя будущая роль, не делится на черное и белое. В мире существует различное множество цветов и оттенков, — мягко проговорил Куравлев. — И вовсе мы не птицы в клетке, мы скорее тигры в вольере, смелые, решительные, дерзкие, но честные. Редкий вид советского человека — и на нас смотрит весь мир. Ведь сейчас он поделен на два лагеря — на коммунистический и на капиталистический. И во втором тоже вольер, только там плавают акулы, которым порвать любую другую живность, как раз плюнуть. И вот мир смотрит — к какому из вольеров примкнуть? У них там что? Картинка? Одна блестящая яркая картинка, но по факту… Евгений, вот ты был в шкуре американца, каково это?

— Паршиво, — буркнул Леонов. — Хоть Марк Твен и выбрал низшие слои общества, но ведь таких большинство. И далеко не у всех из большинства история заканчивается также благополучно, как у Гека. Некоторым присущ финал Короля и Герцога. Конечно, Данелия в своём фильме не показал, как этих двоих провезли на шесте, оставил финал открытым… Однако, пусть это и было всего лишь фильмом, но я вот что хочу сказать — не бывает плохих людей, бывают лишь плохие обстоятельства, в которые они попадают. И рано или поздно эти обстоятельства закончатся, и начнутся новые, лучшие.

— Так я примерно также и думаю, что пора бы что-то поменять, что вот во Франции сделали студенты революцию, так почему бы нам тут не сделать то же самое? — с горячностью воскликнула Тамара.

— Ох, девонька… Мир шаток и находится в хрупком состоянии равновесия. Вот получите вы больше свобод, но вместе с ними получите и больше ограничений. Это только кажется, что вот успех, вот сейчас скинем старое и заживем по-другому, а на самом же деле получается только хуже и придется работать и работать, чтобы хотя бы приблизиться к тому самому времени и состояния, от которого пытались избавиться. Да, перемены, гром, молнии, овации и дикий восторг, а потом что? — проговорил Леонов. — Иногда необходимо человеку побыть одному, в тишине, собраться, подтянуться, вглядеться в себя. Мне это редко удается. Что это такое — тишина? Впервые я испытал необыкновенное ощущение тишины на берегу океана, тишины как какой-то величественной тайны. И почему-то, когда я впервые услышал тишину, она для меня была связана с необъяснимой тревогой. И на сцене тоже у меня тишина всегда связана с чем-то нервным. Правда, сценическая тишина вообще драматична. А в жизни тишина совсем другое дело. Бытовая тишина — это так приятно, она ни к чему не обязывает, сиди себе посиживай. Такое грустное впечатление производят люди без понятия о тишине, покое, уважении к человеку. Не надо быть варварами, надо ценить и беречь тишину. Только очень редкие, очень развитые люди способны организовать такую свою тишину. Но для этого тоже надо сначала научиться слышать, видеть тишину, чувствовать её… Так может и не надо грома? Может не надо революции? Ведь покой не мешает созиданию, зато гром, стук и молнии всегда сопутствуют разрушению. Вот о чем я хотел сказать. Пусть и получилось как-то путано, зато от чистого сердца…

Он сказал так и подпер ладонью щеку. Мы с Тамарой переглянулись. Видно было, что ей хотелось поспорить, но… она не то чтобы сдерживалась — она не находила аргумента для спора. Ещё бы, сейчас тот самый актер, который веселил и души и сердца, сидел грустный и отчего-то невыносимо тошно было видеть эту грусть на добром пухлом лице.

— Ну, Евгений, ты вообще озадачил своих молодых друзей, — хлопнул себя по коленям Куравлев. — Погрустнели они, а не сыграть ли нам на гитаре? Меня вон Володька Высоцкий пытался научить бренчать на струнах, так что я могу и "Кузнечика" забабахать.

Он прошел в угол комнаты, где стояла крутобокая гитара с нашлепкой-наклейкой в виде розы. Взял её неумело и провел рукой по струнам. Те отозвались каким-то стоном, словно пожаловались нам о своей нелегкой судьбе.

— Я тоже умею немного, — сказала Тамара, чтобы хоть как-то сгладить свои недавние слова, которые вызвали речь Леонова. — Ещё вот Миша хорошо играет…

— Да? Прекрасно! Тамара, а давайте мы вас послушаем? Не сочтите за наглость, но мои "три блатных аккорда" мы ещё услышать успеем. А я всегда любил слушать песни в женском исполнении. А после песен ещё чаю? Да? Вот и прекрасно, — Куравлев сбагрил гитару Тамаре и приготовился слушать.

Я был немного удивлен, узнав, что Тамара тоже играет. Она тронула струны и на этот раз гитара отозвалась веселее, словно почувствовала уверенную руку.

Тамара запела… И запела хорошо!

Сначала была песня Бернеса "С добрым утром", потом от Песняров привет "Березовым соком", ещё была новая песня "Стою на полустаночке".

— А эту песню я услышала совсем недавно и хотела бы ей завершить наш спор, — сказала Тамара и тронула струны.

Стоило гитаре только зазвенеть, как моё сердце забилось. Это были аккорды, которым не положено звучать в этом времени. Я сразу же попытался вспомнить — не напевал ли во время поездки на картошку? Но нет, не напевал. Точно помню, что такого себе не позволял. А уж когда Тамара запела, то я и вовсе посерьезнел. Она же выводила:

— Над землей — мороз. Что не тронь — все лед, лишь во сне моем поет капель. А снег идет стеной. А снег идет весь день. А за той стеной стоит апрель…

Глава 22

Мы по-доброму посидели до одиннадцати, а потом в дверь аккуратно постучались.

Надо же, в хорошей компании время летит незаметно. Куравлев взял на себя обязанность доставщика чая и, по всей видимости, сумел очаровать буфетчицу так, что та грозная глыба не поскупилась на сушки и пряники.

— Евгений Павлович, уже время. Гостям пора покинуть гостиницу, — раздался вежливый женский голос.

— Ну вот, дети, пришла пора нам прощаться, — улыбнулся своей застенчивой улыбкой Леонов. — Весьма приятно было с вами пообщаться. Как буду ещё в Ленинграде — заскакивайте поболтать…

Он пожал мою руку мягкой ладошкой. Подмигнул.

— Нам тоже было очень и очень приятно, — произнесла с придыханием Тамара. — Это же надо… Я и подумать не могла, что увижу двух таких актеров.

— Да ладно, мы же обычные люди, — улыбнулся Куравлев. — Только надеваем чужие маски.

— Это да… Бывает, что актеры говорят заученным текстом и кажутся зрителям умными, а вот прикоснешься к такому актеру, поскоблишь его пальцем, а по факту и нет у него ничего внутри. Никаких своих мыслей — только заученный текст. Но ходит павлином, распушает хвост… — хмыкнул Леонов. — А зрители считают его чуть ли не богом. Вот она какая — магия кино. Ладно, дети, не будем нервировать тружеников гостиницы. Спокойной вам ночи. Может быть ещё когда и свидимся.

— Спокойной ночи, Евгений Павлович, — кивнул я на прощание и кивнул также Куравлеву. — Спокойной ночи, Леонид Вячеславович. Очень приятно было познакомиться и пообщаться.

— Гостям пора выходить! — раздался за дверью непримиримый женский голос.

— Да-да, мы уже уходим! — открыл я дверь.

— Всё, пока, молодёжь! Приходите на премьеру! — раздался весёлый голос Куравлева. — А мы тут ещё пожурчим по-стариковски…

Администратор проводила нас до лестницы, а после отправилась выпроваживать задержавшихся гостей из других комнат. Мы же спокойно спустились, забрали оставленные документы и вышли в осенний вечер. Холодный ветер с дождиком тут же бросился лизать наши лица. Тамара поежилась.

Мне ещё предстояло поймать такси, но прежде надо было узнать про песню, которую она спела. Не должна эта песня звучать в этом времени. Не должна!

— Спасибо за вечер, прекрасная Тамара, — дурашливо поклонился я. — Мне было очень приятно представить вас таким известным людям.

— Взаимно, любезный Михаил, — присела в книксене Тамара. — Весьма признательна за такое приглашение и очаровательный вечер. Эх, Мишка, это же мне никто не поверит. Даже фотоаппарата нет…

— Ну, раз не поверят, так не поверят. Тебе же сказали, что это просто люди, которые хорошо делают свою работу. Ты же не будешь фотографироваться с главным инженером большого предприятия или лучшей воспитательницей детского сада? Да, они чаще других появляются на экране, но их известность вряд ли согреет тебя. Только если вызовет зависть у подруг и всё.

— Ох, мне бы все девчонки обзавидовали-и-ись, — протянула Тамара. — Ладно, побежим на трамвай, нам ещё до дома добираться.

— Знаешь, если что, то я могу себе позволить ещё одну поездку на такси, — я сделал вид, что копаюсь в потрепанном кошельке. — Хочется, чтобы этот вечер закончился на той же мажорной ноте, что и начинался. А там… Как-нибудь перебьюсь.

— Ага, а потом будешь сидеть на кефире и батонах? — улыбнулась она. — Нет уж, давай лучше на автобусе. Оставь эти барские замашки для других. Мы же с тобой друзья? Вот и не должен один друг второго загонять в долги. Пойдем, вон остановка, может скоро и автобус придет.

— Хорошо сказано, прямо как в песне! Кстати, о песнях… А что за песню ты исполняла? Что-то я такую ни разу не слышал. Как там… "Над землей — мороз, что ни тронь — всё мёд"?

— Нет, всё лёд. Это мне Рафка написал слова. Он услышал её по "Радио Свобода" и быстро законспектировал. Может где и от себя добавил.

— Опять "Радио Свобода", — хмыкнул я. — Он любитель слушать наших потенциальных противников.

— Да вон вообще фанат группы "Led Zeppelin". Говорит, что среди наших однотипных исполнителей это как глоток свежего воздуха в душной бане.

— И ты ему веришь?

Она остановилась и посмотрела на меня. Мокрая пыль прибила кудряшки ко лбу, зависла каплями на ресницах. Так и хотелось их смахнуть, заодно провести пальцами по коже, но я сдержался.

— Я не верю, но знаю его давно. Он просто грезит об Америке. Может быть от него я и заразилась французским бунтом. Ну, из-за которого недавно поругались…

— Так мы вроде бы не ругались, — пожал я плечами. — Возникло небольшое недопонимание и всё…

В это время из-за поворота величаво выплыл красно-белый трамвай. Он плыл по мокрой улице с той же грацией, что и кит по морю, не обращая внимания на скользящие мимо легковые "рыбешки". Свет фонарей скользил по мокрым бокам, отражая движение могучего механизма в витринах стоящего рядом магазина.

— Вон наш идет, — обрадованно воскликнула Тамара. — Ух, как же здорово!

Похоже, что она обрадовалась этому виновнику завершения неловкого момента. Ну да, никто не любит вспоминать о том, что был неправ. Гонит от себя это воспоминание, как некурящий отгоняет сигаретный дым стоящего рядом курильщика. С легким трезвоном трамвай остановился неподалеку и гостеприимно открыл двери.

— Ну, поехали? — дернула меня за руку Тамара.

— Поехали, — кивнул я в ответ. — Прокатимся на машине с мощным мотором…

Тамара улыбнулась в ответ. Вряд ли она поняла ссылку на анекдот из моего времени, когда студент спрашивает подружку:

— Милая, ты хочешь прокатиться на большом красном автомобиле с мощным мотором?

— Да, конечно!

— Тогда побежали, вон автобус подошел!

Да уж, какое время, такие и анекдоты…

По случаю позднего времени в салоне трамвая было мало людей. Усталая женщина с хозяйственной сумкой, из которой задорно торчали перья лука, старик в кургузом пиджаке и двое молодых парней на задней площадке. Мы сели в центре. Полуночный трамвай повез нас по улицам Ленинграда.

Трамвай вез нас по поблескивающим от луж тротуарам, в которых отражались огни фонарей. Вез мимо домов, где укладывались на ночь или уже спали ленинградцы. Огни в окнах понемногу тухли, местами сохраняя синеву от работающих телевизоров.

Усталая женщина и кашляющий старичок вскоре вышли. В салоне остались только мы с Тамарой, да пара ребят. Судя по стеклянному звуку упавшей бутылки — ребята позади не скучали. Да, они негромко переговаривались, не выражали агрессию, но я на всякий случай держал ушки на макушке. Тем более пришлось их навострить, когда эта парочка подсела ближе.

До нужной остановки было ещё пять минут. Я внутренне подобрался — эти пять минут ещё нужно выдержать.

— Ох, нам завтра в университете никто и не поверит, — в очередной раз вздохнула Тамара. — Надо же… с такими людьми познакомились…

— Так вы чо из "Ждановки", чо ли? — раздался позади голос. — А я думаю — где этого пацана видел? Ты же новенький в дзюдо? Тебя же этот… как его… Вовка Путин привел.

Я обернулся. Нет, лицо незнакомое. Я бы запомнил этого вихрастого веснушчатого парня — слишком уж выпучены у него были глаза, как будто мучился от запора на белом друге.

— Мы знакомы? — на всякий случай спросил я.

Ну да, на всякий случай. Вдруг получится "съехать на базаре"? Тем более, что общий знакомый есть.

А может и не получится — от ребят здорово разило водкой, они явно скучали, поэтому искали приключений в такое позднее время. Второй парень не сводил маслянистых глаз с Тамары. По его виду можно было понять, что в уме он уже раздел мою подругу и теперь занимается любованием открывшимся видом.

— Не, не знакомы. Мы вообще с другого места. "Деревяшку" знаешь? Ну, лесной институт? Так вот мы оттуда. У нас скоро будут соревнования по дзюдо, вот потому тебя и знаю. Показали тебя добрые люди, сказали, что умеешь махаться нехило.

Черт побери! Как же от них несло…

Терпеть не могу пьяных людей, когда сам трезв. Нет, не ангел во плоти, тоже пригублял в своё время, но это было в прошлой жизни. В армии как считалось — если не пьешь, то либо болеешь, либо замыслил что-то плохое. Ну да, западло пить с сотоварищами, с которыми будешь проходить огонь и воду? Тогда и спину тебе доверить нельзя. Считалось, что по пьяной лавочке проходит процесс братания и обретения доверия…

Глупости всё это, но как пойти против укоренившихся традиций? А уж когда получаешь очередные звездочки, то просто обязан бросить их в стакан водки, а после эту жидкость выдуть одним махом. Под задорные крики и поздравления… Эх, как же давно это было!

— А подруга у тебя чо, немая? — поинтересовался второй. — Тебя как звать, красотуля?

Тамара не обернулась на голос.

— Мы сейчас выходим, — произнес я, в душе всё ещё лелея мечту о спокойном завершении вечера.

И чего Тамаре не захотелось ехать на такси? Довезла бы нас машина с шашечками на борту безо всяких проблем до дома девушки, а потом бы и домой меня помчала. А теперь…

— Куда это вы намылились? — спросил пучеглазый. — Вроде нормально общаемся, даже познакомиться можем. Меня Витек зовут, это Серый… Серёга в смысле.

— Сейчас слишком позднее время для знакомств, — холодно подала голос Тамара.

— А чего это девка в мужской разговор встревает? Или ты у неё под каблучком вертишься? — спросил тот, кого назвали Серёгой. — Не, я всё понимаю — красивая и фигуристая, но вот язычок слишком длинный…

— Ребята, предлагаю разойтись краями, — проговорил я неторопливо, чтобы каждое слово могло проникнуть в сознание этих подвыпивших молодых людей. — Если вам поговорить не с кем, то может и не стоит оно того? Может лучше пойти домой, а завтра в институт? В «Деревяшку»?

— Мы сами решим — что для нас лучше, — толкнул меня в плечо Серёга. — Чего твоя девка встревает? А? Чего не отвечаешь? Линять надумали? Заподло пообщаться с пацанами?

Да, судя по всему, мирного расхода не выйдет. Ребятам хочется покуражиться и они даже забыли самое главное пацанское правило — парня с девушкой не трогать. Вот как проводит, так можно и попытаться поймать, чтобы поговорить по душам, но пока идет с девчонкой — ни-ни.

Что же, придется напомнить им о том, что законы улиц на улицах всегда актуальны. А те, кто их забывает, тот может серьезно за это поплатиться…

А если драка неизбежна, то лучше бить первым. Я схватил Серёгу левой рукой за нижнюю оттопыренную губу и потянул вверх. Надо было видеть, как от боли он затанцевал на месте, засучив ногами и пытаясь стать чуть выше, лишь бы уменьшить возникшую боль.

— Эй, ты чего это? — удивленно захлопал глазами Витёк. — Да мы тебя сейчас…

Договорить он не успел — его нижняя губа тоже оказалась в плену моих пальцев. Как раз в это время трамвай остановился и милостиво распахнул перед нами двери. Я аккуратно подвел ребят к дверям, а после также аккуратно вывел их наружу.

— Тамара, сама сможешь добраться? — спросил я на всякий случай.

— Да, у меня трамвай почти перед домом останавливается! — откликнулась она и вскочила, застыла в дверях. — Но как же ты?.. Может милицию вызвать?

В этот момент Витёк дернулся чуть сильнее, едва не оставив губу в моих пальцах. Пришлось чуть подкрутить, чтобы изгнать дурные мысли из глупой головы. Он взвыл и снова затанцевал, пытаясь приподняться над асфальтом.

— Да не надо милиции, я просто поговорю с ребятами, а после поеду домой. Не переживай, всё будет нормально, — подмигнул я на прощание.

— Точно всё будет нормально? — она встревоженно посмотрела парней.

— Точнее не бывает. Разве я тебя когда обманывал? Спокойной ночи, Тамара!

Двери сомкнулись, трамвай отправился дальше, увозя в осеннюю ночь мою сокурсницу. Она не отлипала от окон вплоть до того момента, как махина позвякивающего зверя не повернула за угол. Только после этого я отпустил ребят.

— Ты чо… О..ел? — зло поинтересовался Серёга, растирая губу.

— Это вы в край оборзели, — ответил я ледяным тоном.

Этот тон всегда положительно действовал на солдат-новичков, которые ещё не совсем смыли с глаз пелену веселого сериала «Солдаты». На тех самых, которые не до конца поняли, что приказы начальства нужно выполнять беспрекословно, а не стебаться и хохмить. После такого тона веселость пропадала из глаз, а позвоночник накосячившего сам собой вытягивался в струнку.

— Чо-о-о? — протянул Витёк. — Если поймал на нежданчике, то думаешь, что дальше тоже пронесёт?

— Пацаны, я не хочу вас ни калечить, ни ломать, — покачал я головой. — Надеюсь договориться по-нормальному. Вы были неправы, что докопались до меня, пока я провожал девушку, вот и пришлось вас вывести на свежий воздух. Если будем драться, то я предупреждаю сразу — информации до вас довели мало. Уж с пьяными-то я справлюсь на раз-два.

По всей видимости, мой то не до конца смог убедить ребят, так как Серёга всё-таки попытал счастья. Его кулак устремился к моей скуле, но я был начеку. Чуть присев, я пропустил кулак над собой и потом подался вперед. Вложивший в удар массу тела, Серёга покачнулся, а мне оставалось только немного приложить силы толчка, чтобы отправить его на мокрый от дождя асфальт.

— Завязывайте, а? Пока чего-нибудь не сломалось, — проговорил я.

— Ты, … ля, козлина! Я тебя щас… — раздалось снизу.

Я не стал ни ломать ребра, ни наступать на ноги. Просто присел и протянул руку:

— Вставай, а то простудишься. И хорош крыльями махать, давай побазарим, как взрослые люди. Не лайся, я всё ещё держу себя в руках.

Серёга зло взглянул на меня, перевёл взгляд на Витька. Его друг усмехнулся и кивнул в ответ на взгляд. После этого обмена сигналами парень схватился за мою руку и поднялся с земли.

— Серёг, не лезь. Видно, что могёт… Да уж, не зря про тебя говорили, что умеешь махаться, — проговорил Витёк. — Интересно будет увидеть тебя на татами. Вот будем трезвыми, тогда и поборемся. Сейчас и в самом деле не получится.

— А кто хоть говорил-то? — поинтересовался я невзначай.

— Пацан с твоего факультета… Этот, как его… Розальев вроде бы. Он пришел в нашу секцию, вот там его и вывели на разговор. Мы же эти… как никак конкуренты. Должны же знать про ваших… Правда, сказал, что ты подличать любишь, вроде как его подставил… В спину толкнул, когда он боролся, а потом тренеру нажаловался, когда он тебе моську расквасил.

Я усмехнулся. Надо же, как подключается фантазия, когда хочешь себя оправдать, пусть и перед чужими людьми.

— Всё было с точностью до наоборот, но об этом вы можете узнать у тех, кто там был. Я-то оправдываться не собираюсь. С Розальевым у нас свои терки, но говорить за спиной о ком-либо плохо… Не, пацаны, вы сами со временем всё поймете.

Витёк усмехнулся. Похоже, что свежий воздух и моросящий мелкий дождик и в самом деле освежили голову парня. А может быть сыграло то, что я не стал их сходу ломать, а просто слегка наказал за грубость и хамством.

— Похоже, что ты нормальный пацан, Мишка, — произнес Витёк. — Ладно, не обижайся на нас. Мы так с пьяных глаз немного побарагозили. В общем, не стремайся. Мы всё осознали. Извиняй за косяки.

Он протянул руку. Я пожал её в ответ. В этот момент он мог бы взять на болевой, а то и вовсе кинуть через бедро — я уже сгруппировался и был готов к любому развитию ситуации, но всё зря. Крепкое рукопожатие дало понять, что силенка у парня есть, а больше ничего и не произошло. После этого он кивнул Серёге:

— Нормальный он пацан. Проверку на вшивость прошел. Дай ему пятюню и поканали до хазы, а то и в самом деле воспаление легких поймаем.

— Не, Витёк, он точно нормальный? Может это… двоечку прописать? — шмыгнул носом Серёга.

— Да нормальный он, нормальный. Поканали, а то меня уже отпускает и потряхивать начинает!

Я пожал руку Серёге и немного посмотрел, как они бредут по ночной ленинградской улице. Вряд ли сейчас уже будут на кого-нибудь нарываться, всё-таки хмельный угар я им сбил своими действиями.

После того, как парочка оказалась в двадцати шагах от меня, я тоже двинулся в сторону дома.

Глава 23

Последнее октябрьское воскресное утро порадовало снежком и пришествием моего «дядьки» Артема Григорьевича Зинчукова. Майор на этот раз ввалился с двумя авоськами продуктов и, без лишних радостных воплей от встречи, тут же погнал меня на кухню готовить завтрак. Сам же пошел умываться и долго фыркал под струей холодной воды.

С нашей последней встречи он немного прибавил в весе и уже не красовался мешками под глазами. Судя по всему, сейчас работа у него была не такая тяжелая, как раньше.

— Завтрак — это самая важная часть питательного процесса, — наставительным тоном говорил он, покачивая отобранным у меня тапком на левой ноге. — Кто считает иначе, тот либо дурак, либо не знает Александра Васильевича Суворова. А ведь это он так обозначил свой гастрономический распорядок дня. Смотри — не пересоли, а то ведь недосол на столе, а пересол на спине! В наше время как? Собрался утром и полетел на работу, теряя по дороге остатки сна. Уже на рабочем месте прихлебываешь чай и давишься бутербродами, а на самом-то деле — лучше лечь пораньше, чтобы утром встать и всё успеть. Утром зарядился и помчал творить великие дела…

— Ага, а вечером нажрался и сонный потом бредешь спать, — кивнул я.

