Василий Высоцкий

Служу Советскому Союзу 4

Глава 1

Об пол ножкой топ! За грудь пальчиками цоп! По хлебальничку ладошкой шлеп!

Вот так вот закончилось неудачное ухаживание моего студенческого друга. Да уж, такого позора он явно не ожидал.

Я стоял рядом. Мне прекрасно были видны как поползновения сексуального характера, так и мгновенное возмездие. А ещё великолепно прорисовывались в полумраке танцпола охреневшие глаза Андрея Курышева. Ведь он делал всё так, как я сказал… вот только перепутал действия и место.

А ведь я ему говорил, что во время танцев от него нужна только предупредительность, галантность и вежливость. На танцполе есть чужие глаза, обладатели которых могут потом надумать себе всякого-разного. Поэтому ни в коем случае нельзя так явно выказывать свою симпатию.

Но, два стакана дешевого вина низкого качества, который кто-то обозвал портвейном, шибанули по молодым мозгам. А после уже и руки распоясались, и язык стал, как помело. Однако, если язык травил веселые анекдоты, радующие ушки нашей сокурсницы Вероники Коростылевой, то вот правая рука повела себя в высшей степени некорректно.

– Какое хамство! Что ты себе позволяешь?

Вероника вспыхнула маковым цветом, словно это не она только что зарядила пощечину, а ей от души нахлестали по милым щёчкам. После демонстрации своего возмущения она развернулась и рванула на сверхсветовой скорости к выходу. Только всколыхнулся шифоновым бутоном подол бирюзового платья. Андрюха остался стоять среди танцующих пар с глупой рожей и краснеющим отпечатком на щеке.

Да, в начале семидесятых в СССР ещё были пуританские нравы. Это не мои разгильдяйские двухтысячные, где девочку могли использовать прямо во время танца возле барной стойки...

– Как она его? – проговорила танцующая со мной Тамара Фонова. – И поделом! Нечего вот так вот, при всём народе...

Как с языка сняла. Только что об этом подумал и вот на тебе. Хотя, с её стороны это было своего рода предупреждением, мол, я тоже могу зарядить, если "при всём народе" руки распустишь. Вот если не при всём, то можно и кое-чего себе позволить.

Однако, я ничего себе такого не позволял! Был прям, несгибаем и следовал четко линии партии, которая общественное ставила выше личного!

Да-да, так сейчас и скажу!

– Это не по-комсомольски! Сначала надо бы жениться, а потом уже в ячейке общества позволять себе всякое-разное. Да и то, не при людях, а дома и за закрытыми шторами! – ответил я Тамаре.

Вот тебе, родная! Выкуси и не обляпайся!

Вроде бы и пожурил, а вроде как и пошутил. Показал себя с лучшей стороны и слегка обломал девчонку. Да, вот такая вот я загадочная сволочь!

Чтобы подбодрить Андрюху, я подмигнул ему:

– Не сдавайся, кабальеро! Проигранное сражение – ещё не проигранная война! Догоняй и извиняйся!

– Думаешь, простит? – буркнул он, потирая щёку.

– А это уже всё зависит от степени твоей убедительности. Тут я тебе не адвокат, старайся сам умаслить прокурора, – хохотнул я в ответ. – Призови на помощь деда Мороза!

Андрюха кивнул и помчался в сторону сбежавшей Вероники.

– А ты мог бы себе такое позволить? – спросила Тамара.

Сложный вопрос. В своё время я позволял себе и большее, но у меня и девчонки были гораздо раскрепощённые. Соврать? Похоже, что другого не оставалось. Я набрал воздух в грудь, чтобы разразиться очередной пламенной речью и...

– Синий-синий иней, лег на провода! В небе темно-синем синяя звезда! У-у-у-у-у! – вовремя затянули со сцены ребята из вокально-инструментального ансамбля "Весёлые голоса".

Да, очень вовремя – не пришлось врать! Мы закружились в ритме веселого танца. Под ногами шелестели конфетти, бумажные гирлянды, блестящая мишура и тонко нарезанная бумага, которую так старательно сворачивали перед тем, как запустить в воздух.

Новый год ведь на носу – время танцевать и веселиться!

Эх, какие же в СССР танцы! Искрометные, душевные, зажигательные! Прямо душа радуется, когда заходишь в прокуренный зал и видишь огненные подергивания танцоров. Сразу же хочется шарахнуть шапкой об пол и закружиться с какой-нибудь мягкой и податливой красоткой в энергичном танце.

Я и кружился на празднике, посвященном предстоящему Новому году в паре с Тамарой Фоновой. Кружился так, что аж искры из глаз летели. Хорошо ещё эти искры не прожигали дыр на ситцевых розах на блузке партнерши, которая не отставала от меня ни на шаг.

А чего мне не танцевать и не веселиться? Меня оправдали по всем статьям, сняли все обвинения и даже та старушка, которая опознала во мне убийцу Чикатило, отказалась от своих показаний. Сказала, что ошиблась, что не мог такой геройский парень сопроводить их соседа в дальний путь. Да и по всем фактам выходило, что Чикатило сам умер, запутавшись в простынях и ударившись головой о край стола. И эту версию решили оставить.

А что я? Я был не против этой версии. Она снимала с меня обвинение и давала возможность вернуться к учёбе.

Танцевали, кто во что горазд. Экстравагантный и парный рок-н-рол молодежь танцевать не умела, твист и шейк уже пережили популярность. В начале 70-х наступила вольная импровизация разных танцев, не имеющая конкретного названия. Хотя, нет, название имелось: «быстрый танец».

«Медляки» тоже мало походили на вальс или танго. Это было практически топтание на месте с редкими поворотами в стороны. Парень брал девушку за талию, девушка клала парню на плечи ладони. И так танцевали, переступая с одной ноги на другую и плавно покачиваясь в такт музыке.

Пространства между танцующей парой не было практически никакого. Это будоражило чувства и вселяло надежду, что далее будет некое продолжение, что всегда следует после того, как парень и девушка обнимутся.

Ах, молодость-молодость...

Бурная, весёлая, озорная! Студенческая молодость и студенческий задор.

Андрей стеснялся пригласить на танец нашу однокурсницу, поэтому пришлось до танцев раздавить с ним "бомбу" портвейна. На меня пойло не оказало никакого влияния, а вот Андрею, похоже, добавило слишком много храбрости. Да, я пытался преподать ему пару уроков соблазнения, но, судя по недавнему "лещу", мои старания пропали втуне.

Да, я говорил, что нужно быть раскрепощенным и уверенным в себе. Говорил, что надо касаться партнерши и ласково вести её во время танца:

– Ты не тащи её, как метлу по полу, а веди и показывай, что хочешь сделать дальше. Если она отвечает, то делай движение, а если нет, то хрень получится. Изучай её глаза, старайся не отрываться от них даже для того, чтобы моргнуть. Болтай о чём угодно, в танце не так важен разговор, как движения. И в конце ни в коем случае не хватай за задницу или грудь, как и во время танца – лучше всего сделать галантный поклон, как какой-нибудь артист. Слегка поклонился и сказал: "Спасибо за танец! Надеюсь, что мы ещё повторим!" Вот и всё, а дальше действуй по обстоятельствам.

И вот как раз в конце он затупил. И затупил конкретно.

Ансамбль весело отрабатывал свои комиссионные. Актовый зал ленинградского государственного университета был полон танцующими парами.

Через две песни мы устроили соревновательную интеллектуальную игру между студентами различных факультетов Ленинградского Государственного Университета. Что-то среднее между "Что? Где? Когда?" и "Брейн-рингом". Можно было бы и КВН замутить, но к этому времени его уже запретили, а намеки на запрещёнку могли плохо на нас отразиться.

Я предложил организовать Тамаре интеллектуальное соревнование, она согласилась, а через комсомольскую организацию смогли продавить это выступление. С других факультетов положительно отнеслись к нашей затее. В команду от каждого факультета выбирались лучшие из лучших.

Подготовили вопросы, проверили факты, сверились с тем, чтобы ничего не утекло в эфир. А то некоторые ухари уже подбивали клинья к Тамаре в надежде выведать ответы. Но моя подруга – настоящая железная леди. Ни капли не слила участникам.

Понятное дело, что ни я, ни Тамара в своей команде не участвовали, а были ведущими. Я давно не выступал перед таким количеством народа и поэтому слегка очковал. Однако, держал марку и даже два стакана портвейна, выпитых для поддержки Андрея, никак не сказывались на речи.

Музыканты взяли паузу, а мы с Тамарой пошли на сцену. В это время сноровистые помощники начали выставлять столы и стулья.

– Ох, что-то я волнуюсь, – проговорила Тамара.

– Никогда ничего не бойся, когда я рядом, – хмыкнул я в ответ.

Подруга обожгла меня таким горячим взглядом, что невольно закралась мысль – не перестарался ли я с ободрением?

Аплодисменты были даны нам авансом. Эх, чудесное время! Выходишь на сцену, а тебя уже приветствуют. Приятно. В груди появилась теплая прослойка, как будто на неё положили грелку с горячей водой. Я окинул взглядом не меньше сотни лиц, обращенные к нам. В актовом зале пахло пылью от штор по краям сцены, потом молодых разгоряченных тел и запахом старой краски, которой был покрыт в несколько слоёв деревянный пол. Со стен спускались серебристые ленты мишуры, украшенные ёлочные ветви, а также виднелась надпись на растяжке "С Новым 1974 годом, друзья!" Чем-то мне это напоминало сцену из фильма "Карнавальная ночь".

И да, тоже присутствовали суровые чиновничьи лица, контролирующие размер веселья и пару раз запретившие проход молодым людям, от которых очень сильно пахло "смелой водой". Но это те, кто не догадался пожевать полминуты пару листиков лаврушки. В остальном же суровые люди не мешали отдыхать и праздновать.

Студенты были веселы, довольны жизнью и радовались предстоящим каникулам. Кто-то закрыл сессию, у кого-то ещё оставались хвосты, но в этот вечер все собрались отдохнуть и повеселиться. Эх, ребята, пока что вы учитесь, верите в светлое будущее, а вот через двадцать лет... Впрочем, если приложить достаточно усилий, то этих двадцать лет может и не случиться. Я поговорил с Зинчуковым и мы решили с помощью "Гарпуна" изменить будущее. Если не поставить точку в борьбе против врага, то нарисовать уверенное троеточие!

А сейчас...

– Друзья, мы приготовили для вас новогоднюю викторину. Все мы люди умные, раз дошли до празднования Нового года и не вылетели с курса. А раз умные, то обладаем определённым багажом знаний. Этот багаж нам предстоит сейчас немного порастрясти и достать оттуда заветные знания! Сейчас просим выйти на сцену команды факультетов для интеллектуальной игры "Что? Где? Почему?", – объявил я громогласно на весь зал.

Да, у меня не поднялась рука полностью стырить название игры из моего времени. Я заменил последний вопрос на другой.

Под радостные одобрительные возгласы студенты разных факультетов начали занимать места за выставленными столами. Студенты были разной степени яркости и веселости. Кто-то уже успел обмотать свою шею цветной мишурой, кто-то пришил на костюм ёлочный дождик на манер индейцев из ГДРовских фильмов. Один из студентов факультета прикладной математики сделал себе панковский ирокез и нацепил на концы волос маленькие ёлочные шарики. В общем, новогоднюю тематику поддерживали кто во что горазд.

Чем-то парень с ирокезом показался мне знакомым. Может, видел его где раньше? Как ни старался, вспомнить не смог. Да и ладно, потом узнаю про него у кого-нибудь из группы.

Вопросы были простые, из истории, из политики, из области музыки. В общем, ничего сверхъестественного. В основном ориентировано на скорость соображалки. Если сесть и подумать. то можно ответить на них. Но вот как думать, если ещё несколько факультетов торопятся дать ответ?

Чтобы не дать перерасти викторине в перепалку, мы сделали каждой из команд своеобразный маячок в виде елочек разных цветов. Какая команда готова дать ответ, та и вскидывает ёлочку.

В целом, всё проходило ровно, без эксцессов. Были вопросы и по Ленинграду. Как раз последний вопрос по этому городу-красавцу стал тем камнем преткновения, который слегка испортил вечер. В лидеры выбились юридический факультет и факультет прикладной математики. Всё решало последнее очко.

Я слегка откашлялся и произнес:

– Радищев называл их "светлыми", Карамзин – "ясными", Куприн – "прозрачными", а Достоевский называл их так, как называем их мы. О чем идет речь?

Тут же вверх взметнулась ёлочка со стороны юридического факультета, а секундой позже взмахнул своей ёлочкой "ирокез".

– Отвечают будущие юристы! – скомандовал я и уточнил вопрос. – О чем говорили все эти известные люди?

– Они говорили о белых ночах! – ответил Владимир Путин.

– Верно! – кивнул я в ответ и уже собрался было объявить победителей нашей новогодней викторины, как был остановлен человеком с ирокезом.

– Это всё сговор! Неправильно! Они сговорились, так как Орлов тоже с юрфака!

– Всё честно, Борька! Чего ты выпендриваешься? – закричали со стола юристов.

– Вы сговорились! Я первым поднял свою ёлку, а ведущий выбрал вас!

– Всё было по-честному, – возразил я. – Товарищи зрители, кто первым поднял табличку?

– Юрфак!

– Матфак!

– Юрфак!

– Матфак!

– Да вы сами головой думать не можете!

– А вам ведущий подсказывает!

В общем, голоса разделились. Мои вопросы никакой ясности не внесли. Каждый из факультетов болел за свою команду и никакого автоповтора, как на футбольном матче не предусмотрено.

Широкомордый Борька-ирокез нагнетал обстановку. Он вскочил на ноги и начал махать руками, подбадривая болельщиков. В толпе раздались подбадривающие крики, кто-то взвизгнул. Ещё немного и интеллектуальное соревнование может дойти до потасовки. Было видно, как Тамара побледнела. Она тоже поняла, чем грозит обернуться наша придумка. Надо срочно что-то предпринимать. Я взглянул на застывших в дверях Веронику и Андрея, улыбнулся и поднял руку, привлекая всеобщее внимание. Ребята не успокаивались.

Уж если у Андрюхи получилось уболтать Веронику, то неужели я не справлюсь с возникшей проблемой?

Да не таков я, чтобы отступать перед трудностями!

Не хотите успокаиваться? Тогда ловите зычный голос командира мотострелковой дивизии:

– Внимание, дорогие друзья!!! – от громкого рёва даже Тамара присела, а под потолком качнулся в испуге зеркальный шар. – Если голоса разделились, тогда я задаю дополнительный вопрос!!! Ответивший на него будет объявлен победителем!!!

Мой рёв заставил студентов замолчать и прислушаться. Всё-таки хорошо уметь командовать, когда за спиной боевой опыт. Голос я успел натренировать ещё когда учился со своим отцом. Пусть недолго, но мне этого времени хватило. Командирский голос выработать нетрудно, если знать, в каком направлении двигаться.

– Команды, согласны? – повернулся я к двум претендентам на победу.

– Согласны, – ответил со стороны юрфака Путин.

– Согласны! – за всех ответил Борька-ирокез.

– Таблички поднимать не нужно. Вопрос будет простой, но подумать нужно. Каждый из вас дает свой ответ. Если ответ будет одинаковый и верный, то будет объявлена дружеская ничья.

– Но мы уже победили! – выкрикнула девушка со стороны юрфака.

– Да ладно тебе, – улыбнулся ей Путин. – Ведь главное не победа, а участие. От этой победы мы не станем богаче, а вот мозгами пошевелили на славу.

Ну что же, уже сейчас у него начали проявляться задатки лидера, который умеет разрешать конфликты...

– Не томи, ведущий! Нам ещё потанцевать нужно! – воскликнул Борька-ирокез.

– Гребенщиков, веди себя прилично! – крикнул из зала комсорг Степанцов. – Тут тебе не концерт "Аквариума"!

– А я и так веду себя прилично! Если бы тут ещё не жульничали, тогда и вовсе был бы мальчиком-паинькой! – ответил исполнитель песен из известной группы моего времени.

Так вот чем широкомордый Борька показался мне знакомым. Ему бы ещё козлиную бородку и очки…

Я улыбнулся, кивнул и начал говорить:

– Все мы молоды и горячи, поэтому разгадаем ответ легко. Если других возражений нет, тогда вопрос... Она расскажет вам о любви ценой собственной жизни! Кто она? Даю минуту на размышление и совещание. После этого жду от вас ответа. Минута пошла!

Глава 2

Загадка старая, ещё нашими прадедами придумана. А может и прабабками...

Да, если чуточку подумать, то можно логически догадаться. Однако, когда на кону маячит победа, то тут не до логики. Горячая голова не будет думать в правильном направлении. Она сразу же даст первое, что придет на ум.

Обсуждение за столами могло дать фору ещё не появившейся игре «Что? Где? Когда?». Ребята вполне серьезно обсуждали природные явления, физические изменения с человеком и почему-то Мону Лизу.

Саму загадку загадал мне на занятиях по дзюдо сам Володя Путин, так что я был уверен в исходе интеллектуальных соревнований.

Подсуживание? Ну уж нет. Тактика, которая должна принести победу тем, кто и так её заслужил. А заодно возможность макнуть носом в лужу того, кто слишком много себе позволяет!

У меня не было никакой предвзятости к Гребенщикову. Даже в моём времени было по хрен на его творчество. Но вот то, что он пытался украсть победу у победителей – это говорило явно не в его пользу. А ещё и мою компетентность поставил под сомнение. Что же, получи, фашист, гранату!

– А что за ответ? – шепнула Тамара украдкой.

– Как? Ты не знаешь? Блин, Тамара, человечество уже вовсю направило свои взоры в космос, уже слетали несколько раз на Луну, а ты не знаешь о той, кто жизнь отдает за любовь? – шепнул я в ответ.

– Издеваешься? Я вот тоже могу загадку загадать такую, что ты ни за что не разгадаешь. Например, что ты варишь, но не ешь, что жуёшь, но не проглатываешь?

– Это ты про лавровый лист? – с невинным видом спросил я.

– Вот же ты… Ладно, минута прошла, – хмыкнула Тамара.

Действительно, секундная стрелка закончила свой бег, и я повернулся к столам.

– Ну что же, время подошло к концу. Какая команда готова дать свой ответ?

– Мы всегда готовы! Мы же комсомол, как-никак! – развязно поднял палец Гребенщиков.

Этим жестом принято подзывать официантов в ресторанах. Я прямо-таки напрягся, ожидая, что он сейчас протяжно произнесет фамильярное: «Эй, бедола-а-ага! Водочки нам принеси!»

Но нет, такого он себе не позволил, зато с усмешкой произнес, когда всё внимание перешло на него:

– Это бабочка! Она всегда летит на огонёк, думая, что он горит лишь для неё. И сгорает в пламенном танце огня! Это и есть истинное выражение настоящей любви!

Секундная пауза, а потом раздались аплодисменты. Гребенщиков встал и картинно раскланялся. Ну да, красиво обрисовал. Вот только неверно.

– А каков ответ будет у команды юрфака? – спросил я, чуть повернувшись к другой команде.

– Нашим ответом будет… Ромашка, – мягко улыбнулся Володя Путин. – Она дарит свою жизнь, чтобы влюбленная девушка могла узнать, как к ней относится загаданный парень. Девушка рвет лепестки и загадывает на каждый лепесток заветные слова. Даже присказка такая есть. Любит — не любит, плюнет — поцелует, к сердцу прижмет — к черту пошлет… Последний лепесток и будет пророческим ответом.

И на этот ответ тоже раздались аплодисменты. Да ещё более бурные, чем на первый ответ. Почти все девушки так гадали, да и парни порой нет-нет, да и оборвут ромашке все лепесточки. Конечно, ни один молодой человек в этом не признается, но мы-то с вами знаем правду…

– Пфф, устроили здесь ромашка… любит-не любит! – тут же прокричал известную фразу из «Джентльменов удачи» Гребенщиков. – Это всё плоско и из области суеверий!

Ответом ему был дружный смех. Все взоры обратились на меня. Люди ждали ответа.

– Ребята, и на сей раз победу одержал юридический факультет. Ответом на эту загадку была ромашка! – сказал я громко. – Поздравляем победителей!

– Да это он специально подсуживает! – снова подкинулся Гребенщиков. – На самом деле это бабочка! По всем поэтическим канонам – она! А ромашка… Фу-у-у! Деревенское посконное убожество! Это вообще никуда не годится! У Орлова просто нет поэтического вкуса!

– Борис, умей проигрывать! Тебе в будущем это пригодится! – хмыкнул я в ответ. – И поэтов я люблю, и вкус у меня присутствует, хоть я это и не выпячиваю когда нужно и не нужно.

– Пригодится? Проигрывать? Да ты в своём уме? – тут же набычился он. – А насчет вкуса… Скажи, что ты ещё и на гитаре умеешь играть? Ещё и петь могёшь?

Умница Тамара поняла, что спор о судействе переходит в более спокойное русло поэтических разборок и тут же подхватила зацепку:

– А в самом деле! Ребята, давайте попросим нашего уважаемого ведущего сыграть на гитаре и спеть? Я вижу, что ВИА «Веселые голоса» уже отдохнули и рвутся на сцену, так может для разогрева Миша Орлов сыграет нам одну из песен, а мы послушаем? Ну что же, про-сим! Про-сим! Про-сим!

Возникшая неловкая пауза осталась позади. Студенты тут же переключились на новую забаву – посмотреть на то, как может опозориться ведущий. Ну да, люди вечно хотят хлеба и зрелищ. И если я сейчас лоханусь, то это будет моим позором. А если выдержу и покажу себя с хорошей стороны, то уже Гребенщиков будет вынужден держать лицо и показывать, что всё так и задумывалось.

Я поднял руку, привлекая внимание:

– Друзья! Мне брошен вызов. Новогоднее сомнение в моём невероятном таланте и необыкновенной скромности! (в зале раздался дружный смех) Что же, я отвечу на это песней. Товарищ Королёв, можно воспользоваться гитарой вашей группы?

Вокалист группы «Весёлые голоса» махнул рукой в ответ. Ему тоже стал интересен наш спор. Гитарист из группы поднёс мне свою гитару:

– Аккуратнее с ней, товарищ ведущий. Она много где со мной побывала.

– Я буду с ней как с родной, – подмигнул я в ответ.

Гребенщиков с ухмылкой смотрел на то, как я сел на стул и провел по струнам пальцами. После раздавшегося перебора его ухмылка померкла. Ну да, по повадкам гитариста можно сразу понять – опытный он или только «Кузнечика» может сыграть.

У меня возникла мысль о шалости. Если в моём времени «Аквариум» и Гребенщикова знали в основном только по одной песне, которая им даже не принадлежала, то почему бы её и не сыграть прямо сейчас? Тем более, что в семьдесят четвертом она уже начнет гулять по стране.