— Вот-вот, а ведь зачастую ночью и творится самое важное. По мнению Суворова, солдат не может наедаться на ужин очень плотно, так как вечерние военные походы и битвы, будут провалены, а ведь именно вечером и ночью, когда никто не ожидает, так славно застать врага врасплох. Ух, мудр был полководец! Потому и побеждал! Лучка покроши, не скупись давай!

Да уж, Суворов был мудр и неприхотлив. В моё время затейливо обыграли один эпизод из его жизни в рекламе банка «Империал». На этих роликах тогда взошла звезда одного известного режиссера по фамилии Бекмамбетов. Правда и банк потом странно стал банкротом, да и режиссер снял только пару более-менее нормальных фильмов, а остальные… Остальные даже рядом не стояли с роликами.

Но к слову, обыгран был и в самом деле реальный эпизод из жизни военного человека. Мне, как служивому, очень хорошо известны подковерные интриги кабинетных крыс, которые охотно подставляют свою грудь под медаль, а грудь подчиненного под пулю. И вот поэтому я даже спустя столетия не мог не восхититься крепким ответом полководца и прозорливостью императрицы.

А дело было как?

Екатерина благоволила к гениальному полководцу и собиралась к Рождеству наградить его орденом Андрея Первозванного. Однако завистники Суворова с помощью тонких интриг сумели переубедить императрицу, и она отказалась от своего намерения, но в качестве вознаграждения пригласила Александра Васильевича к себе в сочельник откушать.

Суворову все перипетии с его награждением стали известны. Он явился в царскую резиденцию, но, когда гости сели за стол, граф ничего в рот не брал и салфетки не снимал. Вызывающее поведение было естественно замечено Екатериной, и она поинтересовалась о причине.

— Звезды не вижу, ваше величество, — отвечал Суворов.

Екатерина усмехнулась, встала из-за стола, сняла свою Андреевскую звезду и положила Суворову на тарелку.

— Ну, теперь кушать будешь, граф, — добавила она…

Шкворчащая яичница на сале источала такие ароматы, что я едва не подавился слюной, пока раскладывал по тарелкам. Колбаса и сыр уже лежали ровными ломтиками на тарелке, терпеливо дожидаясь своего звездного часа. Свежий хлеб дополнил наше утреннее пиршество, а на газ был поставлен пузатый чайник.

— Военный человек, привыкший к суровым условиям жизни в походах, Суворов вставал, когда еще не рассвело, завтракал крепким сладким чаем. Обедал полководец очень рано, в это время обычные люди только завтракали. За обед ему сменяли семь подач блюд, что в те времена считалось очень скромным. Отмечу, что Суворов был к себе очень строг, не позволял себе переедать, поэтому его камердинер Прохор, следил за тем, чтоб хозяин не съел лишнего, — во время еды разглагольствовал Зинчуков. — Но завтрак никогда не пропускал. Хотя, раз он вставал ни свет, ни заря, то у него это считалось обедом. В общем, основной прием вел утром, когда у остальных нормальных людей был завтрак.

Я помалкивал и ел. Основную информацию Зинчуков должен был предоставить позже, а пока… пока что он болтал ни о чем, быстро поглощая завтрак.

Когда же засвистел чайник на плите, то я щедро сыпанул в заварочную емкость из желтого кубика «со слоном» и залил заварник кипятком.

— Видишь, какого цвета голова слона? — спросил Зинчуков, когда я отставил заварник в сторону и вернулся к подъеданию остатков на тарелке.

— Ну, зеленого. И что? — спросил я.

— А то, что это чай высшего сорта! Мог бы и оценить мои старания, молодой чумодан. Вон, в магазинах у всех слонов головы синие, это первый сорт, а тут… Высший сорт! — поднял вверх палец Зинчуков. — Это же надо понимать!

Я не стал говорить, что высший сорт отличался от первого тем, что индийского чая тут была треть, а две трети грузинского. А в первом сорте была смесь чаев с Индии, Мадагаскара, Цейлона и больше половины из Грузии. Не стал говорить, чтобы не развеивать веру в то, что в пачке действительно индийский чай. Тем более, что пах он неплохо, от одного запаха в кровь поступала бодрость.

— Вкусный чай, — дипломатически заметил я. — Неплохой.

— Неплохой, — фыркнул Зинчуков. — Я тебе как-нибудь из поездок заморские чаи привезу, вот тогда попробуешь, вот тогда скажешь — плохой этот чай или не очень?

Я не стал говорить, что в своё время пивал разные чаи, разных сортов и с разными добавками. Всё-таки в моей России всяких-разных чаев было хоть попой жуй — на любой изыскательный вкус найдется. Главное, чтобы была возможность заплатить за этот чай.

И чтобы продавцы не очень лютовали, а то на память пришел один эпизод, когда по службе ехал из Москвы в Иваново и затарился в Щелково зеленым чаем «Жемчужина Дракона». Немного, всего сто грамм, но и цена была сто рублей, что не ощутимо била по военному карману. Сделали остановку во Владимире, в крупном магазине, и там глаз тоже зацепился за этот чай. Но он уже стоил четыреста рублей. На вопрос — почему так дорого? Был ответ — это прямые поставки из Китая, чай элитный и прочее, прочее, прочее. В общем, у кого сколько наглости хватало, тот такую цену и ставил.

А вот в СССР с чаем была напряженка, впрочем, как и с кофе. Приходилось обходиться тем, что есть. Ну да мне не привыкать, тем более, что ещё с лета насушил Иван-чая вперемешку с боярышником. Вполне себе достойная заварка получилась. Можно было добавить йод для цвета, но это я посчитал излишним баловством.

После того, как с завтраком было покончено, я убрал со стола. После этого Зинчуков взялся было за газету, но я с выжидательным видом уселся напротив и уставился на бумажную стену. Молчание затягивалось, но я умел терпеть.

Три минуты. Да, три минуты молчания, а потом бумажная стена рухнула. Зинчуков убрал её в сторону и мрачно посмотрел на меня. От недавней веселости не осталось и следа.

— Ну, докладывай, — сказал он. — Давай всё четко и по существу.

Я как мог кратко выложил всё, что со мной произошло за время отсутствия Зинчукова. Он молча слушал и только методично постукивал пальцем по газете. Как будто заносил информацию на подкорочку.

Рассказал о взаимоотношениях в коллективе, об учебе, о том, что есть нормальные ребята, а есть те, кто слушает «Радио Свободу» и косится на Запад. Что витают в воздухе идеи французского студенческого восстания, что джинсы и прочие шмотки вводятся в разряд чуть ли не икон. Что да, есть такие настроения, которые требуют пристального внимания…

А также рассказал про встречу с Леоновым и Куравлевым. Немного упомянул про вечернюю поездку после. В общих чертах отчитался о проделанной работе и о том, что пока что все ниточки сходятся на Дамирове и его команде, что не чисто ребята играют и своими действиями подрывают устои адекватного строя.

— Знаешь, Сень… Или Миха, если уж называть тебя нынешним именем, мне как-то Вягилев рассказал такую историю… Довелось когда-то работать лесорубом в оторванном от мира таежном поселке на БАМе — он называется Новый Уоян. Там появилась группка условно освобожденных. Работали хорошо и умело. Сплотили вокруг себя часть бамовцев. Говорили вроде все верно: начальство зажралось, дает дырявые валенки и дефективные топоры. Мол, надо брать в поселке власть в свои руки и справедливо распределять спирт и кухарок. Кто против справедливости — "опустим" по понятиям… Тогда пришлось Вягилеву создать свой отряд самообороны и, так сказать, купировать эти порывы. Иначе бы магистраль, уверен, не была построена до сих пор. А дырявые валенки действительно были… Но за это кому надо прилетел кусочек свинца.

— Во как, непрост оказался наш Сергей Борисович. И на БАМе успел побывать, — мотнул я головой.

— Да уж, где нам только побывать не пришлось, пока тут не осели, — вздохнул со странной интонацией майор.

Я не совсем понял его. Смысл сказанной фразы дошел до меня позднее.

— А у нас снова начали падать самолеты, — со вздохом произнес Зинчуков. — Вот один тридцатого сентября под Свердловском упал, а ещё один совсем недавно в Подмосковье. Тринадцатого октября, в Подольском районе… Похоже, что наши недруги снова активизировались. Мало мы им по щам в своё время дали, придется напомнить о себе ещё раз.

— И на этот раз есть какие-нибудь зацепки?

— Есть. Зацепки всегда есть. И по этим зацепкам ведется отработка, но… в общем, будем продолжать работать, Миха. Ты вон тоже работаешь и весьма успешно, как я посмотрю. Вон, Тамару сумел переубедить, а это уже немало.

— Чего там, — отмахнулся я. — От девчонки чего будет-то? Чего она сможет?

— А то и сможет, что среди подруг вес имеет, слово сказать может. А уж те понесут эти слова дальше и будут капать на мозги ребятам. Мозг молодых ребят так устроен, что восприимчив к словам тех, кто им наиболее симпатичен, вот и будут впитывать мудрость женскую. И потом эту мудрость смогут подтвердить информацией из газет и журналов, с экранов телевизоров. Ведь пропаганда в первую очередь касается как раз молодых, это к старым она менее эффективна, так как старики видели войну и знают, что такое «хорошо» и что такое «плохо». А молодые этого ничего не видели, они… как французские студенты, были выращены в более-менее тепличных условиях, и конечно же косятся на Запад, где яркие огни, жизнь, полная радости и безудержного веселья. Вот только не понимают молодые, что за эту жизнь расплачиваются угнетенные и ограбленные индейцы и негры. Нашим молодым кажется, что это всё для американцев организовали умные и справедливые люди в правительстве. И постоянно спрашивают — почему же наше правительство не делает того же самого? И не хотят понимать, что наше правительство считает, что на чужом горе собственное счастье не построишь…

— Но пропаганду не прекращают, — усмехнулся я горько.

— Конечно не прекращают. И никогда не прекратят, пока мы развиваемся. Всегда будут говорить, что у соседа и газон выше, и трава гуще, да вот только по факту… Пока что лучше нашей страны нет. Тут что самое главное? Стабильность! Родился — вот тебе ясли, вот садик, школа, институт. Пожалуйста, поступай и трудись на благо Родины. Хочешь жить хорошо? Не ленись и выступай, тогда тебя заметят, вознаградят и прочее, прочее, прочее. Ведь когда отучился, то уже знаешь, что дальше будет рабочее место. А в той же Америке ещё поди побегай по собеседованиям, покажи себя с самой лучшей стороны.

— Это да, но это-то как раз и не показывают нашей молодежи. Нашим показывают веселье под пальмами и глобальную вседозволенность…

— Вседозволенность, — хмыкнул Зинчуков. — Да вот только нет той вседозволенности. Есть полицейское государство, где всё жестко контролируется и есть картинка для остального мира. Хм… Ты знаешь, подобная пропаганда была уже проведена в своё время и здорово поднасрала одной стране… В общем, я дико жалею участников детского крестового похода древней Франции в тысяча двести двенадцатом году под предводительством пастушка Этьена. Детишки думали, что своим святым шествием спасут Иерусалим и весь христианский мир. Сами погибли и страну свою поставили на грань катастрофы. Почитай у Бертольда Брехта, чем закончился детский крестовый поход — финал тот же, что и в древности. И всё это от желания найти лучший мир…

— Они хотя бы хотят этот мир найти…

— А нечего его искать, — ответил Зинчуков жестко. — Его строить нужно. Вот этими вот руками, порой по пояс в дерьме, но строить. Делать всё так, чтобы наши дети жили лучше, но обязательно рассказывать им, что пришлось перенести родителям, чтобы сыновья и дочери могли стать лучшими копиями своих родителей. Чтобы знали дети, кому они обязаны, кого за труд должны благодарить. Чтобы не сдавали родителей в дома престарелых, а сами ухаживали за отцами и матерьми… И чтобы дети перенимали желание родителей делать будущее страны лучше… И чтобы стояли до конца, пресекая все попытки поработить свою Отчизну!

Зинчуков говорил, а на щеках его играли желваки. Похоже, что это его взволновало не на шутку.

— Но это же молодежь, — примирительно сказал я. — Поиграет в свои протесты, побесится, да и успокоится.

— Успокоится… Хорошо бы, если бы успокоилась. А если этими настроениями воспользуются наши противники? Да что там говорить, вон твоя Тамара ставит в пример тех же французов. Побесились? Успокоились? А жизнь для них стала лучше? Они требовали академических и сексуальных свобод, а что получили взамен? Только то, что де Голль справился с подобной революцией своими силами, избавило молодых людей от войны — лекарства против морщин.

Я невольно вздернул брови. Ещё одна строчка из моего времени. А ведь этим словам ещё как минимум пятнадцать лет не положено появляться.

Глядя на меня, Зинчуков улыбнулся и продолжил:

— Чего? Не слышал новую песню, что гуляет по подворотням? Про звезду по имени Солнце?

Я откашлялся. Взглянул ещё раз на сидевшего напротив майора:

— Я не совсем понимаю, о какой песне идет речь? Что-то новомодное? Так я не слышал — учеба там…

— Ага, учеба, спасение пожилых артистов из-под машин, секции дзюдо и новые знакомства. Да, очень много всякого накопилось, чтобы обращать внимание на уличное творчество, — расплылся в улыбке майор.

Я заставил и свои губы растянуться в улыбке. Прямо-таки раздвинул их в стороны, но аккуратно, чтобы не получился оскал, а хоть какое-то подобие вежливой улыбки.

— Да, песня хорошая, душевная. Прямо-таки слушаешь и понимаешь — к молодежи она обращается. Обращается ещё и с тем, что против войны, что может быть полет Икара, что может быть мир без чинов и имен. В общем, хорошая песня, направленная в глубину души, способная взбудоражить и потрясти. Не слышал такую? Нет? Так я могу и напеть. У тебя же есть гитара?

Я кивнул, а после кивнул на комнату, мол, там она находится. Мы с Зинчуковым перешли из кухни в комнату, где он взял гитару и начал неторопливо перебирать струны. Я узнал мотив. Немного измененный, не совсем тот, который я помнил по своему прошлому. После узнал и слова Виктора Робертовича Цоя. Вот только в этом времени этому самому барду времени перемен было всего одиннадцать лет и вряд ли он был способен сотворить что-то подобное.

Гитара прозвенела в последний раз, а после замолчала, прихлопнутая ладонью Зинчукова. Он выжидательно посмотрел на меня.

— Ну что, Сеня, узнал песню из своего времени? — спросил наконец Зинчуков.

Глава 24

— Так узнал или нет? Или в твоём времени такое уже не поют? Ну, в твоей реальности…

Да, сказать, что я был слегка ошарашен, это означало бы ничего не сказать. Как будто Зинчуков схватил гитару за риф и ударил декой по башке. По моей башке.

В твоём времени… в твоей реальности…

Такое мог сказать только человек, который шутит, вот только на лице Зинчукова сохранялась очень и очень серьезное выражение. Он явно не шутил. Вечный остряк и балагур, на сей раз он было совершенно серьезен.

Но всё-таки до конца быть уверенным нельзя, поэтому я произнес:

— Да кто его знает. На лавочках с ребятами сидеть особенно времени нет, а вот на картошке такого не слышал…

— Ага, всё-таки решил слегка поломать комедию? Ну что же, товарищ майор Семен Михайлович Ерин, придется вас предупредить, что всё сказанное вами в качестве отмазки, будет принято мной как неуважение и как презрительный плевок в лицо. А ведь я немало для вас сделал, товарищ майор. Не заслужил я подобного…

Я молча смотрел на него. Ни тени ухмылки на лице, ни штриха той победной маски, которая обычно надевается усталыми следователями при разоблачении преступника. Артем Григорьевич Зинчуков не отводил взгляда.

— Как давно? — спросил я.

— Да уже прилично. Нарисовался в поезде, а потом начал подтверждать свою необычность поведением. Тогда-то мы и решили, что ты один из наших. Тогда-то и взяли на карандаш, а потом ещё и у Корнева раскрылся, как роза алая. Пантелеймон Борисович всё у тебя под гипнозом вызнал, что да как… Только вот перед фашистами зря открылся — не стоит таким ублюдкам доверять. Конечно, говна ты им перед смертью подкинул, но если бы что-то пошло не так, то ты бы вскрылся, Семен Михайлович.

Пальцы Зинчукова упали на струны и начали наигрывать какую-то незатейливую мелодию. Что-то из советской эстрады. Я мог бы поднапрячься и вспомнить название, но зачем? В данный момент у меня ум был занят другими вопросами.

— Ну что же, пришла пора знакомиться заново, — хмыкнул я и протянул руку. — Майор Семен Михайлович Ерин, мотострелковые войска…

— Полностью свои регалии можешь не называть — всё одно они остались в прошлом будущем, — ухмыльнулся Зинчуков. — Я же тоже попал в эту реальность из другого времени. Мне только и осталось, что сны по ночам, да попытки выстроить новое будущее.

Ну вот, с этой ухмылкой я снова узнаю прежнего Зинчукова. Того самого, который любитель поерничать и похохмить.

— С кем имею честь? — спросил я официальным тоном.

— Майор Артем Григорьевич Зинчуков, — пожал плечами мой собеседник. — Я хоть своё имя и меняю, но настоящее это. Так что мы с тобой коллеги, майор. Только я из народного сопротивления, а у нас подобного рода войск не было.

— Народное сопротивление?

— Да, из тех русских, советских людей, что остались в живых. В моём времени очень мало человек после атомной войны и осталось.

— Какой атомной войны? — конечно, на этот раз у меня получилось справиться с удивлением, но вряд ли хорошо, как в прошлый раз.

— Эх, майор… Давай-ка я начну сначала. В общем, организация «Гарпун» — это не простая государственная организация, как ты уже понял. Мы не подчиняемся нашим властям и действуем если не вместе с ними, то по крайней мере не против них. У нас есть в верхушке власти влиятельные покровители, которым мы предоставили неоспоримые доказательства того, что ни коим образом не хотим вредить своей стране, а напротив, являемся её патриотами. И эти доказательства настолько убедительные, что нам поверили…

— Подождите, но…

— Можно на «ты». Ты ведь когда умер, то был даже чуть старше меня.

— Хорошо, то есть «Гарпун», это организация попаданцев? И все из организации пришли из разного времени?

— Да, из разного времени, но из одной страны. И эта страна — Россия. Или СССР, как у меня и Вягилева.

— Вы… Ты сказал, что после атомной войны осталось помиллиарда человек?

— Да, в моей реальности Карибский кризис не смог разрешиться положительно, как он сделал это здесь. У Вягилева после Хиросимы и Нагасаки атомная волна накрыла Ростов и Воронеж… У других людей тоже были обстоятельства… У тебя тоже на ниточке всё колеблется…

— И вы объединяетесь вместе, чтобы…

— Чтобы не произошло больше подобного. Мне порой кажется, что это Земля выдергивает нас из нашего хренового будущего и забрасывает в прошлое, чтобы сыны её сумели исправить произошедшее. Чтобы не умерла цивилизация, а отправилась покорять космос, как повзрослевшие дети уходят от матери, чтобы распространить её частичку в другие миры. Чтобы не пропала напрасно работа по селекции человечества…

— Мудрёно говоришь, — хмыкнул я.

— Может и мудрёно, — покачал он головой, — но у меня только такое оправдание всему происходящему. Но, это не всё… Как и в случае с добром и злом, из нашего хренового будущего в прошлое переходит не только патриот одной страны, но… Но и человек с другой стороны. Дается шанс и этот шанс дается двум людям.

— Подожди-подожди, то есть получается, что из моего времени пришел не только я, но и ещё кто-то?

— Да. И этот кто-то начал себя выдавать активнее. Вот, появились песни из твоего времени. Я сразу заподозрил в этих напевах неладное, у нас всё больше поют о светлом будущем и подобные песни не приветствуются. Вон, даже Бродского за похожие стишки выслали из страны, а уж за подобные песни…

Я усмехнулся. В моём времени песни Цоя ценились за призыв к переменам, к переделу старого и глобальному обновлению. Это потом уже были сняты розовые очки, а страна осталась у разбитого корыта, но в конце восьмидесятых, начале девяностых эти песни-призывы слушались многими. Да и после они не потеряли своей актуальности, но стали более аполитичными. Этакими выражениями мыслей "последних героев".

Уже после случившегося можно было остановиться и прикинуть путь, начавшийся так бравурно, и едва не закончившийся погребальным маршем. Можно было оглянуться на то, что мы натворили с помощью, а часто и по указке западных друзей. Но начало было мощное. В то время "Хочу перемен!" звучала из каждого утюга. Причем смысл этой песне придали уже сами слушатели, а Цой ещё удивлялся: «Когда началась гласность, все как с цепи сорвались говорить правду. А в наших песнях нет никаких сенсационных разоблачений, но люди по привычке пытаются и здесь найти что-то этакое. И в результате „Перемены“ стали восприниматься как газетная статья о перестройке».

Но этому всему только предстоит случиться… Если всё-таки предстоит…

— Артем Григорьевич, да, это песни из моего времени. Под их звучание началось разорение страны, поэтому они и врезались в память народа как не только песни молодости, но и как неудавшаяся попытка стать лучше. Вроде как герой вышел против дракона, но как бы честен и силен не был герой — дракон оказался хитрее. Но это всё может звучать в будущем, а не сейчас!

— Это может означать только одно — твой оппонент по возвращению приближается. И даже запустил музыкальную пропаганду в молодые умы.

— Приближается?

— Да, приближается. Рано или поздно, но вы должны будете сойтись в одном месте. И из этого места уйдет только один из вас. Земля дает шанс на спасение, но… ты же знаешь про закон всемирного равновесия? Если где-то убудет, то в другом месте обязательно прибудет. Вот и тут, если вернули тебя, то вернули и другого, чтобы не нарушать тонкую структуру. И в наших интересах, чтобы ушел ты.

— В интересах "Гарпуна"?

— Нет, в интересах страны и мира.

Я помолчал. Зинчуков продолжал наигрывать на гитаре незатейливую мелодию. За окном просыпался субботний Ленинград, люди выходили на улицу, неторопливо шли по магазинам, топтали свежевыпавший снег. Вряд ли кто их этих людей догадывался о нашем разговоре. У людей были другие заботы и дела.

— Ты сказал, что Вягилев пришел в этот мир после атомной войны?

— Да, в его времени человека, который передал Советскому Союзу чертежи и всю информацию по ядерной бомбе, Адамса Артура Александровича раскрыли. Его выдворили за пределы Америки, а после того, как Гитлер начал проигрывать, на двадцать крупных городов Советского Союза были сброшены триста ядерных бомб и двадцать тысяч обычных. Американцы тогда назвали эту операцию — "Троян"…

В своё время я читал про это, но чтобы американцы всё-таки решились на подобный шаг…

После войны тогда начался передел мира, но не всем он пришелся по вкусу. Отношения между союзниками медленно, но неуклонно ухудшались. В советской прессе появлялось все больше гневных статей, которые содержали карикатуры Кукрыниксов и Бориса Ефимова, обличающие «поджигателей войны». Американская пресса отвечала идеологическими атаками на Советский Союз. При этом яростной словесной перепалкой в прессе дело не ограничивалось. Высшее руководство США всего через несколько месяцев после завершения Второй мировой войны обратилось к военным с указанием разработать планы нападения на Советский Союз. Вот такое вот коварство от бывших союзников по антигитлеровской коалиции.

Только ядерный молот в ответ сдержал порывы мирового жандарма. Похоже, что в мире Вягилева мировой жандарм всё-таки решился нанести удар.

В памяти сами собой всплыли кадры документальной съемки из Хиросимы и Нагасаки. Вот только территория нанесения удара сместилась на много километров западнее.

Как там было в моём времени?

На взгляд американских военных стратегов, момент после Великой Отечественной наступал самый подходящий. СССР заплатил за победу в войне более чем двадцатью семью миллионами жизней, в то время как США потеряли в войне менее полумиллиона своих граждан. Одновременно с этим индустриальный потенциал штатов не только не пострадал от боевых действий, но и неизмеримо увеличился, благодаря огромному количеству военных заказов. В конце Второй мировой войны на долю США приходилось две трети всего мирового промышленного производства и половина всего объема выплавки стали.

Уже четырнадцатого декабря сорок пятого года Объединенный комитет начальников штабов США издал директиву, в которой, среди прочего, отмечалось: «Наиболее эффективным оружием, которое штаты могут использовать для нанесения удара по Советскому Союзу, являются имеющиеся в наличии атомные бомбы». Планы, которые создавались в тот момент времени, предполагали добиться решающего успеха в первую очередь за счет массированного применения атомных бомб и бомбардировок территории СССР, что должно было подорвать экономический потенциал страны и вызвать психологический шок у армии и населения. Правда, признавалось, что психологически бомбардировки могут наоборот привести к сплочению населения СССР вокруг своего правительства.

Начиная с конца сорок пятого года, один военный план войны с Советским Союзом неизменно сменялся другим. При этом каждый из этих планов обещал американцам безоговорочную победу в войне. Аргументов для проявления оптимизма по поводу возможного конфликта было достаточно, и самый главный заключался в том, что у Вашингтона на тот момент уже была готовая атомная бомба, а Москва это страшной силы оружие только создавала.

И вот убрали Адамса, патриота, легендарного разведчика, человека от которого действительно зависело очень многое, и решили-таки нанести удар…

— Русских осталось меньше миллиона. Улицы были завалены обожженными трупами, воды превратились в отраву, а на земле перестало что-либо расти… И такое же было у меня… когда Карибский кризис не смогли разрулить. Небо тогда было красивое, вот только эта красота длилась недолго…

Зинчуков замолчал, прихлопнул струны ладонью, резко оборвав наигрыш.

— Те, кто остались в живых, оказались под оккупацией "миротворческих сил". Да, Семен, именно так они себя и назвали — миротворческие силы! Европейские гиены во главе с американскими шакалами быстро заняли основные территории, подмяв под себя основные жирные куски. Японцы и китайцы тоже заняли "освобожденные от недемократического населения" территории. Мало кто на Земле не захотел отхватить кусочек от мертвого медведя… Вот только рано радовались захватчики, русские не сдаются… — Зинчуков говорил, уставившись глазами в сервант с обязательными расписными чашками, но видел явно не посуду. — Те, кто остался, организовали сопротивление. Мы развязали партизанскую войну, благо, что опытных людей из времен Великой Отечественной хватало. И пусть мы были обречены на смерть, но сражались до конца и никто не думал отступать… Меня убило разрывом фугасной бомбы, когда шли в атаку. Вягилева расстреляли… В общем, все мы пришли в этот мир с обожженными душами, знающие и видящие, что нет на Земле у советского гражданина друзей, что есть только акулы, который ждут, пока мы оступимся.

— Ты говорил про людей, которые пришли с вами. Ну эти, антагонисты… Кто они?

— Кто они? — хмыкнул Зинчуков. — Это профессиональные провокаторы, организаторы революций, люди, которые ненавидят Советский Союз всеми фибрами души. Те, кто ни перед чем не остановятся в достижении своей цели.

— А вот как быть со мной? У меня же атомной войны не случилось, — спросил я, когда Зинчуков снова уткнулся взглядом в зеркало серванта.

— Да? Не случилось? А во время твоих "девяностых" число убытка населения — десять миллионов. Это как? Это ведь треть тех, кто умер на войне. Распад Советского Союза, разворовывание и расхищение в астрономических масштабах, спаивание и подсаживание на наркотики — это тоже один из элементов войны. Гитлер в сорок втором году сформулировал основы оккупационной политики на завоеванной восточной территории. В своей краткой директиве он написал всего три предложения: "Необходимо свести славян до языка жестов. Никакой гигиены, никаких прививок. Только водка и табак". Вся социальная программа для народов на завоеванных территориях: ни школ, ни учителей, ни кино, — только водка и табак! Но Гитлер был враг и знал, чего хотел. Он знал, что водка и табак выведут ненавистных ему славян через одно поколение, без всяких крематориев и газовых камер. Вот если бы в твоём времени не пришли к власти патриоты, то так бы и случилось. Или нет?

Я вздохнул. Кто-то смотрит на девяностые с восхищением, словно это было время свободы и вседозволенности, кто-то с горем и осуждением. Я же смотрел так — это было время, когда страна катилась в пропасть и почти что рухнула в глубину, но всё-таки опять, как было в истории не раз, остановилась на краю и пошла вспять.

Может быть и прав был генерал-майор Миних, который произнес фразу: "Россия управляется непосредственно Господом Богом. Иначе невозможно представить, как это государство до сих пор существует".

И всё-таки начала выкарабкиваться. Потихоньку, понемножку, но начала приходить в себя. Однако, "друзья-предатели" не могли оставить попыток развалить мою страну. Не могли и не хотели. Сильна в них ещё была кровь колониальных завоевателей.

"Водка и табак"… На ум пришел дурацкий сериал "Интерны", в котором герои то и дело дымили в курилке, а потом, когда запретили демонстрацию табака, начали в каждой серии показывать коньяки, водку и прошлое. "Только водка и табак"… И всё это под пошлые смешки и шутки ниже пояса.

— Я правильно понимаю, что и Вягилев и ты в своё время встретились с пришедшими из ваших миров?

— Встретились. И остались живы, — кивнул Зинчуков. — И тебе придется рано или поздно встретиться. Лучше всё-таки пораньше, пока тот, второй, не успел натворить множества дел.

— Судя по всему, он практикует воздушный терроризм? — спросил я в раздумьях.

— Да, судя по всему, — снова кивнул Зинчуков. — И умеет внушать людям свою волю не хуже Корнева. Так что попался тебе серьезный противник, Семен-Михаил. Правильно сделал, что начал заниматься спортом. Вижу, что раздался в плечах, подобрался и постройнел. Прямо хоть сейчас на плакат ГТО!

— А вот то, что мы ездили в Германию, что делали другие дела, это что… Тоже связано с нашим недругом?

— Да. И ещё, чтобы обрести нужные инструменты давления на будущий немецкий флагман власти. Эх, Семен-Семен, многое предстоит ещё сделать, а времени порой так мало…

— Операция в Чили… Она тоже связана с моим недругом?

— В Чили? Может быть, — пожал плечами Зинчуков. — Однако, мы ничего не успели сделать и поэтому узнать сможем только позже. Если вообще сможем это сделать. Пока же… Пока же налаживай связь с Дамировым. Вдруг он приведет тебя к твоему "закадыке"?

Глава 25

Зинчуков остался у меня на несколько дней. Сказал, что нужно отдохнуть перед дальнейшими действиями. Что за действия он так и не сказал, ну да я и не спрашивал.

Мы обговорили пути подхода к Дамирову — что и как нужно сделать, чтобы втереться к нему в доверие. Конечно, после всего, что произошло до этого, наша дружба маловероятна, но мне дружба и не нужна — мне нужны были данные о том человеке, который пришел из моего мира.

И эти данные я намеревался получить если не от самого Дамирова, то хотя бы от его друзей. Всё-таки, если по словам Тамары сам Рафик отравлен по яйца западной пропагандой — только и грезит о том, как свинтить из Советского Союза в край «земли обетованной», то остальных вряд ли такие же мечты сформировались у других.

На ступеньках в универ, меня догнал Андрей Курышев.

— О, привет! — обернулся я за долю секунды до того, как его рука хлопнула меня по плечу.

Андрюха подхватил после выезда «на картошку» воспаление легких и долгое время не приходил в универ. Вид у него был всё ещё бледный, под глазами оставались темные круги.

— Как ты… — опешил он.

— А я тебя срисовал ещё на подходе к дверям. Видел, что ты хочешь подкрасться и сделать мне сюрприз. Не мог отказать себе в удовольствии проделать то же самое в ответ, — я улыбнулся и кивнул проходящему Володе Путину.

Володя тоже улыбнулся и подошел к нам. Протянул руку сначала мне, потом Андрею.

— Володя, — представился он.

— Андрей, — сказал Курышев с легким недоумением в голосе.

— Это мой однокурсник, — сказал я. — Болел долго, а как чуть поправился, то сразу вышел грызть гранит науки с нами наравне.

— Радует, — со знакомыми интонациями ответил Володя. — Учиться необходимо, чтобы принести пользу не только себе, но и нашей стране, нашему народу.

— Ого, — усмехнулся Андрей. — Так далеко я не замахивался. Мне потом после универа ещё в армию, а там научат Родину любить. Научат работать на благо и процветание…

— А тут и замахиваться не нужно. И нужно всегда помнить, что те, кто не хотят кормить свою армию — будут кормить чужую. А что насчет замахивания… Достаточно просто хорошо делать свою работу и тогда всё вокруг тоже станет хорошо делаться. Ладно, что-то меня с утра на философствование потянуло. Миш, я к тебе. У нас скоро соревнования между ленинградскими вузами пройдут. Тебя тоже записали, так что не опаздывай сегодня на тренировку — Анатолий Соломонович будет вводить в курс дела. Расскажет, что да как…

— Да, Володь, не опоздаю, — кивнул я в ответ.

— Тогда до вечера, и приятно было познакомиться, — сказал Путин, после чего ушел в сторону своей аудитории.

Я видел, что за ним следом устремился Черёмушкин. Он тоже видел нас, но не стал подходить для рукопожатий, а просто махнул издалека рукой. Я помахал в ответ.

— Ого, ты уже и на тренировки ходишь? — сказал Андрей. — Видимо я долго болел…

— Да ну, наверстаешь ещё. Сейчас поправишься и тоже с собой буду брать. Ладно, что у нас по плану?

— Гражданское право. Сам доцент будет вести, так что лучше не опаздывать. Эх, сколько придется наверстывать… Вот же клятая картошка — надо же так подвести!

— Закаливаться нужно, Андрюха. Закаливаться. Вон, Суворов какой дохлый был, а начал закаливаться и всё ему стало ни по чём. Почапали на пару?

На паре мы приземлились рядом с Тамарой. Она тут же пожалела Андрюху, посоветовала ему есть больше меда и малины. Дамиров с Розальевым и ещё двумя товарищами по привычке уселся на «галерке». Я заметил, что на Дамирове были надеты новые джинсы. Конечно, в моём времени этим никого не удивишь, но вот во времена Советского Союза джинсы были роскошью.

Товарищей из свиты Дамирова я тоже к этому времени успел узнать. Одним из них был Дмитрий Селиванов, хмурый здоровяк, посматривающий на всех из-под густых бровей, а вторым был Андрей Воронов. Воронов был как раз противоположностью Селиванова, то есть худым и вертлявым парнем. Про таких щуплых живчиков ещё говорили, что у них шило в жопе.

Когда прозвенел звонок, то в аудиторию вошел Анатолий Александрович. Он бодрой походкой прошел к своему столу и поздоровался с нами:

— Доброе утро, товарищи студенты!

— Доброе утро, товарищ преподаватель! — послышалось в ответ от вставших студентов.

Вставание в аудитории было своего рода традицией приветствия. В школе вставали, когда здоровались с учителем, а в университете с преподавателем. Это была своеобразная форма вежливости по отношению к тому, кто мудрее, к тому, кто собирался поделиться знаниями.

Наш военврач как-то рассказывал, что в числе молодых интернов сидел среди врачей чуть ли не сразу же после окончания универа. Как раз должна была начаться пятиминутка. Зашёл главврач и поздоровался со всеми врачами. Так все молодые врачи-интерны, по старой памяти, подхватились и встали, приветствуя его. Главврач выпал в осадок, а все «старые» врачи от страха и непонятки, что происходит, тоже подхватились… Потом смеху было. Ещё долго этот день вспоминали. И первое, что ему сказали ещё там, на пятиминутке: "»Всё, ребята, детство закончилось, и ваши детские привычки вы забудьте!» Во взрослой жизни такие знаки внимания уже не нужны.

Но пока что традиция есть традиция…

— Присаживайтесь, — сказал Собчак, кивая аудитории.

Раздался шорох садящихся студентов. Когда же мы начали опускаться, то я заметил тень позади нашей лавки. Автоматом среагировали ноги, рефлекторно подхватил под руки своих садящихся друзей и рванул их наверх.

Получилось, что мы слегка подскочили.

Тамара и Андрей удивленно взглянули на меня, а я опустил глаза и показал на «подарки», которые оставил нам подкравшийся Воронов. Канцелярские кнопки лежали на скамье остриями вверх, ожидая наши филейные части тел. Сам же Воронов вылез из-под парты рядом со своими.

Я покачал головой и пригрозил ему кулаком. Он только развел в стороны руками с виноватой улыбкой. Дамиров с Розальевым хмуро усмехнулись.

— Что-то произошло? — спросил Собчак.

— Нет, тут немного чернил пролилось, — ответил я. — Ручка протекла, извините…

— А, ну это бывает, — кивнул преподаватель. — Ладно, вытирайте, присаживайтесь…

Мы аккуратно убрали кнопки, после чего заняли свои места.

Ну что же, у Воронова передо мной появился небольшой косяк. Это небольшое недоразумение может стать решающей прорехой в обороне студента, когда придет время с ним поговорить. Надо будет обязательно этим воспользоваться. А пока…

— Товарищи студенты, вы можете записать главную фабулу сегодняшней лекции. Готовы? Записываем: люди всегда заходят в отношения с позиции выгоды. Запомните это, пожалуйста, на всю вашу жизнь. Вам это знание, как юристам, пригодится, как никому другому, — произнес Собчак, когда мы выразили лицами крайнюю заинтересованность в лекции.

— Всегда. Всегда с позиции выгоды. Да, выгода есть в любых отношениях. Даже если к вам придут клиенты, которые будут уверять, что мир такой жестокий… — в этот момент доцент слегка изменил голос, как будто пародировал одну из своих клиенток: — Я ему поверила и отдала свои лучшие годы жизни, а он меня использовал! Вот! Использовал! Значит на тот момент, когда отношения начались, выгода была! Да и она была получена в виде возможности проживания в квартире, других каких-то бонусов. Часто они проявляются в физическом влечении и манипуляциях о розовом будущем.

Мы конспектировали речь преподавателя. Я писал если не как курица лапой, то сильно сокращая слова. Но старался сокращать их так, чтобы потом можно было разобрать написанное, а не силиться вспомнить — что тут за «ёк. при. бо. ста.» Потом ломай голову, вспоминай контекст…

— Если продолжать свой пример, то можно упомянуть, что это женщина о себе не позаботилась вовремя и решила "проехать" несколько десятков лет своей жизни на чужой шее и за чужой счёт. Нет, ну конечно она убиралась, стирала, готовила, как проклятая. Но кто ей вернёт её время и фигуру? Понятное дело, многие, пока у них есть с кого брать ресурс, сами не развиваются — превращаются в откормленных борзых домохозяек. А на улице полно юных нимф, которые летят на огонь "заботы и любви". И эти самые нимфы тоже заходят с позиции выгоды. В том случае, если мужчине уже нечего взять со своей жены… А наиболее продвинутые знают, как оформить имущество и умеют применять манипуляции, такие как угрозы или нытьё, чтобы удержать своего ресурсного самца возле себя. Так вот, если мужчине нечего взять с женщины, то он может уйти. Выбрав себя и свои желания. И это его право.

В этот момент рядом со мной подняла руку Тамара. Собчак взглянул на неё с видимым удовольствием. Он явно провоцировал нашу женскую половину аудитории на вопросы, и вот его провокация сработала. Анатолий Александрович кивнул, разрешая задать вопрос.

— А как же ребенок? Как же семья? Куда в конце концов будет смотреть партия? — спросила Тамара. — Ведь это же разрушение ячейки общества. Это прямое уничтожение выгоды, которое может принести такая ячейка. Как же все песни и служение прекрасным дамам? Или они только в рыцарских романах остались?

В её голосе была скрыта легкая насмешка, похоже, что эту насмешку почувствовал не только я.

— Никто не обязан вам служить и положить свою жизнь у ваших ног только потому, что вы родили ребёнка. Эти проблемы забудутся вашим партнёром и станут исключительно вашими, когда от вас перестанет поступать ресурс. Да-да, когда станете менее физически привлекательными, по другим функциям будете "проигрывать" другим особям, перестанете приносить доход и тому подобное, — с усмешкой ответил Собчак. — И даже ваша вечно ноющая подружка, которая получает от вас выгоду в виде вашего времени и нервов, пока вы слушаете её жертвенные песни о том, что все мужики козлы и дети глупые, и спина у неё болит и сама она растолстела от такой жизни — она не хочет быть спасена! Ей выгодно сидеть в болоте из собственных… выделений. Так она получает поддержку и жалость. Ей важно ощутить себя жертвой, ведь куда проще свалить всё на другого, но не брать на себя ответственность. Но вы-то не такие! Поэтому важно направить свою жизнь на себя и на развитие своего потенциала, чтобы ни в коем случае не жить в ожиданиях, что вам всё, что вы себе когда-то намечтали, кто-то принесёт или исполнит.

— Но это же всё плохо. Это идет в разрез с коммунистическими идеями, — сказала Тамара.

— Идеи это одно, а реальность совершенно другая, — покачал головой Анатолий Александрович. — Если вспомнить, что человеческий мир — это переплетение страстей, а история человечества — это история войн, то многое становится понятно. Ведь все войны начинаются только из-за вероятной выгоды одной из сторон. И что из этого получается? А получается, что спокойно на планете Земля станет только в одном случае — если человечество исчезнет отсюда вместе со своими негативными эмоциями. Ведь у зверей нет никакой выгоды по отношению друг к другу…

Преподаватель сделал паузу, чтобы мы осознали сказанное. Мы переглядывались. Ни у кого не возникло вопросов. Все так или иначе признали правоту доцента. Дальше началась обычная лекция по праву, в которой были приведены примеры из практик других юристов, из истории.

После пар я отмазался от Тамары и Андрея тем, что мне нужно было помочь соседу с переездом. Расставшись с друзьями, я проследил за Андреем Вороновым. Шел по всем правилам слежки, не светясь и временами специально теряясь в толпе.

На пересечении Невского проспекта и Большой Морской улицы Воронов откололся от остальной троицы. Я двинулся за ним. Пройдя совсем немного, Андрей свернул на Кирпичный переулок.

По случаю дневного времени людей в переулке оказалось немного. Я уже не мог затеряться среди людей, поэтому решил пойти на сближение. Легкими шагами я скрадывал расстояние, постепенно приближаясь к своему однокурснику.

Он шел расхлябанной походкой. Не оглядывался, не глазел по сторонам. Шел так, как идет уверенный в себе молодой человек, которому и море по колено, и горы по плечу. Вот только этот молодой человек не догадывался, что я почти уже дышу ему в затылок.

Вскоре он свернул в одну из арок и направился в тот самый каменный колодец, какими славится Питер. Или Ленинград, который ещё не изменил своё название.

Судя по всему, тут его дом. Если спрячется за дверью, то придется выманивать, а это лишний шум и ненужные свидетели. Поэтому я решил действовать ещё в арочном переходе.

Бесшумно догнав своего однокурсника, я резко дернул его за руку и, нажав на определенные точки на шее, быстро прошептал на ухо:

— Спи! Тебе хорошо и спокойно. Ты лежишь в своей постели и тебе снится сон. Тебе хорошо и спокойно. Я твой лучший друг Рафаэль Дамиров. Ты мне полностью доверяешь…

После произнесения необходимых слов, я слегка щелкнул пальцами и уставился в помутневшие глаза Андрея:

— Привет! Я забыл записать задание по праву. Можно у тебя переписать?

— Да, конечно, — заторможенно ответил Андрей и полез в наплечную сумку.

— С тобой всё в порядке? — спросил я, достав из своей сумки тетрадь и карандаш.

— Да, всё нормально.

— Сегодня холодновато, правда? — задал я последний вопрос.

— Да, прохладно, — ответил Андрей, вытаскивая тетрадь.

Ну что же, правила трёх «Да» сыграли на руку и теперь он ко мне расположен гораздо больше, чем был раньше. Правило трёх «Да» представляет собой особую психологическую уловку, которая используется в процессе беседы с другим человеком. Особое её преимущество заключается в том, что она с огромной долей вероятности позволяет добиться от собеседника положительного ответа на требуемый вопрос.

— Скажи, Андрей, а ты помнишь того человека, который продал мне джинсы? — спросил я словно невзначай.

— Конечно помню, ты обещал и мне такие достать. И Розальеву. И Селиванову, — заторможенно сказал Воронов, открывая свою тетрадь на нужной странице.

— Конечно достану. И тебе, и Розальеву, и Селиванову. А как его зовут, помнишь?

Воронов посмотрел на меня с недоверием:

— Ты всегда называл его Граф.

— А имя этого Графа?

— Я не знаю, только кличку. Он вроде бы не любит, когда его по имени называют.

— Да, а как он выглядит?

Воронов уставился на меня:

— Раф?

Мда, похоже, что подсознание Воронова оказалось сильнее, чем я думал. И сейчас он борется с моими «чарами».

— Конечно Раф. Кто же тебе дал кнопки, чтобы ты их Орлову под жопу насыпал? Ты чего, Андрюха?

Кнопки сработали. Приятное воспоминание смогло перебороть его подсознание. Он расплылся в улыбке:

— Да чего-то показалось… Не знаю, что-то не то. А по поводу Графа… Так я видел его всего раз и то издали. Вроде тощий мужик с острой рожей, похожей на лезвие колуна. В очках и короткая прическа. Говорить умеет убедительно, это у него не отнять, правда.

— А когда мы с ним в следующий раз встретимся?

— Дэк это… Только ты с ним и встречаешься. Что-то ещё про угон самолета говорил. Вроде как Граф поможет.

Я быстро огляделся по сторонам. Никого из прохожих рядом не оказалось.

Да уж, подобные разговоры не для посторонних ушей. Тело Воронова начало подергиваться, как будто к нему подключили малые разряды тока. Всё-таки силен, бродяга, вон как сопротивляется гипнозу. Ещё немного и очнется. А у меня уже и крючки кончились, что могли бы поддержать процесс.

Что же, придется выводить Воронова. Пусть и узнал немного, но это «немного» уже что-то. Дальше дело техники.

Я снова прислонил голову Андрея к себе, а потом быстро прошептал, удерживая подрагивающее тело:

— А теперь слушай внимательно. Ты ещё десять секунд будешь стоять здесь, а потом проснешься. Ты забудешь про меня и мои вопросы, но будешь помнить только о том, что тебе понадобилось узнать задание по праву. Начинай отсчет. Раз…

— Два, — послушно проговорил Воронов.

Я же тем временем бросился прочь из арки. Когда он очнется, то для всех будет лучше, если не увидит меня рядом.

Что же, если всё завязано на Дамирове, то нужно будет наведаться к нему. Блин, как же силен Воронов — почти вышел из-под моего контроля. Надеюсь, что в связке с Зинчуковым мы сможем разговорить Дамирова лучше. Узнаем и про угон самолета и про непонятного Графа, чьё лицо похоже на лезвие колуна.