– Эта музыка была написана нашим соотечественником, ленинградцем, композитором, который ради того, чтобы она прорвалась к слушателю, был вынужден прибегнуть к мистификации с отсылом к эпохе Ренессанса. Не так давно умерший Владимир Вавилов был очень скромным человеком, его музыка знакома нам по картинам «Союзмультфильма», но нигде не было поставлено его фамилии… А текст песни написал другой ленинградец, Анри Волхонский. Он только услышал музыку и его это так захватило, что не смог удержаться…

Да, я не сказал, что Анри Волхонский в это время уже выехал в Израиль. Но этого и не надо было говорить, чтобы комсорг не замахал руками и не потребовал от меня слезть со сцены. Я кивнул, дождался полной тишины, а после начал струнный перебор. Гитара зазвучала так нежно и ласково, словно в руках оказалась лютня. Музыка начала своё волшебство…

И вот вокруг уже был не актовый зал университета, а зал дворца. Передо мной растворились молодые люди в мешковатых костюмах и девушки в воздушных платьях, а возникли графья, лорды, высший цвет дворянства. Сейчас проходит бал, а я тот самый менестрель, что песней способен очищать души и сердца.

– Над небом голубым, есть город золотой, с прозрачными воротами и яркою стеной…

Песня полилась над притихшими студентами. Она прошлась по душам и мыслям. Я видел это в загоревшихся глазах. Меня слушали внимательно, не перебивали, затаив дыхание. В этих людях ещё не начал активно ворочаться червячок цинизма и равнодушия. Они могли внимать и с радостью принимали всё новое и необычное.

Уже когда последний аккорд прозвучал в тишине, то раздались несмелые хлопки. Через секунду эти хлопки перешли в «бурные, непрекращающиеся аплодисменты». Путин показал поднятый вверх палец и тоже захлопал. Как и любой автор-исполнитель, очень ревнивый к чужой славе, Гребенщиков презрительно сморщил нос и отвернулся. Я же с улыбкой раскланялся и вернул гитару владельцу.

На душе было то самое ощущение, когда сходишь с ринга, где только что отстоял двенадцать трудных раундов и вскинул руки в победном жесте.

– Перепишешь потом слова? – спросил вокалист Королёв.

– Обязательно, – кивнул я в ответ. – А сейчас уступаю сцену вам. После грусти люди захотят веселья.

– Хочете веселья? – дурашливо ответил Королёв. – Их есть у меня!

Я подал руку Тамаре, после чего мы вместе спустились со сцены.

А позади нас раздались знакомые аккорды и задорный голос Королёва затянул:

– Мы вам честно сказать хотим – на девчонок мы больше не глядим!

Как удержаться от танца, когда вокруг всё пришло в подобие броуновского движения? Только подхватить подругу под локоток и закружиться с ней в танцевальном гимне молодости, силы и здоровья!

Я и не сдерживался. Подрыгивался, подергивался как мог, стараясь не отставать от окружающих меня танцоров. Да, прыгал как козлик, но тут все так делали, поэтому я не выделялся особо. Допрыгался до того, что Тамара замотала головой и проговорила мне на ухо:

– Я ненадолго тебя оставлю! Не растеряй свой пыл, нам ещё танцевать и танцевать!

– Да я даже не вспотел! – подмигнул я в ответ.

Тамара улыбнулась и двинулась в сторону туалетов. Я посмотрел на округлую попку, прорисовывающуюся сквозь ткань юбки, и невольно вздохнул. Хороша, чертовка! Хороша, но недоступна. Почему-то для себя я строго-настрого наказал не развращать девчонку.

Может, потому что дорожил дружбой? Всё-таки в этом мире у меня не так уж много было друзей, чтобы терять их в сиюминутную угоду удовлетворения страсти.

– Привет, шпунтик не интересует? – подскочил ко мне молодой человек в роговых очках, украшенных мишурой.

Он был весь как на шарнирах, словно пародировал Челентано. Казалось, что у него танцевали даже уши. Красная рубашка и зауженная жилетка вкупе с брюками-дудочками дополняли образ итальянского мачо.

– Чего? Какой шпунтик? – не понял сперва я.

– Ну, шпунтик, дурбазол, винт, – попытался объяснить мне человек. – Да ты чего, вообще не в теме? Есть ещё папиросы с «волшебной травой», затянешься такой и улетаешь. Никакого первача не нужно и комсорг с дружинниками не заметет! Ну так что?

– Так ты про наркотики, что ли? – до меня начал доходить смысл слов «Челентано».

– Тихо ты! – прикрикнул он на меня. – Ты ещё на сцену выйди и скажи это в микрофон. Так что, будешь брать? Одна доза и ты в космосе…

Вот каким надо быть долбо… дятлом, чтобы подвалить ко мне, спортсмену, комсомольцу и просто красавцу? Или он настолько уверен в себе, что никого не боится, или ощущает за спиной очень солидную поддержку.

Я знал, что в шестидесятых в СССР из микстуры от бронхиальной астмы, под названием солутан, начали варить винт (кустарное средство содержащее метамфетамин+йод). Также варили из общеизвестного сосудосуживающего лекарства, которое старшее поколение помнит, как самое распространенные в СССР капли в нос – эфедрин. Из-за наркоманов это лекарство уже с конца 70-х годов нельзя свободно купить в аптеке. Но пока что было можно и вот такие вот «челентанистые» барыги сбывали свой товар по танцам и массовым скоплениям.

– Да ты не бойся, у меня первая доза за полцены. Если не пойдет, то просто больше не будешь брать. Вот и всё, чего ты мысли по черепной коробке гоняешь? Нет? Тогда я отваливаю…

Всегда ненавидел подобный народ. В армейке подобной мрази всегда хватало. Оно и понятно – служба в горячих точках нервная, постоянно рядом с безносой гуляешь. А тут ласковые «братья» подадут тебе расслабляющую штучку и вот уже пускаешь слюни, радуясь неизвестно чему. Потом же к этим «братьям» и бегаешь за очередной дозой, продавая всё, что можно и чего нельзя.

Сам я подобной херней никогда не увлекался. Пару раз пробовал папиросы с дурью, но никакого кайфа не испытал, поэтому и пресек подачки на корню. Всех «братьев» отваживал предупреждением, а если не понимали, то солью в пятую точку. После второго внушения никто не рисковал соваться со своими «вкусняшками» на подконтрольную мне территорию.

И вот тут, в центре танцующего будущего нашей Родины, появился подобный червяк. Да уничтожить его и дело с концом! Раздавить так, чтобы кишки, кровь и кости смешались с его ядовитым зельем!

Сука, аж рука сжалась в кулак и напряглась перед ударом…

Этот «Челентано» ещё и барыжил винтом… От винта нет физических ломок, но есть дикая, непреодолимая психологическая зависимость. По словам тех, кто сидел на этой гадости, некоторое время было отлично – эйфория, все вокруг прекрасно. Но часов через наступала дичайшая депрессия, полное опустошение. Люди, которых готов был расцеловать, которым в любви всем подряд признавался, внезапно кажутся резиновыми куклами и ублюдками. Даже воздух и стены вокруг становились серыми, зловещими и пустыми. И дико требовалась новая доза. А затем ещё и ещё…

Я глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и в это время заметил смотрящие на меня глаза. Эти самые глаза пялились на нас из-под ирокеза, увешанного праздничными шариками. Как только Гребенщиков увидел, что я заметил его взгляд, так тут же отвернулся. Недалеко от него стояли четыре спортивного вида человека с красными повязками на рукавах.

Ха! Так это меня так подставляют? Это такая гнилая месть? Вроде я сейчас соглашусь, пойду с барыгой в укромный уголок и нас тут же накроет пара дружинников?

Мда, ну и мстительная же мразь этот Борька. Ну что же, месть – это блюдо, которое подается холодным, а вовсе не с пылу с жару.

– А показать можешь? – спросил я у «Челентано».

– Прямо тут? – хмыкнул тот в ответ.

– А чего? Вдруг у тебя и нет ничего, а ты меня просто пробиваешь «на слабо»?

– Ну, не хочешь, как хочешь… – пожал «Челентано» плечами.

– Да если бы и хотел, то у тебя всё равно ничего нет. Только зря воздух сотрясаешь, – покачал я головой. – Давай, вали дальше. Другим на уши приседай.

– Нет, говоришь? А вот это вот видел? – он вытащил из одного кармана жилетки шприц с темно-янтарной жидкостью, а из другого бумажный конвертик, сложенный квадратиком. – Пятерка –«баян», «письмецо» за трёху.

– Всё, базара ноль. Ещё есть? Для подруги тоже хочу взять, – сказал я.

– Это надо к гардеробу идти, сам понимаешь, я с собой такое горстями не таскаю. А у тебя бабки-то есть?

– Деньги есть за это не волнуйся.

– Вообще-то я тебе показал товар, а ты…

Пришлось вынуть кошелек. Несколько десяток, пятерок, трешек и рублей выглянули из дерматинового нутра. «Челентано» кивнул, а после махнул рукой, приглашая идти за ним. Вокруг танцевали студенты, радовались жизни, толкались и весело улыбались в качестве извинения. Именно эту толкучку я и планировал использовать для своей операции.

Мы прошли рядом с Гребенщиковым, почти миновали его, когда меня в спину толкнула одна из танцующих девушек. Я невольно сделал шаг в сторону и налетел на будущего исполнителя дребезжащих песен. Налетел и наступил ему на ногу.

– Прости, я не хотел, – помахал я правой рукой. – Меня толкнули.

– Засунь своё «прости» знаешь куда? – прошипел Гребенщиков, чуть сморщившись от боли.

– Да ладно, всё дуешься на проигрыш? Не дуйся, потом как-нибудь выиграешь. Ладно, пока, извини ещё раз. С наступающим, – я улыбнулся как можно более лучезарно и последовал за «Челентано».

– Ну-ну, с наступающим! – послышалось мне в спину.

Мы подошли к гардеробу, где за деревянными стойками находились три девушки, с которыми активно флиртовали четыре студента. Правда, их флирт находился в пределах допустимого, поскольку рядом с девушками находилась ещё и профессор с факультета прикладной математики – по возрасту она могла быть одноклассницей Сталина.

– Ладно, давай деньги, а я сейчас возьму куртку и передам товар, – сказал «Челентано». – Да не бойся ты, я не убегу.

– А я и не боюсь, ведь я и догнать смогу, – улыбнулся я и вытащил из кошелька десятку, пятерку и рубль.

В этот момент на моё плечо легла ладонь, по размерам превосходящая лопату для снега, а густой бас произнес:

– Что у вас тут происходит?

Дорогие товарищи читатели, благодарю вас за лайки, комментарии и награды. Они здорово вдохновляют и мотивируют.

Глава 3

– А? Чего? – я сделал вид, что растерялся.

«Челентано» попытался было сдриснуть, но из ниоткуда за его спиной выросла скала с повязкой дружинника на рукаве. Крепкие ребята, ничего не скажешь. Да, я мог бы в течение минуты обоих дружинников уработать как Бог черепаху, но зачем? Только хуже себе сделал бы. А так, дружинники даже сыграют мне на руку.

– У нас появилась информация, что тут происходит продажа наркотиков. Это так? – пробасил тот, что держал меня за плечо.

– Да вы чего, ребята? Каких наркотиков? С дуба рухнули? Ай, блин, не дави! – я старательно скривился, когда ладонь стоящего позади меня.

– Да-да, я сам видел, что они договаривались, – послышался голос Гребенщикова, а после и он сам показался из-за спин амбалов.

Довольный был, как кот, объевшийся сметаны. Щерился так, что ещё немного и трусы через рот разглядеть можно будет.

Увидев Гребенщикова, «Челентано» вздернул брови к самой линии волос. Своей глупой рожей он только подтвердил мои подозрения в том, что это всё подстроено. А уж когда барыга открыл рот и часто задышал, то и вовсе развеял все сомнения. Как бы он только в обморок не бухнулся. Он мне ещё нужен для дальнейшего действа.

Каков же мерзавец этот Борька. Вот вообще человек не умеет проигрывать. Ему бы расслабиться и спокойно наслаждаться праздником, так нет же – всё козни строит, ногти грызёт и думает, как подлость обидчику сделать.

– Ребята, тут какая-то ошибка. Мой знакомый попросил ему денег одолжить на подарок девушке, – я вспомнил пощёчину Курышеву и решил сыграть на этой ситуации. – Он перед ней провинился и хочет загладить свою вину.

– Да? И как же он хочет загладить? Подарить пару шприцов или чего другого? – не унимался Гребенщиков.

– Борис, перестань нести чушь! Он хочет настольную лампу купить, а денег не хватало на хорошую… – прикрикнул я на него. – Если ты всё переживаешь из-за проигрыша своей команды, то не стоит так напрягаться. А вот обвинение в распространении наркотиков – это очень серьезное обвинение. Вот только оно клеветой пахнет…

– А вы у него в карманах посмотрите! Ага, задергался! Задергался! – чуть ли не запрыгал от радости Борька, когда барыга попытался вырваться из цепких лап.

Конечно, это было бесполезно. Дружинники знали своё дело. Судя по нахмуренным лицам, они не в первый раз стоят на танцах. А крепкие руки и спортивные фигуры подсказывают, что ребята занимаются либо самбо, либо боксом.

– Серега, не дергайся! – прикрикнул я на барыгу. – Пусть ребята посмотрят, что у тебя ничего нет в карманах. И что мы попали под наглую клевету! Блин, ребята, а ведь и милицию можно вызвать? Так ведь? При всем честном народе клевещут на человека, а он ни сном, ни духом…

Я специально говорил погромче, чтобы привлечь внимание и тех, кто стоял на гардеробе, и тех, кто проходил мимо. Люди любят скандалы, а тут героическое задержание двух ребят силами дружинников – ну чем не повод потом обсудить-обсосать на кухне в студенческом общежитии?

– Что тут происходит? – раздался голос комсорга Степанцова.

– Да вот, товарищ комсорг, наркоторговца поймали и покупателя, – хвастливо подал голос Гребенщиков. – Теперь хотим по карманам пошарить…

– Орлов? – спросил комсорг. – Это правда?

– Это клевета, товарищ Степанцов. И мы сейчас это докажем. Серёга, покажи им свои карманы, – я постарался сделать свой голос как можно более убедительным. – Ищите, граждане! Простым советским студентам скрывать нечего!

– Ищите, – понуро опустил голову барыга.

Он уже не подергивался, как «Челентано». Из него как будто вытащили все пружинки и теперь он стоял, как огородное пугало со сломанными руками. Дружинники похлопали его по карманам, извлекли тощий кошелек с несколькими рублями, пачку «Родопи» со стилизованной достопримечательностью Болгарии – Родопскими горами, зажигалку «Огонёк» с изображением Гагарина и летящей ракеты. Гардеробный номерок лег последним.

Никаких наркотиков не было.

Немало удивленный «Челентано» переводил глаза с вытащенных предметов на меня и обратно.

– Да как так-то? – воскликнул Гребенщиков и подскочил к барыге, пошарил по карманам жилетки, но ничего не нашел. – Он, наверное, успел передать Орлову!

Я тоже вывернул карманы. У меня был кошелек и расческа с двумя сломанными зубцами. Ещё два номерка… Ну да, два – не мог же я позволить Тамаре потерять номерок от её пальто.

– Всё-таки клевета, – покачал я головой. – А мне вот вспоминается история, когда вор и разбойник громче всех кричал о том, что воры другие. Это он делал, чтобы отвлечь от себя внимание. Я ничего не хочу сказать по поводу Бориса, но… Внешний вид, а также нервное подергивание вынуждают меня заподозрить его как раз в нестандартном поведении. И если мы вывернули карманы, то и Борису нечего скрывать от товарищей!

– Что за глупости! Я-то тут при чём? – фыркнул в ответ Гребенщиков. – Они скинули наркотики! Они где-то их выкинули.

Нас в это время отпустили. Да, извиняться не стали, но нам этого и не нужно было. Я пристально смотрел на «затейника». Невольно и комсорг обратил на Бориса внимание:

– Гребенщиков, покажи свои карманы.

– Да вы охренели? Я вообще эту фигню не принимаю! – возмутился тот.

– Товарищи дружинники, помогите товарищу, – скомандовал Степанцов.

Те, кто недавно готовы были вывихнуть нам плечи, подошли к Гребенщикову. Тот насупился, а потом произнес:

– Да хрен с вами! Смотрите! Настоящему певцу скрывать нечего!

Он начал выкладывать на стойку гардероба свои вещи из карманов и… вслед за серебристым портсигаром на свет показался шприц с темно-янтарной жидкостью, а коробок спичек потянул за собой ещё и бумажный квадратик.

Ну да, ловкость рук и никакого мошенства… Вытащить товар у одного и подкинуть его другому в толчее танцевального зала не представляло большого труда.

– Что это, Гребенщиков? – ледяным, как сосульки на крыше здания, голосом спросил комсорг.

– Это… это… это не моё! – возмутился тот и швырнул в мою сторону шприц. – Это вот его! Это он мне подсунул.

Я легко выхватил из воздуха летящий снаряд, и тут же сунул его в руку «Челентано»:

– Смотри, Серёга, чо он пытался на нас повесить. Вот же мерзавец какой!

Пальцы барыги автоматически сжались. Похоже, что парнишка не до конца отдуплял, что сейчас происходит. А происходило то, что я сейчас спасал нас от действия статьи 224, которая предусматривала ответственность за «изготовление, сбыт, а равно хранение с целью сбыта или приобретения с той же целью наркотических веществ без специального на то разрешения».

Да, если наши пальчики снимут, то будет легко доказать – откуда они появились на шприце.

В грядущем семьдесят четвертом году появится Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с наркоманией». Уголовный кодекс поменяют и ужесточат, правда, и сейчас уже тем, кто употребляет и сбывает приходится несладко. Год исправительно-трудовых работ, если суд назначит, или принудительное лечение, если «пациент наполовину мертв».

– Гребенщиков, я от тебя такого не ожидал! Ты позоришь лицо советского студента! – покачал головой Степанцов. – Ребята, подержите его, пока я вызову милицию.

Амбалы-дружинники нашли место для своих лопатообразных ладоней на плечах Гребенщикова. Тот даже присел под тяжестью их рук. Комсорг двинулся в сторону библиотеки, находящейся неподалёку.

– Это не моё!!! Это мне подкинули!!! – завопил Гребенщиков во всю мощь своих певческих лёгких. – Вы, сволочи!!! Это же ваше!!!

– Ох, сомневаюсь я, что песни «Аквариума» можно написать на трезвую голову, – укоризненно заметил я и кинул в спину уходящего Степанцева. – Товарищ комсорг, мы готовы дать честные показания по делу этого неудачливого певца.

– Миша! – к нам подскочила Тамара. – Что тут происходит?

К нам потянулись ещё другие студенты. Конечно же всем было интересно – что за шум и гам?

– Да вот, Тамара, Борис пытался на нас свои грехи переложить, – показал я на хмурого Гребенщикова.

– Это не моё! – проскулил Гребенщиков голосом подстреленного волка. – Не моё…

Жалко ли мне было его? Да вот ни хрена подобного. Он пытался подставить меня, а попался как в старой пословице в ту же яму, которую копал для другого.

Вскоре подъехала милиция. Всех опросили, записали данные, забрали Гребенщикова и уехали в ночь.

Когда его увели я повернулся к Тамаре:

– Ты иди в зал, а мы сейчас с Серёгой покурим и я тоже присоединюсь.

– Так ты же не куришь, – захлопала глазами Тамара.

– Ага. И не собираюсь. Вон Серёге надо, видишь, какой бледный? – я показал на чудом спасшегося барыгу.

Правда, «чудом» был я, и «чудо» вовсе не собиралось его так просто отпускать.

– Да? Только не стой там слишком долго, а то простынешь ещё, – по-матерински покачала головой Тамара.

– Есть не стоять слишком долго! – козырнул я дурашливо. – Буду стояние перемежать с лежанием и сидением!

Она улыбнулась в ответ и упорхнула в сторону танцпола. Я же повернулся к барыге:

– Идём. Бери свою куртку и на выход.

То ли он понял, что опасность присесть на годок миновала, то ли почувствовал во мне родственную душу, но в его движениях снова проснулась уснувшая было пружинность Челентано.

Ну что же, скоро придется эту самую пружинность вновь убирать. Нам выдали нашу верхнюю одежду. По последней моде я носил серое пальто ниже колен и с отложным воротником. Носил я его с поясом, чтобы подчеркнуть ширину своих мужественных плеч. Без пояса был похож на человека, зачем-то напялившего обрезок трубы от котельной…

Декабрьский ветер встретил нас радостным швырянием мелкого снега в лицо. Я подхватил барыгу под локоток и потащил его прочь от освещённого входа в университет.

– Идем-идём, а то не хватало, чтобы нас ещё и тут запалили, – говорил я, увлекая барыгу за угол, подальше от возможных глаз.

Мы остановились за черными воротами, где нас вряд ли кто смог разглядеть с освещённой улицы. Мрачные окна соседнего здания смотрели на нас неодобрительно, как будто мы тут собрались лишние желтые прорехи оставлять в снегу. Этих самых прорех тут скопилось немало. Похоже, что этот закуток облюбовали те, кто был не прочь остограмиться перед танцами. Набраться храбрости, как мой друг Андрюха.

Барыга тут же полез за пазуху со словами:

– Ох, я уж думал, что всё… кранты… Нет, меня бы отмазали, но всё-таки… Лихо же ты его, лихо! А ведь он меня к тебе послал, сказал, что ты интересуешься… Меня, кстати, Женька зовут, а то всё Серёга да Серёга.

Я выслушал сбивчивый монолог, а когда на свет показалась новая партия наркоты, то коротко ударил барыгу в левую скулу. Приземлился мордой точно в желтый снег.

Фу, конечно, но что же поделать – сам выбрал такую судьбу.

– Ты чего? Чего? – начал отплевываться барыга по имени Женька.

Плевки красными кляксами падали на снег, прожигали его слегка, чтобы потом замерзнуть лепестками роз. Я схватил барыгу за ворот и встряхнул как следует, чтобы тот на секунду потерял ориентацию в пространстве. После этого заехал открытой ладонью по уху. Голова мотнулась, в глазах поплыл туман. Вот теперь клиент готов меня выслушать.

– Я тебя сейчас тут завалю, мудила вафельный! – подпустил я металла в голос. – За всю твою наркоту и за всю грязь, что ты с собой таскаешь! Кабзда тебе пришла, Челентано хренов!

Металл в голосе и немного гипноза сделало своё дело. Сейчас я в глазах барыги представился вовсе не худощавым студентом, а каким-то уголовником, которому зарезать человека как высморкаться.

– Не надо! Не надо! Я всё отдам! Только не убивай! Не надо!

Ещё одна пощёчина прервала начинающуюся истерику. Встряхнул и снова уперся тяжелым взглядом в переносицу барыги:

– На кого работаешь? От кого товар получаешь?

– Я… я не могу сказать. Я… Я только недавно этим занимаюсь… У меня мама больная… На лекарства деньги нужны… – проныл-промямлил наркоторговец Женька.

Вот почему всегда начинают сразу маму вспоминать? Как толкали дурь, так маму не вспоминали – ни свою, ни чужую. А сколько матерей пролило слёз от потери детей из-за наркоты? Да Неву наполнить можно было этими слезами!

И теперь на жалость давит. Типа, не бейте, лучше обоссыте…

– Говори, сучонок, а то мама не дождется тебя сегодня! – рыкнул я и взмахнул рукой, как для удара.

Женька сжался, сразу ссохся, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. В его голове сейчас всё перемешалось. Так и нужно было, чтобы он боялся меня больше того, кто его отправил барыжить.

Тут только не перетянуть, а то сломается и вообще сознание потеряет. Но и спуска давать нельзя – сразу почует слабину.