Глава 26

Что же, когда я вызнал тот минимум информации в пахнущей мочой арке, то поспешил обратно. Мне ещё предстояло попасть на тренировку Рахлина, чтобы узнать по поводу соревнований.

Добрался я вовремя. Да, пришлось домой заскочить и захватить форму, но добрался я четко к началу тренировки. Зинчукова дома не оказалось, поэтому расспросами никто не донимал. Правда, обеда тоже не было, но я привык обходиться кефиром и батоном. Студенту не привыкать перехватывать на бегу. А уж о студенческом аппетите ходят легенды…

Но между тем, обжираться я не собирался, всё-таки впереди тренировка, но углеводами закинуться не помешало. Они сгорят в пылу борьбы и перейдут в мышцы.

На тренировке Рахлин зачитал нам списки тех, кто войдет в соревновательную группу. Я немного позлорадствовал, когда фамилии Дамиров там не оказалось. Зато была моя фамилия, стояла неподалеку от Путина, Роттенберга, Черёмушкина.

Названные не могли сдержать улыбки. Всё-таки это было какое-никакое, а соревнование. Пусть и между вузами, но всё же!

— Вот и всё. Названным не расслабляться, а неназванным это будет примером — нужно лучше тренироваться и стараться показать себя, — сказал Рахлин, убирая список. — Соревнования через неделю, так что ещё есть время подготовиться.

В это время в спортивный зал зашла делегация из пяти человек. Их сопровождал Анатолий Собчак. В ответ на недоуменные взгляды, он помахал рукой:

— Занимайтесь-занимайтесь, мы с товарищами хотим посмотреть за тренировкой.

Губы Рахлина сжались в тонкую линию. Стоявший рядом Черёмушкин шепнул:

— Это из клуба «Динамо» и «Буревестник» пришли. Явно высматривают лучших людей…

— Хотят забрать к себе? — также тихо шепнул я. — Вербовщики?

— Ага, у нас так несколько человек уже ушло, — ответил Черёмушкин. — Колька Смирнов и Женька Матюхин…

— Тихо вы, — одернул нас Путин.

— Разогрев, Ротенберг! — буркнул Рахлин и двинулся к пришедшей делегации.

Аркадий вышел вперед и начал показывать упражнения. Мы повторяли за ним. Всё-таки не коситься на пришедших не получалось. Глаза у ребят сами собой съезжали на тех, кто наблюдал за нами.

Признаться, подобное я видел и у себя в роте, когда приезжали всякие-разные комиссии для смотра, а потом некоторым ребятам поступали заманчивые предложения. Пару раз мне предлагали по ящику коньяка за того, на кого падал начальственный глаз, но я отвечал, что «я не Себастьян Перейра, торговец черным деревом, и не решаю судьбу солдат». Да, говорил, что ребята выберут, то и будет. Захотят остаться со мной — так и будет. А если прельстят условия в других родах войск, то это их выбор. К слову сказать, ни разу ящик коньяка поставлен не был. Ребята выбирали остаться со мной.

После разминки начали проводить приемы и броски. Рахлин стоял рядом с делегацией и всё также хмурился. Судя по его лицу, разговор был не из приятных.

Ребята падали на татами, хватали друг друга за кимоно, вертелись и крутились, как заведенные волчки. Дамиров пытался не отстать от других, то и дело стрелял глазами в сторону пришедших, но на него как-то мало обращали внимание. Основными были те, кто был назван по списку.

Тренировка шла своим чередом. Мышцы скрипели, тела шлепали по татами, раздавались уханья и кряхтенье. В пылу борьбы я не упускал из вида переговаривающихся мужчин. Они продолжали внимательно наблюдать за спортсменами. А вот на Дамирова обращали внимания немного, что заставляло его хмуриться и злиться. От злости он совершал ошибки, отчего злился ещё больше.

Уже после тренировки к нам подошли мужчины из делегации. Один из них, представительный здоровяк с густой копной волос, произнес:

— Здравствуйте. Меня зовут Григорьев Владимир Александрович, ДСО «Буревестник». Заслуженный тренер РСФСР. Ребята, вы все большие молодцы. Все стараются и в каждом чувствуется стержень. Если бы я мог, то всех бы забрал к себе, но… В общем, не буду ходить да около. В результате тренировки я выделил троих из вас: Степанова Валентина, Путина Владимира и Орлова Михаила. Ребята, я предлагаю вам перейти в наше ДСО и тренироваться у нас. Вот так вот, напрямую, чтобы не были мои слова поняты превратно.

Воцарилось молчание. Такого прямого предложения никто не ожидал услышать. Лицо Анатолия Соломоновича скривилось, как будто он съел лимон целиком.

— Я хочу остаться в ДСО «Труд», — ответил Путин негромко.

— Извините, я тоже, — ответил я.

Степанов промолчал, но когда взгляды перешли на него, то он тоже покачал головой.

— Володя, не торопись, — сказал Григорьев. — Всё-таки стоит вспомнить, что у тебя по физике, химии, алгебре и геометрии в аттестате стоят «тройбаны» и если бы не наша помощь, то вряд ли бы ты поступил на юридический.

— А вот это некрасиво, Владимир Александрович, — подал голос Рахлин. — Пытаться таким образом давить на человека — очень некрасиво.

— Анатолий Соломонович, но он же пытается показать путь спортсмену. У «Буревестника» он сможет раскрыться гораздо сильнее, — попытался говорить убедительным тоном заведующий кафедрой физкультуры. — У них и снаряды получше, и зал, и тренерский состав…

Вот это был укол зонтиком. Надо же, прямо в глаза сказать, что тут тренерский состав недостаточно хорош. Это почти что плевок в лицо.

Но Рахлин сдержался. Он слегка пожевал губами, а потом заставил себя улыбнуться. И улыбка эта была не очень хорошей.

— Анатолий Александрович, скажите, пожалуйста, а у нас «Труд» — добровольно-спортивное общество? — обратился Рахлин к Собчаку.

— Да, — кивнул тот в ответ.

— А «Буревестник» тоже добровольное?

— Конечно.

— Если это так, то может ли кафедра физкультуры перейти из одного добровольного общества в другое?

— Ну-у-у, вообще-то не может, — протянул Собчак. — Это же всё добровольно…

— Вот и я думаю, что не может. Ребята сказали своё слово, так что вряд ли нужны дальнейшие разглагольствования.

— Да? Но, ребята, вы можете перейти и в «Динамо», — сказал мужчина с улыбающейся физиономией. — А у нас вы тоже можете развиться в полной мере. У нас и соревнования, и выступления, да в конце концов такая база, что многие в Союзе о подобной мечтают…

Ну да, «Динамо» славилось своей подготовкой. Заниматься там было престижно и это действительно был хороший вариант для перехода обычных студентов. Заманчивое предложение…

Рахлин усмехнулся и повернулся к нам:

— Ребята, вы уже подкованы юридически, так что сами сможете разобраться.

— Я уже разобрался, — ответил Путин. — Мой ответ останется прежним.

— Я тоже остаюсь в ДСО «Труд», — проговорил я твердо.

— А я… Я тоже останусь с Анатолием Соломоновичем, — проговорил Степанов.

Мужчины постояли ещё немного, они явно ожидали, что мы сейчас передумаем и предадим тренера. Предадим ради манящего образа спортивной карьеры. Но спорт — это такое дело, что одно неверное движение может принести травму и тогда прощай мечты о лаврах. А вот переход из одного тренера к другому только потому, что пообещали больше… Нет, в советское время совесть ещё не повесили на полку.

После полуминуты молчания Григорьев произнес:

— Что же, тогда я оставлю у Анатолия Александровича свои контакты — если передумаете, то обращайтесь напрямую.

— Не передумаем, — выразил я общее мнение.

Взлохмаченные ребята смотрели на людей в возрасте. Мы были словно Гавроши против жандармов. Эти мгновения единили нас с тренером, с его вложенной в спортсменов душой.

— До свидания, товарищи, — произнес Рахлин с легкой насмешкой, глядя на делегацию.

— До свидания, — попрощались они. — Хороших вам занятий и успехов на соревновании.

— Спасибо! До свидания! — раздался нестройный хор голосов от ребят.

Когда делегация покинула спортзал, то Рахлин усмехнулся:

— Да, ребята, вот это было забавно. Как только запахло награждением и медалями, так тут как тут работники физического труда со сторонних ДСО. Хотят чужими руками каштаны из костра достать.

— Они хотели, чтобы мы для них медали заработали? — спросил Путин.

— Да, именно так. Чтобы потом сказать, что это воспитанники «Буревестника» или «Динамо» взяли призовые места. И ведь доцента с собой привели… Видимо, знали, на кого он может повлиять своим авторитетом. Но вы молодцы, не подкачали, — сказал Рахлин. — С вами можно идти в разведку.

Мы улыбнулись в ответ.

— Ладно, бегом в раздевалку. И глядите там, чтобы вас какой водяной не завербовал в пловцы, — усмехнулся тренер.

— Вот если бы там были русалки, то это другое дело… — мечтательно произнес я. — Я может быть и завербовался бы на пару ночек…

Ребята грохнули дружным смехом. Даже Соломоныч улыбнулся от души.

Да, сейчас была продемонстрирована его маленькая победа над другими спортивными объединениями. Сейчас его птенцы остались под крылом, а не улетели на заманчивые свободные поля. Не сомневаюсь, что ему это было до крайности приятно.

В раздевалке Дамиров с важным видом натянул джинсы. Он всеми возможными способами обращал внимание на свою новую покупку. Понятно, что его щеголяние не могло остаться без внимания.

— Ого, где такие шаровары отхватил? — спросил Черемушкин, когда Дамиров звучно вжикнул молнией.

— Да, где отхватил, там уже нет, — ответил Рафаэль.

— А-а-а, а дорого взял? — спросил Аркадий Ротенберг.

— Да не дороже денег, — было видно, что подобные вопросы Дамирову пришлись по вкусу.

— И всё-таки, сколько?

— Сто рублей, — сказал Дамиров.

— Ого, а это что? «Ливайс»?

— Они самые, натуральные… Маде ин юса! — продекламировал Дамиров с таким видом, словно выступал перед многотысячной публикой.

Меня так насмешил его пафосный вид, что я не удержался и хрюкнул.

— Чего ты хрюкаешь? Тебе таких и во сне не увидеть, — проговорил Дамиров с брезгливой гримасой на лице.

— Да не, просто вспомнил присказку, — ответил я и попытался спародировать его тон. — Не носите джинсы «Levi's», в них е… Анджелу Дэвис, а носите джинсы «Lee», в них Анджелу не е…

От грянувшего хохота Дамиров покраснел, как рак после варки. Он что-то пыжился сказать, но все его потуги встречали дружные смешки. Да, ребята завидовали этой одежке, но того впечатления, какое Раф пытался до этого произвести, уже не было. Была насмешка над человеком, который гордится шмоткой и только.

— Да чего бы вы понимали, остолопы! — наконец рявкнул он. — Да если хотите знать, то у меня скоро этих самых джинсов будет столько, что в жизнь не перемерять!

— Ну это вообще детский сад, — покачал головой Володя Путин. — Мы в такие сказки не верим.

— Да? Вы скоро услышите обо мне! Услышите и вспомните тогда мои слова! — чуть ли не прорычал Дамиров, скомкал кимоно, бросил его в сумку и, под шутки и прибаутки, выскочил из раздевалки.

— Ох, обидели ребенка, — проговорил ему вслед Ротенберг. — Вообще удар держать не может…

— Миш, — тронул меня за руку Черёмушкин. — А ты покажешь мне ещё этот свой бросок? Уж больно он у тебя красиво получается. Прямо глаз не отвести.

— Да ну, — отмахнулся я. — Он сложный в исполнении. Его надо прорабатывать и прорабатывать.

— Чего там сложного? Я почти запомнил. Мне бы вот только ещё раз его увидеть… Знаешь, его вряд ли кто будет ожидать на соревнованиях.

— Даже не думай, — покачал я головой. — Если десять тысяч раз не повторишь его прежде, то нечего и на соревнованиях пытаться исполнить.

— Да ладно тебе, — хмыкнул Черёмушкин. — Навел тут тень на плетень. Дело-то плёвое, а ты… Ну, не хочешь показывать — не надо!

— Ты так девушкам будешь говорить, Володя. А я всерьёз переживаю за это. Всё-таки знаю, о чем говорю. Даже жалею, что этот приём показал…

— Девушкам будешь говорить, — расхохотался стоящий рядом Путин. — Миш, ты сегодня просто отжигаешь.

Мы ещё немного похохмили, а потом разошлись по домам. Мышцы приятно болели после тренировки. Холодный ветерок пытался пробиться сквозь пальто, но сделать ему это не удавалось, и он озлобленно дул в уши.

Дома я унюхал запахи пельменей. Уксусные нотки жидкости для макания распаляли аппетит не хуже жидкости для розжига углей.

— Дядя Артем, это Миша! — обозначился я с порога. — Голоден, как удав!

— Мой руки, удав, и садись за стол! — послышался голос Зинчукова.

— Уже бегу и волосы назад, — хмыкнул я в ответ.

Хмыкнуть-то хмыкнул, но всё-таки разулся-разделся и поплелся в ванную. Без мытья рук нечего было и надеяться на место за столом. В этом отношении Зинчуков был непоколебим.

На кухне уже были выставлены тарелки, где на одной зеленели соленые огурцы и краснели помидорки. Также белели лепестки нарезанного сала, в котором бордовыми нитками красовались прожилки мяса. Ещё две тарелки крупных домашних пельменей были посыпаны черными крапинками перца. Аккуратные дольки черного хлеба стояли стопочкой, дожидаясь своего часа.

Рядом со столом стоял довольный Зинчуков. Он явно наслаждался моей отвисшей челюстью и широко распахнутыми глазами.

— Ого, у нас сегодня прямо-таки пир! — присвистнул я. — И в честь чего это?

— Так руки золотые! — помахал кистями в воздухе Артем Григорьевич. — Соскучились по работе, а соседка, тетя Вера Галкина, попросила унитаз поменять. Ну что же, полдня провозился, зато вот… благодарность от хозяйки. Она ещё предлагала водку, но я эту пакость при деле в рот брать не хочу. Вот после дела ещё можно расслабиться. А во время — ни-ни. У нас же есть подвижки в нашем деле?

— Есть. А ещё я в соревнованиях по дзюдо буду участвовать, — не мог я удержаться от хвастовства.

— Ого, это здорово. А ведь совсем недавно абитуриентом был, а вот поди же ты… уже в соревнованиях по дзюдо участвовать собрался, — смахнул несуществующую слезинку Зинчуков. — Ох, как быстро растут чужие дети…

— Стебёшься? Ну-ну, давай-давай. Я-то знаю, что ты это от лютой зависти и черной досады, — плюхнулся я на стул. — А ещё Дамирова на смех из-за его джинсов подняли.

— Да? На смех? Ну, смеяться над врагом надобно. Вон, Гитлер даже Кукрыниксов в свои личные враги записал за то, что они над ним смеялись и карикатуры разные рисовал. Когда над врагом смеешься, то он уже не кажется таким грозным и страшным. Так что да, смеяться нужно. Но в меру. А ещё что-нибудь ты нарыл, господин клоун?

Я тем временем взял хрустящий огурец, подцепил пышущий паром пельмень и начал наслаждаться творением соседки. Старший лейтенант Галкина знала толк в приготовлении, поэтому можно было отринуть весь прошедший день и на пару минут насладиться мясным фаршем с грибами, заботливо обернутым в тонкое тесто.

— Ух, вкуснотища, — выдохнул я, когда первый пельмень провалился в жаркое жерло вулкана, каким сейчас был мой желудок. — Давай ещё один возьму и отвечу…

На это моя тарелка была отодвинута на край стола. Подальше от вилки. Я даже не успел подхватить ещё один пельмешек…

— Я вон от водки отказался, а он не может отказаться от еды… ну и прожорливый попаданец попался. Говори, чего узнал.

Я вздохнул и начал говорить. Рассказал, как проследил за Ворониным, как загипнотизировал его и вызнал про человека с кличкой Граф. Также сказал, что они с друзьями болтали про какой-то угон самолета.

— Про угон самолета, говоришь? — задумчиво проговорил Зинчуков.

— Ага, вот только как его угонишь-то, если рамки высветят всё оружие, — хмыкнул я в ответ. — Тем более, что такой молодняк, как эти… Да ну, их же сразу запалят.

— Про какие рамки ты говоришь, добрый молодец? — почти ласково спросил Зинчуков.

Я едва не хлопнул себя по лбу. Вот же черт! А ведь и точно, сейчас никаких рамок нет. Это в моём будущем тебя сто раз просветят, проверят, даже заставят воду выбросить при переходе через рамки, а тут… В это время советские аэропорты еще не оборудовали металлоискателями и рентген-аппаратами для досмотра багажа.

— В твоём будущем никакого угона не было? — спросил задумчиво Зинчуков.

— Ну, вообще-то был. Но он был так бездарно организован, что обошлось почти без жертв, а угонщиков почти всех спеленали. Двое точно остались живы, а вот другие двое…

— То есть их было четверо, — снова мягко спросил Зинчуков.

— Четверо, — выдохнул я.

— И какого это было числа?

— Второго ноября из аэропорта Быково, — отрапортовал я.

— То есть, через два дня? — кивнул Зинчуков. — Что же, время ещё есть. Так что давай, ешь пельмени и рассказывай, что помнишь.

— Ты думаешь, что…

— Я не думаю, я предполагаю. Если ошиблись, то хорошо, но, на всякий случай надо проверить! Рассказывай!

Глава 27

Подмосковный аэропорт Быково был по обыкновению полон. Люди прилетали, улетали, ожидали своей очереди на посадку. Кто-то читал газеты, кто-то листал журналы, кто-то штудировал книги. Несколько человек столпилось возле двух пожилых мужчин, которые играли в шахматы.

Да, игра в шахматы была для Советского Союза одной из областей культуры, средством активного отдыха трудящихся и воспитания молодёжи. Баталии на черно-белых досках разворачивались там, где находилось подходящее относительно спокойное место. В газетах и журналах зачастую печатали задачи для тренировки ума.

Вот и сейчас мы с Зинчуковым остановились возле игроков, сделав заинтересованные лица. Да, пусть наши заинтересованные лица были обращены в сторону игроков, но вот глаза обшаривали зал в поисках искомых людей.

Когда в четверг, первого ноября, вся четверка дружно не явилась на занятия, я попросил Тамару сделать контрольные дозвоны каждому из компании Дамирова. Конечно, она удивилась подобной просьбе, но я слегка надавил на неё гипнозом, и девчонка поверила в то, что нам двоим смертельно необходимо рассказать ребятам про домашние задания.

По всем адресам сказали, что ребята отсутствуют. Кто-то уехал в деревню к бабушке, кто-то ускакал на слет юных комсомольцев, а Дамиров и вовсе отправился на какое-то собрание писателей. Тамара со смешком тогда сказала, что раньше Рафаэль пытался что-то кропать, но лучше всего у него получалось передирать чужие произведения и выдавать их за свои. Да ещё и восторженные отзывы писал сам себе, правда, под чужими фамилиями. Когда же его спалили за подобным написательством, то он тут же переобулся в воздухе и сказал, что не знает ни ЛисуАлису, ни Чир Кима, ни прочих людей, которых можно было легко распознать.

Да, писать самому себе хвалебные рецензии, а потом с гневными отповедями под чужими масками набрасываться на тех, кто написал что-либо плохое о твоем произведении… Это такое себе, но Дамиров таким способом пытался снискать себе славу, но вместо славы оказался подвергнут насмешкам и заслужил почетное звание «графоман».

В издательствах не профаны сидят, они сразу почуяли гниль и не преминули выставить эту гниль под лупу общего внимания.

Но вот бывший графоман и любитель западной музыки в своих модных джинсах отправился покорять Запад. Или сделать попытку угона самолета, чтобы хоть разок глотнуть «желанный воздух свободы», насквозь пропитанный запахом напалма и горящих вьетнамцев. Ну да, не хотелось этому пацику щеголять в уродливых туфлях фабрики «Луч» и шелестеть брюками фабрики «Большевичка». Хотелось качества и красоты…

Не хотелось быть советским студентом, да и друзей подбил на противоправные действия.

А может и не сам это сделал, а под влиянием неизвестного Графа?

Этакая фигура за кулисами, которая рулит процессом. Этакий гроссмейстер, который расставляет шахматные фигуры так, как ему удобно…

Мы следили за людьми, входящими и выходящими из аэропорта, но пока что не видели наших «друзей». Они почему-то запаздывали.

Намедни мы примчались в Москву, и я сразу предложил отправиться к Леонову. Да, Евгений Павлович должен войти в положение и посоветовать профессионального гримера. Мы решили загримировать по крайней мере меня, чтобы Дамиров и его компания не смогли раскрыть свой крах раньше времени. Забегая вперед, могу сказать, что не ошибся в Леонове.

Чтобы найти нужную квартиру, Зинчуков позвонил Вягилеву. Тот в течение пятнадцати минут нашел нужную информацию. Про наш план по предотвращению угона самолета Вягилев сказал короткое: «Аккуратнее! Мы будем рядом!»

Дальше мы приехали по нужному адресу и поднялись на нужный этаж. Когда мы появились на пороге квартиры, а Зинчуков показал милицейские корочки, то Леонов тут же согласился помочь. В это время милиции более охотно шли навстречу, чем в моём времени. Возможно, это всё было потому, что ещё не запустили по ящику гнилые сериалы, где все менты продажные, а преступники ходят в белом пальто и творят справедливость. В этом времени милиционеры воспринимались как герои, стоящие на охране порядка, а не как вымогатели с большой дороги.

Леонов вызвался лично нас сопровождать в гости к гримеру Толику. Толик оказался мужчиной в возрасте, но поддерживающем своё тело в неплохой физической форме. Его отличительной чертой были шныряющие глаза — он вечно словно приценивался, приглядывался, присматривался.

Отказать в просьбе хорошего знакомого, да ещё подкреплённой бутылкой французского коньяка Толик не смог. Бутылку Леонов пожертвовал из личных запасов. Сказал, что сам почти не пьет, а добро без дела пропадает.

Через два часа работы из гримерки Толика вышел пожилой мужчина, опирающийся на палочку. Зинчуков сразу и не признал меня, а когда узнал, то его брови взлетели под линию волос от удивления. Евгений Павлович одобрительно покивал, а потом ещё показал мне, как нужно ходить и держаться, чтобы своей юношеской порывистостью не испортить роль.

Мы от души поблагодарили и Леонова, и Толика за помощь, а они в ответ пожелали нам удачи с поимкой особо опасных преступников.

И вот, после всех превращений и приготовлений, мы находились в Быково. Стояли и смотрели, как на доске разыгрывалась индийская защита. Ждали рейса Ф-19 «Москва-Брянск».

Перед выступлением мы с Зинчуковым тщательно обдумали план операции. Ну да, чтобы при возможной стрельбе никого не зацепило, никого не поранило. Зинчуков тогда ещё спросил про то, откуда у ребят возьмется оружие?

Я вспомнил, что у Воронова отец был охотником и у него дома хранилось два ружья. А Дамиров купил ружье у соседки, чей муж недавно скоропостижно скончался, и сделал из него обрез, отрезав ствол и приклад. Патроны к ружьям были с пулями «Спутник», предназначенными для охоты на крупного зверя…

По большому счету, мы должны были предупредить милицию о готовящемся угоне, но тогда бы мы не смогли взять Дамирова и компанию на горячем. Не смогли бы вытянуть информацию о человеке по имени Граф.