Он что-то снова заныл неразборчиво, пришлось встряхнуть для острастки:

– Говори, ссссука! Завалю!

– Гога Рябой! – выпалил барыга. – Я у него беру. Деньги ему отдаю, а что сверху – себе оставляю. Он сам ходит под какой-то важной шишкой. Там то ли Черешенский, то ли Вишневский… Я не помню!

Во как… А вот это уже интересно.

– Вот так бы сразу и сказал, – проговорил я, а потом присел рядом и, глядя ему в глаза, начал внушение: – Я тебе ничего не сделаю. Я твой друг. Ты тоже мой друг. Я тебя выручил. Ты мне благодарен. Но я не всегда буду рядом. Я не всегда смогу тебя выручить. Зато ты сам сможешь выручить себя. С этой минуты ты больше не будешь торговать наркотиками. Ты будешь учиться, найдешь работу, будешь помогать маме. Ты же любишь маму?

– Д-да, – проговорил Женька.

– Вот и хорошо. Мама тоже любит тебя. Она очень огорчается, когда ты задерживаешься. И очень огорчится, если узнает, что ты связался с плохими людьми. Зато она будет счастлива, если ты будешь хорошим человеком. Ты же хочешь, чтобы твоя мама была счастлива?

– Да, – ответил Женька увереннее.

– Вот и хорошо. Ты сейчас пойдешь к Гоге Рябому и скажешь, что никогда больше не будешь торговать наркотиками. Потому что ты хочешь вступить на путь добропорядочного человека. Ты будешь учиться, работать, найдешь девушку. У вас будут дети, а потом и внуки. Внуки будут называть тебя дедушкой и проситься в гости. Ты будешь счастливым. Ты же хочешь быть счастливым?

– Да, – Женька уже улыбнулся.

Ну что же, три «да» получены, теперь мои слова отпечатались в мозгах Женьки как собственное решение.

– Тогда встань и иди, – я поднял его на ноги. – Никогда не забывай, что всё, что ты делаешь – должно приносить добро людям, а не зло.

Женька пошел прочь, слегка пошатываясь. Да уж, установку он получил мощную. Теперь вряд ли когда будет барыжить. Будет стараться нести в народ светлое, доброе, вечное. По крайней мере до тех пор, пока что-нибудь более мощное не снесёт мою установку.

Надеюсь, что это произойдёт нескоро и он успеет впитать в себя принципы советского гражданина. А если не успеет… Что же, каждый отвечает за свою судьбу. И даже в самых сложных ситуациях человек должен оставаться человеком. Если же он ломается, то за это тоже ответственен только он сам.

Я дал направление, указал на вектор развития. Вряд ли в тюрьме ему чем-нибудь помогли бы, скорее наоборот – вышел бы более озлобленным и готовым к большему риску.

Что же до Гребенщикова… Его папашка, директор опытного завода Балтийского пароходства, и матушка, юрисконсульт Ленинградского дома моделей, не дадут любимому сыночке нюхнуть баланды и забиться под шконку. Они приложат все усилия для того, чтобы тот получил даже не условный срок, а административное наказание.

Судьба Гребенщикова меня вообще ни разу не волновала. Он вырыл мне ямку, сам же в неё чухнулся и теперь будет знать, что со мной связываться не стоит. А если ему этого покажется мало, то я сумею и по-другому объяснять.

В актовом зале продолжалось веселье. Моего отсутствия как будто никто и не заметил. Только Тамара вопросительно взглянула на меня, но я только махнул рукой:

– Всё нормально! Серёга успокоился и пошел домой!

– Да? А то у меня тут все спрашивали про то, что произошло, я уже не знала, что и отвечать, – покачала головой Тамара.

– Отвечай, что всё хорошо и что мы движемся к светлому будущему, – широко улыбнулся я в ответ.

– Слушай, если у тебя нет никаких планов на Новый год, то может ты встретишь его со мной? – спросила подруга и тут же пояснила. – То есть со мной и моей семьёй. Мама много спрашивала о тебе…

Вот тебе и раз!

Ох, не любил я эти семейные ужины – отец хмуро смотрит на потенциального трахаря своей дочурки, а мать старается закормить гостя до ушей и побольше вызнать. По мне так лучше было вообще одному или с Зинчуковым на крайний случай, чем так… Но Тамара с такой надеждой смотрела на меня, к тому же помогала с организацией интеллектуальной игры и вообще…

– Лады! Спасибо за приглашение, обязательно приду! – я снова начал сушить зубы.

Тамара тоже мне улыбнулась, и мы закружились в танце под «Шизгару». Вскоре должен наступить семьдесят четвертый год, оставив позади семьдесят третий. Мы были молоды, веселы и отрывались как могли под задорную музыку.

По крайней мере, я старался изобразить из себя веселого, а между тем в голове начал формироваться план, как «познакомиться» с Гогой Рябым и помочь ему прекратить торговать наркотой. А заодно поручкаться с тем, под кем он ходит. Почему-то мне кажется, что мы с ним знакомы…

Глава 4

Тридцать первого декабря у нас с друзьями есть традиция – мы всегда ходим в баню…

Блин, вот как проснулся, так эта мысль и пришла первой. Никогда не любил этот фильм, а вот почему-то вспомнился он мне в понедельник тридцать первого декабря семьдесят третьего года.

Вспомнился и Женя Лукашин, и Надя Шевелёва. Не любил я этот фильм потому, что чувствовал всю фальшивость истории. Ну не мог в моём понимании рохля Женя вдруг ни с того, ни с сего превратиться в человека, способного на поступок. И чтобы начать активно бороться за человека, которого полюбил с первого взгляда? В тридцать шесть лет? Серьёзно? И учительница, которая несколько лет встречалась с серьёзным человеком и уже готовилась к замужеству, вдруг влюбилась в «алкоголика из Москвы»?

Да это вообще бред полнейший. И вся эта история наполнена фальшью до предела, начиная с фальшивого участия друзей и заканчивая чужими голосами озвучки. Гимном звучит только слом морального устоя – бухай и будет тебе счастье. Кривая вывезет…

Вот только какая кривая, ведь оба «влюбленных» героя ни хрена не знают друг о друге. Вдруг Лукашин никогда не опускает стульчак и громко пердит, сидя на диване с пивом в руках, а Надя храпит, как бензопила «Дружба»?

Эльдар Рязанов вообще был тем ещё провокатором – любил закладывать бомбы замедленного действия под устои общества. Взять хотя бы Деточкина и его посыл: «Человек может воровать, если будет часть сворованного отдавать на благотворительность». Или «Зигзаг удачи». В этом фильме показано как деньги выявляют истинную сущность человека, смысл таков – человек порочен, и только притворяется хорошим, а подвергни ты его испытанию, и никто этого испытания не пройдет, в фильме посыпались все, и все из-за денег.

А ведь человек вовсе не таков, каким его показывал Рязанов. Миллионы не бухали, не ходили налево, не предавали своих жен, да вот только разве их интересно было показывать? Ведь гораздо интереснее было показать, как «тепленькая пошла».

Гораздо интереснее было протолкнуть одну главную мысль – бухай! Когда у тебя встреча с друзьями – бухай! Когда у тебя счастье от скорой женитьбы – бухай! Когда у тебя горе от того, что невесту уводит какой-то полупьяный полупокер – бухай! Бухай и всё наладится!

Ведь оставшийся без денег и всего остального Лукашин не пошел в милицию, как это сделал бы каждый нормальный советский гражданин. Нет, зачем показывать адекватный алгоритм и учить зрителя – как можно поступить в похожей ситуации, когда можно извратить и сделать всё не так?

Почему я так взъелся на фильм, который выйдет только через два года? Почему я ворчу на пропаганду алкоголизма? Ведь и в моём времени подобного говна хватало, и когда запретили показывать курение по ящику, то в сериале «Интерны» каждая серия начала выходить с бухлом на первом плане. Да-да, под улыбочки и смехуёчки навязывалась мысль, что от стакана ничего не будет. А ещё потому, что результат подобной пропаганды лежал сейчас у меня на кухне на раскладушке и давал храпака так, что стекло в кухонном ящике позвякивало в такт.

Андрюха всё-таки решил сделаться посмелее и усугубил своё опьянение, хлебнув чистого спирта из фляжки знакомого в туалете. О чём только думал? Конечно же в тепле танцев его развезло в слюни. Мне пришлось утаскивать друга на горбу, чтобы доброхоты из дружинников не заставили Курышева встречать утро в вытрезвителе.

Кое-как поймал такси и еле-еле уговорил таксиста взять на борт «слегка подвыпившего студента». Да-да, как в старом анекдоте: «Молодой взъерошенный человек засовывает голову в дверь аудитории: – Профессор, вы примете зачёт у слегка подвыпившего студента? Профессор хмуро: – Ну могу принять. Молодой человек оборачивается и кричит назад: – Всё нормально, я договорился! Заносите!»

В такси пришлось держать голову однокурсника в холоде, высунув на улицу, чтобы не блеванул в салоне. За это Андрюха отблагодарил меня получасовым вызовом Ихтиандра в туалете. Ихтиандр не вылез, зато чуть протрезвевший однокурсник перестал рваться уехать к Веронике и тихо уснул на раскладушке в кухне.

После справления нужды, душа и чистки бивней я замутил завтрак. Яичница с поджаристой колбасой – что может быть лучше для желудка вечноголодного студента? Да чтобы колбаса была именно поджарена с двух сторон, чтобы потом её можно было ножичком порезать и отправить похрустывающую в рот.

После моего налета на кухню и шкворчания яичницы Андрюха не смог остаться в стороне. Он распахнул глаза, а я широко улыбнулся:

– Вставай, вечно молодой, вечно пьяный! Сейчас завтракать будем!

Свежего хлеба в это время уже было не достать – люди занимали очередь в булочную чуть ли не с ночи. Конечно, никому не хотелось остаться в Новогоднюю ночь без черного хлеба, без которого селедочка с луком не так хорошо заходит. Но у меня было полбуханки вчерашнего, которая после помещения на двадцать секунд в разогретую духовку выглядела свежее свежего.

– Ох, что же было вчера... – простонал Андрюха, картинно положив ладонь на лоб.

– Ой, где был я вчера – не найду, хоть убей! Только помню, что стены с обоями. Помню, Клавка была и подруга при ней, целовался на кухне с обоими, – пропел я голосом Высоцкого.

– Издеваешься? Да? Вот так вот над другом изгаляешься, – страдальчески проговорил Андрей, принимая горизонтальное положение и стараясь лишний раз не крутить шеей.

– Да как же над тобой не издеваться? Ты полночи мне нервы трепал, так дай хоть сейчас душу отвести. Знаешь, у меня раньше знакомый был, так у него жена – умница. Она никогда не пилила загулявшего мужа за пьянки, укладывала его спокойно спать, а вот наутро... В общем, такую ему головомойку устраивала, что он и не рад был вчерашнему. А ещё всё падало на больную голову и горящие трубы... Так и добилась того, что в страхе перед предстоящими промываниями мозга, он отказался от водки насовсем.

– Да? Это какие-такие у тебя друзья?

– Ну, в прошлой жизни, – ухмыльнулся я и добавил. – До университетской.

В это время раздалось щелканье замка в прихожей. Я невольно насторожился. Скрипнула дверь.

– Свои! – раздался голос Зинчукова. – Ваша дядя пришла, литр кефира принесла!

Я выдохнул и только тут заметил, что неосознанно сжимаю в ладони нож. Когда только успел схватить? Андрюха недоумённо смотрел на меня.

– Хлеб порезать нужно, – пояснил я свои пляски с ножом и добавил громче: – Андрюх, ты вставай, а то разлёгся тут, как барин.

Спецом погромче заявил, чтобы Зинчуков понял – я не один. Поэтому ему лучше включить легенду про дядю и племянника. Эта легенда уже неплохо сработала на дотошных соседках, должна она сработать и на похмельном друге.

В это время прихожая наполнилась звуками просыпающегося в берлоге медведя. То раздевался Зинчуков. Конечно, переигрывал отчаянно, стараясь показать себя неуклюжим и неловким. Всё-таки он великовозрастный дядя, а не просто так, хрен с горы. То, что этот "хрен с горы" мог бесшумно пробежаться по снежному насту и даже не спугнуть прикорнувшего под кустом зайца, Андрюхе лучше не знать.

– Привет! Что у вас тут? – Зинчуков завалился в кухню, краснощёкий с улицы, сверкающий белозубой голливудской улыбкой.

– Дядя Тёма, это мой друг и однокурсник Андрей Курышев, – показал я на лохматого Андрюху, который в скором порядке пытался собрать раскладушку, комкая и сворачивая в трубу матрац с покрывалом и подушкой. – Это дядя Тёма, то есть Артём Григорьевич.

Андрюха в смущении то пытался вновь бороться с постельными принадлежностями, то протягивал руку в качестве приветствия, то ерошил волосы. В семейных трусах по колено и майке Андрюха выглядел забавно. Совсем как персонаж из "Крокодила" который неожиданно проснулся и вышел покурить на лестничную площадку.

– Отставить суету! – скомандовал Зинчуков. – Давай поручкаемся, а потом всё остальное! – пожав руку Андрюще, он протянул мне две авоськи с покупками, завернутыми в коричневую бумагу. – Пельмяш, тут колбаса, сыр, майонез, овощи и горошек. Всё это пойдёт на стол в качестве праздничного ужина. Шампанское и лимонад оставил в машине, так что тебе нужно сделать заход.

– Так это одеваться нужно, – хмыкнул я.

– Как раз к этому времени чайник закипит. У меня там ещё печенье "Юбилейное" и шоколад. Так что давай, не отлынивай. А я пока твоему другу "похмелятор" замучу.

– Не надо, – попытался было проблеять Андрюха. – Я сам как-нибудь.

– Надо, Федя, надо! – голосом Шурика из всем известного фильма ответил Зинчуков.

Вот у Гайдая всегда была насмешка над пьяницами, а вовсе не выказывание их героями. Взять хотя бы "великолепную троицу" – Труса, Балбеса и Бывалого... Так у них в каждом фильме идет какой-нибудь провал. И пусть не всегда по вине зеленого змия, но зачастую его присутствие было. И пропаганда шла как раз другая, в отличие от пропаганды Рязанова.

Пока я одевался, то слышал, как Зинчуков объяснял Курышеву рецепт "похмелятора":

– На самом деле всё просто. Берешь литровую кружку. Наполняешь до половины теплой водой. Туда идет одна ложка пищевой соды, потом две ложки уксуса. Видишь, пузырьки пошли? Это уксус гасит соду. А теперь ещё ложку сахара бухнуть, чтобы не так противно было. Вот тебе и весь "похмелятор". Конечно, лучше было бы рассолом, но откуда у студента рассол? Пей-пей, чего рожу кривишь?

Я ухмыльнулся, представляя сморщенное Андрюхино лицо. Да уж, не надо было вчера пить. Эта мысль меня всегда посещала, когда в своём времени просыпался после бурных посиделок. Но это всё в прошлом. Сейчас я не выпиваю как раньше до "военной" нормы – упал, значит, хватит. Сейчас на меня алкоголь не оказывает прошлого влияния. Могу выпить два литра водки, а потом ещё по канату пройти и не пошатнуться.

Как мы выяснили с Зинчуковым и Вягилевым, у меня очень активно вырабатывался фермент с причудливым названием алкогольдегидрогеназа. А уже эта штука расщепляла этанол, превращая его в ацетальдегид — яд и канцероген. Тот, в свою очередь, довольно быстро превращался в уксус и в итоге разлагался на воду и углекислый газ. То есть набухался, потом в туалет сходил, вылил и выпердел всё, что скопилось и переработалось, а дальше снова трезвый. Только напрасный расход продукта, получается.

Я вышел на улицу и поёжился. По утреннему Ленинграду спешили люди. Кто-то торопился в магазин, чтобы докупить продукты к праздничному столу, кто-то мчался с выпученными глазами, чтобы успеть купить подарки родным и близким.

Причину, по которой Зинчуков меня послал в круглофарый "Москвич-408", я увидел на заднем сидении, рядом с ещё одной авоськой. Из-под полосатого коврика высовывались корешки бумажных папок.

Зинчуков оставил за мной решение – поднимать документы или нет в квартиру. Он решил на всякий случай их не брать, вот и отправил меня, чтобы я сам занес их домой. Так как я за собой никакой слежки не чувствовал, то мог спокойно поднять папки наверх. Можно было бы оставить и в машине, но вряд ли сейчас Андрюхе есть дело до каких-то документов, что я спрячу в комнате.

Уже потом, когда спровадим нашего молодого гостя, будет время разобраться с тем, что привез Зинчуков. Когда поднялся наверх, то со стороны кухни раздавалось весёлое позвякивание.

Мда, не только за папками меня отправил Зинчуков. Он ещё напомнил о том, что в большой семье клювом не щелкают. Он с совершенно независимым видом трескал мою порцию яичницы и колбасу. Даже не поблагодарил, когда я положил авоську с бутылками в углу.

Я взглянул на бледного Андрюху:

– Ты как? Полегчало?

– Ага, более-менее, если хочешь, то ешь мою порцию, – он подвинул тарелку ко мне. – Я чаем обойдусь, в меня ничего пока не лезет.

– А могу я съесть эту порцию, – отозвался Зинчуков, но я был проворнее.

Перехватив движение руки, я выхватил тарелку в последний момент.

– Не, ну если хочешь, то тоже угощайся. Яичница – бомба, честно говоря, – проговорил Зинчуков так, словно сам стоял у плиты.

– А вот угощусь, ведь даже по внешнему виду чувствуется рука мастера, – хмыкнул я в ответ.

Так, с шутками-прибаутками-подколками-подковырками прошел наш завтрак. После завтрака Андрей засобирался домой. Вроде как дома по шапке получит потому, что не явился. Так что надо быть как штык.

Мы проводили гостя, Зинчуков сказал дежурное "рад знакомству" и после мы остались одни.

– Твой друг рассказал, что тебя едва не повязали на наркоторговле? Неужели ты занялся этим самым?

– Да нет, это меня пытались подставить, – хмыкнул я в ответ. – Вот только тот, кто пытался подставить, сам и влип в этот мёд.

– И как же это произошло?

Я рассказал про случай с Женькой-барыгой и как поставил его на путь истинный. Заодно про подлость Гребенщикова поведал. Слегка приукрасил свою роль во всей этой постановке, вроде как "коршуном бросился на испуганного Борьку и втихаря подкинул ему наркоту". Зинчуков покивал одобрительно.

– То, что ты наказал засранца – это правильно. Нечего мстить тому, кто невиновен. А вот то, что барыгу отпустил, это плохо – надо было у него про папашу распросить.

– Про главнюка? Так я спросил. Женька обозначил его как Гогу Рябого. И что самое интересное... Этот самый Гога ходит то ли под Черешенским, то ли под Вишневским.

– А вот это уже интереснее. Надо бы к этому самому Гоге наведаться и узнать – под каким-таким зонтиком он лазит. И какие семейства снабжает.

– Семейства?

– Ну да, семейства... Советские наркоманы живут семьями. Не в плане муж-жена, ячейка общества. Семьи у них состоят из любого количества разновозрастных наркоманов обоих полов. Главой семьи всегда были Достоевские — те, кто "соломенную шляпу" носили. „Шляпа“ на древненаркоманском означает маковую соломку. Семейные наркомы из своей среды выбирают наиболее физически сильных, финансово ответственных и „морально стойких“ лиц, определяя их в заготовители-доставатели сырья, или "Достоевские". Они ездят на юга, где не столько чего-то там покупают, сколько просто пакостят на дачках, вырывая маки под корень. Правда, бабушек подчистую не обижают — вырывают ровно две третьих от посаженного, чтоб бабушка на следующий год снова посадила. Хм... Коммунизм ждем, официально считается, что в СССР наркомании быть не может в силу социалистических условий. Вот милиция и смотрят на таких „дачников“ сквозь пальцы — лишь бы в домики не вламывались. Ну а ночь напряженной работы дает от одного до десяти чемоданов сырья в зависимости от района...

– Да уж, веселуха... – я посмотрел на то, что принес Зинчуков. – Кстати, а меня на Новый год в гости пригласили. Так что...

– Нет-нет-нет и не уговаривай, я с тобой никуда не пойду, – притворно замахал руками Артём Григорьевич.

– Да я в общем-то и не собирался уговаривать, – хмыкнул я в ответ. – Просто говорю, что придется тебе одному праздновать. Сильно не напивайся.

– Пффф, нашел дурачка. Да чтобы я один праздновал? Не, ни в жисть! Я на Дворцовую площадь пойду, там кого-нибудь отыщу. К какой-нибудь компании подобьюсь. За меня не волнуйся. Да и не люблю я эти все домашние посидушки. Смущаюсь я там, ведь ни в носу не поковыряться, ни носок с дыркой надеть. Сидишь себе, как на иголках, и смотришь, чего бы хренового не сделать, чтобы впечатления не испортить.

– Ну спасибо, теперь только об этом и буду думать, – буркнул я в ответ.

– Кушайте и не обляпайтесь! – после этого Зинчуков кивнул на комнату: – Пойдём, посмотрим, что товарищ майор в клювике притащил.

А "в клювике" товарищ майор притащил пять папок. Каждая из них имела в заглавии фамилии, а также инициалы. Шелепин А. Н., Семичастный В. Е., Брежнев Л. И., Андропов Ю. В. И самая тонкая папочка была озаглавлена Горбачев М. С.

Глава 5

Почему папки именно с этими именами? Да потому что после того, как я рассказал о будущем России в своём времени, руководство группы "Гарпун" решило кардинально поменять курс развала СССР на прямо противоположный. И как раз сейчас пришло то время, когда можно поменять всё и сделать СССР ещё более могущественной и развитой страной. А если позволить идти истории по накатанной, то через десяток лет начнется раскачивание мощного корабля под красным флагом.

Да, как раз сейчас то самое время, чтобы сменить курс страны на развитие, а не на застой.

В октябре уходящего семьдесят третьего года началась четвертая арабо-израильская война, известная как война Судного дня. Чтобы поддержать Египет и Сирию, члены ОПЕК вновь применили нефтяное эмбарго, только на этот раз более продуманное, чем прежде. Помимо полного запрета экспорта в США, Нидерланды, Португалию, Южную Африку и Родезию было предусмотрено главное: растущее ограничение добычи нефти – первоначальное сокращение и дополнительное на пять процентов каждый месяц. Реакция мирового рынка стала незамедлительной – более чем трехкратное увеличение цен на нефть и нефтепродукты. В странах – импортерах "черного золота" началась паника.

И вот как раз в это время Советский Союз решил предложить свою руку помощи – начать продавать нефть за границу за свободноконвертируемую валюту. И вместо того, чтобы продолжать развивать "косыгинскую" реформу, решили искупаться в нефтедолларах.

А ведь реформа была неплоха... По сути, это была попытка ввести отдельные рыночные регуляторы в начавшую буксовать планово-распорядительную среду, или, как тогда говорили, выдвинуть вперед экономические методы управления в противовес административному подходу.

Под влиянием новых финансовых источников у советского политического руководства сложилось стойкое представление о том, что теперь острейшие экономические и социальные проблемы можно решать не за счет повышения эффективности хозяйственной системы, а за счет растущих доходов от экспорта нефти и газа.

Наметившийся путь обновления системы был отброшен, как неэффективный. Выбор казался очевидным.