Конечно, при угоне в моем времени пострадали несколько человек, а двое угонщиков были убиты, но… Либо мы выходим на человека, который строит нам козни и из-за которого падают самолеты, либо остается сидеть и ждать, когда он сам на нас выйдет.

— Прекрасный ход! — произнес кто-то из наблюдающих за игрой.

— Спасибо, но прошу вас придержать эмоции при себе, — ответил один из играющих. — Вы отвлекаете…

Вягилев со своими подчиненными встретили Дамирова и компанию в тот момент, когда они сошли с поезда «Ленинград-Москва». После этого мои однокурсники были под колпаком незаметной слежки.

К первому ноября у ребят всё было готово. На метро они доехали до станции «Кировская». Здесь, в переходе на станцию «Тургеневская», находились кассы Аэрофлота. Им понадобились самые дешевые билеты. Ребята правильно рассудили, что на внутренних рейсах не бывает скрытых милиционеров с оружием, как на дальних. И они купили четыре билета на «Москву-Брянск».

Самолет должен вылететь утром из аэропорта «Быково».

Когда мы прошли в аэропорт, то я успел удивиться той легкости, с которой можно было пронести не то, что оружие, а даже самодельное взрывное устройство! Вот же поистине — пока гром не грянет, мужик не перекрестится!

Вместо основательной фиксации, а заодно проверки багажа, фамилию и номер паспорта просто заносили в журнал. Вот и всё!

А то, что под пальто у Дамирова находился обрез — до этого никому не было дела. Ну, как не было? Было, конечно. Мне и Зинчукову. Я тогда ещё тронул Артема Григорьевича за плечо, когда увидел нужную фигуру. Компания шла как бы врозь друг от друга, словно были незнакомыми, но все четверо шли первыми. Явно, чтобы занять места в начале самолета и оказаться поближе к пилотам.

Воронов озирался, нервничал. Селиванов теребил край пальто и постоянно облизывал губы, как будто ему не хватало влаги. Дамиров же был бледен, а у Розальева на лбу выступили капли пота. И всё равно, они решительно двинулись к стойке регистрации, где предъявили свои настоящие паспорта, а женщина за стойкой записала их данные в журнал.

Так как они возвращаться не собирались, то дали свои настоящие паспорта.

Блин, вот ведь что за идиоты? Неужели в самом деле поверили, что все их требования будут выполнены, а сами они после полета заживут спокойной жизнью в далекой Америке?

Да, записались до Брянска, но лететь собрались гораздо дальше. Мы с Зинчуковым записались чуть дальше. Пусть я и был неузнаваем, но всё-таки решено было взять чуть позже, чтобы исключить возможность узнавания.

Вскоре объявили посадку. У выхода на поле стоял дежурный милиционер. Мужчина лет тридцати пяти скользнул безразличным взглядом по идущим студентам. Человек, перед которым каждый день проходят тысячи разных лиц, не обратил никакого внимания на четверку.

Да, в руках Воронова и Розальева были газетные свертки, похожие на задрапированные букеты. Вроде как любящие внуки собрались порадовать в Брянске бабушек. Невольно вспомнился эпизод из «Терминатора 2», где Арнольд тащил винчестер в коробке с цветами. Да, в фильме тоже срезали приклад и слегка укоротили ствол.

Всё-таки рассчитали угонщики всё верно. Как таковой проверки ручной клади и багажа не проводилось. Только если уж очень подозрительно себя вели пассажиры, то могли остановить и проверить, но по факту все проходили без задержки.

Это было похоже на лотерею, где ребятам выдали счастливый билет для проноса оружия на борт. Или же неизвестный Граф сообщил то место, где можно пройти, не особо парясь о последствиях.

А если… Если сейчас угон был затеян с тем, чтобы вытащить именно этого Графа в Америку? И сейчас где-то среди пассажиров человек с мордой, похожей на лезвие колуна?

Я быстро оглядел идущих на посадку, но никого даже близко похожего на подобное описание не было. Зинчуков тоже поглядывал по сторонам, изображая человека, который уже не в первый раз летит и поэтому на расслабоне.

Вместе с пассажирами потенциальные угонщики поднялись по трапу в хвосте самолета. Свертки с ружьями оставили в багажном отделении, внутри салона. Подобное было возможно только в ЯК-40. Они прошли через весь салон и заняли свои места.

Дамиров и Розальев впереди, справа от прохода, сразу за кабиной пилота. Селиванов и Воронов слева во втором ряду.

Мы с Зинчуковым оказались через три ряда дальше. Я продолжал осматривать пассажиров, которые устраивались в салоне самолета.

Нет, никого похожего на Графа не было. Да и ребята не озирались по сторонам, находясь в некотором оцепенении. Если бы Граф находился рядом, то они вольно или невольно, но посмотрели бы в его сторону. А так…

Дамиров и Розальев приникли к окнам, осматривая территорию за стеклом. Селиванов и Воронов застыли с газетами в руках. Они как будто читали какую-то увлекательную статью, но вряд ли их глаза что-нибудь могли прочесть. Скорее всего, просто уставились и ждали подъема самолета.

— Нервничают, — негромко сказал Зинчуков.

— Ещё бы не нервничали. Такое дело предстоит, что просто так в случае чего не отмажешься, — также негромко заметил я.

Мимо нас протискивались мужчины и женщины. Всего двадцать восемь человек и три члена экипажа. Да, не большой самолет, для небольших расстояний. Время в пути ожидалось меньше часа, так что никто и не предполагал, что тут будут угонщики.

Ведь такие громкие преступления были там, заграницей, а в стране развитого социализма такого даже не предполагалось. Пословица о мужике и громе снова всплыла у меня в голове.

— Ты летать не боишься? — спросил Зинчуков.

— Нет, чего тут бояться-то? Сидишь и ждешь приземления, вот и всех дел, — пожал я плечами. — Артем Григорьевич, а ты чего позеленел? Никак тряску не переносишь?

— Да вот никак с собой справиться не могу. Ведь умом понимаю, что ничего не случится, а вот где-то в задней части поджимается. С детства остался страх высоты и как подумаю, что придется на такую верхотуру подниматься, так тут же и сжимается…

— А вы не бойтесь, — повернулась к нам женщина с переднего сидения. Ей на вид было около тридцати, морщинки у глаз уже начали превращаться в «гусиные лапки», выдавая любительницу посмеяться. — Вот, возьмите леденец, как только почувствуете страх, так сразу же и сосите. Это отвлекает, а сладость делает страх не таким уж большим.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Зинчуков. — Значит, как только струшу, так сразу же и сосать? Эх, не превратилось бы это в привычку, как сигареты.

— Часто боитесь? — спросила женщина.

— Ну, обычно перед красивыми женщинами очень сильно робею, — проговорил Зинчуков, с улыбкой разворачивая фантик леденца.

Ага, пошел обычный треп и комплименты. Я даже не удивился, что через три минуты сидел на месте женщины, а та переместилась назад. Так всё-таки и к Дамирову ближе и к проходу. Зинчуков тоже галантно предложил даме пересесть к окну, чтобы та могла любоваться просторами нашей необъятной Родины.

В десять сорок самолет начал дрожать, как будто ему неожиданно стало холодно на продуваемой полосе. Четверка Дамирова продолжала сидеть, как будто проглотили колья. Напряжение от них можно было резать ножом.

Дамиров оглянулся на нас, как будто почуял внимание в свою сторону, но узнать меня в гриме у него не вышло. Он осматривал людей, которых скоро возьмет в заложники. Не сомневаюсь ни капли, что сейчас в его голове играла песня «Лед Зеппелина» под названием «Песня иммигранта»:

— Мы идем из края льдов и снегов. От полуночного солнца, от жарких родников. Под молотом богов плывем мы к новым землям. На бой с ордой, воспеть и взвыть — Вальхалла, я уже в пути…

Вот только вряд ли ему это удастся. Четверке из моей прошлой жизни это не удалось и этим не удастся.

Вягилев уже подключил нужные источники в верхушке власти. О том, что самолет будет захвачен юными террористами стало известно даже раньше, чем они обнажили оружие. Мне останется только обезоружить их и произвести задержание. А уже потом, под напором вины и грозящей ответственности, вся эта четверка дружно начнет рассказывать о том самом человеке, который так просто разбрасывается джинсами и поет песни из моего времени.

Все ходы будущих террористов просчитаны. Всё взято на карандаш, и операция должна пройти так, чтобы комар носа не подточил. Чтобы потом не стыдно было людям в глаза смотреть…

В десять сорок пять колеса ЯК-40 оторвались от грешной земли. Самолет взмыл в воздух.

Ну что же, приключение началось. Да, полет в этой машине отличался от полета в моем времени. Едва самолет оторвался от земли, как его ощутимо тряхануло. Я едва не прикусил язык и дал себе зарок не высовывать его дальше зубов раньше времени.

Дамиров и Розальев тихо переговаривались впереди. Они словно пытались высчитать время, которое самолет пролетал за минуту.

Рассчитывали полет? Ну что же, люди Вягилева донесли, что ребята в метро раскрывали школьный атлас и даже проводили по нему линейкой. Похоже, подготовочка у них была так себе.

Но что взять с молодежи? Летные карты им никто предоставлять не собирался, а вопросы по поводу полета могли привлечь ненужное внимание. Вот и приходилось обходиться подручными средствами.

Вот только они явно подумали о том, что ЯК-40 не зря назвали «истребителем керосина». И если он был способен совершать региональные перелеты, то вот уж на дальние расстояния горючки могло и не хватить. Конечно, сообщать об этом Дамирову и компании я не собирался. В конце концов, в мои планы это не входило, зато в планы входило совершенно другое.

И это другое в скором времени должно было произойти…

Глава 28

Что на уме у тех, кто идёт на угон? Желание лучше жить? Или за счет других поправить своё положение?

Я смотрел на четырех однокурсников, которым было меньше двадцати лет и искренне им сочувствовал. Да, непродуманность операции сквозила в каждом движении. Они попали на борт самолета, пронесли оружие, но… Ведь дальше необходимо ещё взять главенство в самолете, доказать то, что можешь управлять судьбами людей, а это ой как непросто.

Да что там говорить — нервы нужны железные, а яйца стальные. А тут… Тут всего лишь четверо молодых людей, которым захотелось свободы. Как будто в Америке их ждут, как будто там мёдом намазано. Да, пропаганда сыграла на руку, а может быть сыграло ещё и то, что три года назад до этого случая в октябре был произведен успешный угон самолета.

В тот день отец и сын Бразинскасы приобрели билеты на Ан-24, выполнявший рейс «Батуми — Сухуми», и сели на передние места, перед дверью в кабину пилотов. Когда самолет набрал высоту, они вломились в кабину, убив бортпроводницу, которая пыталась их остановить. После этого террористы продолжили стрелять. Всего они сделали двадцать четыре выстрела, ранив командира экипажа, штурмана и бортмеханика. В итоге экипаж-таки посадил самолет в Турции, как того и требовали террористы в аэропорту города Трабзон.

После приземления в Турции отца и сына Бразинскасов арестовали, однако выдать СССР отказались. Отсидев два года в турецкой тюрьме, они были освобождены по амнистии, а потом и вовсе перебрались в США на постоянное место жительства (сначала нелегально, а потом и вполне официально). Получив американские документы, Бразинскасы написали книгу, в которой пытались оправдать захват и угон самолета «борьбой за освобождение Литвы от советской оккупации». Такое позорное поведение США при предоставлении убежища террористам вызвало даже некоторый международный резонанс.

Именем смелой юной проводницы Нади, у которой через пару месяцев после трагедии планировалась свадьба, были названы улицы в нескольких городах СССР, множество школ и организаций. Вологодская поэтесса Ольга Фокина, написала стихотворение под названием “Песни у людей разные” о погибшей бортпроводнице, и как бы от имени её молодого человека.

Стихотворение Ольги Фокиной попалось на глаза начинающему тогда композитору, гитаристу Владимиру Семенову. Он написал в семьдесят первом году песню “Звездочка моя ясная”. Специально для исполнения песни и записи пластинки с ней был создан музыкальный коллектив, который получил название ВИА “Цветы” (позже “Группа Стаса Намина”). Вот такая история…

Мы летели и до начала действия оставалось около двадцати минут. Я незаметно стал разминаться, чтобы в случае чего подхватиться и блокировать начало захвата самолета. За спиной Зинчуков вполголоса травил анекдоты, а благодарная слушательница охотно хихикала над скабрезностями. Я знал, что он тоже был готов к действиям по обезоруживанию Дамирова и компании.

Семьдесят третьему году вообще везло на угоны самолетов. Так в апреле была попытка угона ТУ-104Б.

Через несколько минут после взлета к стюардессе подошел один из пассажиров и вручил ей письмо, которое потребовал передать экипажу. Письмо было написано на четырех листах, суть которого сводилась к тому что он требует лететь в Швецию, аэропорт Стокгольма, в противном случае угрожает взорвать самолет при помощи двух кило взрывчатки, применяемой в шахтах.

«Да, мой господин», — сказал экипаж и полетел в Швецию где-то в параллельной вселенной, возможно совмещенной с воспаленными фантазиями самого террориста. А в нашей КВС тут же развернул самолет и запросил посадку в Ленинграде. Также он передал бортмеханику табельное оружие, чтобы тот попытался обезвредить преступника. Однако, несмотря на всю свою шизофрению, толкнувшую его на угон самолета, террорист догадался сделать бомбу с механизмом обратного действия. Поэтому просто застрелить его было нельзя, ибо в таком случае произошел бы взрыв.

Чтобы не выдать преступнику, что самолет не летит туда, куда он хочет, пилоты кренили самолет так, чтобы с его стороны ничего не было видно, а при посадке не выпускали шасси вплоть до высоты в сто пятьдесят метров.

К сожалению, дальше скрывать это было уже невозможно, так как самолет не мог за это время долететь до Швеции, и террорист понял что его обманули. В этот момент бортмеханик попытался обезвредить злодея и воспрепятствовать отпусканию обратного механизма. Он даже успел сломать ему кости гортани одной рукой, однако взрыв все-таки произошел.

Взрывом пробило перегородку кабины, а также вырвало входную дверь. Оторванной балкой пола заклинило рули высоты, а также была повреждена гидросистема. Последнее привело к тому, что передняя стойка шасси не успела зафиксироваться. Также авиалайнер начал опускать нос, но неимоверными усилиями пилотов все-таки сел на ВПП аэропорта Пулково. Незафиксированная передняя стойка сложилась, и фюзеляж носом опустился на полосу и заскользил по бетону.

В результате взрыва погибли только сам террорист и бортмеханик. За проявленное мужество и героизм бортмеханику Викентию Григорьевичу Грязнову было присвоено звание героя Советского Союза посмертно.

Личность террориста была установлена сразу же: им оказался 47-летний житель Днепропетровской области Иван Бидюк, — не затравленный диссидент, для которого важно было любой ценой вырваться на Запад, а тяжелый психически больной, к тому же с уголовным прошлым, отбывший наказание в виде пяти лет лишения свободы за то, что на почве ревности изрезал жену ножом и нанес ей тяжкие телесные повреждения. Угрюмый, неприятный человек, с манией сутяжничества. Идею бегства в другую страну, где поймут его, непонятого на Родине борца за справедливость, Бидюк вынашивал давно, еще в пятидесятых годах.

А спустя месяц ещё один захватчик попытался угнать самолет. Ну, с тем вообще история идиотская вышла. Как говорится — весна в голову ударила.

Восемнадцатого мая Ту-104А выполнял рейс "Москва-Челябинск-Новосибирск-Иркутск-Чита". И все шло хорошо, пока в Иркустке не сел Чингис Юнус-Оглы Рзаев.

Он родился в Кировабаде, окончил школу в Тбилиси. А После выпускного бала Рзаев предпринял попытку поступить в МГИМО на «дипломата». В приемной комиссии его документы даже не стали рассматривать, поскольку он не только не знал ни одного иностранного языка, не только плохо разговаривал по-русски, но и окончил школу с двойками.

Но о дипломатической карьере Рзаев по-прежнему мечтал. О своей мечте он постоянно говорил всем знакомым. Поэтому, когда за несколько дней до катастрофы сказал своему приятелю, что летит в Китай на дипломатическую работу, тот только пожал плечами. «Здесь меня не понимают, — заявил тогда Рзаев, — а вот в Китае поняли бы. Там бы я быстро стал дипломатом».

Когда самолет уже подлетал к Чите, Рзаев показал одной из бортпроводниц сверток, который лежал у него на коленях, сказал, что это взрывчатка и потребовал лететь в Китай. Ему не повезло — крупные рейсы сопровождал переодетый милиционер, у которого были все полномочия на случай непредвиденных действий. В результате завязавшейся драки милиционер был ранен ножом в живот, и выстрелил террористу под левую лопатку, точно в сердце. Однако, тот успел активировать взрывное устройство в результате самолет разрушился в воздухе. Пассажиры и экипаж погибли.

И да, американцы так и не отдали убийц бортпроводницы, заявив, "что это другое"… Кстати, в две тысячи втором году младший из угонщиков (сын) во время семейной ссоры убил старшего (своего отца) и был приговорен к шестнадцати годам тюрьмы.

Зато они побывали в Америке…

Вот и эти ребята, толком не вкусившие жизнь, решили взять черта за рога. Совсем немного остается до того момента, как они возьмут в руки оружие и вознамерятся примерить на себя плащ справедливости. Той справедливости, которая, по их мнению, должна главенствовать в обществе.

В скором времени самолет должен начать снижение. В скором времени под нами окажется Брянск. А на земле террористов могут вовсе не принять всерьез. Внутренне я напрягся. Вот-вот должно начаться представление.

И вот я увидел, что Дамиров повернулся к Розальеву и кивнул тому замедленно. Розальев кивнул в ответ. Похоже, что это был знак, который запускал в движение террористический механизм. Розальев встал и двинулся в сторону багажного отделения.

Я напрягся. Что же, вот и пришло время икс… Мне стоило подняться следом за Розальевым, но в этот момент я ощутил на плече руку Зинчукова. Чуть позже услышал его шепот:

— Они хотят вывезти Графа из России… Не лезь…

Я кивнул в ответ на этот шепот. Эта версия тоже имела место быть. Если человек хочет вырваться за границу, то ему нужно пройти целую кучу препонов, а так… На самолете вылететь за кордон и раствориться в толпе.

В это время Розальев вернулся на своё место. Он отрицательно покачал головой, когда Дамиров хмуро взглянул на него. После этого краска бросилась в лицо Рафаэля, и он зыркнул на Селиванова. Указал взглядом на багажное отделение. Селиванов в ответ кивнул и двинулся туда, откуда только что вернулся Розальев.

Я сидел, но чувствовал, что сейчас всё начнется… Я прислушивался к шагам, приглушенным ковровым покрытием. И шаги приближались…

Глава 29

Женский вскрик запустил действие. Он прозвучал выстрелом для бегунов — сразу всё закрутилось, завертелось.

— Всем сидеть, суки! Это захват самолета! — вскочил со своего места Дамиров.

В конце своей короткой речи он пустил «петуха». Вкупе с тем, что он выхватил из-под полы пальто обрез, этот резкий вскрик в конце был чем-то забавным.

Вот только сама ситуация забавной не была!

Краем глаза я зацепил Селиванова, который вернулся с двумя ружьями. Он нес их, как несут два веника в бане, то есть не особенно скрываясь и как-то даже не страшно, что ли…

— Вы чего, ребята, охренели, что ли? — спросил пассажир с переднего сидения. — Чего вы делаете?

— Ты! — Дамиров нацелил на него обрез. — А ну встать! Встать, я сказал!

— Чего-о-о? — непонимающе протянул мужчина.

Он до конца ещё не понял, что всё серьёзно и что сейчас смерть зависла на тоненьком волоске. Вот-вот спусковой крючок дернется и по салону расплещутся мозги вперемешку с осколками черепа и клочками волос.

— Вставай, ..ля! Вставай, ментяра поганый! — чуть ли не провизжал Дамиров.

Женщина в конце салона вскрикнула, но туда тут же был направлен ствол одного из ружей:

— Всем молчать! Если жизнь дорога, то заткнитесь, суки!

— Мальчики, это вы чего удумали? — подала голос какая-то женщина справа.

— Я сейчас тут всё рас..рю! — завопил Дамиров. — Всем заткнуться! Это угон самолета! Ворон, обыщи этого!

Мужчина с переднего сидения всё-таки оказался благоразумным. Он завел руки за голову, а Селиванов в это время прохлопал по его карманам. В карманах кроме ключей от дома и пачки «Примы» со спичками обнаружился ещё паспорт и кошелек. Никакого оружия не было.

По всей видимости Дамиров заподозрил в этом мужчине скрытого милиционера, но ошибся. На такие малые рейсы не давали сопровождения.

— Сядь на место и не вякай! Так, давай сюда, — Дамиров взял двустволку у Селиванова, а Розальеву отдал свой обрез.

Он явно красовался перед тремя десятками людей. Сейчас мы оказались в его власти, вот он и впитывал свою минуту славы сполна. На ум невольно пришли слова Тамары: «… Дамиров и компания. Всякие пакости строили другим ученикам, а когда те им возражали или смели противиться, то жаловались завучам или директору школы. Вот такие вот «интересные» личности…»

И сейчас этот минилидер несостоявшейся преступной организации имел власть над людьми. Это был его звездный час.

Воздух свободы уже пьянил его, в его власти было подарить людям жизнь или отобрать её… Он упивался своей крутизной.

Если сейчас броситься на него, то я могу задрать ствол вверх, могу перехватить движение указательного пальца. Зинчуков бросится следом. Мы за пару секунд схомутаем всю эту гоп-компанию, но…

Тогда мы не сможем выйти на того, кто своим влиянием заставил четверку пойти на преступление. Загадочный Граф не выступит из-за кулис, оставаясь в тени. И тогда снова ищи его, разыскивай, тяни за ниточку…

— Всем сидеть на местах! Никому не вставать, суки! Не переговариваться, …ля! — прикрикнул Дамиров, направляя ствол на сидящих в салоне. — Если услышу хоть один звук, то стреляю без предупреждения! Я повторять не буду!

Ствол подрагивал в руках. Черное дуло бесстрастно обежало салон, заглянув каждому в душу. Люди мрачно сидели. Женщина через три ряда от нас тихо уговаривала своего ребенка:

— Не бойся, моя хорошая. Дяди снимают кино. Не надо им мешать. Это спектакль. Закрой глазки, Таня, закрой…

Дамиров кивнул Розальеву и Селиванову, те покрепче взялись за оружие. После этого главный угонщик направился к кабине пилотов. Ударив в дверь, он крикнул:

— Открывай! Открывай, сука!

Самолет в это время чуть дернулся и Дамиров пошатнулся. Он наткнулся на столик с минералкой, стоящий в проходе. Бутылки зазвенели, а одна сорвалась вниз и разбилась.

Дверь в кабину пилотов открылась. Я помнил, что будет по прошлой своей жизни и открыл рот, чтобы грохот выстрела не порвал барабанные перепонки. В прошлой жизни капитан сказал бортмеханику посмотреть — что за гвалт в салоне?

Как таковых бортпроводниц не было, зато тележка с минералкой и конфетами стояла неподалеку от кабины. Вот когда командир самолета услышал стук и звон бутылок, то подумал, что это пассажиры не поделили минералку.

Когда бортмеханик открыл дверь, то на него тут же уставился вороненный стол двустволки.

С реакцией у механика было всё хорошо. Он повернулся в сторону пилотов, и быстро бросил:

— Нападение!