Зачем мучительные и сомнительные с идеологической точки зрения преобразования, когда в наличии такие финансовые поступления? Плохо работает промышленность, не хватает товаров для населения? Не беда! Купим их за валюту! Все хуже дела в сельском хозяйстве, колхозы и совхозы не справляются? Тоже не страшно! Привезем продовольствие из-за границы!

Внешнеторговый баланс тех лет ужаснул руководство "Гарпуна". Уродливая программа – "нефть в обмен на продовольствие и товары ширпотреба" вскоре начнет разрушительное воздействие и превращение страны в бензоколонку.

Семидесятые годы для Советского Союза стали временем упущенных возможностей. В передовых странах шла структурная перестройка экономики и закладывались основы постиндустриального общества, в котором снижалась роль сырья и ресурсов, а СССР не только консервировал индустриальную модель развития, но и формировал ресурсную экономику, где последовательно росла зависимость страны от углеводородов и мировой конъюнктуры цен. Как показало последнее десятилетие существования СССР, односторонняя ориентация на углеводородный сектор, на который возлагалась задача компенсации неэффективности работы народного хозяйства, оказалась крайне уязвимой позицией, не способной вывести страну из экономической стагнации.

Обиднее всего было то, что, закупая за валюту продовольствие и товары народного потребления, советское руководство практически не использовало нефтегазовые доходы для широкомасштабной технологической модернизации. Казалось бы, в условиях научно-технической революции следовало коренным образом переориентировать импорт и вложиться в современное оборудование и технологии.

Но ничего такого не происходило. Роковые последствия для Советского Союза имело игнорирование мировых достижений в сфере развития вычислительной техники – именно в этой области произошли те глобальные изменения, которые впоследствии привели к формированию информационного общества.

И всё это было при полном попустительстве правительственных бонз. А как говорится – рыба гниёт с головы. Вот эту голову "Гарпун" и решила заменить на более здоровую и качественную. Поэтому Зинчуков и привёз дела на тех, кто оказывал, оказывает и будет оказывать существенное влияние на СССР.

Причем тут я? При том, что я мог дать полную характеристику на людей, на которых был сделан запрос. После консультации со мной наверху будет обсуждаться операция "Перелом". Подробности этой операции мне пока были неизвестны, но в общих чертах должен будет свершиться переворот, который и определит дальнейшее развитие СССР.

Я же в свою очередь на встрече с Вягилевым высказал свою точку зрения, что если оставить Брежнева и его номенклатуру у власти, то они не будут развивать страну, а станут только удерживать свои места и торговать природными богатствами. Самой подходящей кандидатурой на роль Генерального Секретаря я видел Шелепина. И ещё было не поздно вернуть его и его команду в верхушку власти.

Потому-то Зинчуков и привез с собой документы на пятерых человек, которых я запрашивал. После изучения всей собранной информации я должен буду вынести вердикт, который в немалой степени повлияет на дальнейшую судьбу колосса под названием СССР.

Всё-таки приятно иногда осознавать, что от твоего решения зависит судьба миллионов…

Что касается Вишневского, то Зинчуков заверил, что вокруг меня и вокруг Путина вьются несколько самых лучших людей "Гарпуна", которые тут же нейтрализуют попаданца, если он приблизится к одному из нас на сотню шагов. Но я всё равно всегда остаюсь настороже, чтобы меня не могли застать даже в туалете.

Когда я открыл одну папку, Зинчуков вздохнул:

– Сеня, он же Миша, он же... В общем, давай сегодня отдохнешь, подготовишься к ужину? В новом году начнем работать как надо, а сегодня... Давай сегодня просто отдохнём, прогуляемся? Я так давно просто не гулял по Ленинграду. Всё время куда-то торопился, бежал, спешил... Давай сегодня просто погуляем? Пройдемся по Дворцовой набережной?

– А пойдём. Тоже засиделся за учёбой и почти никуда не выбирался. Вот только Тамарка на танцы вытащила.

– Счастливый! А я уже и забыл, когда последний раз танцевал...

– Ты ещё слезу пусти, дядя Тёма, – хмыкнул я.

– Эх, нет в тебе никакой чуткости, Мишка Орлов! Ты циничный и холодный человек! Я ему душу изливаю, а он хахалится! Вот окуну тебя в сугроб, будешь тогда знать.

– А справишься? – с ухмылкой поинтересовался я.

– Сомневаешься?

– Ну, есть чуть-чуть. Вроде как ты уже старенький...

– Да я тебя сейчас...

Зинчуков кинулся, чтобы схватить меня в охапку. Я наклонился, втянув голову в плечи, поднырнул под руку и почти танцевальным движением ушел в сторону. Тут же подпрыгнул, чтобы избежать подножки, а после поймал на болевой выставленную руку Зинчукова.

Тут бы ему и застучать по полу, накрытому вязаной из разноцветных тряпочек дорожкой, но Зинчуков не таков, чтобы легко сдаться. Он вывернулся ужом, перекатился под рычаг и, как сосиску из целлофановой оболочки, выдернул руку из захвата.

После вскочил на ноги. Я перекатился и тоже встал в стойку.

– Хорош, хорош, – покачал Артём Григорьевич головой. – Научили тебя в дзюдо людям руки крутить.

– Да я и раньше неплохо это делать умел, – хмыкнул я в ответ.

– Умел? А вон сколько времени провозился. Да и то я выскочил.

– Так это же мы в дурашливой борьбе возились. Вот если бы серьёзно, то за две секунды бы ушатал.

– Да за две секунды ты даже приблизиться бы ко мне не смог.

– Опять нарываешься?

– Лады-лады, пошли гулять, а то так и не соберёмся.

Я первый протянул руку, готовый в случае чего к любому захвату. Зинчуков в ответ просто пожал её. После этого жеста мы переоделись в уличное и отправились на прогулку. Болтали ни о чем, подкалывали друг друга, смотрели на людей, торопящихся куда-то.

Смотрели на Ленинград…

Когда выходишь на стрелку Васильевского острова в районе Ростральных колонн – какая это ширь! Какой восторг! Какой разгул свободной невской стихии!

Не случайно именно там на стрелке Васильевского острова в моём времени проводились соревнования скутеров и другие водные спортивные состязания – эта замечательная точка уже Петербурга идеально подходит для состязаний на воде.

Если бы я никогда не видел причалов набережной лейтенанта Шмидта тянущейся от Благовещенского моста и от Академии Художеств до Горного Института и до стапелей Балтийского судостроительного завода – набережной, где пришвартовывались и зимовали порой большие по-настоящему морские корабли – что бы я тогда знал о Ленинграде?

Что бы я тогда понял в этом великом городе и его судьбе?

Но и жить на этой самой набережной я бы не хотел. По мне лучше в небольших двориках-колодцах, где преобладает своя неповторимая ленинградская атмосфера.

Мы гуляли до обеда, а после свернули на Невский и двинулись к метро «Площадь Восстания». Зинчуков неожиданно сказал:

– Интересно, Миш, а в будущем… как оно будет с наркотой?

– Будет гораздо хуже, чем сейчас, – ответил я.

– Да? Это при том, что двадцать процентов американцев во Вьетнаме плотно подсели на иглу? Даже хуже этого?

– Хуже, – кивнул я. – Даже песни будут петь про то, как лучше всего приготовить наркоту. Как же там пелось? «Заходи на огород, видишь, мак вон там растет?! Кроме мака нам не надо ничего. Пропитаем соком бинт, видишь, прямо как стоит. И в железной кружке сварим мы его. Мы добавим ангидрид, это нам не повредит. Будет этот мир для нас — сладкий сон. Жахнем ханки на двоих, кайф получишь через миг… И забудешь навсегда самогон!»

– Охренеть! И цензура это пропускала? – ахнул Зинчуков.

– Свобода слова была, – пожал я плечами. – Правда сам певец скончался в тридцать шесть лет в наркопритоне. Похоже, что воздалось ему это пение. Немного жаль, у него и хорошие песни проскакивали, а не только матерщинно-бунтарские. Уже потом, спустя время начали запрещать этот вот самый «секс, наркотики, рок-н-ролл» в песнях, чтобы они не коробили умы молодого поколения, которое всегда тянется к запретному. А к чему ты такой разговор завёл?

– Да к тому, что сегодня ночью на Фонтанке нашли труп молодого человека. На теле двенадцать колото-резаных ран, а что самое хреновое – он попадает под описание того самого Женьки-«Челентано», которому ты сделал внушение.

В это время мимо нас прошла улыбающаяся девчонка с сумочкой на плече. Шла такая вся воздушная, легкая, довольная жизнью. Вот таких вот увидишь на улице и на душе становится приятно.

Машины и автобусы двигались по Невскому неторопливо – с утра слегка подморозило и никому не хотелось лишний раз прокатиться и остановиться в заду впереди идущей машины.

– А ты откуда это знаешь? – нахмурился я. – Или какая кукушка на хвосте принесла? Ленинград большой, такое совпадение… Оно вряд ли может быть.

Вот как так получилось? Вроде бы я всё сделал правильно, а вышло совсем иначе. И если это правда Женька, то есть ли на мне вина за его смерть? Стоит ли себя винить в том, что его подельники вовсе не захотели отпускать молодого барыгу? Что было бы, если…

Если бы я просто сдал его в милицию? Тогда был бы год заключения, после которого на волю вышел человек, вплотную пообщавшийся с криминальным миром. И что бы этот человек потом начал делать?

Нет, надо перестать корить себя – я сделал всё правильно, а вот тот, кто убил Женьку, тот изначально толкал его на плохое. Рано или поздно, но молодого барыгу взяли бы с поличным. А так, как он без сомнения сдал бы своего начальника, то его по любому ждало бы «перо» в бочину.

– Да услышал сегодня в метро. Одна женщина другой рассказывала. И так эмоционально это делала, что невольно половина вагона присоединилась к прослушиванию. А уж когда ты рассказал про вчерашний случай, то свести два происшествия воедино можно легко. Ты сделал внушение, парень в него поверил, а его босс… Не поверил. Вот и печальный итог мелкой мошки, которая захотела вылететь из паутины жирного паука. А, мы почти пришли. Сейчас ничего не говори, только старайся сделать вид, что тебе нужна доза…

– Чего? – не понял я.

Мы приблизились к станции «Площадь Восстания». Чуть в стороне от бежево-кремового здания, похожего на огромный праздничный торт без цветочков, роилась тройка молодых людей. Они воровато озирались на прохожих, курили и о чем-то негромко переговаривались. В руках у одного был журнал «Охота и охотничье хозяйство». Двое других держали подмышками потертого вида портфели.

Чего это они? Соображали на троих? Возле метро?

Да, в моём времени было такое, что менеджеры младшего звена толклись после работы у метро, распивая пиво из банок и бутылок, обсуждая происшедшее за день. Правда, в один момент это всё прекратилось, когда начали штрафовать за распитие спиртных напитков в общественном месте. Тем же менеджерам было не жаль потратить пять-шесть тысяч на пятничный пропой, а вот отдать тысячу за штраф жмотились, поэтому со временем стены станций метро с улицы перестали обоссываться, а молодёжь с пивом переместилась в приличествующие места.

Зинчуков неторопливо подошел к стоящим ребятам и негромко сказал:

– Добрый день, уважаемые. Сигаретки не найдется?

– Найдётся, дядя. Для хорошего человека не жалко, – чуть растягивая слова произнес один из парней.

По виду он напоминал утёнка Дональда Дака из американского мультика, такое же приплюснутое к губам лицо и большие, вечно удивленные глаза. Шапка-ушанка придавала его лицу ещё более комичный вид. Но явно парень не заморачивался с тем, что о нём могут подумать и как он выглядит. Он достал из внутреннего кармана серого пальто серебристый портсигар и с щелчком явил на свет аккуратно уложенные сигареты «Прима».

Зинчуков взял одну и, постукивая концом по ногтю большого пальца, спросил:

– А для хороших людей, может быть, и что-нибудь посильнее найдётся? Мы с корефаном хотим Новый год с огоньком провести. Но не с «Голубым», а с космическим.

Я в это время старательно изображал из себя завзятого наркомана. Вернее, делал это по воспоминаниям о тех, кого видел. Я покашливал, потирал нос, то и дело сморкался и оглядывался по сторонам. Да, может и хреновый из меня актер, но я же старался!

«Утёнок» окатил меня внимательным взглядом, словно просканировал, потом снова взглянул на Зинчукова:

– Может быть и найдется чего посильнее. Вот только сила бабок стоит.

– И во сколько же нам обойдется это самое? – спросил Зинчуков.

– За «камень» тридцатку за сотку, а за «снежок» восемнадцать рубасов один грамм, – быстрой скороговоркой произносит «Утёнок».

Понятно. За сто граммов гашиша просят тридцать рублей, а за один грамм порошкового морфина – восемнадцать рублей. И это в то время, когда средняя зарплата колышется около ста рублей в месяц.

Неплохой заработок у ребят.

– По рукам. Сейчас отдавать? – спросил Зинчуков.

– Ты чего, дядя? – усмехнулся «Утёнок». – Вон, с Карандашом иди, он объяснит, что да как.

– Ну, тогда с Новым годом, – кивнул Зинчуков.

– Ага. И вас с наступающим, – вежливо отозвались оставшиеся двое.

Тощий и высокий парень по кличке Карандаш без слов двинулся вдоль Невского. По пути он пробормотал:

– Я сейчас позвоню, а вы пока подождите. Потом скажу, куда ехать…

– Да не вопрос. Ты только скажи, а мы уж там сами найдем дорожку… – широко улыбнулся Зинчуков.

Карандаш покосился на него, но ничего не сказал. Вышагивая цаплей по подмерзшему асфальту, он дошел до будки телефона-автомата, а после набрал номер так, чтобы мы не смогли разглядеть – какие цифры он крутил на дисковом наборе. Он что-то негромко сказал, поглядывая на нас. Потом повесил трубку и вышел.

– Бестужевская улица, дом шестьдесят девять, квартира пятнадцать. Спросите Георгия Геннадьевича, – пробурчал Карандаш, а потом двинулся к своим друзьям.

– Ну что, товарищ Миша, навестим Гогу Рябого? – улыбнулся Зинчуков.

– Что, вот так просто? – поднял я брови.

– А чего тут сложного-то? С людьми общаться нужно и иногда идти на контакт с теми, кто может быть выгоден в той или иной ситуации.

– Так значит, вся эта прогулка…

– Ну да, надо немного голову развеять, а то мне ведь придется сегодня одному Новогоднюю ночь проводить, – с улыбкой сказал Зинчуков, поднял руку и резко свистнул, ловя такси.

Глава 6

Вскоре мы прибыли на Бестужевскую улицу. Однотипные пятиэтажки наблюдали за начавшими спускаться сумерками. Во дворе нужного нам дома была залита ледовая площадка, на которой отчаянно рубились полтора десятка ребятишек. Крики и стук клюшек стоял такой, что даже нервные вороны то и дело взлетали с черных рук стоявших неподалёку лип. Взлетят, покружатся, узнают счёт и садятся обратно.

– Беззаботное детство, – хмыкнул Зинчуков, показывая на площадку.

– Да уж, когда-то и я так же вот гонял, – вздохнул я. – И ведь был счастлив, даже не думал о том, что со мной что-то в будущем случится плохое. Был счастлив и уверен, что всегда будет солнце, всегда будет мама, всегда будет папа, всегда буду я… А потом пришла перестройка, наступили тёмные времена и от всё покатилось в тар-тарары…

– Ничего, Мишка-Сенька, в наших силах это исправить, – шлепнул меня по плечу Зинчуков. – Вот сейчас узнаем про Вишневского-Черешенского и как начнем исправлять… И продолжат ребята изображать из себя легенду под номером семнадцать.

Мы вошли в пропахший кошачьей мочой подъезд. Почему-то вредные кошки предпочитали ссать именно в подъездах, не желая выходить на улицу и делать там свои маленькие делишки. Может, таким образом они издевались над собаками, которые всю жизнь терпели выхода на волю. Показывали, что именно коты хозяева жизни, а двуногие всего лишь их слуги?

Нужная квартира нашлась на третьем этаже. Вместо звонка возле обитой черной дерматином двери свисали куцые провода. Похоже, что кто-то из гостей решил так отомстить хозяевам квартиры за отказ в оказании услуги.

Зинчуков посмотрел на меня:

– Так говоришь, что умеешь драться и умеешь неплохо? Ну что же, будь готов показать свои навыки. Как только почувствуешь, что пора ломать – ломай без раздумий.

– Базара ноль, – хмыкнул я в ответ.

– Чего?

– Без проблем…

Зинчуков усмехнулся, дернул головой вправо-влево до хруста в шее. После этого тяжеловесный кулак бухнул три раза в дверь. Дерматин не сразу выправил свои вмятины. Мне почему-то он представился лбом хозяина квартиры.

– Кто? – раздался через полминуты хриплый голос.

– Дед Мороз в пальто, – буркнул Зинчуков не менее хрипло. – За подарками пришли, а то деткам не хватило.

– Идите на хрен! Ходют тут шутники всякие…

– Я от Карандаша! – бухнул ещё раз в дверь Зинчуков.

За дверью притихло. Я почувствовал, как нас сканируют сквозь дверной глазок. Да, у этой двери был глазок!

Это в моём времени редкая дверь обходится без глазка, только если с камерой и домофоном, а вот в начале семидесятых глазки только начали появляться. И их продавали отдельно от двери, а в самом дереве делали отверстие для этой диковинки.

После изучения нас в тишине, за дверью раздалось позвякивание и пощелкивание. После этого дверь открылась и на нас уставилось скуластое лицо патлатого человека. Хозяин лица был в майке-алкоголичке, обнажающей руки и плечи, на которых синели наколки различного характера.

Я не большой знаток уголовных художеств, но пару наколок знал. В частности, наколку в виде гроба на предплечье – обозначение «мокрушника». То бишь этот человек кого-то уже убивал в своей жизни. Может быть, даже не сожалеет об этом.

По крайней мере то, что он находился в наркопритоне вряд ли могло указывать на его стремление к спокойной жизни.

– Заваливайтесь, – буркнул он и посторонился.

Мы прошли в квартиру. Встречающий посмотрел за дверь, взглянул вверх-вниз и потом запер дверь, обклеенную изнутри изображениями полуголых красоток из иностранных журналов.

– Туда, – кивнул он в сторону комнаты из которой доносились звуки музыки. – Можете не разуваться.

Мы протопали по вытертому тысячами подошв паркету. В квартире пахло чем-то химическим, словно тут пролили реагенты из школьной лаборатории. По стенам коридора висели такие же выцветшие картинки из журналов, какие были на двери. Похоже, что таким образом хозяин решил вопрос с обоями.

В комнате на потертом диване сидел смуглый мужик в сером халате. Он словно сошел с карикатуры про грузин, как их изображали в «Крокодиле». Только кепки-аэродрома не хватало для блестящей лысины, чтобы дополнить образ. А так присутствовал и нос баклажаном и щеточка усов. Лицо было покрыто рытвинами оспин и от этого напоминало поверхность Луны.

Рядом с ним сидела блондинка лет тридцати в красноватой блузке с блестками и синей юбке в сборочку. Блондинка была такая лохматая, словно сквозь неё полчаса пропускали ток. Она медленно перевела взгляд с экрана телевизора, на котором показывали фильм «Мистер Икс» на нас. После этого она снова уставилась в голубой экран. В её глазах было не больше осмысленности, чем в глазах кильки в томатном соусе.

Как раз в это время Георг Отс начал исполнение своей известной арии «Мистера Икс»:

– Снова туда, где море огней. Снова туда с тоскою своей…

Ещё двое подозрительных личностей сидели на стульях у накрытого стола. На столе была нехитрая закуска из огурцов, помидоров, открытых банок с консервами, картошки в мундире. Также стояли бутылки с водкой и пивом. Похоже, что встречу Нового года начали задолго до боя курантов.

В комнате висели грязно-желтые шторы, со стены пялился буро-малиновый ковер. Свет лампы под пыльным абажуром изо всех сил старался пробиться сквозь клубы сигаретного дыма. Да, получалось плоховато, но всё равно получалось.

На полу у дивана я заметил тощего одноглазого кота. Его шерсть была разного цвета. Да-да, разного, начиная от природного серо-перепелесого и заканчивая зелеными и фиолетовыми пятнами. Кто-то решил подбавить животинке радостных моментов жизни. Кот взглянул на меня оставшимся глазом, после фыркнул и спрятался под диван. Только кончик хвоста остался торчать.

– Добрый день, многоуважаемые! С наступающим вас Новым годом, – поднял руку Зинчуков. – Веселенькая у вас квартирка.

– Гавари, чиго пришэл? – с характерным акцентом бросил сидящий на диване Гога Рябой.

– Хотел затариться у вас хорошим настроением и боевым духом! Мы же по адресу?

– Дэньги?

– Нам на двоих нужно, поэтому…

– Дэньги! – более требовательно произнес хозяин квартиры.

Зинчуков вздохнул, как будто сожалея о несовершенстве этого мира, а потом прошел к дивану и без стеснения плюхнулся на него.

– Кто-то мне говорил, что грузины очень гостеприимный народ. А ты мне ни стакана не предложил, ни на поздравление не ответил. Заставляешь думать, что обманывают те, кто говорил о грузинском гостеприимстве.

– Балтаишь слишкам многа! Давай дэньги, бэри тавар и вали! – рябое лицо начало краснеть.

– Ладно-ладно, не кипятись, а кто крышечка может сорваться, – поднял руки Зинчуков. – На самом деле я хотел не только товар взять. Мне интересно – под кем ходишь Рябой?

– Что? – лицо Гоги ещё больше покраснело.

Я заметил, что двое сидящих подтянули к себе лежащие на столе ножи. Патлатый, что остался позади, тоже доверия не внушал, поэтому я сделал шаг вперёд и чуть в сторону, чтобы не подставлять спину под удар.

– Кто тебе защиту даёт, Гога? – чуть ли не по слогам проговорил Зинчуков.

– Мэнт? У мэня с мэнтами всё на мази! – прорычал Гога.

– Нет, не из доблестной милиции, – покачал головой Артём Григорьевич. – Я оттуда, где вашего брата очень не любят. По сравнению с милицией, мы как тигры против кроликов.

– А нэ баишься, тыгр, что тэбэ все бэлые палоски красным закрасят? – Гога стрельнул глазами в сторону сидящих.

– Нет, не боюсь. Мы же с миром пришли, Гога. Хочу с миром и уйти. Тебе денег за это нужно? Я дам денег. Даже трогать вас не будем…

– Чего ты чешешь, фраерок? – сипло проговорил один из сидевших за столом. – Ты нас за сук принял? Чтобы мы корешей сдавали?

– Друзья, не будем нагнетать обстановку. Всё-таки Новый год на носу. Мы пришли сюда с хорошим настроением, не надо нам его портить. Да и вам его портить не с руки. Мы просто спросим, послушаем и уйдём. Неужели вы думаете, что тот, за кого вы мазу тащите, будет за вас также ответ держать? Он совсем недавно своему подельнику из обреза мозги по салону самолета разбрызгал, а вы говорите.

– Ты пакупать ничэго не будишь? Тагда иди, дарагой. Па харошему, как ты хочишь, иди. Мы дажэ тэбя рэзать нэ будим. Новый год же… – проговорил Гога, с лица которого понемногу начала уходить краска.

Да, судя по его лицу, он понял, что мы непростые люди. Слишком уж мы уверенно держимся, слишком спокойно задаем неприятные для слуха вопросы. И реакции у нас очень спокойные. А ведь он видел, что мы заметили, как сидящие взяли ножи. Наша реакция выбивалась у него из его понимания. Гога каким-то звериным чутьем чувствовал, что трогать нас пока не нужно. Возможно, он принял нас за гэбэшников или за кого покруче. Пытался съехать на разговоре…

– Нет, Гога, если уж мы пришли, то уйдем только после того, как ответишь на поставленный вопрос. И знаешь что… мы уже начинаем терять терпение. А когда терпение теряется, то появляется злость. Не надо нас злить, Гога, ведь всё же можно решить миром. Что тебе с того Вишневского?

Блондинка на диване вздрогнула, как будто Рябой ткнул ей иголкой под пятую точку. Она посмотрела на Зинчукова уже более осмысленным взглядом.

Что же, это хороший знак. Если бы не это, то каменные морды сидящих людей могли бы и обмануть, а так... Если блондинка знает Вишневского, то и другие с ним точно знакомы.

– Кито это? – Рябой сделал вид, что не заметил подергивания подруги. – Нэ знаю такого. Иди дамой, а? Па харошему прашу…

– Да чего ты с ними хороводы водишь? Выкинуть их в окно, да и дело с концом. А Карандашу потом по ушам надавать, чтобы левых дятлов не запускал, – проговорил всё тот же человек из-за стола.

– Я не с шестерками разговоры разговариваю, – жестко оборвал его Зинчуков. – Кушай сало, малыш, не обляпайся, а взрослые дяди тут сами разберутся.

– Ты чё, ох*л, фраер беспонтовый? – поднялся человек из-за стола. – Ты кого «малышом» назвал? Я твоё ботало тебе вокруг шеи повяжу.

Ну что же, пришло время начинать. Не нужно ждать, пока взметнется рука с гробом на предплечье. Я и так краем глаза видел, как из пальцев выскочило лезвие «выкидухи». Глупо было бы ожидать, что эти люди не умеют владеть холодным оружием, а только понтуются им.

– Всё-всё-всё, мы уходим! – сказал я громко и подался к патлатому. – Извините, пожалуйста, я…

Договаривать я и не собирался. Поставив вилку из большого и указательного пальца на уровне запястья патлатого, я ударил лбом ему в переносицу.

ННААА!

От неожиданного удара тот отлетел назад по коридору. Он бы упал, но я успел «вилкой» перехватить руку и второй рукой ударить сбоку по костяшкам. Резкий хруст запястья удовлетворил на мгновение мой слух.

В следующую секунду я дернулся назад и на развороте влупил коленом в промежность поднявшегося мужчины. Как я и рассчитывал – он не ожидал подобной прыти от молодого и неопасного на вид человека.

– А-а-а-а, – просипел он, сгибаясь уголком.

Удар по затылочной части довершил начатое.

Меня недооценили, и я этим воспользовался. Ну да, «смелая вода» дурманит разум и заставляет человека думать, что он неимоверно крут, а противник слабак и рохля. Когда же «слабак» оказывается быстрым и дерзким, как понос, то тут остается только пытаться переключиться.

Вот только я не собирался никому давать переключаться. Не надо давать людям шанс тебя убить. Лучше сначала их обезоружить, а уже потом…

– Да вы чего? Вы чего?

Третий начал подниматься, но, как и говорил раньше, я не собирался давать ему шанс. Резкий прыжок в сторону и надавливание на плечи что есть силы привели к тому, что он рухнул на стол мордой в салат. Возможно, он собирался улечься в тарелке после пробития курантов, но у меня не было времени ждать, когда это случится. Я всего лишь помог его лицу соединиться с тарелкой.

– Мля! Мля! Я вас…

Получилось резко, бутылки от удара покатились и попадали на пол. Одну я перехватил за горлышко и ударил по макушке неугомонного мужичка, который вновь собрался подняться. Пустая бутылка бьётся хуже, чем полная, поэтому она оказалась достаточно крепкой, чтобы не разбиться, но успокоить на время бунтаря. Он упал на ставшую уже родной тарелку и затих. Горошек прилип к верхней губе, как родинка у Дмитрия Харатьяна.

Я оставил его и в три скользящих шага очутился возле патлатого, который уже успел сесть и теперь мотал головой, стараясь резким встряхиванием поставить мозги на место. Удар в лоб опрокинул его навзничь, а затылком он ещё и добавил степени сотрясения. Девушки с картинок на стенах весело смотрели на мои действия, как будто одобряли подобное поведение гостя.

После этого вернулся в комнату. Три человека были нейтрализованы, а блондинка с Гогой сидели на диване так, как будто ничего не случилось. Впрочем, блондинка спала, положив голову Гоге на плечо. Да-да, спала – дыхание заставляло блестки на блузке посверкивать под желтым светом лампы.

Ну, её Зинчуков мог выключить, а вот почему Гога сидел с широко открытыми глазами и увеличенными зрачками?

Причину этому я увидел почти сразу же – Зинчуков зажал нерв на толстой шее и теперь с независимым видом разглядывал ногти на своей свободной руке. Как будто только что сделал маникюр и не может налюбоваться на творение мастера.

– Ну что же, теперь мы можем поговорить без свидетелей. Мой помощник дал нам пять минут тишины, так что я могу весь превратиться во внимание, – почти дружелюбно улыбнулся Зинчуков. – Кстати, бойцовские навыки неплохие. Против меня не выстоял бы, но вот впечатлить можешь.

– Я даже не старался, – хмыкнул я в ответ.

– Кито вы такие? – просипел Гога.

Весь лоск и уверенность итальянского дона мафии с него слетел мигом. Он выглядел так, как будто сильно кашлял, а врач по ошибке прописал слабительное и теперь боялся лишний раз кашлянуть.

Неужели его так впечатлили мои действия? Так я и в самом деле не старался. Просто нужно было выключить людей на время, чтобы под ногами не мешались, я это и сделал. Ну, а травмы и болячки со временем заживут.

«Это пустяки, дело житейское» – как говаривал герой из книги одной очень известной писательницы, которая в своё время очень не любила русских. Настолько не любила, что, судя по записям из дневника: «лучше до конца жизни говорить «хайль Гитлер», чем быть под русскими». Потом, правда, поменяла своё мнение, но это было потом…

– Гога, я уже устал повторять вопрос, – вздохнул Зинчуков. – Мне проще начать тебе ломать пальцы. С какого начнём? Какой тебе не жалко? На ноге? Давай с мизинца…

Он легко ударил по носку каблуком ботинка. Удар был лёгким, мимолётным, как у чечёточника, но глаза у Гоги сделались по пять копеек, а рот открылся для крика.

Легкий удар ребром ладони по гортани задушил крик в зародыше, заставив Гогу закашляться. Зинчуков покачал головой и задушевным тоном спросил:

– Тебе сегодня уже не получится потанцевать. Ты уж извини. Но ты ещё можешь поднять стакан или закинуться дозой своей дряни, если ответишь на мой вопрос. Так что? Продолжим щёлкать пальчики?

– Он убьёт миня! Он убьёт… – просипел Гога.

– А так тебя убью я. И если Вишневский далеко, то я вот он, рядышком. И смерть твоя, барыга хренов, вовсе не будет быстрой. Я умею доставлять такую боль, что у тебя глаза лопнут раньше, чем взорвётся мозг. Так что постарайся запомнить всё, что видишь. Вскоре ты этого будешь лишен. Вот, смотри, я поднимаю ногу…

– Я скажу! Я всио скажу. Нэ убивай, нэ нада…

– Ну, не надо, так не надо. Говори…

Путаясь и сбиваясь, Гога начал говорить. Как оказалось, его и в самом деле курирует Вишневский, который наладил мосты с местным отделением милиции. Наркотики доставляют из Севастополя, через грузинских «друзей», которых Шеварнадзе выпер со своей исторической родины и те осели в дружелюбном крае.

Вишневский дружит с первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС. Тот покровительствует ему и даже дает протекцию в Ленинграде. Я хмуро ухмыльнулся. Я знал, кто был первым секретарем. Знал и эта информация почему-то меня не удивляла.

– А почему пацана завалили? – спросил Зинчуков.

– Он слишкам борзый. Нэ захатэл на миня работать! Захатэл по жизни парядочным идти! А-а-а! Больна!

– Больно, говоришь? – задумчиво спросил Зинчуков. – Больно его матери, которая не дождется сына и вряд ли долго протянет… А кто его убивал?

– Да всэ. Каждый па разу или па два пырнул. Абкурились мы, а тут он… Так вы из-за нэго? Нэ убивай, а? Вазьми дэньги, там, пад палавицей в углу. Всё вазьми, нэ убивай, дарагой!

– Да, из-за него тоже. Миш, ты выйди пока на улицу, погуляй немного, а я скоро спущусь. Или посторожи на площадке, чтобы никакой страдалец не пришел невовремя, – сказал Зинчуков.

Если он назвал меня по имени, то это означало только то, что Зинчуков не боялся преследования. И все потому, что преследовать будет некому.

В это время из-под дивана вылез тощий кот. Животина словно почувствовала, что сейчас произойдет что-то нехорошее. Кот потерся о мои ноги и жалобно мявкнул. Выглядел он так… жалко, что ли? Ущербно выглядел, похабно…

Я наклонился и взял его на руки, засунул за ворот пальто. Он не стал вырываться, а прижался ко мне и тихо заурчал, словно пародируя морской прибой.

– Мы в коридоре подождём, – сказал я.

Не только кот почуял неладное. Гога тоже попытался засучить ногами, вырваться, но куда там, железные пальцы Зинчукова не давали никакой поблажки. Кричать не получилось – стальное ребро ладони сломало податливую гортань.

Я вышел в коридор, по пути обтерев грязной тряпкой, те места, которых касался пальцами. На экране продолжался показ фильма «Мистер Икс». Мы с котом вышли и начали ждать, когда из-за дерматиновой двери покажется Зинчуков.

Кот негромко урчал, а я автоматически почесывал у него под подбородком.

Глава 7

Зинчуков недолго пробыл в комнате. Я даже не успел соскучиться. Кот тоже.

Артём Григорьевич появился из-за дверей со спокойным, словно одухотворённым лицом. Он аккуратно закрыл дверь так, чтобы дождаться щелчка английского замка. После вытер все отпечатки на ручке и подмигнул мне:

– Ну что, на этом прошедший год можно считать законченным. Ах да, тебе же ещё нужно подготовиться к празднованию у подруги… А вот мне уже можно праздновать. Идем, Михаил-Борис-Семён… О, а что это за морда у тебя выглядывает из-под мышки? Привет, полосатый!

Кот в ответ зашипел и втянул голову в плечи. Когда Зинчуков попытался протянуть руку и погладить, то кот в ответ молниеносно шарахнул его лапой. Только хорошая реакция спасла руку дяди Артёма от царапин. Кот возмущённо мявкнул на такое хамское поползновение.

– Аккуратнее, а то потом придётся ещё подъезд от крови замывать, – усмехнулся я.

– О какой, огрызается ещё, – покачал головой Зинчуков. – Совсем озверел в этом гадюшнике.

– Что там?

– Ни-че-го, – помотал головой Зинчуков. – Деньги лежали там, где указал Гога. Большая часть пойдёт матери того пацанёнка. Доверенное лицо передаст, что это собрали всем университетом.

– А остальное?

– А что остальное? Мы же не государственная организация, чтобы нам перечисляли за выслугу лет и назначали молоко за вредность.

Я вздохнул. Да, я бы все деньги отдал матери Женьки, но… Зинчуков тут прав. «Гарпун» –негосударственная организация и материальных отчислений со стороны государства глупо ждать.

Из дома мы вышли по отдельности. Сначала вышел Зинчуков и пошел на север, а я отправился на юг. При этом я старательно приволакивал ногу, изображая хреново сросшуюся кость. Ещё бы палочку не помешало, но и так сойдет. От падающего снега неплохо закрыл воротник пальто. Он же скрывал моё лицо от возможных зорких бабушек, которым в это время вдруг захочется посмотреть на улицу.

Хромота ноги может отвлечь возможное следствие от поисков или по крайней мере его запутать. Какая-нибудь яркая деталь в одежде привлекает внимание зрителей и отвлекает его от лица и того, что нужно скрыть. Ловкость рук и никакого мошенства…

Да что там говорить, если в моем времени был известен один казусный случай ограбления банка. В один погожий, а может и ненастный, день в Вене случилось ограбление. Среди бела дня мужчина ограбил банк и спокойно скрылся с места преступления. Грабитель так был уверен в себе, что даже не потрудился надеть маску! Однако никто из банковских работников после случившегося не смог описать внешность злоумышленника.

Сотрудники банка не страдали амнезией. Грабитель не бил их по голове и не запрещал на него смотреть. В банке было нормальное освещение. Так в чем же дело?

Как же злоумышленник ограбил банк, полный сотрудников, и остался непойманным?

Просто преступник был неплохим психологом и знал, что память банковских служащих сохранит только яркий признак внешности. И пришел в банк... голым. К тому же, в банке работали в основном женщины.

К слову, грабители пользовались этой хитроумной схемой не раз и не два – и тратиться на маски не нужно, и результат что надо. Правда, иногда полицейские все же задерживают голых преступников. Случайно. Просто есть примета, что голый нервный человек на улице – не к добру.

Через два квартала меня догнал Зинчуков.

– Ты ещё не выкинул свою шерстяную грелку? Нет? Ну, тогда поехали его радовать. Хоть какая-то животина в этот день порадуется.

– Скажи, а вот та баба…

– Не скажу, – помотал головой Зинчуков. – Ничего хорошего не скажу. Могу только сказать, что это она сделала первый удар. С её подачи пацана порезали так жёстко.

Больше я ничего не спрашивал. Кот под пальто негромко урчал, согретый теплом моего тела.

На этот раз нам посчастливилось поймать такси довольно быстро. Уже дома я выпустил кота на пол и начал раздеваться. Кот сначала осмотрелся, потом по-хозяйски сразу же прошел на кухню. Там он сразу же запрыгнул на стул и свернулся калачиком.

– Всё, нашел своё место, – ухмыльнулся Зинчуков, кивнув на поблескивающие глаза кота. – Теперь будешь есть сидя на полу, Мишка. Сейчас там столько блох насажает, что они мигом задницу сожрут.

– Вот ещё, – ответил я. – Сейчас его дегтярным мылом продезинфицирую – ни одна мелкая тварь не выживет.

Да, при многих недостатках мыла в СССР дегтярное и хозяйственное пользуется заслуженной славой. И в моем времени поговаривали, что, пока россиянки охотились за корейской косметикой, кореянки сметали с полок супермаркетов обычное «советское» дегтярное мыло. И хотя косметологи вообще не советуют умывать лицо с мылом, заморские красавицы уверены: дегтярное может спасти кожу от воспалений, а волосы сделать красивее. Не менее популярно было за границей и хозяйственное мыло — те самые бурые бруски, которые в этом веке проще простого найти в ванной любой советской квартиры. В Индии, например, его считали отличным средством, способным бороться со сложными пятнами.

А уж как дегтярное мыло помогало бороться с паразитами…

– Ты сам сперва выживи, – хмыкнул Зинчуков.

– Ставь чайник. Мы скоро будем, – выпятил я вперёд грудь.

Приготовив в ванной всё необходимое – мочалку, дегтярное мыло и полотенце, я вышел к коту. Он поглядывал на меня с выражением философского смирения. Понимал, бродяга, что его пятна от зеленки и ещё какой-то херни нужно смыть. Я погладил его по голове, прошелся пальцами за ухом. Он уркнул в ответ и потерся лбом о подставленную ладонь.

Я принял это за знак согласия. Аккуратно свернул носовой платок и повязал его на голову коту так, чтобы оказались прикрыты уши. После этого ещё сверху примотал в несколько слоёв бинт, закрыв ушные раковины ватой.

Да, в большинстве своём коты не любят мыться по той причине, что их пугает шум льющейся воды. Вот эту причину я и устранил своими действиями. Зинчуков наблюдал за мной с усмешкой. Он вытащил из холодильника баночку йода и демонстративно поставил её возле бинта и ваты. Вроде как пригодится…

Нет, все водные процедуры кот вынес спокойно. Да, подрагивали мокрые усы, но сам вид терпилы был невозмутимым. Флегматично вынес воду, намыливание и последующее смывание. Он словно понимал, что я стараюсь ради него же. Конечно, всех пятен смыть не удалось, зато хоть «пассажиров» удалось по большей части спустить в смывное отверстие.

Потом завернул мохнатого в полотенце, кое-как вытер и отпустил на свободу, сняв «наушники». Кот был такой весь из себя всклокоченный, шерсть стояла сикось-накось, зато мокрый хвост торчал трубой. Он мне чем-то напомнил домового из мультика про «домовёнка Кузю». И взгляд такой же устало-мудрый.

– Нафаня? – на всякий случай позвал я вылизывающегося кота.

Тот перестал вылизываться, поднял на меня взгляд и мяукнул.

– Ты гляди-ка, а ведь отозвался. А если так… Кусок? Шмоток? Хвост? – включился в игру с названиями Зинчуков.

Кот лишь высокомерно взглянул на него и отвернулся, посчитав недостойным своего внимания.

– Фу ты, ну ты, когти гнуты, – усмехнулся Зинчуков. – Какой Нафаня… Слышь, Миш, а ты не мог бы его какой-нибудь другой кличкой назвать? Чтобы не именем человеческим, а например… Изей.

– Артём Григорьич, ни разу не замечал за тобой антисемитизма.

– Да ладно, этому анекдоту уже сто лет в обед, просто слегка переиначил, – улыбнулся Зинчуков. – Ладно, ты иди готовься, а я тут чего-нибудь состряпаю.

– И аппетит будет? После того, что ты сделал с хозяевами Нафани?

– Конечно будет. Я же доброе дело сделал, так что аппетита только прибавится, – улыбка Зинчукова стала ещё шире. – Должен же кто-то в этом мире делать добрые дела…

Нет, я не виню Зинчукова. И в самом деле, кто-то же должен в этом мире делать «добрые дела». Уничтожение того, кто ломал судьбы и убивал других… Это может и не такое уж хорошее дело, но это меньшее зло. И это возмездие. Сколько бы ещё «Женек» попало бы под жернова Гоги и его бригады? А так…

Да, такое место пусто не бывает, но если пойти по течению на самый верх, то можно реку запрудить у истока. А что до того – должен или не должен… Право имеет или суд решит… Нет, ребята, этим уродам только по году исправительных работ светило за наркоторговлю, а вот убийство ещё доказать надо. Поэтому Зинчуков и взял на себя роль судьи Дредда из моего времени.

С такими мыслями я отправился гладить костюм, наглаживать рубашку и галстук. Должен же я показаться семье Тамары как франт, а не как портовый забулдыга. Кот тоже приводил себя в порядок. Он не пошел на кухню, где гремел посудой Артём Григорьевич, а притулился в уголке, вылизывая шерсть. Изредка поглядывал на меня умными глазами.

Для него я пожертвовал эмалированным тазом и постелил туда с пяток газетных листов. Обедал он тем же, что и мы – картошкой с тушенкой. Ел аккуратно из миски на полу – ни одну крошку не уронил. Правда, молока у меня не оказалось, пришлось ему ставить воду в плошке. Но он и не противился. Сожрал всё до последнего мясного волокна и половину добавки. После этого занял уже присмотренное место на стуле, свернулся калачиком и только наблюдал за нами поблескивающими пуговками глаз.

На нужную улицу Зинчуков отвез меня на своей машине. В десять вечера по освещённым улицам Ленинграда ездило мало машин. В основном весь электорат собирался у телевизоров – многие окна горели теплым светом, среди которого мерцали голубые блики. Людей на улицах тоже было немного. В основном бежала молодёжь. Люди постарше явно уже пришли в гости и теперь занимали чинно места за столом, чтобы сначала побеседовать, а потом начать неторопливо подъедать то, что потом унесется на балкон и чем семья будет питаться ещё неделю.

Новогодний Ленинград словно погрузился в сказку, затаив дыхание и ожидая, когда из Москвы начнут бить куранты, чтобы ударить пробкой шампанского в потолок, стукнуться хрусталем и загадать заветное желание.

У дома Тамары Зинчуков остановился, оглядел меня, поправил воротник и ударил в плечо:

– Не бзди, Мишка, прорвемся! Только папку Тамаркиного слушай, говорят, что он в доме хозяин.

– Опять сорока на хвосте принесла? – спросил я.

– А может и сорока, – пожал плечами Зинчуков. – Но ты это… не урони честь мундира.

– Вовсе не думал, – помотал я головой. – Буду держаться до последнего, а потом ещё столько же.

– Вот это правильно. С Новым годом, Мишка-Сенька-Борька, – Зинчуков протянул руку.

– С наступающим, – я ответил на рукопожатие и сказал. – Нафаню там не сильно тирань.

– Его затиранишь, пожалуй, – хмыкнул Зинчуков. – Нет, я лучше сейчас поеду, как и хотел – на Дворцовую площадь. Чего мне одному с котом справлять?

– Тогда удачи и хорошей встречи.

– Давай, до завтра!

– До завтра! – кивнул я в ответ.

Я достал из машины торт «Наполеон» и небольшой праздничный набор в холщовой сумке – бутылку шампанского, мандарины, пакетик разных шоколадных конфет. Да, пришлось раскулачить буржуя Зинчукова, это было всё его. Но я обещал отдать всё в самое ближайшее время.

Зинчуков сел в машину и стартовал с места. Я же двинулся в сторону нужного подъезда. Эх, благословенное время – никаких домофонов на дверях. Заходишь и поднимаешься на нужный этаж. Я поднялся на второй, позвонил в звонок.

Через несколько секунд дверь мне открыла Тамара. Она была одета в синее платье ниже колен, на шее шарфик из елочного дождика, а на кудряшках блестящая корона из фольги и вкраплений цветной бумаги.

– Ого, да ты принцесса? – я широко улыбнулся. – Привет! С Наступающим!

– Идем-идем-идем, – Тамара схватила меня за руку и потянула в квартиру. – Ты как всегда вовремя. У нас почти всё готово.

– Точность – вежливость королей и долг всех добрых людей, – процитировал я французского короля Людовика шестнадцатого.

– О как, ты ещё и цитатами общаться можешь? – хмыкнула Тамара.

– Ага, как-никак в университете обучаюсь, успел у однокурсников нахвататься, – подколол я в ответ. – Правда, не все такими умеют оперировать, некоторые про бантики и прически всё больше рассказывают.

– Ай, уел так уел, – Тамара шутливо ударила меня по плечу.

– Ой, аккуратнее, а то ведь рука не удержит и обороню торт, – испуганно отшатнулся я.

– Да уж, чтобы ты торт уронил, нужно шпалой с размаха бить. Давай, я подержу.

Я разделся, повесил пальто на крючок, а шапку повесил сверху. Надел предложенные тапки, после чего меня повели не туда, где вкусно пахло, а в комнату. Я вошел и невольно застыл на месте.