После этого механик перехватил ствол ружья и отвел в сторону от кабины. Таким образом он перевел линию огня к боковой двери в салон. Заодно и дверь в кабину пилотов захлопнул. Бортмеханик оказался не робкого десятка.

Ну да, если у Дамирова не выдержали бы нервы, то он мог запросто шмальнуть в кабину. А это было очень и очень чревато дурными последствиями.

Крепкий бортмеханик смог совладать с Дамировым. Тот явно не ожидал такой прыти от человека, на которого было направлено оружие. Дамиров оказался притиснут к выходной двери. Оружие почти вырвано из рук. И сверху на него давил уверенный в себе мужчина, который осознавал, что делает правое дело.

— Стреляй! — истерично прокричал Дамиров из-под бортмеханика. — Стреляй, ..ля!

Розальев замер, глядя на борьбу. Сейчас бы его и дернуть, повалить на пол, но тогда я бы оказался под стволом Селиванова. А что на уме у того? Красное лицо выдавало его замешательство. Они явно не хотели стрелять в людей. В головах у них был план наставить на всех ружья, всех запугать и беспрепятственно улететь туда, где их с радостью примут в распростертые объятия буржуазии.

— Стреляй! — снова выкрикнул Дамиров.

Грохнул выстрел…

Завизжали женщины. Раздался крепкий мат, который пробивался как сквозь заложенные ватой уши. От выстрела в замкнутом пространстве уши заложило у всех. Послышался детский плач.

Я видел, как бортмеханик покачнулся, зажал рукой рану, а потом опрокинулся навзничь.

— Суки! — скрипнул за спиной голос Зинчукова.

— Сиди, убью! — рявкнул Розальев.

— Да пошел ты на хрен, гандон с ушами! — именно с таким криком Зинчуков бросился на террористов.

К этому времени Дамиров уже выбрался из-под бортмеханика и направил ствол на Зинчукова. Тот пригнулся и только благодаря этому поймал пулю в плечо, а не в грудь. После пуля ушла в обшивку.

Но даже пуля не остановила майора!

Он схватил Розальева за обрез и крутанул его, вырывая из рук.

Почти удалось, но в этот момент самолет качнуло в воздухе и бросило майора на ряд кресел. Он оказался рядом со мной!

— Не дергайся, жди до Москвы, — быстро прошептал Зинчуков, а потом на его плечо обрушился приклад двустволки.

Майор со стоном упал на грязное ковровое покрытие. В воздухе жутко запахло металлическим запахом крови.

Я наклонился было на помощь, но тут же в лоб уперся ствол двустволки:

— Не лезь, старый ..уй! И без тебя тошно!

— Да он же помрет! — выкрикнул было я, но ствол надавил сильнее, заставив откинуться назад.

— Сука! Сука! Сука! — кричал Дамиров, пиная лежащее тело Зинчукова.

Майор только закрывал голову, чтобы подошвой не досталось по макушке. По спине прошлись прикладами, но удары не были сильными, чтобы нанести ощутимый вред. Размахнуться как следует не получалось. В тесноте самолета бить было неудобно, поэтому вскоре его оставили в покое.

— Бьют как бабы, — послышался шепот снизу.

Какая-то женщина вскочила и крикнула:

— Люди, помогите! Помогите!

— Сядь на место, сука! — крикнул Дамиров, тут же наставив на неё ствол. — Или тебе твоя дочь недорога?

В самолете были другие мужчины, но они застыли в ступоре. Пролитая кровь застала всех врасплох. Плохой спектакль превратился в место казни.

Бортмеханик и Зинчуков стонали, показывая, что живы. А остальные пассажиры? Остальные как бандерлоги из сказки про Маугли смотрели на удава Каа.

Я взглянул в глаза Дамирова и остальных. Перешагнув через определенную черту, они поняли, что могут делать так дальше. Что дальше они повязаны кровью и спрос с них будет общий. А дальше остается только стрелять и надеяться на то, что им удастся выбраться…

Все трое поняли, что дальше может быть хуже и они были к этому готовы. Почему трое? Потому что Воронов так и остался сидеть, не поднимаясь с кресла. Со стороны могло показаться, что это обычный пассажир, такой же, как и остальные.

Я уже знал, что командир экипажа уже подал сигнал бедствия на землю. Как и у банкиров, у него была тайная кнопка, которую нажимали при аварийных ситуациях. То есть на земле уже знали, что на борту рейса Ф-19 что-то случилось.

Невольно на губы вышла грустная ухмылка — в Брянске этот сигнал не приняли всерьез. Диспетчер даже произнес такую фразу: «Вот же медведи брянские — летать аккуратно не умеют! Случайно нажали лапищами на фальшрозетку».

— Кули лыбишься, черт старый? — рявкнул Розальев, наставляя на меня обрез.

— Не тыкай своей железякой, — буркнул я в ответ. — В Великую Отечественную фашист не пугал, а уж сейчас какой-то сопляк и подавно не испугает.

— Ты чего? Совсем страх потерял? Героем себя почувствовал?

Меня не узнавали. Всё-таки хороший гример у Евгения Павловича. Сейчас на ребят смотрели старческие глаза пожилого мужчины. Они не воспринимали меня, как опасность, но как раздражающий фактор — пожалуй.

Однако, чтобы не натворили лишних дел, надо попробовать достучаться до их разумов.

— Каким героем? — проскрипел я. — Просто что вы будете делать с трупами? Одних постреляете, других, а дальше что? Дальше наше правительство вас терпеть не будет и в случае гибели пассажиров просто взорвет вас к едрене фене истребителями. Не тыкай своей дурой, сынок, лучше дай я посмотрю на ребят. Ведь истекут же кровью… помрут не за хрен собачий. Я же доктор со стажем… А что я смогу с вами сделать? А? Неужели испугались старика?

Троица переглянулась. Дамиров сощурился, словно пытаясь во мне узнать кого-то, но потом кивнул:

— Посмотри, но если что…

— Ага, лягу с этими двумя, — буркнул я в ответ.

После этого присел рядом с Зинчуковым, но тот сказал, что с ним всё нормально — пуля прошла через мягкие ткани навылет. Тогда я сказал, что должен заняться бортмехаником. Террористы расступились, не спуская с меня стволов. Я присел возле второго раненого. Вот у того дела были гораздо хуже.

В это время за дверьми кабины пилотов было совещание с диспетчерами из Москвы. Люди из столицы не были такими недоверчивыми, как из Брянска. Диспетчер тут же спросил:

— Шестьсот седьмой, у вас что? Нападение?

— Да, нападение, — проговорил командир.

— Что планируете делать?

— Будем садиться в Брянске…

Их разговор прервался стуком в дверь и криком:

— Открывайте, суки! Открывайте!

Следом раздался ещё один выстрел.

Глава 30

Стальная дверь выдержала. Да, не поддалась… Зато над ухом так знатно грохнуло, что я на несколько секунд потерял возможность слышать. Как будто кто-то в этот момент резко накинул на меня широкие меховые наушники.

Такое бывает, когда почти над ухом грохочет гром из двустволки.

Также бывает,когда стреляют из пистолета. Грохот отработанных пороховых газов оглушает, выталкивая из пахнущего серой облачка кусочек смертоносного свинца.

Да, дверь устояла, не поддалась атаке террористов, но она убедила пилотов внутри, что намерения у захватчиков самые что ни на есть серьёзные. И следующая пуля пойдёт если не в сталь двери, то в мягкое тело одного из пассажиров.

— Эй, вы сейчас нарушите оболочку, и все полетим к чертям! — выкрикнул я, пока перевязывал бортмеханика.

— Тебя е..ет? Ты штопай идиота и не возникай! — тут же обернулся Дамиров.

— Да вы и так уже нахеровертили! — рявкнул я. — Давай, шмальни ещё в стенку и пойдём все по звезде! Думай своей бестолковкой!

— Закрой хлебало, старый полудурок! — взвизгнул Дамиров, но Розальев неожиданно поддержал меня.

— Старик дело говорит. Нарушим герметизацию и разлетимся на куски!

— Да и насрать! Я сказал, что мы сделаем это и мы сделали! Останавливаться в полуметре от свободы? Нет, мы не для того так долго это обговаривали. И ещё… кровь уже не даст нам остановиться! Я в тюрягу не пойду! — чуть ли не проорал Дамиров, а потом наставил ружьё на глазок в двери. — Открывайте, суки! А не то первыми завалю! Я не шучу!

И он выстрелил!

Твою дивизию! Он выстрелил!

Вот вообще не понимает дурачок, что своими действиями может всех положить… Похоже, что власть и запах крови окончательно отправили его крышу в путешествие…

Глазок вылетел из двери. Внутри что-то зазвенело.

— Я сказал, что всех положу! — проорал Дамиров. — Открывайте, …дорасы!

За дверью не было никакого движения. Похоже, что и пилоты тоже впали в ступор.

Хреново. Вот как раз им-то ни в какой ступор впадать нельзя. Им ещё самолет сажать нужно!

— Раф, сбоку, — негромко проговорил Розальев.

— Чего? — непонимающе уставился на него Дамиров.

— Сбоку стойка не бронированная. Можно отстрелить замок, — показал Розальев на боковую стойку.

Дамиров хищно улыбнулся, а потом два раза выстрелил в указанное место. С лязгом замок сдал позиции. После этого главарь террористов метнулся в открывшуюся дверь.

— Что, суки, думали, что я не войду? А вот хрен вам во всё рыло! Мы требуем три миллиона долларов, и чтобы нас доставили в Америку!

— Ка… какую Америку? — послышался голос командира. — Мы же не долетим… Упадем в океан! И откуда доллары в Брянске? Тем более такая сумма.

Молодец командир, не потерял присутствия духа. Всё-таки попытался достучаться до разума обезумевшего от беспредельной власти Дамирова. И ему это удалось! Правда, не до самого Дамирова, но хотя бы до его окружения. До тех людей, который слушал главарь.

— Меня не …бет откуда доллары в Брянске! — рявкнул террорист, но ему на ухо что-то шепнул Розальев.

Дамиров на несколько мгновений застыл. Я прямо-таки услышал, как в его тупой голове проворачиваются жернова мыслей. Он оглянулся на своих подельников, а потом сплюнул и снова повернулся к командиру корабля.

— А до Москвы у тебя хватит горючки? — бросил Дамиров

— Может не хватить, — неуверенно произнес тот.

— Давай вверх! Обратно давай, в Москву! — заорал Дамиров, наставив ствол на командира корабля.

— Да мы не долетим… — послышался неуверенный голос командира.

— Давай обратно, сука, а не то начнем по одному отстреливать пассажиров! Кого первым шмальнуть? Покажи, сука! Покажи! — истерически орал Дамиров, тыкая стволом в шею командира.

— Ладно-ладно, молодой человек, не психуйте. Мы сейчас повернем обратно… — ответил тот.

Я в это время кинул клич, чтобы мне сорвали кожухи с кресел. Бинтов и йода ни у кого не оказалось, а остановить кровь и перевязать раненных нужно. Кто смог, тот стянул полотняные кожухи, я разорвал их на полосы — на просьбу дать нож никто из террористов не откликнулся. Похоже, что им было насрать на лежащих.

Та дамочка, с которой до этого так мило болтал Зинчуков, взялась мне помогать. Конечно, состояние бортмеханика было плохое. Я нащупал сломанные ребра, пуля застряла в теле. Возможно, ударила в печень. Ему срочно требовалась госпитализация.

— Он может не дожить до Москвы, — сказал я, когда Дамиров показался в салоне самолета.

— Да и насрать. Сдохнет, так выбросим и всех делов, — был мне ответ.

— Да что же вы за люди-то такие? — вырвалось у женщины.

— Звери мы, мамаша, а не люди, — хмыкнул Розальев. — Звери, которым захотелось на свободу…

— Если только долетим, — буркнул я.

— А чего не долетим-то? — спросил Селиванов. — Вон, уже повернули и помчались обратно.

— А то, что могут сбить нас на хрен! Вот вы вообще башкой не думаете, что возле Москвы куча аэродромов и секретных баз. Да нас на подлете парой ракет шмальнут или истребители как уток расстреляют…

— Раф, тут старик что-то про истребителей задвигает, — позвал Селиванов.

— Истребителей? Хм… Вызывай Москву! — в шею командира экипажа снова уткнулось дуло ружья.

Командир начал послушно выполнять требование террориста. Вскоре Москва дала ответ. Спросили, что хотят угонщики.

— Полтора миллиона долларов и полный бак! — сказал уверенно Дамиров.

Он произнес это так, как будто до этого пару дней тренировался перед зеркалом.

— Полтора миллиона? — присвистнул командир. — Не много ли?

— Передавай, сука! Передавай, а то сейчас мочить твоих пассажиров будем! И в Америку потом полетим.

— В Америку мы не долетим, — твердо ответил командир.

— Тогда два миллиона и мы всех отпустим. Или половину отпустим, а потом остальных…

Дамиров начал путаться и уже понес какую-то околесицу.

— Блин, собьют же, — простонал Зинчуков. — Выбери чего-нибудь одно, парень…

Дамиров зыркнул в его сторону, двинулся было к Зинчукову, занося приклад, чтобы успокоить слишком много болтающего, но в этот момент командир экипажа произнес:

— Вы напишите на бумажке, чтобы легче было сформулировать просьбу. А то и в самом деле могут сбить. Потом скажут, что не справился с управлением…

Я невольно вздрогнул. А что, если предыдущие два самолета, которые упали в этом году, тоже «не справились с управлением»? Что если их тоже сбили, чтобы не идти на поводу у террористов?

Если тоже пытались улететь за кордон?

— Дай бумагу! — потребовал Дамиров у сидящего в первом ряду мужчины.

У того самого, которого приняли за переодетого милиционера.

— У меня нет, — растерянно произнес тот.

— А книга? Дай сюда!!! — Дамиров сорвался на крик.

Он рванул книгу из рук мужчины. Я успел заметить только имя автора на обложке — Майн Рид.

Послышался треск, из книги вырвали первый лист, относительно чистый. После этого Дамиров начал писать размашистым почерком. Вскоре он протянул лист командиру экипажа.

Командир экипажа послушно передал требования террористов:

— Захватчики выдвинули требование. Зачитываю: «Вы нам даете полтора миллиона долларов. Мы оставляем всех целыми и сообщим вам ещё две банды, которые хотят угнать ТУ-154». Конец связи.

Я невольно выдохнул. Без этого сообщения нам и в самом деле угрожала опасность. В небо были подняты истребители, которые имели приказ уничтожить наш самолет. Когда же сообщение поступило на диспетчерский пульт, то там должны были дать отбой по истребителям.

— Да, Москва согласна выполнить ваши требования. Она просит, чтобы вы ничего не предпринимали и не убивали пассажиров. Чтобы собрать необходимую сумму, потребуется время, — произнес командир экипажа. — Нас будут встречать во Внуково.

— Во Внуково? — переспросил Дамиров. — Тогда это… никуда не сворачивай, оставайся на взлетной полосе. Как только заправят, мы отпустим половину пассажиров. А потом в Америку…

— Ребята, я ещё раз повторяю — мы не долетим в Америку. Самолет слишком много ест горючего, — попытался настроить на диалог командир экипажа.

— Не долетим? А куда долетим? Мы вон до Брянска и обратно протянули, так что…

— До Брянска и обратно это одно, а на дальние расстояния у нас другие самолеты летают. Те же ТУ-154.

— Так-так-так… Тогда… Тогда как сядем, скажи, что после заправки выпустим половину пассажиров, а потом… — Дамиров скользнул взглядом по салону. — А потом мы долетим до Ленинграда и выпустим ещё часть. А уже потом… Потом в Швецию. Да, в Швецию!

— Ого, вот это ты загнул…

— Меня твоё мнение не …бет! Ты скажи — мы долетим или нет? И не вздумай мне врать, паскуда! Я тебя насквозь вижу! Если сдохнем, так вместе!

— Долетим, — буркнул летчик.

— Вот и ладно. Тогда летим! И пусть никто не вздумает геройствовать, а не то кончите как эти! — Дамиров показал на лежащих раненных.

Кое-как мне удалось остановить кровь и замотать раны.

— Ты как? — украдкой шепнул я Зинчукову.

— Жить буду, а вот играть на пианино… вряд ли.

— Ты умеешь играть на пианино?

— Нет, но всегда мечтал научиться, — скривил он губы в некоем подобии улыбки.

Присутствия духа Зинчукову было не занимать. Я тоже не выказывал волнения. В такой ситуации нельзя волноваться. Уже потом можно будет всё взвесить, выяснить плюсы и минусы нашей операции, а пока что надо наблюдать и ждать… Ждать и наблюдать.

Дамиров и компания чуточку подуспокоились. Они поверили, что всё идет по их плану и вскоре, когда приземлятся в Москве, всё также пойдет по плану. Они отпустят часть пассажиров, заправятся, получат деньги и направятся в Ленинград. А дальше новая дозаправка, новая часть пассажиров и прямой путь к свободе.

А уже там, за чертой железного кордона они развернутся. Они покажут, как умеют радоваться свободе советские граждане! Они не только книгу напишут, но ещё и фильм снимут. Получат премии, их на руках носить будут. Сотни девчонок будут по ним вздыхать, а они будут ходить в белых штанах и курить толстые сигары! Они… Они…

Они идиоты! Но разве это скажешь, пока в руках у них оружие?

Кто-то знатно промыл им мозги, если решились на подобное. Кто-то очень серьезный. Ведь не зря же Воронов так задергался, когда я его загипнотизировал. Уже сейчас я понимаю, что на чужой гипноз был поставлен блок. Правда, блок слабенький, не рассчитанный на такого, как я, но всё же. И внушению со стороны они не поддавались. У них была четкая цель. Пусть они порой и путались в показаниях, но они четко хотели сесть в Москве и забрать деньги.

И это…

Я понял, что имел в виду Зинчуков, когда говорил, что они забирают Графа! Они в самом деле забирают Графа! И тот уже захочет изменить ход истории, он нарушит штурм и позволит террористам сбежать!

Да! Всё так на поверхности, что я невольно покачал головой.

Графу не нужны были ни миллионы, ни заложники — ему нужно было перебраться через кордон, а мирным путем это почему-то не получалось. Скорее всего потому, что он успел где-то засветиться и теперь аэропорты и вокзалы для него были закрыты. То есть выходит, что только так он может убраться восвояси?

Из этого всего я могу сделать только один вывод — «Гарпун» знает о Графе гораздо больше, чем сказано мне. И то, что я сам должен выйти на своего попаданца, не совсем соответствует истине. Скорее всего его уже срисовали, узнали личность и то, где он может обитать.

Что немаловажно — Граф знает о ведущейся за ним охоте и хочет сбежать из-за флажков. А моя операция вовсе не то, что кажется на самом деле. И я не совсем охотник — я больше напоминаю живца, на которого ловится Граф.

Или я всё это себе придумываю, а на самом деле это одно большое стечение обстоятельств?

В любом случае, мы это сможем узнать только по приземлению. Насколько мне помнится, в моем времени, штурм прошел не совсем удачно, так как опыта в этом деле ещё не было. Да, приехали тогда Андропов, Щёлоков, но… едва не постреляли всех пассажиров из крупнокалиберного пулемета. Только чудом никого не ранило.

А сейчас? Вот если рассуждать логически, то как бы я поступил на месте Графа, чтобы испариться вместе с самолетом?

Я бы не высовывался и вел себя ниже воды, тише травы. Вот почти как Воронов, который ни разу не выказал, что он вместе с Дамировым, но… Воронов — это не Граф!

Или Граф, но тщательно скрывается?

И как же он тогда ржал, рассказывая мне про мужика с хлебалом в виде колуна?

А что? Воронов и песни мог принести из нашего времени, и научить их Дамирова. Да и джинсы мог достать, но…

Я присмотрелся к нему. Блин, что-то мне подсказывало, что это вовсе не он. Может быть я и не прав, но почему-то в бледном молодом человеке вовсе не угадывался прожжённый убийца, которому море по колено, а горы по плечо. Нет, на самом деле Воронов трусил и делал это так отчаянно, что даже при взгляде на него у остальных презрительно кривились губы.

Он явно хотел отсидеться и уже тысячу раз пожалел о том, что связался с этими идиотами. А может всё-таки это маска?

— Всем сидеть и не дергаться! — проорал Дамиров, когда ощутил, что самолет начал снижаться.

— Мама, а дядя меня тоже убьет? — спросила девочка за нашими спинами.

— Нет, маленькая, он никого больше не убьет, — проговорила её мать, крепко прижимающая ребенка к себе.

— Всех завалим, если вякать будете! — рявкнул Дамиров.

— Ребенка-то не пугай, — осадил его я. — Детей и женщин вообще в первую очередь отпускать надобно…

— Завали хайло, старикан! Ты залатал этих полудурков? Вот и сиди на жопе ровно. Димка, чего там? — спросил Дамиров у Селиванова, который заглядывал в кабину пилотов.

— Да туман какой-то. Хреново видно! — ответил тот.

— И почему это?

— Плохие погодные условия, — спокойно ответил командир экипажа. — Мы идем по приборам. Скоро сядем во Внуково.

Дамиров повернулся к Воронову:

— А ты чего сидишь тут монашкой? На чужом горбу в рай хочешь въехать? Чего затихарился, как крыса под печкой?

— Раф, я чего? Я ничего… — промямлил Андрей.

— Вот именно, что ничего. На, держи ствол! — Дамиров с усилием сунул оружие в слабые руки Воронова. — Держи! Я поссать схожу, а то приперло что-то. Если кто только вздумает встать, сразу же вали! Все меня слышали? Только дернитесь, суки, сразу же пулю схлопочите!

После этого он двинулся в хвост самолета, где находился туалет. По дороге он заглядывал в иллюминаторы, где струился молочно-белый туман. И в самом деле почти ничего не было видно. Сквозь прорехи в тумане виднелись проблески далеких фонарей, но они казались такими далекими, такими недоступными…

Как в такую погоду садятся летчики? Опасное приземление. Да тут ещё и нервы на пределе, а в затылок дышит потенциальный убийца, который уже стрелял в живого человека и не раздумывая нажмет на спусковой крючок снова.

Дамиров вернулся, застегивая ширинку на ходу. Он чуть ли не вырвал оружие из рук Воронова и гаденько ухмыльнулся. Ну да, сейчас своим действием он подписал в группу захватчиков ещё одного преступника. До этого момента Воронов был обычным пассажиром, а как только взял в руки ствол и направил его на пассажиров…

С этого момента он стал преступником, сродни остальным. Его тоже измазали общей кровью.

Вскоре туман остался чуть выше, а из него неожиданно вырвалась взлетная полоса. Самолет задрожал, приземляясь, а потом чуть подпрыгнул, когда колеса коснулись бетонного покрытия. Постепенно теряя скорость, самолет останавливался.

— Оставь его на взлетной полосе! — скомандовал Дамиров. — Я должен видеть, что к нам никто не подбирается!

— Но… — начал было командир экипажа.

— Никаких «Но»! Передай! Передай, что на борту двадцать шесть пассажиров! Мы объявляем их заложниками. Передай, что если через двадцать минут не будет денег, то мы начнем расстреливать заложников, а потом взорвем самолет!

В конце салона всхлипнула женщина. Дамиров тут же метнул туда взгляд:

— Заткнись, дура! За ваши шкуры нам дадут всё, что полагается! Не ссы!

Командир экипажа передал требование Дамирова. Потянулось томительное время ожидания ответа.