Ох, как же лихо на меня нахлынули воспоминания…

Ведь когда-то и у нас была подобная комната. Да, вот так же вот на тумбочке стоял телевизор, на его накрытой салфеткой верхней плоскости чернела рогатая плюха антенны. Внутри тумбочки виднелись сложенные стопкой газеты и шахматная доска. И ёлка полтора метра высотой в другом углу также празднично переливалась. Внизу ёлки была положена вата и стояли фигурки деда Мороза и Снегурки.

И линолеум на полу был похож, такой же коричневато-ромбовидный. Мощная батарея притулилась под окном, на котором стояли разнообразные горшки с растениями. Шторы и занавеси были чуть приоткрыты, словно для того, чтобы была возможность открыть форточку, если вдруг гостям станет жарко.

На стене гобелен с красивым горделивым оленем, чьи пышные рога притягивали взгляд. На заднем фоне шла его самка с олененком по колено в воде. Я помнил из детства похожий гобелен. Помнил, как засыпал и придумывал сказки и истории про гордого оленя и его семью. Олень в четырехугольнике света уличного фонаря всегда сопровождал мой отход ко сну.

Под гобеленом, на накрытом пледом диване сидел мужчина лет сорока пяти в рубашке с открытым воротом. Мужчина походил на тех, кому не очень комфортно носить рубашки, так как он то и дело поправлял накрахмаленный ворот. По виду он напоминал соседа дядю Васю, который обладает золотыми руками и способен починить не только детский велосипед, но и перебрать на коленке карбюратор от забарахлившей машины. Чисто выбритый подбородок, легкие залысины на голове и начинающее намечаться пузико. По виду он чем-то напоминал подстриженного Смоктуновского в возрасте.

Перед мужчиной стоял стол с пустыми тарелками. Глубокие тарелки с винегретом, оливье, тушеной картошкой с мясом и жареными куриными голенями находились в центре. Рядом притулилась длинная селедница с кусочками селедки, накрытыми кружочками лука. В отдельной тарелке лежали мандарины с яблоками.

Бутылка с шампанским, три бутылки с лимонадом «Буратино» и банка с томатным соком завершали украшение праздничного стола. Да, это явно было не всё, часть угощения находилась за стенкой, откуда слышался звон посуды и негромкое бормотание радиоточки.

– Здравствуйте, – я кивнул сидящему мужчине и протянул ему раскрытую ладонь. – Я Михаил Орлов, однокурсник вашей дочери.

– Добрый вечер, Михаил Орлов, однокурсник моей дочери, – с легкой улыбкой мужчина привстал и пожал мне руку. – Меня зовут Петр Александрович. Рад знакомству. А то Тамара столько о тебе рассказывала, а вот познакомиться всё как-то не удавалось.

Рукопожатие у него было твердое, мужское. Не с тем желанием пережать и победить, а именно потому, что так привык.

– Надеюсь, что Тамара только хорошее обо мне говорила, а то я уже начинаю вспоминать – когда что-нибудь сделал не так, – улыбнулся я в ответ.

– Ой, да ладно тебе. Папа, оставляю пока Мишу тебе на съедение, а сама пойду помогу маме. Мы скоро, без нас не начинайте.

– Давай-давай, – кивнул отец Тамаре и показал мне на стул напротив. – Прошу к столу. Поглотаем слюни вместе, пока девчонки не дадут отмашку.

Тамара улыбнулась и упорхнула в сторону кухни. Там послышались женские голоса. Петр Александрович оглянулся на дверь, а потом придвинулся ближе к столу:

– Миш, я знаю, что ты был в том самолёте, который пытались угнать однокурсники. Скажи… ты был с ними заодно?

Глава 8

Этот вопрос не был для меня неожиданностью. Да, совсем недавно по университету прогремел тот незабвенный полёт, в котором участвовали четверо моих однокурсников. Двое из них остались в живых, двое других умерли. Один на месте, от выстрела в голову их главного куратора Дмитрия Вишневского, а второй в больнице. Третий после суда ушел на добрых десять лет, а вот четвертого отмазали родственнички.

– Пётр Александрович, а что вы хотите услышать? Что я с ними был заодно и затихарился, когда всё пошло наперекосяк? Нет, такого не было. Я был с этими людьми в контрах и решил испортить им всё, что только можно. Да мои показания подтвердят остальные пассажиры. Ну да, многим запретили об этом распространяться, но если среди них есть ваши знакомые, то мои слова будут подтверждены.

– Нет-нет, я просто подумал, что заболев идеей свободы, ты тоже мог рвануть заграницу.

– Там как раз и есть полная несвобода. То, что показывают по телевизору, всего лишь шоу. На самом деле там гораздо больше неурядиц, чем у нас. Вот допустим, я закончу университет и что? Я пойду по распределению на три года набираться опыта. И это хорошо – я не буду вынужден бегать и напрашиваться по всяким конторам, где не берут без опыта. А что там? Ты выходишь после университета, за который ещё должен отстегнуть кругленькую сумму, а если нет денег, то и вовсе не пройдешь, каким бы вундеркиндом не был. Так вот, выходишь и потом сломя голову мчишься искать работу.

В ответ на мои слова Петр Александрович хмыкнул и почесал голову. Потом взглянул на телевизор, где Муслим Магомаев исполнял песню "Синяя вечность". Как раз в это время прозвучал припев: "О, море, море, преданным скалам! Ты не надолго подаришь прибой! Море, возьми меня в дальние дали, парусом алым вместе с собой!"

– Здравствуйте, Миша, – в дверях показалась мать Тамары. – Меня зовут Марина Николаевна. Очень приятно.

Мама Тамары была очень красивой женщиной. Мне она напомнила повзрослевшую Людмилу Чурсину. Фигура и прическа выдавали то, что она следит за собой и не позволяет распускаться.

– И мне тоже приятно познакомиться, – вскочил я и принял из рук Марины Николаевны блюдо с солеными огурцами и маленькими помидорками.

– Спасибо. Не скучайте тут, мы скоро будем, – проговорила Марина Николаевна и легкой походкой отправилась обратно.

– Девчонки, сколько у нас есть времени до подачи на стол? – громко подал голос Петр Александрович в сторону кухни.

– Ещё полчаса! – откликнулась Тамара.

– Тогда может партию в шахматы? – спросил Петр Александрович.

– Я не очень хорошо играю, – я сделал вид, что замялся.

Что-то с этим человеком было не совсем так. Я чувствовал, что он меня изучает как под микроскопом и поэтому предложил партию, чтобы во время неё выудить как можно больше информации. Да, человек так создан, что плохо делает два дела одновременно. Легенды о том, что Цезарь делал три дела одновременно в основном только в России получили самое большое распространение.

В Древнем Риме гладиаторские бои были не просто развлечением, они несли в себе важную религиозную нагрузку. Фактически, это были жертвоприношения богам. Поэтому на тех, кто на бои не ходил, смотрели довольно косо – примерно как в России косо смотрят на тех, кто водку не пьет. Гай Юлий Цезарь как раз был из тех, кого гладиаторские бои не интересовали. Вряд ли из-за того, что он не выносил вида крови, скорее потому, что после всех проведенных им войн гладиаторские бои смотрелись так же, как дворовый футбол после чемпионата мира. Однако, как "пожизненный консул" он на боях вынужден был присутствовать. Популизм в те годы был куда круче, чем сейчас.

Чтобы не терять времени, Цезарь в своей ложе занимался работой с корреспонденцией. (В то время главе государства приходило столько бумажных писем, сколько сейчас нам всем приходит электронных, но только спама тогда не было) Так вот, когда один из приближенных людей упрекал Цезаря – как он может одновременно и смотреть бои, и писать письма? – Гай Юлий неизменно отвечал, не отрывая глаз от письма: "Цезарь может делать не только два, но и даже три дела одновременно – и смотреть бои, и писать письма, и разговаривать. "

А миф так и остался мифом, на самом же деле у Цезаря было быстрое переключение внимания, а не параллельный процесс, как это трактуют. Мы просто-напросто можем сосредоточиться только на одной вещи за раз. Считая, что мы делаем несколько дел одновременно, мы на самом деле быстро перескакиваем с одной задачи на другую.

Поэтому, когда человек играет в шахматы, ему трудно врать или что-то придумывать одновременно с мыслительным процессом. Я так понял, что Пётр Алексеевич именно на это и рассчитывал.

Что же, если он хочет таким образом пробить меня, то стоит немного подшутить в ответ. В своё время я немало времени провел за игрой в эту игру. Да, чтобы не тупеть от военного постоянства и однородных приказов приходилось прибегать к умственным занятиям. Иначе можно было подсесть на стакан или чего ещё похуже, чтобы внести в жизнь какое-то разнообразие.

– Тогда я дам ферзя в качестве форы, – проговорил отец Тамары, расставляя фигуры на пододвинутом стуле, где удобно легла шахматная доска.

– Ого, без него, наверно, будет трудно играть? – я помогал расставлять и "автоматически" перепутал короля и ферзя местами.

Да, распространенная ошибка новичка. Мне же надо было показать себя совсем новичком. Петр Александрович показал как поставить правильно и сделал первый ход. Стандартный е2-е4.

– Так ты говоришь, что у нас лучше? А на чём основываешься?

– На словах знакомых людей, побывавших там, – пожал я плечами и двинул пешку в ответ.

– Да? И много людей "там" побывало? – Петр Алексеевич начал дальше развивать фигуры для захвата центра.

– Нет, двое или трое знакомых отца, – я уверенно "зевнул" пешку и выставил совершенно ненужного коня. – На охоте всякое рассказывали.

– О, да ты ещё и охотой увлекаешься? – Петр Алексеевич начал выводить фигуры для атаки королевского фланга.

– Ну так, – пожал я плечами. – Больше с ружьём хожу, редко когда утку или селезня подстрелить получается.

– Так, тебе мат, молодой человек, – с улыбкой проговорил Петр Александрович, ставя слоном мат.

– Во как, – я вскинул брови. – Это как же так быстро получилось?

– Ну, с кем не бывает, – ответил он. – Ещё партию? Могу снова дать фору в ферзя.

– А может быть вы выиграли именно из-за того, что играли без ферзя?

Петр Александрович ухмыльнулся – надо же придумать такую глупость. Да, в его глазах я понемногу терял авторитет.

А он вообще был, этот самый авторитет?

Новая партия началась с того, что я проворонил слона. Вот буквально на пустом месте была проведена вилка и я удачно его проморгал.

– Так что говорят знакомые отца про забугорье? – спросил отец Тамары, снова нацеливаясь на королевский фланг.

– Говорят, что есть очень глобальные различия. И про коммунистов там специально рассказывают всякие ужасы, чтобы слушатели не узнали настоящего положения дел и не задумались – а так ли хорош капитализм, как его малюют власти?

– Да? А как же свобода слова?

– Свобода слова заканчивается там, где она перестает быть выгодна властям.

– И у нас плюсы есть?

– Есть. И существенные. Допустим, бесплатное высшее образование. Да, при Иосифе Виссарионовиче было платным, но тогда страна развивалась и не могла вливать колоссальные деньги в образование. А вот в США такого никогда не было и сейчас нет.

Вражеские ладьи вырвались на свободу и начали громить мой ферзевый фланг. Слаженно действовали, чертяки...

– И только?

– Почему же, есть ещё бесплатная медицина. Вакцинация, иммунизация населения, создание больниц и поликлиник, увеличение числа врачей на душу населения, средняя продолжительность жизни в семьдесят лет – это тоже один из плюсов Советского Союза.

Ладьи прорвали хлипкую оборону и начали бесноваться на фланге безраздельно.

– А как же безработица и прочее?

– Да, Америку колбасит от этого неплохо, но в тридцатом году закрыли последнюю биржу труда. И это в то время, когда шла Великая Депрессия. Это ли не отличие капитализма от коммунизма? А орбитальные станции? Да Америка только в этом году смогла запустить свою первую и... как мне кажется, единственную станцию. А наши уже два года назад запустили. Про национальное и расовое неравенство даже говорить не буду. "Зеленая книга" до шестьдесят шестого года была путеводителем для негров. Даже школы и автобусы были для разных рас. И это не только негров касается, азиаты тоже считаются людьми второго сорта.

– Ого, как ты ярко высказываешься. Тебе бы с такими речами на трибуне выступать. Кстати, тебе мат! – улыбнулся Петр Александрович и двинул ладью на заранее подготовленное поле.

– Вот жеж... А ведь я ещё даже не закончил. Спасибо за партию, Петр Александрович.

– Может, ещё одну успеем? – глянул на висящие на стене часы отец Тамары.

– Ага, вы снова будете без ферзя? Мне кажется, что этим вы себе облегчаете себе игру.

– Миша, вот ты говоришь такие умные вещи про СССР и про США, а вот последней фразой заставил меня сомневаться в том, что ты просто говоришь от души, а не вещаешь заученные вещи, – улыбнулся Петр Александрович.

– Да? Тогда может быть мне позволите сыграть без ферзя? А то он мне только мешает.

– Ну что же, попытайся. Только учти – без ферзя играть намного труднее.

Конечно труднее, но я уже за две партии успел изучить тактику ведения игры Петра Александровича и понял, что смогу его одолеть и без ферзя. Да, он частенько оставляет короля без защиты, а этим грех не воспользоваться.

– Так в чем же ещё СССР лучше США?

– Есть уверенность в завтрашнем дне, – со вздохом сказал я.

Вздохнул потому, что вспомнил своё время. В моём времени отучился и на хрен ты никому не нужен – как в Америке в то время. Ступай туда, куда глаза глядят – ищи то, что прокормит. И чаще всего студенты-выпускники работают не в той профессии, на которую учились, а там, где взяли.

У нас ведь как? Замкнутый круг. Без опыта на работу не берут, а опыт без работы получить не выходит. Вот помыкается так бедолага-выпускник, да и устраивается туда, куда взяли, а не туда, где его знания могут пригодиться.

– А что не так с уверенностью? – спросил Петр Александрович, двигая фигуру.

– Да всё так. Образование дадут, работу дадут, жильём обеспечат, зарплату платить будут вовремя, цены всегда стабильные, дети пойдут в школу и бесплатные кружки. И нет той выматывающей душу и нервы гонки, которая присутствует в США. И чего моим однокурсникам не хватало для нормальной жизни? Зачем они захотели рвануть туда? Ведь их там никто не ждет. Максимум, что могло бы быть – взяли бы пару интервью, наградили пустым титулом, вроде "вырвавшиеся из-под гнета тирании" и всё. После этого им путь только в чернорабочие, – разглагольствовал я, передвигая фигуры. – И кстати, вам мат...

– Чего? – вытаращил глаза Петр Александрович. – Как так? Ты мне зубы заговаривал, а сам...

– Да нет, я же говорил, что без ферзя играть легче. Вот так и получилось.

– Не может быть! Это всего лишь случайность! Давай ещё раз! – разгорячился Петр Александрович.

Мы снова расставили фигуры, начали играть уже молча. Он не спрашивал больше ни о чём, а я получил возможность получше продумывать ходы. В итоге, когда появились дамы, Пётр Александрович получил ещё один мат. Он хмуро взглянул на меня, а потом расхохотался так, что зазвенел хрусталь на столе:

– Ха-ха-ха! Ох и умыл ты меня, Михаил! И ведь притворялся как хорошо, басни тут плёл про разницу США и СССР. А сам лапшу мне по ушам развесил, чтобы потом вот так вот... Молодец! Ничего не могу сказать – молодец! Красиво обманул! Давно не приходилось с таким мастером играть.

После этого он от души пожал мне руку.

Марина Николаевна принесла в рукавицах дымящуюся утятницу. Когда подняла крышку, то по комнате пополз ароматный запах приготовленной курицы с картошкой. Я невольно сглотнул слюну от вида коричнево-желтой корочки лежащей на слое картофеля птицы. Да уж, угощение было шикарным...

Тамара улыбалась, глядя на отца. Похоже, что этому человеку было трудно угодить, а я своим небольшим розыгрышем сумел его развеселить. Чтобы дополнить хорошее впечатление, Тамара принесла гитару и я наиграл-напел пару песен. Её отец тоже неплохо пел, поэтому за полчаса до выступления генсека мы успели спеть ещё одну песню. Уже потом начали провожать старый год и готовиться к встрече нового.

Тарелки потеряли свою белизну под разноцветным месивом еды. Хрустальные рюмки наполнились водкой, женщинам мы предоставили шампанское. Да, я мог бы и не пить, но тогда Петр Александрович остался бы без компании. Пришлось поддержать. Мы успели опустошить рюмки пару раз, когда послышались пищащие звуки от телевизора.

– Сейчас Леонид Ильич будет выступать! – проговорила Тамара. – Наполним бокалы – после него будут бить куранты.

Да, желание тогда не загадывалось, но вот поздравление с новым годом после двенадцатого удара звучали.

Первый раз Леонид Брежнев вышел в прямой эфир тридцать первого декабря семидесятого года без десяти двеннадцать. Речь его хоть и отдавала казённщиной, но была энергичной. Брежнев напомнил о конце восьмой «золотой» пятилетки – самой успешной в истории – и достижениях СССР. «Перевыполнены задания по выпуску промышленности, самый высокий урожай хлопка, первая колея на Луне проложена нашим луноходом», — отметил тогда Брежнев.

Светлое время...

И сейчас я невольно затаил дыхание, чтобы услышать речь генсека. Возможно, последнюю его новогоднюю речь на этом посту.

– Внимание, говорит и показывает Москва. Говорит и показывает Москва. Советское телевидение и радио передают новогоднее поздравление советскому народу генерального секретаря Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Леонида Ильича Брежнева, – проговорил ясный голос диктора.

После этого на экране появился сам генеральный секретарь. На его груди поблескивали две звезды и орден. Он ещё не выглядел той развалюхой, о которой позже начнут слагать анекдоты. Скорее это был молодцеватого вида энергичный мужчина в самом расцвете лет. Он сквозь очки смотрел с камер в глаза миллионов советских людей и вещал:

– Дорогие товарищи, друзья! Центральный Комитет партии и советское правительство уверены, что и в новом, тысяча девятьсот семьдесят четвертом году, когда нам предстоит решать не менее сложные и ответственные задачи по развитию страны, советские люди, беззаветно преданные своей любимой Родине вновь покажут пример коммунистического отношения к труду...

Я стоял вместе с родителями Тамары, вместе с ней самой и слушал, как генеральный секретарь говорил об успехах и начинаниях. Невольно сравнивал с поздравлениями из своего времени, когда приходилось слышать о том, что прошел очередной нелегкий год. И если тут идет упор на подчеркивание улучшения, развитие, на шаги к коммунизму, то в моём времени как-то больше на семью и прочее.

Было ли мне печально? Вряд ли. Своё время требовало своих речей. Вряд ли Владимиру Владимировичу писали плохие сценаристы. Новогодние поздравления должны идти так, чтобы проникали в душу. И так, чтобы потом комки в горле вставали, а их требовалось немедленно размочить в шампанском и проглотить вместе со словами, льющимися с экранов телевизоров.

А то, что Брежнев сейчас говорил, можно было трактовать по разному. Он уже был приговорён и то, что через пару месяцев начнется его медленное умирание, только подтверждало правоту действия "Гарпуна". Список его заболеваний был впечатляющим: сердечная болезнь, рак челюсти, который сильно ограничивал его способность говорить, подагра и эмфизема. Возможно, у него также была лейкемия.

И чем закончится его погребение? Тем, что гроб мохнатобрового вождя уронят в могилу... Так ли он должен будет умереть? От рук Андропова или немногим раньше? И Андропов так ли будет хорош на новом посту, пока его тоже не сведут в могилу?

Новый год должен принести перемены. И они совсем скоро вступят в силу. Скоро трон займет другая пятая точка... Пока что Леонид Ильич этого не знал и неторопливо вещал новогоднее поздравление.

После бравурного "С новым годом! С новым счастьем, дорогие товарищи!" мы с Петром Александровичем подняли вверх рюмки и трижды гаркнули так, что у женской половины заложило уши:

– Ура! Ура! Ура-а-а!!!

Следом ударили куранты...

Глава 9

Новый год мы встретили отлично. Я даже душой потеплел – надо же, как здорово встречать Новый год в кругу семьи. Это самое чувство уже начало подзабываться. То самое теплое, махрово-ворсистое, которое ворочается в душе и щекочет изнутри, вызывая на кожу мурашки.

После воздаяния должного приготовленной пище, мы отправились на улицу, во двор. Там, неподалёку от хоккейной площадки, где сегодня днём ожесточенно рубились пацаны, уже вовсю гуляли люди из соседних домов. Со столиков, где летом мужики щелкали фишками домино и шелестели картами, был скинут снег и выстроились ряды бутылок с закусками. Каждый вынес то, что мог.

Посыпались поздравления. Поздравляли в основном Петра Александровича и Марину Николаевну, мы же с Тамарой скромно стояли в сторонке. Я наблюдал за людьми, за тем, как они общаются, как радуются празднику и приходу нового года, загадывают новые желания, сверкают бенгальскими огнями, звенят гранеными стаканами. Наблюдал за проявлениями искреннего счастья, незамутненного, не испорченного завистью и выживанием.

Ведь тут, посреди обычного советского двора, где вешала для одежды соседствовали с гаражами и шведскими стенками для любящих спорт, люди в основной своей массе были равны. И чему можно завидовать, если твой сосед получает почти столько же, сколько и ты? Если в поликлинике получит такое же обслуживание, принесет домой такой же набор продуктов?

Зависти нет, есть только радость и устремленный в будущее взгляд, полный надежды…

Я повеселился от души. Помог мальчишкам в борьбе за крепость, получил пару раз снежком в ухо и был погребен под напавшей мальчуковой оравой. Еле вытащил из-под неё вклинившуюся Тамарку. Посоревновался с парнями в подтягивании на перекладине. Да, показал класс, когда сделал несколько финтов ушами – подтянулся десяток раз с полным выходом, а также покрутил «солнышко». Впрочем, мои успехи не вызывали какого-либо восхищения – парни с этого двора могли крутить и подтягиваться не хуже.

Мы гуляли до половины четвертого, а потом отправились в дом. Там ещё немного посидели, а потом я почувствовал, что пришла пора собираться. Да, меня оставляли, говорили, что я могу лечь в одной комнате с Петром Александровичем, что сейчас возьмут расладушку у соседа, но…

Я прикинул то, что утром придется снова садиться за стол, что придется общаться с Тамарой и её родителями. Нет, они светлые люди, очень хорошие и добрые, но… Я не был таким уж добрым и хорошим. А давать лишнюю надежду, чтобы потом разбить девичью мечту… Не такая уж я и сволочь.

Когда всё закрутится-завертится, то будет не до Тамары. А если она попадет в эти жернова, то придется спасать её лишний раз. Поэтому я попрощался со всеми и покинул дружелюбный дом.

Да, встреча Нового года вышла на славу. Давно я не был в такой теплой и дружеской атмосфере. Я шел по ночному Ленинграду и улыбался своим воспоминаниям. Встреченные люди словно считали своим долгом поздравить неторопливо бредущего человека. Я поздравлял их в ответ.

На душе было спокойно и тепло, невзирая даже на ветерок, дующий с Невы. До дома было шесть километров пешком – за час неспешного хода должен добраться. Вот только на половине пути я заметил лежащую в снегу фигуру.

Так бы я и прошел мимо, шагая по набережной, но… Физиология потребовала спуститься вниз по лестнице к Неве, чтобы избавиться от лишней жидкости. Да, не героический поступок, но… неужели вы никогда не были на моём месте?

Вот тут-то я его и заметил. Человек лежал на ступеньках, запрокинув голову вверх, словно пытался разглядеть луну сквозь серую мохнатую груду туч. Его закрытые глаза, хриплое дыхание и рука возле сердца подсказали мне, что тут не просто человек перебрал за праздничным столом и уснул. Я позабыл о собственных несделанных делах и поспешил к мужчине.

На вид ему было около пятидесяти. Крупный нос картошкой, мясистое лицо, высокий лоб. Я обратил внимание на руки – никаких мозолей, только мягкая кожа на пальцах и ладонях. Да и костюм под пальто был не из тех, что можно купить в обычном магазине готовой одежды. Тут явно шили по фигуре. Уж такую ткань достать ещё было нужно.

– Эй, уважаемый! Эй, хорош лежать на ступеньках – так можно и болячку нехорошую заработать! – потрепал я его по плечу.

– Табл… таблетки… – прохрипел он и попытался потянуться к внутреннему карману пальто.

Рука не смогла дотянуться и упала обратно на снег.

Тут надо быть дураком, чтобы не догадаться о смысле слов мужчины. Я дураком не был, поэтому сразу же полез в карман за названным предметом. Вынырнули мои пальцы с небольшой круглой баночкой в которой желтели круглые таблетки. Сколько их давать? Одну-две?

– Одну? – спросил я мужчину.

Тот в ответ опустил ресницы.

Желтый кружок упал в его приоткрытый рот. Запить было нечем, но пришлось в срочном порядке топить снег в ладонях.

После того, как кадык человека дернулся, проглатывая таблетку, он глубоко вздохнул и потерял сознание. Я приложил пальцы к артерии на шее. Пульс прощупывается. Слабый, но прощупывается. Его бы в больницу надо. Вот только до ближайшей больницы, которую я знаю, километра полтора. На горбу придется переть долго.

Я пошарил по карманам человека и нашел то, что искал. Ключи от машины. Всё правильно – от человека водкой не пахло, а судя по костюму и относительно чистым ботинкам передвигался он не пешком. Когда выскочил на набережную, то среди стоящих у тротуара припорошенных машин взгляд упал на одну, заснеженную меньше других. Да и выглядела она слегка презентабельнее других.

Ключ к «Волге» подошел как влитой. Ага, она. Что же, неплохо. Остается только затащить человека в салон.

Тот, кто когда-нибудь таскал тела без сознания, знает, что тело в этот момент весит чуть ли не под тонну и всё время норовит вырваться из рук. Но кое-как я всё-таки смог его дотащить до машины. Затянул мужчину на заднее сиденье и подогнул ноги, чтобы закрыть дверь. Завел машину, чтобы немного прогрелась.

Снял шапку, чтобы вытереть лицо и пот со лба. В этот момент мимо проехали желтоватые «Жигули». В народе ВАЗ-2101 сначала прозвали «единичка», а уже в конце 1980-х годов за автомобилем закрепилось название «копейка». Вот как раз такая «копейка» затормозила неподалёку от меня, а потом…

Из машины высунулась красная рожа Гребенщикова:

– А-а-а! Козлина! Вот ты и попался! Сейчас я тебя, сучий потрох, с Новым годом поздравлю! Пацаны, давайте наваляем этому ..дару! Из-за него меня едва из универа не поперли!

Вот только этого гандона для полного счастья не хватало. Нет, я знаю, что жизнь походит окраской на зебру и за полоской белой следует полоска черная, но чтобы настолько черная… И встреча Нового года в семейном кругу Тамары перешло во встречу тупой рожи Гребенщикова.

В неподходящее время встретился этот долбонос. Очень в неподходящее.

Из машины вышли ещё трое ребят. Все навеселе, довольные и весёлые. В руках бутылки, стаканы. Отдыхают ребята, встречают Новый год.

– Борька, давай в другой раз. Сейчас мне некогда, – я попытался дать им шанс на мирное разрешение конфликта.

– О как! Некогда ему! Да ты вообще о..ел, гнида? Сейчас ты за всё нам ответишь!

Вот же засранец, ещё и дружков своих подтягивает. Блин, метелить их мне не с руки – в машине человек в это время может умереть. А до этих бредущих как зомби на убой полудурков вряд ли получится достучаться.

Если их сейчас загасить, то потом хлопот не оберешься – пьяный напал на четверку благонравных жителей Ленинграда. Те пытались его усмирить, но в итоге тот поломал их как медведь молодой малинник. Да-да, именно так всё и опишут эти уродцы, когда прочухаются и ломанутся писать заявление в милицию. Ещё и побои не преминут снять.

Что же остается?

Только временно отступить. Потом, когда кругом появится народ и свидетели, можно будет предъявить Борьке за его «смелость», а сейчас…

Я быстро прыгнул за руль «Волги» и стартовал с места.

– Куда? Куда? Стой!

В стекло ударила бутылка. На правом участке лобовухи расцвела огромная «снежинка».

Плевать! Лобовое стекло – дело наживное. Да, для СССР не такое уж простое, как в моём времени, но всё равно достать можно.

Я крутанул руль влево, объезжая стоящие «Жигули». Чуть не сбил одного из друзей Гребенщикова. Ещё один рванул дверь и сунулся было внутрь салона, но встречный удар кулака отправил его обратно.

Мне пассажиры не нужны! Мне надо владельца машины до больнички довести!

С этими мыслями мне удалось перегнуться и дотянуться до открытой двери.

В зеркало заднего вида я увидел, как парни живо прыгают в свою машину. Для них началась охота!

Вот только я вовсе не собираюсь быть в роли жертвы. Я сам хищник, только пока мне нужно успеть довезти человека до больницы. А уж сбросить со следа полупьяную свору… Для меня это не представлялось в тот момент чем-то трудным.

По Дворцовой набережной я двинул в сторону Марсово поля. Нажимал на газ и видел позади дрожащие огни «Жигулей». Они то приближались, то отдалялись.

Я же думал только о том, чтобы в это раннее утро никто из загулявших ленинградцев не вздумал перебегать дорогу. Не успею же остановиться и, спасая одного, могу унести жизни другого. «Волгу» так просто на зимней дороге не остановить. Тем более, когда позади мчатся поверившие в себя ребята.

Через Марсово поле пролетел по улице Пестеля. Выскочил на Литейный проезд и свернул на улицу Некрасова. Суворовский проезд довел до Невского, а дальше я выскочил к Московскому вокзалу, на Лиговский проезд и помчался, выжимая из «Волги» всё, на что она была способна.

Ветер бил в стекло снежными кулаками. Фонари стремились если не ослепить, так хотя бы заставить меня зажмуриться. Встречные машины испуганно шарахались в сторону, когда я пролетал мимо. Пришлось даже пару раз посигналить, чтобы спугнуть загулявших прохожих. Одна женщина вроде бы даже упала в придорожный сугроб, но некогда было останавливаться, чтобы поинтересоваться состоянием.

Влево-вправо, круть-верть. Мотор ревёт, толкая тяжелую машину вперёд. То и дело возникают заносы, и лишь реакция позволяет справиться с ней на отлично.

Желтые огни «Жигулей» начали отставать. Когда свернул на Курскую, потом на Боровую, а дальше помчался по Обводному каналу, то на Московском проезде удалось и вовсе потеряться. Свернув на Садовую, а потом на Дзержинского, я спрятался в небольшом дворике и перевел дух.

За три минуты, что мне показались получасом, никакой машины не прошло.

Что же, вроде бы удалось оторваться. Я вздохнул и начал прикидывать – как лучше выехать на улицу, где стоит знакомая больница? Как это сделать так, чтобы не попасться на глаза водителю «Жигулей».

Безусловно, сейчас эти шакалы прочесывают улицы в поисках «Волги». Думаю, что ума запомнить номер у них хватило.

– А вы неплохо водите, молодой человек, – раздался сзади спокойный голос.

Я обернулся. Мужчина, который только недавно был при смерти, сейчас пытался приподняться, схватив рукой заднее сиденье.

– Как вы себя чувствуете?

– Уже лучше. Спасибо, что не оставили, молодой человек. Не знаю, как вас зовут…

– Михаил Орлов, – кивнул я и протянул руку.

– Очень приятно, Михаил Орлов, – мужчина схватился за руку и принял горизонтальное положение. – Аджубей, Алексей Иванович.

– Алексей Иванович? – не поверил я ушам. – Тот самый?

– Не могу знать, что именно вы понимаете под словами «тот самый», но могу догадываться. Если вы имеете в виду зятя Никиты Сергеевича Хрущёва, то да, тот самый… Помните такую шутку: «Не имей сто друзей, а женись, как Аджубей»? Да, это я.

– Я вообще-то говорил про главного редактора «Известий», но и в этом отношении тоже можно вас упомянуть.

– Меня давно уже никто не упоминает, молодой человек, – со вздохом проговорил Алексей Иванович. – Как сослали в отдел публицистики «Советского Союза», так и забыли повсеместно.

– Ну да, тех, кто не пришелся ко двору, всегда стараются забыть, – кивнул я в ответ.

– Ого, такие крамольные мысли и в молодой голове? Не боитесь, что партия вас найдёт и даст вам за такие слова по шапке?

– Вот уж чего не боюсь, так это мести партии. Тем более, что… – я не стал продолжать. Закинул удочку интриги, а дальше будем посмотреть. – Алексей Иванович, а можно поинтересоваться – как вы оказались на набережной?

– Ну, тут ничего такого неожиданного нет, но… Если вы собираетесь недоговаривать и делать загадочные полунамёки, то можете меня быстро утомить. Я раньше такие интриги видел и такие кадровые перестановки, что вам и не снилось. Так что ловить на крючок заинтересованности меня не нужно, – широко улыбнулся Аджубей. – Однако, вы всё-таки мой спаситель, поэтому я должен быть вам благодарен. В качестве благодарности отвечу на ваш вопрос. Правда, позвольте прежде узнать – что вы не поделили с теми молодыми людьми, которые должны будут заплатить мне за лобовое стекло?

– С этими? Взгляды на правила игры и желание подставить близкого своего. Он хотел, чтобы меня на танцах арестовали с наркотиками, а я не хотел этого и в итоге повязали его. То есть он упал в ту же ямку, которую упорно рыл мне, – ответил я бесхитростно.

– Во как, вы связаны с наркотиками? – нахмурился Аджубей.

– Нет, никогда их не употреблял и никогда не собираюсь употреблять впредь, – покачал я головой. – Был там один торговец «пряностями»…

– Так надо было его сдать в милицию, – с жаром воскликнул Алексей Иванович. – Познакомите с этим торговцем? Эх, какой же материал по этому вопросу можно будет сделать…

В этот момент он мне напомнил борзую, которая сделала стойку и только ждет хозяйской команды, чтобы сорваться с места в карьер.

Настоящий журналист – хмыкнул я про себя.

– Увы, не получится познакомить – этот торговец умер вчера ночью, – ответил я честно.

– Вот как? Так это ещё интереснее. Как он умер, при каких обстоятельствах? Это вы ему помогли или тот неприятный молодой человек? – начал забрасывать меня вопросами Аджубей.

– А между тем вы отдалились от моего вопроса, – сказал я. – Понимаю ваше нетерпение, но если строить диалог, то один задает вопрос, второй отвечает на него и задает в ответ. Так вот и строится разговор…

– Да-да, вы правы. Прошу прощения. Пристало это ко мне. Профдеформация, знаете ли… На самом деле никакого секрета тут нет. Мой отец жил в Ленинграде с двадцать четвертого года. Тут есть наши родственники, которые и пригласили меня отпраздновать Новый год. Мы отпраздновали, всё чудесно, но потом одному из гостей резко стало хотеться домой. Да, Игорь Борисович знатно перебрал… Вот я и отвез его до дома, до хаты. А когда начал возвращаться, то мне захотелось… извините за такие подробности, мне захотелось взглянуть на Неву. И неожиданно прихватило сердечко. Ни с того, ни с сего…

– А как сейчас?

– Сейчас отпустило.

– Наверное, ваши домашние волнуются. Может, вас домой отвезти?

– Да ну. Радочка с детьми осталась дома, в Москве. Это меня потащило в северную столицу. Так что это я могу вас довезти домой и по пути мы поболтаем о том самом мертвом торговце… как вы сказали? Пряностями? От вас же можно будет позвонить, чтобы родственники не волновались?

– Конечно можно. Только давайте я сам поведу? Уже потом, когда придете в себя…

– Хотите ещё покататься на «Волге»? – поднял бровь Алексей Иванович. – Хорошо, не могу отказать моему спасителю в этой маленькой услуге.

Я повел машину по ночным улицам засыпающего после бурного праздника Ленинграда. Ещё встречались компании на улицах, но во многих окнах уже не горел свет. «Жигулей» с бригадой Гребенщикова тоже нигде не было видно. Может где разыскивают меня по городу? А может отправились на поиски новых приключений.

Когда въехали во двор, то я заметил там стоящую машину Зинчукова. Значит, Артём Григорьевич уже нагулялся и теперь почивать изволит.

Поднявшись с Аджубеем в квартиру, я включил свет в прихожей и показал на телефон, стоящий на тумбочке. Ко мне сразу же выбежал Нафаня и начал тереться об ноги.

– Симпатичный котяра, только тощий больно, – заметил Аджубей. – Спортивный?

– Да нет, на днях подобрали его с улицы, – уклончиво ответил я.

В это время в дверях комнаты показался Зинчуков. Он уставился на Алексея Ивановича, потом протёр глаза, ущипнул себя за руку и уже после всех телодвижений проговорил:

– Вы?

– Я! А вот вы тут откуда? – нахмурился Аджубей.

Глава 10

Двое старых знакомых? Вот такая вот неожиданная встреча, когда Зинчуков в трусах и майке, а Аджубей в праздничном костюме?

Нет, конечно, это я так всё утрирую, но судя по их нахмуренным рожам, эти двое знали друг друга не с самой хорошей стороны.

– Я в гостях у своего племянника, Михаила, – кивнул на меня Зинчуков. – А вы тут откуда появились?

– И я тут в гостях у вашего племянника Михаила, – буркнул в ответ Аджубей. – Похоже, что судьба играет нашими встречами…

– Тогда, может чаю? – спросил я, чтобы сбросить появившееся напряжение.

А напряжение и в самом деле ощущалось. Это почувствовал даже Нафаня, который тихохонько смылся в сторону комнаты и теперь выглядывал оттуда блестящими пуговицами глаз.

– Только позвоню, чтобы обо мне не волновались, – сказал Алексей Иванович.

– А я тогда нарежу бутерброды, – подал голос Зинчуков и отправился на кухню.

– Не отравите? – бросил ему в спину Аджубей.

– Нет, вы живой полезнее, – дернул плечом Зинчуков.

Вот и пообщались. Я разделся, помог снять пальто Алексею Ивановичу. Тот поблагодарил и двинулся к телефону.

Я же прошел на кухню. Там Зинчуков вовсю орудовал ножом. Резал колбасу так, словно она ему чем-то при прошлой жизни насолила. Каждое движение было резким, злым.

– Как встреча Нового года? – спросил я, чтобы заполнить паузу.

– Нафаня мне в тапки отомстил за что-то, – буркнул Зинчуков. – Пришлось выбросить. Вряд ли отмыть получится.

– Я тебе новые куплю, – улыбнулся я.

– Алло, Григорий Саныч? Да, это я, – раздался негромкий голос из прихожей. – Не волнуйтесь, всё в порядке. Встретил старого друга, вот теперь у него на квартире. Вы ложитесь, не ждите меня. Всё хорошо, не волнуйтесь, после обеда приеду.

– Чайник надо освежить, Алексей Иванович только свежую заварку уважает, – заметил Зинчуков.

– И это про меня знаете? – хмыкнул Аджубей, показываясь на кухне.

– Да мы многое про вас знаем. Вот только вы почему-то знать про нас не хотите.

– А это всё потому, что вы очень странные люди. Чего-то хотите, но вот чего именно – сами ответить не можете! Даже себе.

– Мы хотим процветания СССР. Хотим, чтобы наша страна и наши люди были примером для всей Земли, – отложил в сторону нож Зинчуков.

– Но ваши методы! Это же чистой воды терроризм!

– Это самый эффективный способ добиться желаемого за короткий промежуток времени. Тем более, что вы можете видеть сами – это приносит свои результаты. Да и терроризм… Это слово не применимо к нам. Мы оба были на том самолете, который захватили преступники. С нашей помощью их обезвредили. И вот это… – Зинчуков показал шрам на плече. – Эту награду я получил там же. Так что не надо говорить про терроризм, когда всё обстоит иначе!

– Да? А ваши планы по захвату власти? Или при Михаиле про это не стоит говорить? – хмыкнул Алексей Иванович.

– Как раз при Михаиле и стоит. Он тоже за то, чтобы сохранить свою страну и дать ей развитие! Мы же с вами запустили человека в космос больше десяти лет назад, так почему же сейчас остановились? Почему не строим на Луне станции?

– Я поставлю чайник! Крепкий делать или как обычно? – встрял я в разговор.

Да, когда разговор начинает повышать градус накаливания, то лучше отвлечь чем-нибудь разговаривающих. Чем-нибудь обыденным и несущественным.

– Можно обычный, – махнул рукой Аджубей.

– А может… кофе? – спросил Зинчуков.

– А что за кофе?

– Бразильский, сам обжаривал и молол. Могу приготовить.

– Да я кофе не очень.

– Так вы настоящий кофе почти и не пробовали. Вот сейчас приготовлю и попробуете.

– Это я-то не пробовал? – усмехнулся Аджубей.

– Ага, вы. Не смейтесь, настоящий кофе совсем не та бурда, которую вам давали. Даже высшему составу. Присаживайтесь. Я сейчас приготовлю.

Алексей Иванович скептически хмыкнул, но всё же сел на стул. Тот самый стул, который недавно облюбовал себе Нафаня. Кот вряд ли будет против, поэтому его никто не спрашивал.

Зинчуков достал из навесного шкафчика упаковку с обжаренными зернами кофе. Он сам жарил зерна, когда бывал у меня проездом. Мне строго-настрого запретил к ним прикасаться. Я и не прикасался. Уж чего-чего, а пожарить зерна, смолоть их в кофемолке и потом сварить в кофеварке я мог и сам. Правда, кофе от Зинчукова было на порядок вкуснее, но… Я же тоже мог!

– Миш, пока я делаю кофе, принеси нашему гостю тонкую папку, – проговорил Артём Григорьевич, засыпая нужную порцию зерен в коричневую кофемолку.

– Дядя Тёма, ты уверен? – на всякий случай спросил я.

– Больше чем.

– Опять будете меня агитировать? – спросил Аджубей.

– Нет, ни в коем случае. Просто хочу показать некоторые документы. Миш, ну ты чего?

Вот так вот просто взять и показать папку с надписью «Горбачев»? И кому? Журналисту, который раньше был у кормушки власти?

Взгляд, брошенный на меня Зинчуковым, говорил о том, чтобы я отбросил сомнения прочь. Что же, если уж один из тех, кто близок к руководству «Гарпуна» говорит мне о предоставлении необходимой информации журналисту, то это «ж-ж-ж» неспроста.

Судя по их разговорам, я понял, что Аджубея уже пытались завербовать, но тот почему-то воспротивился. И вот теперь Зинчуков хочет снова сделать попытку. Что же, если ему не удастся, то я тоже могу подключиться. Могу сказать своё веское слово.

Хотя, какое слово может быть веским от молодого человека?

Тем не менее, я нашел нужную папку и принес её Аджубею. Интересно, как он сейчас будет на неё реагировать? Нет ли внутри такой информации, какая может вызвать новый приступ стенокардии?

И да, я думал, что утро первого января не самое лучшее время для разбора подобных папок. Я и сам толком не успел их просмотреть, оставив на потом.

Аджубей же принял у меня из рук папку, посмотрел на название и хмыкнул:

– Мишка-конвертик? И что я могу узнать об этом типе нового?

– А вы посмотрите-посмотрите. Не поверите, товарищ Аджубей, но именно этого человека поставят во главе СССР после правления Брежнева.

– Конечно не поверю, – Алексей Иванович открыл папку.

– Так вы не верили, что Брежнева поставили надолго, – вздернул бровь Зинчуков. – Как вы говорили? Если дословно, то: «Скоро все переменится. Лёня долго не усидит, придет Шелепин. Шурик меня не забудет, ему без меня не обойтись. Надо только немного подождать»…

– Не капайте на мозг, Артём Григорьевич, – буркнул в ответ Аджубей. – Я и в самом деле так думал.

– Но, как оказалось, думали вы не совсем так.

– Брежнев оказался хитрее.

– Да, он вовсе не тот устроитель праздников и банкетов. Он был для партийной элиты более симпатичен, чем прямой Шелепин. И плевать все хотели на развитие страны – многие просто тряслись за места для своих задниц. Сейчас то же самое происходит. А вот документы на того, кого в будущем поставят на роль руководителя СССР, тоже подтверждают, что это очередной устроитель праздников и банкетов. К нему Андропов не просто так в Ставропольский край ездит отдыхать… Он тоже «удобный» человек, как и Брежнев…

– Мы все ошиблись…

– За ошибки приходится платить. Сейчас вы сами можете видеть, что страну втягивают в очередную крупную ошибку. И если бездействовать, то лет через двадцать страна улетит в такую пропасть, что выбраться из неё будет ой как непросто.

Аджубей хмыкнул недоверчиво:

– Мне кажется, что вы просто сгущаете краски.

Зинчуков переглянулся со мной. Я знал, что он пришел в этот мир из своего времени, где уже вовсю бушевали последствия ядерной войны. Да и Вягилев тоже попаданец из другого мира. Все мы вернулись во времени, чтобы исправить какую-либо большую ошибку, а вслед за нами (или перед нами) в этот мир прыгнули посторонние личности, которые хотели ещё больше навредить России. Навредить СССР.

Поэтому такое вот недоверие от человека, который знает многое о подноготной политической арены, не могло не затронуть ни Зинчукова, ни меня.

– Вы почитайте материалы, вам будет интересно, Алексей Иванович, – ответил на это Зинчуков и поставил турку на газовую горелку.

Журналист углубился в чтение. Понемногу складка между бровями начинала разглаживаться, а сами брови поползли вверх. Удивление читалось на лице Аджубея в полной мере. И это у того, кто немало видел и слышал грязи.

Вскоре по кухне поплыл ароматный запах кофе. Кофемолка в это время смолола ещё одну порцию. Зинчуков вопросительно взглянул на меня, но я покачал головой. Нет, кофе мне не хотелось. Да и спать особо не тянуло – выброс адреналина после ночной гонки будоражил кровь лучше всякого энергетика.

Не каждый день мчишься по ночному Ленинграду сломя голову и уповая лишь на то, чтобы никто в этот момент не переходил дорогу. А ещё лежащий человек за спиной придавал сил.

И вот этот человек теперь сидел в нашей кухне и листал дело, заведенное на Горбачева. А ведь я ещё не успел пролистать и не знал, что находится внутри. Старался по лицу Аджубея понять – что именно он там читает? Что он видит, если так хмурится, а потом удивленно вскидывает брови.