Глава 31

Переговоры…

Начались переговоры. Дамиров и компания требовали деньги, полный бак и безопасность. КГБ и МВД требовали освобождения заложников, добровольную сдачу и сложение оружия. Вот эти два потока требований пересеклись между собой и начали обтекать друг друга.

Я знал, что Андропов и Щёлоков не могли договориться между собой. Знал, что они тянули время, чтобы подготовиться, но… Одно дело знать, а другое дело наблюдать за бешеными ребятами, которые нервничают, то и дело бросаются к иллюминаторами, чтобы рассмотреть что-нибудь в мутных стеклах.

И каково же в это время остальным пассажирам? Тем самым, что безвольными куклами вынуждены сидеть и ждать своей участи. Ждать и надеяться на то, что уже вкусившие крови террористы отпустят всех на свободу. Ещё Диоген говорил, что "Надежда — последнее, что умирает в человеке". Надежда на хороший исход.

Да, я знал, что в моём мире ранили двоих, но… Ранили сами террористы. А потом ещё одного подбили, когда уже после освобождения у одного из пассажиров сдали нервы и он побежал. Хорошо ещё снайпер решил не добивать бегущего…

Но это в моём мире, а тут…

Что будет тут, покажет только время. И этого времени оставалось всё меньше и меньше. И пока мы тут сидели, по радио уговаривали подождать. Говорили, что такую сумму трудно собрать сразу, что нужно ещё время, что нужно ещё немного потерпеть, а потом всё будет.

Я заметил, что пассажир через два ряда от моего кресла прячет что-то в колготки своей дочери. Неужели деньги? Пришлось поднапрячь зрение, чтобы разглядеть алую корочку. Это он прятал партбилет!

Твою же дивизию! Неужели он и в самом деле поверил, что его пустят заграницу? Неужели испугался, что его сразу же по прилету в Швецию арестуют как ярого коммуниста и расстреляют?

Эх, вот до чего действенная была советская пропаганда — в моё время такого уже не было. В моё время иностранцев уже не боялись, многие побывали за кордоном, убедились, что люди там живут точно такие же, но вот с любовью к Родине стало хуже. Уже перестали мечтать стать космонавтами, а мечтали о менеджерском кресле и, при случае, слинять заграницу. Правда, с взрослением мечты о переезде за бугор меркли, когда люди благодаря Интернету понимали, что туризм это одно, а проживание это совершенно другое. И что в нашей России о людях заботятся гораздо больше, чем на хваленом демократическом Западе.

— Время уходит! Почему эти ..дорасы не несут бабки? — нервничал Дамиров и хмурился. — Что они, хотят, чтобы мы начали шмалять по салону? Ну, кто первый на очереди? Кому жизнь не дорога? Может, с помощью считалочки посчитаемся? Чтобы успеть помолиться, если в Бога верите?

— Не глупи, — не выдержал я. — Чего жути наводишь? Если крысу загнать в угол, то она и на медведя бросится. А тут всего трое мальчишек. Да вы перезарядится не успеете, если пассажиры на вас кинутся. Чего смотришь? Убьешь пятерых, десятерых, а остальные тебя достанут.

— Ты чего всё ..здишь, сука? Может, первым хочешь стать? Так мы тебе живо пропишем билет в один конец! — накинулся было на меня Дамиров, поднимая приклад.

— А бей, сынок, бей! — угрюмо проговорил я, не отводя от него глаз. — В войну перед фашистами не сгибался, и сейчас спину ломать не буду!

Сам уже приготовился к тому, что если приклад пойдет вниз, то тут же мягкой блокировкой уведу его в сторону. Потом будет выстрел в живот Селиванову, удар в челюсть швырнет Розальева на кресла, а дальше и Дамирова утихомирю.

Да, могу сорвать операцию, но между ударом приклада по голове и срывом возможного появления Графа я выберу второе. И даже если Зинчуков меня осудит, то это будет потом, но сейчас…

Возможно, Дамиров прочитал тоже самое в моих глазах. Он понял, что я готов идти до конца. А вот какой он будет, этот конец?

— Больно ты смелый, дед, — буркнул Дамиров, опуская ружьё. — Ты и будешь первым.

— Да наплевать, — хмыкнул я в ответ. — Я своё уже пожил. Первым, так первым. Потом буду тебе в камере во сне являться, чтобы просыпался в обосранных трусах.

Несмотря на всю сложность ситуации, в салоне раздались смешки. Даже у Воронова на лице появилось слабое подобие улыбки.

— Ну, старик, посмотрим, кто посмеется последним, — прошипел Дамиров, грозно зыркая по сторонам.

Я внутренне выдохнул. Если бы нас сейчас снимали, то обязательно было бы внизу экрана появилась табличка: "Все трюки выполнены профессионалами. Пожалуйста, не повторяйте это дома". Да, моё поведение повторять нельзя, если вы не собираетесь первым встать на очередь к Богу. Или не собираетесь ликвидировать банду террористов, что подчас одно и то же.

Между тем отпущенное время вышло. Деньги никто не принес.

— Что, денег нет? Дай-ка сюда свою шарманку, — Дамиров чуть ли не вырвал у командира экипажа микрофон и проорал в него: — Эй, вы там, слышите? Я начинаю расстрел пассажиров!

— Да что же ты делаешь? Опомнись, парень! — вскрикнула какая-то женщина.

— Завали хлебало, тварь! Заткнись, сука!!! Иначе первой завалю! — чуть ли не в истерике провизжал Дамиров, потрясая двустволкой.

Я в это время уже приготовился прыгнуть вперед — стоит пальцу на спусковом крючке чуть дернуться и…

— Мама, нас что, убивать будут? — спросила девочка рядом с женщиной.

— Нет-нет, моя хорошая, ничего не будет, — мать прижала ребенка к себе. — Ничего…

Девочка оказалась закрытой материнским телом. В случае выстрела ребенок может не пострадать.

И в этот момент в салоне раздалось тихое детское пение:

— Не плачь, девчо-онка, пройдут дожди… Солдат верне-ется, ты только жди…

— Заткнись ей рот, ..ля! Заткни её, иначе я сам это сделаю! — заорал Селиванов.

Он матерился как завзятый сапожник, словно мат придавал ему силы. Девочка всхлипнула, но замолчала. Нервы у всех были натянуты как струны. И в этот момент командир экипажа позвал Дамирова. Тот зашел в кабину пилотов, а потом вышел и сплюнул:

— Просят ещё полчаса…

— Так может и в самом деле стоит подождать? Может они просто не успевают? — подал голос Розальев.

— Да хрена лысого они там не успевают. Время тянут… А вы чего стонете, уроды? — Дамиров пнул Зинчукова в бок. — Заткнитесь уже! И без вас тошно!

А между тем Зинчуков не просто так стонал. Он показывал глазами на бортмеханика, а тому уже явно стало хуже. Мужчина потерял много крови и требовалось оказание профессиональной медицинской помощи, а не просто перевязка подручными средствами.

— Так вы бы отпустили раненых! — подал я голос. — Чего им тут лежать? А снаружи поймут, что вы не на всю башку ушибленные, что вам можно верить и вы отпустите пассажиров, когда получите деньги.

— Раф, старик дело говорит. Может и в самом деле отпустим этих? А то их оры уже задрали, — сказал Розальев.

Дамиров встряхнул волосами, а потом скомандовал:

— Сбросьте их с самолета. Сначала этого, с плечом, а потом бортмеханика. Пусть ловит. Я сейчас передам по радио, чтобы медиков прислали. Да, ништяк идея. И от стонучек избавимся и плюсик себе поставим, да ещё и дозаправимся. Всё-таки правильно я сделал, что не сломал старикану челюсть.

Ну да, это кто ещё кому не сломал…

Дамиров поскакал в кабину, передавать свои требования. Раненных взамен на дозаправку. Из диспетчерской пришло согласие.

Зинчуков нашел мои глаза взглядом и опустил ресницы. Я понимал, что за пределами самолета он расскажет обо всём внутри, расскажет, где базируются террористы, их количество, вооружение. И может быть даже поторопит с получением денег. А то и в самом деле начнут шмалять почем зря…

— Всем сидеть! Кто встанет, того сразу порешу! — крикнул Дамиров и открыл дверь.

Сначала скинули Зинчукова. Благо высота ЯК-40 была небольшой и он не особо ушибся. Даже перехватил падающего бортмеханика и побрел с ним в сторону аэропорта.

Через некоторое время их подхватила карета "Скорой помощи". К нам подъехал дозаправщик. Я просто услышал, что насос начал накачивать горючее…

— Деньги собрали половину. В общем, просят ещё время! — сказал Дамиров, выйдя из кабины пилотов после разговора по радиостанции. — Просят ещё отпустить половину пассажиров. Потом в Ленинграде будет ещё одна дозаправка и вторая половина. Мы рванем до Швеции…

— Да чего-то мухлюют, — задумчиво произнес Розальев. — Не нравится мне всё это…

— А в Америке жить нравится?

— Так я там никогда и не был…

— А вот будешь. Все мы будем! Да, мне тоже не нравится, но если не получается по нашему, то хотя бы так. А когда в Ленинграде приземлимся, то часть людей всё равно не выпустим. Нахлобучим систему. Ладно, пацаны, я думаю, что надо брать половину. Если они сейчас войска подтянут и вообще ментов соберут, то нам не дадут вылететь. А так хоть шанс есть.

— Да, Раф, лучше так, чем стоять тут в чистом поле у всех на виду, — произнес Селиванов.

— Тогда я отвечаю, что пусть высылают человека?

— Да, пусть высылают. А мы потом людей отпустим. Отпустили же мы раненых, отпустим и целых.

Дамиров всё это передал в диспетчерскую. Оттуда незамедлительно пришел ответ, что человек с чемоданом денег сейчас выйдет на поле.

Внутри салона повисла напряженная тишина. Каждый из сидящих надеялся на то, что выпустят именно его, что этот кошмар закончится и можно будет вернуться к родным и близким. А уже потом, на кухне, под бутылочку рассказать о своих приключениях в захваченном салоне. Приврать и приукрасить…

— Чего там моргает? — спросил Дамиров, показывая на иллюминатор. — Вроде как снегоуборочная машина?

— Ну да, какой-то фонарь на машине появился. Может дорожку очищают, чтобы деньги принести? — нервно хохотнул Розальев.

— А то поскользнется, навернется и будет потом собирать. А нам ещё ждать и ждать, — задумчиво проговорил Дамиров.

Я всё ожидал, что они поймут морзянку, которой моргал неизвестный сигнал, похожий на маячок на крыше уборочной техники. Однако, мне на этот раз повезло — террористы не знали морзянку. Зато я смог прочитать со второго раза:

"Идет Граф"

Вот так вот. Так всё просто и незатейливо. Сейчас подойдет человек с деньгами, который окажется Графом. И операция по угону самолета продолжится. Может быть отпустят пассажиров, а может быть и нет. Но в любом случае, угон продолжается.

На бетонном поле появилась черная фигура, торопливо идущая по направлению к самолету. В руке и в самом деле был дипломат.

Что же, похоже, что приближается последний акт Марлезонского балета.

Мужчина снаружи остановился, а потом начал делать какие-то знаки. Несмотря на хреновую погоду, можно было рассмотреть, что он показывает куда-то под днище самолета, а потом поднимает вверх растопыренную пятерню. Снова под днище самолета, а потом снова пятерню.

— Чего он показывает? — недоуменно спросил Розальев.

— Вроде как под нами кто-то есть… Пять человек. А ну-ка, дайте я сейчас скажу этим ..дорасам пару ласковых, — Дамиров дернулся в кабину пилотов.

Он проорал в микрофон, что если сейчас не уберут пятерых из-под самолета, то он взорвет тут всё к такой-то матери. В ответ ему что-то пробурчали. А потом он хохотнул. Кивнул своим подельникам на нос самолета:

— Суки, подкрались незаметно и затаились под днищем. Может быть даже с дозаправщиком добрались… Вон, шкандыбают, как побитые собаки. Эх, шмальнуть бы им в жопы!

— Солью, — кивнул Розальев. — Чтобы пару месяцев сидеть не могли.

— Он подходит! — сказал Селиванов, неотрывно следящий за человеком с чемоданчиком.

Вскоре в дверь постучали два раза, потом три, потом два и снова два. Всё это было сделано с небольшой паузой, словно стучащий отбивал какую-то мелодию.

— Это же… — Селиванов растерянно оглянулся на остальных.

— Ворон, открывай! — скомандовал Дамиров.

— Но я… — промямлил молчащий до этого Воронов. — Я уже говорил, что не буду стрелять. Вот хоть убейте, не буду…

— Открывай, ..ля! Не хочешь стрелять, так побудешь мишенью. Ничего, и от тебя польза будет, — жестко ответил Дамиров.

Воронов встал и на негнущихся ногах подошел к двери. С трудом открыл её, подал руку. Вскоре в салон самолета вместе со свежим воздухом проник мужчина лет сорока. Рожа и в самом деле походила на лезвие колуна, такая же узкая и вытянутая. Тонкие губы, трехдневная щетина, далеко выдающийся нос. На лбу морщины, как будто приходилось много морщиться. На носу очки в тонкой изящной оправе. Такие очки в СССР было трудно достать, всё больше роговые и мощные, как у черепахи Тортиллы, а у этого персонажа явно заграничные.

От теплого воздуха внутри салона очки сразу же запотели. Мужчина снял их и начал протирать носовым платком.

— Граф, — ахнули террористы, когда разглядели лицо мужчины.

— А вы кого ждали, дебилы? — бросил он в ответ. — Зачем раненных отпустили? Их можно было ещё немного помурыжить.

На своём сидении я ощутил холодок, который пробежал по спине. Как будто из жаркой бани вышел на морозец, а ветер тут же лизнул шершавым языком вьюги.

Вот он какой, попаданец из моего времени…

Он резко дернулся. Вгляделся вглубь самолета.

Неужели он тоже почуял моё присутствие?

Я смотрел на него, пытаясь угадать — кем он был в прошлой жизни? Выходило плохо. По резким отточенным движениям я мог судить, что он был кем-то из военных. Может быть даже занимал высокие посты. Если владеет гипнозом также, как и я, то запросто мог прогнуть под себя всю четверку, а потом и проникнуть в аэропорт. Даже мог вызваться нести деньги и ему доверили.

— Вы всё-таки согласились на половину? А почему не давили до упора? — резко спросил он у Дамирова.

— Да мы как-то… я думал…

— Идиоты! Я вам всё четко разжевал, всё показал и сказал, что нужно делать так-то и так-то! На хрена творить самоуправство? Эх, раненных ещё отпустили. Ну что за люди? Ладно, посмотри, что там в чемоданчике. Улыбнитесь хотя бы половине, — Граф уселся на сидение Дамирова и толкнул ногой дипломат.

Дамиров тут же упал на колени возле дипломата, щелкнул замками, а потом дернул крышку вверх. Под свет в салоне попали аккуратные пачки долларов, сложенные внутри.

— Это же почти миллион, — с придыханием сказал Селиванов.

— Ну, а если бы следовали моим инструкциям, то было бы полтора. Эти коммунистические бонзы раскошелились бы на многое. Думаешь, у них в загашниках нет долларов? Да каждый спит на перине, наполненной пачками. Чтобы при малейшем шухере рвануть заграницу, или выйти на пенсию и умчать в теплые страны. Эти скоты только обычным людям запрещают хранить валюту, а сами…

— Это "кукла", — трагическим голосом произнес Дамиров.

В его руке была пачка долларов, вот только долларами оказались две верхние и две нижние купюры в пачке. Всё остальное было резаной бумагой.

— Как "кукла"? — подскочил Граф. — Не может быть! Я же сам видел, что они принесли доллары, пересчитали их и… суки! Они специально подложили это в надежде на то, что проведут штурм самолета. И я не проверил… А ведь должен был догадаться, что не просто так тот кгбшник отказался нести деньги. Я-то думал, что это тот самый волшебный шанс, а оно вон как оказалось…

— И что нам делать? — спросил Дамиров.

— Снимать штаны и бегать, — огрызнулся Граф. — Если бы вы меня слушали…

— Да чего ты заладил, если бы да если бы… У нас всё получилось, а вот ты… — рявкнул в ответ Дамиров.

Хрясь!

Кулак Графа встретился со скулой Дамирова точно по расписанию. Раф отлетел к стенке и сполз по ней, но потом посмотрел злыми глазами на Графа и навел на того ружьё:

— Ты чего, охренел в конец?

— Это вы охренели! — выругался Граф. — Похерили всю мою затею. Изначально вели себя не так, как я описал, а теперь и вовсе дураков врубаете! Вы без меня никто! Погань! Слабоумные полудурки! Только на мне вы и выезжаете! Сами ни хрена сделать не можете! Что, стрелять надумал, мразь?

Ну что же, пока они разбираются между собой, настал тот самый нужный миг. Тот миг, который дальше предопределит судьбу пассажиров. Я вытащил незаметно небольшой цилиндр и привел в действие гранату под названием "Черёмуха1".

А что? Террористам можно проносить оружие на борт корабля, а мне нельзя?

Тут же заструился дым, я швырнул "дымовуху" в сторону террористов и громко крикнул:

— Всем лечь на пол!!!

Глава 32

Секунды растянулись в минуты. Минуты в года…

Я должен быть быстрее пуль. Я должен быть быстрее звука… я должен…

Бросок вперед и удар сдвоенными кулаками в рыло Графа.

ННННАА!

Всегда первого надо вырубать лидера. С другими будет проще. Если же бить сначала тех, кто подчиняется, то лидер всё равно сможет скоординировать дальнейшую атаку. В армии тоже был закон — если есть выбор, то сначала стреляй в офицера. Сначала вышибай верхушку, а остальное рассыпется само.

От неожиданности Граф пропустил удар и мои кулаки воткнулись в лоб и подбородок. Он отлетел назад, а пока падал на Дамирова…

Плечом поддел ствол Селиванова и тут же врезал ему в кадык. Еле слышный хруст показал, что удар достиг цели.

Не останавливаться! Ни в коем случае не останавливаться!

Едкий дым распространится, у людей возникнет паника и они ринутся наружу. И тогда им будет наплевать на пулю и ругань — инстинкт самосохранения бросит их к дверям.

Перехват ружья Розальева. Ствол в потолок, а ногой в то место, которое нудисты не стесняются показывать. Он сгибается и тут же получает ребром ладони по шее.

Никакой жалости. Только эффективность и скорость. Только нацеленность на результат. Только быстрая ликвидация угрозы.

Воронов удивленно хлопает глазами и… Вот Воронова я пощадил. Он до конца не хотел участвовать в общем психозе, но… Он выбрал не ту сторону и мог помешаться. Поэтому от удара в лоб он сполз по стенке и тихо прикрыл глаза.

— Горим! — послышался дикий женский крик. — Горим, люди!

Фух, я всё-таки успел освободить проход от пробки с ружьями.

Мимо меня первым бросился тот мужчина, которого террористы приняли за переодетого милиционера. Он рванул дверь и прыгнул наружу.

От свежего притока воздуха едкий дым «Черёмухи» заструился внутрь салона. Это добавило паники, а потом…

Снаружи раздался стрекот пулемета и обшивку начали прошивать пули. Я тут же упал на пол.

Блин, какой-то пулеметчик всё-таки дал очередь! Ох и достанется же за это Зинчукову… Я ему всё выскажу. Такая пустяковая рана ещё не повод для того, чтобы разрешать по нам палить!

Надеюсь, что никого не задело…

— Сука, ты кто такой? — послышался голос Дамирова.

Он выбрался из-под лежащего Графа и попытался наставить на меня двустволку. Да куда там, от едкого дыма его сложило вдвое. Вырвать из рук оружие и швырнуть его вслед убегающему мужчине было делом пары секунд.

Приклад с громким хрустом отлетел в сторону от остальной части винтовки.

С похожим хрустом ударилась голова Дамирова о переборку, когда я вскочил и одним движением отправил его в нокдаун.

Снаружи больше не звучали выстрелы, а по салону всё также полз едкий дым. Террористы были в той или иной степени обезврежены, поэтому я заорал что есть мочи в открытую дверь:

— Не стрелять!!! Захватчики обезврежены!!! На борту женщины и дети!!!

Почти сразу же послышались включенные сирены милицейских машин. Ну да, пришла пора разбирать награды, и каждый сотрудник вдруг возжелал геройски проявить себя…

— Что же это делается-то? — сквозь кашель раздался женский крик из салона. — Мы горим!

— Никто не горит!!! — во всю мощь легких рявкнул я. — Двигаемся в сторону выхода! Не толпимся, а то первые застрянут и тогда всем придет каюк! Мы терпели столько времени, так неужели не потерпим ещё немного? На выход!

Командиру экипажа я быстро сообщил, чтобы ни в коем случае не поднимали пальбу. Пусть там передаст, а я уж позабочусь о том, чтобы передать преступников в руки правосудия.

Сначала эвакуация и никакой стрельбы!

Никакой стрельбы!

Командир кивнул и выпрыгнул наружу одним из первых.

Люди всё-таки ринулись дружной толпой к выходу. Ещё немного и они начнут давить друг друга, пытаясь выбраться наружу. Да, там свобода, там безопасность, но…

Известны случаи, что бредущий по пустыне человек умирал в десятке шагов от оазиса, а потерпевший кораблекрушение захлебывался в считанных метрах от берега. Да, силы покидали именно в момент последнего броска, когда нужно собраться и чуточку потерпеть. Вот и сейчас… Если толпа застрянет, то неминуемо будут жертвы.

Я быстро оценил обстановку и решил действовать жестко. Если не также, как с террористами, то не менее эффективно. Пришлось даже ударить одного из самых рьяных, который полез через кресла на выход. Он бы так помогал мне собирать кожухи на перевязку, как ринулся на свободу. Пассажир рухнул на сиденье и оказался не в состоянии двигаться несколько секунд. А мне большего и не нужно.

Остальные, увидев расправу, всё-таки смирили свой пыл. Высадка пошла более-менее организованно. Никто не подумал возмущаться или ругаться. Смена того, кто обладает властью прошла без эксцессов.

Да, это уже потом будут разборы, уже потом будут допросы и таскания к следователю, а пока что… Пока что люди выпрыгивают на свободу и даже помогают друг другу. Вон, перехватили девочку, которая так хорошо поддерживала свою мать. А вот помогли спуститься и самой матери.

Чихали, кашляли, вытирали слёзы, но всё равно помогали.

Всё-таки хорошие у нас люди. В Америке ломанулись бы куда глаза глядят со всех ног, спасая свою шкуру, а у нас помогают, заботятся…

Вот и я заботился о том, чтобы никто из неудавшихся террористов не очухался. Чтобы ни у кого не появилось желание пальнуть выходящим в спину. Пришлось пару раз приложить Розальеву за то, что попытался потянуться к ружью.

Больше половины пассажиров покинуло самолет. Снаружи раздавались крики подоспевших милиционеров и кгбистов. У меня оставалось не очень много времени, чтобы решить вопрос с попаданцем, который как я оказался тут.

Я склонился над ним, собрался уже хлопнуть по щеке, чтобы привести в себя, когда его рука уперлась мне в живот. Мышцы пресса передали, что в них уперся какой-то твердый предмет, похожий на палец.

— Так вот и свиделись, землячок, — проговорил он. — Кхе-кхе, лихо придумано…

— Свиделись, — буркнул я. — Всё равно тебе отсюда живым не выйти…

— С хера ли? Эти, что ли, опознают? — он кивнул на моих одногруппников. — Да кто же им поверит? Они уже себя дискредитировали по полной…

— Кто ты?

— В прошлой жизни меня звали Дмитрий Вишневский. Родился и жил в России, а потом сорвался в Черногорию. Заколебало, понимаешь ли, что меня вообще не ценят в этой долбанной Рашке.

— А в Черногории оценили? — хмыкнул я.

— А там я стриг купоны с лохов, которым можно любую лажу протолкнуть. И эти лохи потом ещё и благодарят за науку. Прямо гуру называли. Кхе-кхе… А я что… Я создал свою сеть, которая отменно втюхивала говно потребителям, и мне оставалось только кайфовать. Я ненавидел русское правительство и народ, но это не мешало мне окучивать их. Они такие лопухи, что смотрели мне прямо в рот и готовы были даже жрать дерьмо, которое я исторгал… Лох же не мамонт, лох не вымрет…

— Сука ты. Тебе верили, а ты раз за разом подставлял и кидал… И сейчас ребят подставил.

— Этих, что ли? — он показал на Дамирова и компанию. — Да мне насрать на них. Хоть каждый из них сдохнет, запутавшись в своих кишках, я даже не чихну в их сторону. На смену этим придут другие.

— Да что ты такое говоришь, Граф? — подключился к нашему разговору Дамиров. — Ты же…

— Кули ты же? Свою башку надо иметь на плечах. А если нет, то и не хрен жаловаться, что тебя имеют все, кому не лень. Я в прошлой жизни использовал таких как вы, выжимая досуха, а потом выбрасывая, как использованный гандон. Вы же идиоты. В ваших головах одно говно! Вы овцы, а я ваш пастух. И пока я вас пасу — вы можете пыжиться!

— Ты дурак! — ответил я. — Если ты думаешь, что всё будет по-твоему, то обломайся.

— А уже по-моему. Я подарил этим дуракам надежду, нассал им в уши, а они и рады. Радуются, думают что-то из себя представляют, а по факту — они полный ноль!

— Тебя за это грохнули? — хмыкнул я в ответ. — Кто-то добрался из прошлых лохов?

— Тебя это ..бать не должно! — огрызнулся Вишневский. — Главное, что я сейчас тут. А уж с моими знаниями и моим опытом… СССР пойдет по ..зде гораздо раньше!

— Я не хочу! — неожиданно сорвался на визг Воронов и бросился к выходу. — Я не хочу в тюрьму!

Бах!

Выстрел из пистолета Макарова прозвучал резко, как удар бича. Хлопнуло по ушам знатно, на секунду лишив слуха, а Воронова как будто ударили в спину битой. Он выгнулся, стараясь облегчить боль в области спины, попытался схватиться за край двери, но не удержался и выпал наружу.

— Вот и вся любовь… — прокомментировал Вишневский. — Неужели ты думаешь, что у меня будут к ним какие-то чувства? Они даже не овцы, они грязь под ногами великого человека!

— Это ты, что ли, великий человек? — сморщился я презрительно. — Да ты ублюдок, каких мало.

— Мне плевать, что говорит ничтожество. Я сейчас выйду отсюда, а тебя посадят. Как этих придурков. Кстати, у тебя грим потек, идиот, — хмыкнул Вишневский.

— Грим? — вскинул брови Дамиров. — А кто ты?

Вишневский поднял с пола лоскут ткани, оставшийся от кресла, одной рукой плеснул на неё минералку и потом провел этим лоскутом по моему лицу, стирая так тщательно нанесенный грим.

— Орлов? — ахнул Розальев. — Ты здесь?

— Так вот как выглядит мой враг, — произнес Граф. — А ну смотри мне в глаза! Подчиняйся!

Я улыбнулся в ответ. Вишневский уже целую минуту пытался подчинить меня своему влиянию, вывести из равновесия словами, но сейчас он прямо перешел к гипнозу.

Вот только я к этому был готов и уже поставил блокаду на взгляд. Да, в голове зашумело, как будто махнул стакан водки без закуски, но сознание удалось сохранить.

— У тебя ничего не получится. Всё равно ты проиграешь, — с улыбкой ответил я.

— Да я тебя сейчас завалю, сука, и уже выиграю! — бросил Вишневский.

— Тебя уже срисовали. Даже если убьешь меня, то ничего не выиграешь. Ты просто не выйдешь отсюда. Ты же видел, как мерцал фонарь на снегоуборочной машине? Это мне передали, что ты идешь.

— Значит, мне не показалось, — процедил он. — Значит, это всё-таки была морзянка…

— И всё-таки не я твоя цель, — я ощутил, что его гипноз дает слабину. — Кто же тогда? Зачем ты приехал в Россию? Ты же был заграницей? Ты же организовывал падение самолетов…

Теперь уже я начал давить на него. Теперь уже я начал главенствовать. Пусть и немного, но я постепенно подминал его волю под свою.

— Умен не по годам… Но прав, не ты моя цель, — кивнул Вишневский. — Моя цель — Путин. И скоро я выиграю окончательно. Россия не сможет подняться без него, а вот Америка полностью поглотит эту долбанную страну через двадцать лет…

— Что ты имеешь ввиду? — спросил я с нажимом, проминая ментальную оборону противника.

Вишневский понял, что проигрывает в схватке и помотал головой:

— На меня всё равно это не действует. А твой Путин… Его скоро убьют на соревнованиях. И это будет выглядеть, как несчастный случай. Ребята с «деревяшки» уже заряжены. Почему я тебе это говорю? Потому что ты не выйдешь отсюда! С этими долбоящерами ляжешь… Сука, вот почему всегда всё через жопу? Эти двое, предыдущих, тоже хрен пойми что. Думал, что у этих получится, всё-таки студенты, юристы, соображать должны…

— Да что тут происходит? — вырвалось у Дамирова. — Кто вы такие? Почему так всё? Что…

— Заткнись! — Вишневский ударил рукоятью по губам Рафа.

Брызнула кровь, Дамиров откинулся назад.

— Выходите по одному! — раздался с улицы голос, усиленный мегафоном.

— Помогите! — заорал Вишневский. — Они тут совсем с ума сошли!

— Ты предал нас! — крикнул Дамиров. — Ты …дар!

— Я сказал, завали хлебало, мразь! — выругался Вишневский. — Завали своё гребаное русское хайло, мудила вафельный!

— Пи..рас! — раздельно сказал Дамиров.

Бах!

От выстрела мозги вылетели из черепной коробки Дамирова. Он откинулся назад и сполз, оставляя на стене обширную полосу, на которой темнели кусочки серого вещества.

Вот и конец путешествия лидера четверки. Осталось двое из террористов, тот, кто должен передать деньги, и я…

У меня вовсе не было в планах сохранять жизнь своим однокурсникам. В конце концов они сами выбрали путь, пусть и под возможным гипнозом, но сами. Они угрожали смертью людям. Они стреляли в людей. Так что мне не за что их жалеть. Но вот сам я собирался выжить. Хотя бы для того, чтобы нарушить планы этого самого гребанного Графа.

Как только прозвучал выстрел, я дернул за руку Селиванова и легким разворотом придал ему ускорения. Он полетел на Вишневского, а тот оскалился, переводя Макаров на меня.

Хм, он делал это слишком медленно. Всё-таки я не зря столько времени упражнялся в беге, наработке скорости и выносливости. Сейчас это всё пригодилось, когда ноги напряглись и бросили моё тело вперед…

Боялся ли я в этот момент?

Вряд ли. В этот момент моё желание было одним — убить своего противника. Уничтожить того, кто собрался уничтожить моих родных и близких. Кто собрался стереть с лица Земли один из самых лучших народов. Чьи руки по локоть в крови, а жизнь других ничего не значит.

Селиванов помешал Вишневскому прицелиться, а в следующий момент я ударил в челюсть. В эту челюсть лица, похожего на лезвие колуна.

Голова мотнулась в сторону. Раздался выстрел почти над ухом, но пуля ушла в сторону. Новым ударом я вышиб пистолет из рук Графа. Пистолет залетел под кресла и вряд ли собирался показываться в ближайшее время.

— Тварь! — провизжал Вишневский. — Я тебя уничтожу!

Я визжать не стал. Я был занят более важным делом — старался ударить по ненавистной морде. Очки в тонкой оправе отправились вслед за пистолетом. Правый кулак резануло болью — костяшка попала на зубы Графа.

Он ударил в ответ. Мою челюсть тоже обожгло горячим. Удар был поставлен неплохо. Если бы наш бой был в другом месте и в другое время, то неизвестно, чья бы ещё взяла.

Граф ринулся на меня, занеся кулак, но был встречен прямым ударом ноги в живот. Он резко выдохнул и в этот момент я влепил ему в висок. Влепил так, чтобы разом проломить кость и завершить этот угон самолета на трагической ноте. Но снова вмешался случай — Граф споткнулся о Розальева и оказался ниже, чем я целил. Удар пришелся по макушке.

Вишневский был отброшен на сиденье и осталось нанести контрольный удар, ломающий гортань и пробивающий горло, но…

У судьбы на этот счет были свои планы.

От толчка лежащий Розальев очнулся и направил на меня обрез. Он явно не понимал, что делает, но если сейчас нажмет на крючок, то получится, что Граф выиграет.

Тело само грохнулось вниз. Прогремел выстрел. Пуля прошла выше. Однако, эта заминка помогла Графу. Он прыгнул назад и вывалился из двери спиной вперед.

— Помогите! Помогите! — раздался его голос. — Внутри остались террористы! Стреляйте!

Следом за его криком внутрь полетели две или три газовые гранаты. Я дернулся было к выходу, но над ухом взвизгнула пуля и тело на рефлексах рвануло обратно. Грохнуло и почти сразу же всё погрузилось в белесый туман, в котором ничего не было видно. Рядом раздался ещё выстрел. Потом ухо рванул резкий крик:

— Выбрасывайте оружие! Сдавайтесь, суки, а то порешим!

— Не стреляйте! Мы сдаемся! — сквозь душивший кашель проорал я.

— Оружие на землю! — снова раздался крик.

— Сдавайтесь, идиоты, Граф вас кинул! — бросил я в сторону тех, кто ещё остался в живых.

— Нас казнят? — спросил Селиванов.

— Нет, вам дадут приличный срок, но старость вы сможете встретить на свободе, — ответил я.

Да, врал, но сейчас было важно сохранить жизнь.

Розальев выбросил обрез и прокричал:

— Мы сдаемся!

В салон ворвались фигуры в мундирах, а на мой затылок опустился приклад автомата. Вспышка заставила меня провалиться в темноту. Последней мыслью была досада на то, что попаданцу из моего мира удалось скрыться. На этот раз он переиграл меня…

Глава 33

Через неделю я стоял на похоронах…

Промозглый ноябрьский ветер дул так, словно пытался пробиться сквозь полушубки, куртки, дубленки. Уже отзвучали слова от близких людей и одногруппников. Уже уехал оркестр. От гроба оттащили рыдающую мать. С почерневшим лицом стоял отец. Опустили гроб и был сделан первый бросок мерзлой земли.

Вороны каркали, словно переговаривались с товарками и обсуждали произошедшее. Они уже привыкли видеть скопления людей, которые зачем-то закапывали себе подобных в землю. По мнению ворон это было расточительством и дурацким времяпрепровождением…

Похороны проходили на Северном кладбище. Третий курс юридического факультета попрощался со своим товарищем. Траурная церемония началась в актовом зале ЛГУ. Официальной версией было то, что погибший «защищал честь вуза и умер на спортивном соревновании в результате несчастного случая».

Да, умер. Не успел я с этими долбанными проверками, допросами. Меня со всех сторон полоскали, пытаясь выяснить — заодно я был с террористами-одногруппниками или нет?

Всё-таки появление пятого студента в одном самолете было в высшей мере подозрительно. Конечно, я признался, что слышал краем уха о готовящемся теракте, и поэтому решил проверить всё лично. А то вдруг это просто болтовня молодых мальчишек. Поэтому и взял с собой дымовуху, чтобы при случае иметь возможность помешать угонщикам.

Даже сказал, где нанес грим, чтобы меня не узнали. Кстати, Евгений Павлович Леонов охарактеризовал меня исключительно с положительной стороны и подтвердил мои слова.

Не сомневаюсь, что и Зинчуков приложил свою руку, а Вягилев влияние, чтобы меня вскоре отпустили. Однако, отпустили слишком поздно. Соревнования уже прошли…

Единственное, что я успел сделать, так это предупредил Зинчукова на коротком свидании, чтобы он ни в коем случае не пускал Путина на соревнования. Но разве Владимира удержишь?

Да и внятно объяснить о том, что может случиться — вряд ли у кого получится. Но, получилось у Владимира Черёмушкина. Я созвонился из места содержания с Тамарой и сообщил ей о том, чтобы она помогла мне в одном деле. Чтобы поговорила с Володей Черёмушкиным, чтобы убедила его помочь не выпускать Путина на ковер.

И она поговорила с Черёмушкиным, а тот… Тот просто подменил в списках участников себя на друга. Володя Черёмушкин не принял мою просьбу всерьёз, но захотел помочь Тамаре. Уж не знаю, что она ему пообещала, но в итоге Черёмушкин вышел против того самого Серёги, который встретился нам в трамвае.

Серёга из «Деревяшки»…

Для Черёмушкина это всё было игрой. Он и вышел-то на соревнования только ради того, чтобы засветиться. До этого долго болел ангиной и по всей видимости ещё не успел долечиться…

Он был весел и настроен на успех, ведь он знал один приёмчик, которому его обучил Мишка Орлов… И как назло, именно его он на соревновании решил продемонстрировать противнику. Вот только не знал Володька, что Розальев тоже видел этот прием и растрепал о нем в другой секции. Серёга из «Деревяшки» знал, что такое может быть… А может на него и надеялся?

Противник Черёмушкина провёл запрещённый контрприём. Когда Черёмушкин начал делать тот самый приём, то противник подтолкнул его сзади, и он упал. Получил травму шейного позвонка. Через несколько дней скончался.

Судья в начале приёма должен был крикнуть команду "Стоп!". Запрещены в спортивном самбо и дзюдо приёмы из боевых разделов этих видов борьбы, запрещено не подстраховывать партнёра во время падений, запрещено не реагировать на сигнал сдачи противника при болевых и удушающих приёмах. За этим зорко должен следить судья на татами и ковре. Врач соревнований должен снять борца с соревнований при малейших признаках потери контроля тем или другим спортсменом.

В больнице Володя скончался… Конечно, после смерти друга ни о каких соревнованиях для Владимира Путина не могло быть и речи. Он вместе с Черёмушкиным уехал в больницу и ходил туда каждый день. Вплоть до самого конца…

Познакомились на вступительных экзаменах в университет. Однокурсники называли их «шерочка с машерочкой» — они постоянно были вместе. Родом с Украины. Устроился работать дворником, чтобы иметь служебную комнату и дополнительный заработок. Вставал спозаранку, чтобы прибрать во дворе до начала занятий. Часто гостил в доме Путиных, одно время даже жил у них. Был очень способным студентом, комсоргом группы. Всегда приветливый, улыбчивый.

И вот теперь этого улыбчивого и приветливого парня засыпали землёй.

Мне пошли навстречу и отпустили на пару дней из главного дома КГБ. Да, неподалёку маячили двое в плащах и шляпах из гангстерских фильмов, но я на них не обращал внимания. Сейчас я смотрел на Путина. Он стоял, бледный, но спокойный. Безотрывно смотрел на зарытую могилу.

Многие люди уже ушли с кладбища. Моё время тоже было на исходе. Зинчуков молча стоял рядом с рукой на перевязи.

— Видишь, не получилось до конца выполнить твою просьбу. Не поддается Путин гипнозу. Уж я как не старался, но всё как о стенку горох. И так уж думал устроить небольшой переполох в спортивном зале, а оно вон как вышло… Черёмушкин меня переиграл. И как ему только удалось так ловко пролезть вперёд?

— Он своей жизнью заплатил за друга, — вздохнул я.

— Да, сказано пафосно, но, по сути, верно, — кивнул Зинчуков.

— А что с Вишневским? Неужели он смог скрыться?

— Смог, — на этот раз вздохнул Зинчуков. — Меня ведь как доставили в диспетчерскую, так там вскоре обнаружилось неизвестное тело раздетого мужчины. Лицо изуродовано, сразу и не признать. Тогда-то я и понял, что Граф заметает следы и движется к самолету. И ведь всё просчитал, даже каким-то образом смог добраться до Щёлокова и внедрить тому мысль, что самолет нужно отпускать. Хотел уйти красиво, со скандалом, чтобы потом на «Голосе Америки» этот случай растиражировать, как слабость советской власти. Но не учел того, что на самолете окажется сюрприз. И этот сюрприз наваляет ему по первое число.

— Скрылся тоже с помощью гипноза?

Я мог бы и не спрашивать, но слишком тошно было стоять и ждать, пока Володя Путин отойдет от могилы друга. Мне нужно было передать ему несколько слов.

— Да, он охмурил охранника и скрылся в тот миг, когда заводили людей в автобус для последующего допроса. Сам понимаешь, что в это время я никак не мог повлиять на происходящее…

— Да я понимаю, — кивнул я в ответ. — Хорошо хоть догадался сигнал подать.

— Это рядом работник из «снегоуборки» крутился. Ну, я ему быстро и накатал сигналы. Тот служил на флоте, поэтому быстро разобрался, что к чему, — ухмыльнулся Зинчуков.

— Эх, вот же горе у человека, — показал я на Путина.

— Переживает. Он знает, что Володя вышел вместо него. Сначала был как помешанный — всё стремился виноватого найти, но потом успокоился. До него удалось донести, что это несчастный случай.

— Донесли неправду.

— А что прикажешь делать? Спускать его на того полудурка из «Деревяшки»? Да противник Черёмушкина и сам не ожидал от себя подобных действий. Не рассказывать же направо и налево, что его загипнотизировали на убийство.

Возле могилы осталось около пяти человек. В этот момент у Владимира Путина что-то сломалось внутри. Он начал рыдать…

Как правило, мужчины к двадцати годам разучиваются плакать. Рев уходит вместе с детством. Слезы текут, но сам плач выходит каким-то жалким. Да и сам плачущий выглядит так, как будто взывает к жалости и состраданию.

Может поэтому Путин ждал, пока все уйдут? Чтобы не видели, как куксится и краснеет лицо, как долго сдерживаемые чувства рвутся наружу?

Мама Владимира подошла к нему и погладила по голове. Он уткнулся ей в плечо и зарыдал, сотрясая плечами.

— Мда, похоже, что сегодня ты с ним уже не поговоришь, — покачал головой Зинчуков. — Что же, тогда может получиться в следующий раз.

— Может и получится, — кивнул я. — Да и вряд ли он меня сейчас бы услышал. Всё-таки это я показал тот долбанный приём…

— Кстати, если говорить о птичках, ты зачем такие вещи показываешь? — спросил Зинчуков.

— Ой, не начинай, а? И без тебя тошно.

— Не начинай… Вот поправлюсь — обязательно поваляю тебя по татами, чтобы проверить твой уровень подготовки. И тогда ни один приём тебя не спасёт.

— Ну да, ну да, только ранением и можешь закрываться. Не удивлюсь, что и потом тоже самое скажешь, когда будешь лежать на лопатках.

— Да я бы тебе и сейчас навалял, но кругом всё-таки люди. Пусть большинство и мертвые, — кисло улыбнулся Зинчуков.

— Ладно, я этот вызов запомнил и при случае помашемся от души. Скажи, что по универу? Продолжать работу по вычислению вольнодумцев?

— Вычислять. И никак иначе. Вон, Солженицына скоро из страны попрём, а это тот ещё лиходей-антисоветчик. Стукач и предатель, работавший на «гражданина начальника», вдруг начал выставлять себя героем, а советский режим поносить почем зря. Понял, что его писульки вообще никуда не годятся и подобным ширпотребом завалены все газеты и журналы, поэтому и решил себя сделать «правдолюбцем-антисоветчиком». Сука, а то, что сам родился в зажиточной семье кулака, где было не меньше двухсот баранов, об этом умалчивает. И вообще о многом тварном в своём прошлом умалчивает, но вот о том, что плохого в Советском Союзе — об этом трубит на весь мир. Даже нобелевскую премию получил за свой роман…

Я хмыкнул и едва не сплюнул, вспомнив несколько фактов из жизни этого «советского писателя». В пятьдесят седьмом году Никита Хрущев начал разоблачать культ личности Сталина. Это событие произвело коренной перелом в судьбе Солженицына. Его реабилитировали, а в журнале "Новый мир" вышла повесть "Один день Ивана Денисовича", которая вызвала эффект разорвавшейся бомбы. Солженицын стал известен, у него появились немалые деньги.

Жена, прошедшая с ним огонь и воду, теперь стала казаться Александру Исаевичу поблекшей и не такой привлекательной, как раньше. Утешение он нашел в объятиях своей помощницы Натальи Светловой. Вскоре Решетовская узнала, что любовница мужа ждет от него ребенка.

Александр Исаевич предложил отличный, по его мнению, выход из ситуации: Решетовской было предложено стать его любовницей, а Светлова должна была переместиться на роль жены.

Шокированная предательством Наталья Решетовская совершила попытку самоубийства.

Между тем, не дождавшись развода с Решетовской, Александр Исаевич и Наталья Светлова жили вместе. У них рождается трое детей. Бывшую супругу Солженицын обвинил в том, что она, по его мнению, была агентом КГБ, приставленным к нему.

— Солженицын та ещё мразь, — согласился я. — Тех, кто ему поверил, доверился, подставлял и предавал. Гнилой человек, каким был в лагере, таким же остался и на свободе. А уж как запел, когда понял, что поругание прошлого приносит хороший гонорар…

В это время я заметил, что к двум людям в плаще подошел третий и что-то начал быстро им говорить.

— А с этими что? Когда с меня снимут слежку и когда смогу вернуться к учёбе? — спросил я.

— Это ещё придется немного подождать. Саму операцию хотят засекретить, всё-таки только-только закончился всемирный конгресс миролюбивых сил, а тут такое… Но вот тех двоих, что остались в живых, вряд ли в скором времени отпустят на свободу. А ты… За тебя хлопочет Вягилев и будь уверен, что ещё чуть-чуть и окажешься на свободе.

Окажешься на свободе. Эх, прямо-таки сладость для ушей. Пусть меня не покажут по телевидению, но зато снова можно будет гулять по паркам и аллеям, а не таскаться на бесконечные допросы и повторять одно и то же.

Я снова оглянулся на Путина. По всей видимости рыдания не хотели останавливаться. С такими людьми всегда так. Они терпят-терпят, но потом происходит какой-то надрыв, выплеск, а потом снова закрываются в своей раковине, чтобы копить и копить…

В это время троица в плащах и шляпах двинулась к нам.

— Михаил Орлов, вам нужно срочно вернуться в отделение, — сухо сказал самый возрастной из них.

— А в чем причина такой торопливости? — спросил Зинчуков, одновременно демонстрируя раскрытые корочки.

— Он подходит под ориентировку убийства под Ростовом. Там убили какого-то Чикатилу и одна из свидетельниц описала лицо и возраст убийцы. Вам нужно проехать с нами…

Я вздохнул и поднял глаза к небу. Кружащиеся в сером мареве вороны словно расхохотались хриплыми голосами. Они будто почуяли что-то нехорошее.

— Похоже, что скорое освобождение откладывается? — хмыкнул я, обращаясь к Зинчукову.

— Да ладно, мало ли кто на кого похож? Сейчас съездишь, посмотришь. А через пару дней выйдешь на волю. Даже сухари высохнуть не успеют, — улыбнулся Зинчуков и подмигнул мне ободряюще.

Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/261671

Content

Служу Советскому Союзу 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33