Думаю, что ему мог быть знаком Горбачев. Всё-таки партийная элита любила отдыхать в Ставропольском крае, так что мог и Аджубей туда заглянуть с семьёй. Да, после отставки Хрущёва «отставили» и самого Аджубея, засунув его на такую должность, где он мог спокойно сидеть и не рыпаться, чтобы не засунули дальше.

В политической борьбе подобное «засовывание» было сродни «черной метке» у пиратов. То есть в политическом плане человек умирал и с ним никто не хотел знаться. Как будто человек становился заразным и мог своей беседой заразить и того, с кем недавно здоровался и кому ещё недавно был рад.

Даже жена Алексея Ивановича в своё время вспоминала, как однажды Аджубей был приглашен к знакомому профессору на юбилей. Так как у Аджубея язык неплохо подвешен, то он вел этот юбилей наравне с вызванным Юрием Никулиным. Шутки, юмор, анекдоты и поздравления сделали прекрасный вечер юбиляру, а уже потом его вызвал к себе министр образования и спросил: «Зачем тебе это надо? Зачем ты позвал Аджубея? Не стоит больше так делать!»

И я не совру, если подобное отношение было и к Шелепину, а также к Семичастному. Они оказались на стороне проигравших и их тоже «засунули». И даже когда встречали на аллее во время прогулок, то бывшие партийные товарищи старательно делали вид, что незнакомы с идущими.

Подлость и страх были одними из составляющих партийной элиты в это время. Впрочем, вряд ли кто с чистыми помыслами и горящим сердцем могли занимать высокие посты – они были слишком неудобными для тех, кто любил, чтобы креслице не шаталось, чтобы денежки капали, чтобы дети были обеспечены и старость можно встретить на комфортной даче со всеми удобствами.

Так, а что я знал про Аджубея?

Знал, что студентом Алексей Аджубей пришел стажером в отдел спорта «Комсомольской правды» и остался в газете. Заведовал отделом студенческой молодежи, отделом искусств, стал заместителем главного редактора. Быстрому возвышению он в равной степени был обязан и высокому положению тестя, и собственным талантам.

Прирожденный газетчик, Алексей Аджубей все должности занимал по праву. Как выразилась одна его сотрудница, «он любил газету, как женщину». Другое дело, что, не будь он зятем Никиты Сергеевича, едва ли его карьера оказалась бы такой быстрой.

Родственные отношения не спасали Аджубея от всех неприятностей. Некоторые члены президиума ЦК, возмутившись очередным номером «Комсомолки», снимали трубку вертушки и звонили главному редактору:

— Товарищ Аджубей, в чьих интересах вы напечатали статью в сегодняшнем номере?

Алексей Иванович не знал, что последует за этим выговором: не позвонит ли разгневанный член президиума ЦК самому Хрущеву? Не разозлится ли Никита Сергеевич на своенравного зятя, который создает ему лишние проблемы, и не скажет ли: подберите-ка ему другую должность, менее заметную?

Поэтому Аджубею приходилось ладить и с большим начальством, и с аппаратом ЦК, который способен был испортить жизнь главному редактору газеты. Но у него было еще одно преимущество: он знал, как Хрущев относится к тому или иному чиновнику, поэтому на раздраженный вопрос мог уверенно и даже с вызовом ответить:

— Эта статья опубликована в интересах советской власти.

И вот теперь этот «прирожденный газетчик» сидел и листал материалы собранного дела.

В это время турка зашипела и этим самым намекнула Зинчукову, что вскоре её стошнит коричневой жидкостью на желтоватую поверхность плиты. Но Зинчуков всегда был начеку и не дал ароматной жиже смыться на волю.

Он перехватил турку и вылил содержимое в большую кружку:

– Алексей Иванович, сахар?

– Да, две ложки, будьте любезны, – не отрываясь от бумаг ни на миг, проговорил Аджубей.

В этот момент он мне напомнил Цезаря, который мог одновременно наблюдать за поединком гладиаторов, читать письма и отвечать на них.

Зинченко в этот время помыл турку, отправил внутрь новую партию и поставил на огонь.

– Что же, спецслужбы поработал на совесть. Давно не читал такого захватывающего чтива. Будете публиковать? – спросил Аджубей, когда перевернул последний листок из папки.

– А смысл? Те заграничные «друзья», которые сейчас ведут его по ступенькам карьерной лестницы, имеют ещё и запасные варианты. Если не получится с Горбачёвым, то подсунут кого-нибудь другого, может быть ещё более мягкого и покладистого. Это Андрея Громыко называют «Мистер Нет», а вот те, кто придут после него, будут как раз «Мистерами Да», – хмыкнул Зинченко.

– Но ведь Громыко тоже за Горбачёва, – склонил голову на плечо Аджубей.

– Да, когда он поймет, кого двигал наверх, будет уже поздно, – кивнул Зинченко.

Аджубей вздохнул и отпил кофе. Как только напиток коснулся его вкусовых сосочков, так сразу же брови вздернулись на мясистом лице. Он посмотрел в кружку, потом на Зинченко и ещё раз пригубил.

– Ну, что скажете? – Зинчуков явно напрашивался на похвалу.

– Скажу честно – такого восхитительного кофе ещё ни разу не пробовал, – ответил Аджубей. – А пробовать приходилось всякое… Как бы не привыкнуть, как к наркотику. И как бы меня не начали снабжать этим самым наркотиком за большие деньги.

При последних словах он посмотрел на меня.

– Я помню о нашем разговоре, Алексей Иванович, – кивнул я в ответ. – И нет, не я убил того наркоторговца. Насколько мне удалось выяснить – его убили свои же. Причем убили за то, что он хотел с ними порвать. Вот такой вот порочный круг получился – либо убивай сам при помощи товара, либо будешь убит сам.

– А также мы выяснили, что след от наркотрафика идет к тому человеку, чьё дело вы держите в своих руках, – заметил Зинчуков.

– Да вы что? – Аджубей снова поднял брови.

– Вот так вот, – развел руками Зинчуков. – Мы выяснили, что для того, чтобы Горбачёву быть всегда радушным гостем и дарить дорогие подарки, то нужны финансы и немалые. Поэтому он и привечал «цеховиков» с Грузии, поэтому и давал им своё покровительство взамен на…

– Конверты, – закончил за него мысль Аджубей. – Недаром у него появилась эта кличка… Мишка-конвертик.

– Да, и вот такой человек, похожий на Брежнева в плане умения нравиться всем и всем быть угодным, но в политическом плане вообще полный ноль, встанет у руля корабля под названием СССР. Встанет для того, чтобы повторить судьбу «Титаника».

– Хм, красивое сравнение, но вот зачем связываться с наркотиками? Это же грязное дело…

– За него пока что дают малый срок. Поэтому можно даже отделаться замятием. Но деньги приносит очень и очень неплохие. Вот как раз они-то и нужны для того, чтобы помогать карабкаться наверх.

Аджубей сделал ещё глоток ароматного кофе, а потом вновь посмотрел на Зинчукова:

– Я к вам приеду сегодня ближе к вечеру, когда пересплю с полученной информацией. Прошлый раз вам не удалось меня убедить, но сейчас… Скажите спасибо вашему таланту заваривателя кофе. И молодому человеку, который оказался в нужном месте и в нужное время. Михаил, проводите меня до дверей?

– Да, безусловно, – кивнул я в ответ.

Я проводил Аджубея. Он поблагодарил меня ещё раз за проявленное участие и пожал руку:

– Моё сердце чувствовало, что намечаются большие перемены и поэтому попыталось вывести меня из игры. Но если ему это не удалось, то думаю, что это хороший знак. Перемены нужны и я заставлю ещё свой моторчик поработать от души.

Глава 11

Два первых дня нового, одна тысяча девятьсот семьдесят четвертого года, я читал дела. Делал пометки, потом перечитывал и впитывал информацию такой, какой она была представлена в папках с фамилиями партийных руководителей.

Ох, до чего же грязна линия партии. Да, я понимал, что без кровавых разборок власть не удержишь, но чтобы так…

Уже в моё время это всё всплывёт, вытащенное на свет руками журналистов, перестиранное и обмусоленное во множествах газет и журналов. Без преступлений, подлогов и подковерных интриг не обходилось ни одно правление. Неугодных деятелей убирали, мелкие сошки просто пропадали за ненадобностью и необходимостью молчания. Понятно, что советский народ ничего этого не видел, слыша по радио и телевидению только то, что «мудрая партия заботится о народе». А на самом деле…

А что на самом деле?

Вот я прикинул одно – если бы в правительстве все были белыми и пушистыми, то нас давно бы сожрали клыкастые «друзья». Те самые, что в лицо улыбаются, а в спину с радостью втыкают нож. И нет у СССР друзей, как не будет у России. Будут временные союзники, основывающие свой союз исключительно на выгоде. И не всегда эта выгода обоюдна, зачастую она не приносила никакой пользы ни СССР, ни его правопреемнице.

И Шелепин не был ангелом, и Семичастный. Однако, они обладали ещё способностью к поступкам, переживали за развитие и состояние СССР, а Шелепин ещё и признавал свои ошибки. В отличие от Брежнева и Андропова, которые с удвоенной энергией начали отдалять от себя тех, кого называли «шелепинскими комсомольцами».

Так удалили не только Шелепина и Семичастного, но и Николая Месяцева, который был председателем Гостелерадио СССР. Убрали Аджубея, убирали многих, кто был взращен Хрущёвым.

Да, Хрущёва постигла та же участь, которую он уготовил Сталину – развенчивание идола. Потом Никиту Сергеевича будут помнить, как сеятеля кукурузы на севере и человека, стучавшего башмаком по столу, но и он принес в своё время пользу Советскому Союзу. Взять те же «хрущевки» – люди из коммуналок были счастливы получить своё жильё. Пусть и небольшое, не такое, как «сталинки», но всё же своё. Не танцевать по утрам возле общего туалета, а спокойно зайти и выйти, не бояться за суп, оставленный на плите, не тревожиться за повешенные стиранные вещи, об которые запросто мог вытереть руки пьяный сосед-сантехник. Жить в своей квартире!

Что говорить – потом и Брежнева будут вспоминать только за брови и застой, Горбачёва проклинать за развал Союза, Ельцина за пьянки и разбазаривание народного достояния…

Вот как будут вспоминать Путина?

Понятное дело, что западные соседи будут изо всех сил чернить его имя и приписывать несуществующие преступления. Те самые люди, во главе которых встал преступник, гордящийся тем, что он предлагал изо всех сил бомбить Белград и взрывать мосты над Дунаем. Поддерживающий вторжение в Афганистан и Ирак. Под знаменами демократии несущий смерть и разрушения непокорным. Примечательно, что Джо Байден окрестил полевого командира Косово Хашима Тачи "косовским Джорджем Вашингтоном". Позже Хашима Тачи обвинили в совершении военных преступлений и торговле человеческими органами. А вот Байден стал президентом…

И это тот самый Байден, который в семьдесят девятом году приедет в Ленинград во главе делегации, чтобы возложить венок к монументу «Мать-Родина» на Пискаревском кладбище и произнести пафосную фразу: «Человечество благодарно ленинградцам за их великий подвиг. Мир, завоеванный ими, должен стать целью нашей жизни».

Увы, пафосность и лживость повсеместно произрастают в политике. Без этого никуда.

Зинчуков поглядывал на меня с усмешкой. Он ещё раз встретился с Аджубеем и приехал со встречи в хорошем расположении духа.

Я как раз читал про дела Андропова. Зинчуков ничего не стал говорить, просто кивнул мне с улыбкой и показал поднятый большой палец. После этого он почти не тревожил меня. Звал обедать, ужинать, но ничего не спрашивал, пока я не закрыл последнюю страницу папок.

Когда я закончил, то откинулся на стуле и потер пальцами виски. Голова не закипала, я ожидал встретить нечто подобное, но… Одно дело ожидать, а совсем другое – видеть это воочию.

Зинчуков заглянул в комнату и принес с собой запах макарон по-флотски. Посмотрел на мою хмурую физиономию и хмыкнул. После этого поинтересовался:

– Ну что? Узнал что-нибудь новое?

– Узнал, – вздохнул я. – И как этих людей носит Земля?

– Ха! Это ты ещё дела американских политиков не изучал. Вот где крыша может съехать у неподготовленного читателя. Так каков будет твой вердикт, товарищ Орлов?

– Что же, оглядываясь назад и зная то, что нам предстоит, я хочу сместить Брежнева и поставить на его место Шелепина, – просто ответил я.

– А не будет ли это худшим вариантом? – спросил Зинчуков.

Он подошел к дивану и уселся на него, опустив руки на колени.

– Хуже будет если мы просто оставим всё, как есть. И если правда то, что написано про Горбачёва…

– А что именно?

– Что частью из-за его поддержки дочь Сталина смылась заграницу. Как сошлась с индусом, который варил «снадобья», а потом сгинул от передоза, а она помчалась развеивать прах над Гангом, да так и осталась за рубежом. Конечно, нужные вещи тот самый индус мог достать и в другом месте, но Михаил Сергеевич нашел к нему более близкий подход, через дурь и прочую дрянь. И Светлана, подсев на дурман, уже не являлась образцом советского гражданина. А уж когда вышла её книга на Западе… У Горбачёва было прямое участие в разложении ребенка вождя!

– Да, это был тяжелый удар для всего политического руководства. Ещё бы – дочь самого Сталина и пишет такие вещи!

– А то, что Косыгин честно признался в своей недоработке, вообще никак не остановило смещение Семичастного. Ведь это по его указке выпустили Светлану. Он признался во всём, а Леонид Ильич вместо Косыгина выставил виноватым Семичастного.

– Он же «шелепинский» и у него есть небольшое досье на Брежнева. Ты как раз читал про этот случай. И потом, после смещения Семичастного, его место занял Андропов.

– А вот от Андропова я не ожидал подобных выкрутасов. В моём времени, когда Брежнев скоропостижно скончался, именно он встал у руля власти. Но вот одного я не могу понять… Зачем он Солженицына так продвигал? Почему отпустил в Америку, зачем отдал архивы НКВД? Что это было такое? Нет, про то, как он благоволил Евтушенко, я слышал. И про то, что поэт звонил ему среди ночи для показухи среди пьяных друзей-писателей, я тоже знаю. И этот же самый поэт, который хочет перемен и так отчаянно жаждет свободы, слиняет в Америку, когда наступят для СССР последние дни.

– Слиняет? – усмехнулся Зинченко.

– Конечно слиняет. Это только на словах все богатыри, а как доходит до дела, то многие крикуны моментально сливаются и сразу же показывают, что их хата с краю. Что они ничего не хотели и ничего не желали. Что они ни в чем не виноваты. А вот обманутые крикунами люди остаются умирать от голода и холода. Знаешь, Артём Григорьевич, а я ведь видел замерзших детей возле батареи. Они просто не смогли выйти из квартиры, теряли сознание от голода и умирали в домах. А их матери с отцами в это время жрали дешевый спирт и не было им никакого дела до детей. Я даже название этого спирта помню – «Роял». Дешевая литровая бутылка разбавлялась водой из-под крана и получалось четыре поллитрухи типа водки. Залить зенки, раскрасить унылую жизнь цветами радуги и тогда хоть трава не расти. Какие там дети? Они были предоставлены сами себе. И знаешь… Артем Григорьевич, те, кто выжил в девяностые, очень хорошо помнят и макароны, посыпанные куриным кубиком для запаха, и отсутствие мяса месяцами, и вытягивающую душу неопределённость. У России не было будущего, зато по телевизору показывали, как лихо отплясывает пьяный президент и как благословляет Америку.

– Чего ты завелся? Ведь этого всего можно избежать… Правда, не будет той свободы, к которой так все тянутся…

Я потянулся, сидя на стуле и потом посмотрел на Зинчукова:

— Ну что же, тогда будем посмотреть. У нас ведь ещё есть силовые структуры, которые могут воспротивиться перестановкам. И тогда прольется кровь... А это меньшее, чего бы мне хотелось в этой ситуации. Да, я понимаю, что без крови партийцы не сдадут свои позиции, тем более с таким трудом отвоеванные, но хотелось бы обойтись без неё.

– Поэтому ты и должен будешь поговорить с Гречко. Да-да, именно с министром Обороны. Он должен помнить тебя, Герой Советского Союза. Да, слегка рожа другая, но внутри ты тот самый. Вот через чувство благодарности, а также через показанные документы мы сможем перетянуть на свою сторону армию.

– А МВД? Что с МВД? Милиция и КГБ тоже пойдет за нами?

– КГБ не пойдет против Семичастного. А вот что насчет МВД… Вместо Щёлокова в планах поставить Тикунова.

– Тикунова? «Он юрист, он был зампредом КГБ, был замзавотдела ЦК партии административных органов… Бывший секретарь Владимирского обкома партии, по всем данным, только-только наградили его орденом [Ленина]… Кандидат в члены ЦК — что ещё надо?» Вроде бы так о нём говорил Семичастный?

– Да, память тебя не подводит. Что там в будущем говорят о Щёлокове и Андропове?

– Война у них будет. Не на жизнь, а на смерть. Выиграет последний – Щёлоков застрелится из охотничьего ружья. Окажется, что он отъявленный коррупционер и в его распоряжении найдут картины, дорогие украшения, автомобили… Ущерб оценят в пятьсот тысяч рублей. А всё пойдет с того случая, когда милиционеры обознаются и убьют майора КГБ Афанасьева. Кстати, многие из тех писателей, которые пишут о попаданцах во времени, любят упоминать этот случай. Поедет подвыпивший майор на электричке, а его остановят сотрудники милиции, ограбят, дадут люлей, а когда выяснится, что он гэбэшник, то и вовсе убьют.

– Что, вот так вот прямо и убьют?

– Ну да, на станции «Ждановская». Правда, в моё время её переименуют в «Выхино». Дело будет под Новый год. Как раз майор получит продовольственный паёк, а его остановят три полупьяных дурня в форме. Затащат к себе в отдел и там уже накостыляют майору от души. А ведь майор будет показывать свои корочки, объявлять себя гэбэшником, но «смелая вода» закружит головы уродам. Они ещё вызовут своего начальника, а тот решит замести следы. В общем, майора вывезут за город и там добьют арматурой неподалёку от Пехорки.

– А ведь я наблюдал, как Щёлоков с Андроповым спорили и никак не могли решить – кому идти спасать заложников из самолёта? Уже сейчас у них не лады, а что будет потом? Да уж, набрал Брежнев себе приспешников.

– Скорее всего, он набирал знакомых, чтобы те не ударили в спину. Ведь у Брежнева есть компромат на Андропова, значит, он держит его в ежовых рукавицах. А вот Щёлокова… У того слишком закружилась голова от данной власти. Эх, в моём времени полицейские тоже оказывались за решеткой из-за взяток. Не поверишь, но один из ставропольских полковников такую себе халупу сделал, где много золота и прочего антуража. Да что там говорить – даже унитаз золотой был. Вот до чего полицейский произвол доводит – ни хрена не боятся.

– Ого, – присвистнул Зинчуков. – В таком случае такого руководителя уже нужно снимать, пока не наворовал столько и пока не дал своим подчиненным столько власти... Ладно, Мишка-Семён, пошли обедать. У меня всё готово, только ваше участие требуется, сударь.

– С радостью приму участие в поедании макарон, – ухмыльнулся я. – К тому же проголодался как узник замка Иф.

– Узник замка Иф? – хмыкнул Зинчуков. – Это тот самый, который был оклеветан, посажен в тюрьму, потом выбрался на свободу и начал мстить за свою просранную жизнь?

– Ага, тот самый.

В нашей кухне было не так уж много места, но для застолья двоих-троих человек вполне хватало. Даже четверо могли уместиться при желании. Оно и понятно – в хрущевках повсеместно были маленькие кухни.

После кровавой войны, в стране была острая нехватка всех материалов, поэтому основные приоритеты были отданы на строительство промышленности, развитие сельского хозяйства и восстановление обороноспособности страны. На строительство нормального жилья просто не было времени и ресурсов.

Когда промышленность была восстановлена, власти принялись сносить старые российские бараки, а на их месте возводить пятиэтажные хрущевки. На то время, такие дома считались наиболее комфортными, людям было с чем сравнивать. И ведь пятиэтажки позиционировались как временное жилье. Считали, что такие строения будут стоять двадцать лет, а потом на их смену придут современные и комфортные многоквартирные дома.

А если жильё временное, то стоит ли заморачиваться с кухнями? И в СССР планировали вообще перейти на полное обеспечение общепитом. Брали за пример Америку? Вроде как завтрак можно было получить дома, обедом затариться в столовой, оттуда же притащить домой на ужин. И в таком случае получить углеводы и белки утром можно и в небольшом помещении.

Но концепт не прижился. Люди действительно ходили в столовые, но всё равно готовили дома. Дело было не в деньгах: при фабриках работал общепит, где поесть можно было за сущие копейки. Главной проблемой оказалось качество блюд: они были полезными, тщательно сбалансированными и в то же время совершенно безвкусными. И потому женщины продолжили потчевать близких домашней едой, которая не только насыщала, но и радовала вкусовые сосочки.

Вот и сейчас на кухонном столе возникли две тарелки, на которые белесыми червями посыпались макароны. Зинчуков мастерски разложил приготовленное блюдо по тарелкам. Я же порезал хлеб, почистил три зубчика чеснока. Что ни говори, а в зимнее время лучше каждый день заглатывать хотя бы по зубчику. И пусть потом будет жуткий запах изо рта, но зато чеснок убивает микробы и повышает иммунитет.

Зинчуков счистил со сковороды последние «поджарки» и повернулся к плите, при этом бросив взгляд на окно. Он поставил сковороду, а потом снова посмотрел в сторону окна. На улице понемногу начинали сгущаться сумерки, предвещая скорое наступление вечера. Но вряд ли Зинчукова заинтересовали именно это природное явление.

– Чего застыл, Артём Григорьевич? – спросил я. – Или вспомнил что?

– А? Да, вспомнил… Миш, одевайся.

– Чего? – заморгал я на него, думая, что он что-то забыл купить в магазине. – Хлеб вот есть, всё вроде в наличии…

Вместо ответа Зинчуков бросился в комнату. Я поспешил за ним. За то время, которое я провел рядом с «дядей Артёмом», уже успел уяснить, что он ничего не делает просто так. Вот и сейчас он первым делом бросился поднимать диван. Я ринулся ему помогать.

Выхваченный из недр дивана чемодан как будто открылся сам. Из подкладки наружу выглянули два пистолета Макарова. Зинчуков двинул челюстью в сторону одежды, аккуратно сложенной на стуле, а сам начал заряжать оружие.

Без лишних слов я бросился одеваться. Навык одеваться за то время, пока горит спичка не пропал даром, поэтому к тому времени, как пистолеты были готовы к стрельбе, я был одет.

– Что случилось? – спросил я.

– Скоро узнаешь. И хорошо бы ещё, что они просто отошли посикать.

– Кто пошел посикать?

– Люди, которые тебя охраняют. Я же говорил, что за тобой и Путиным идет постоянный присмотр, – говорил Зинчуков, одеваясь. – Двое должны быть на посту. Даже если один отойдет, то второй непременно останется. А сейчас я на улице не увидел ни одного, ни второго. Однако, когда я пошел в комнату, они были. Значит, у нас не так много времени. Скорее всего, люди, которые убрали присматривающих, уже близко.

В это время в дверь постучали.

Глава 12

– Откройте, милиция! – послышался громкий голос из-за дверей.

Зинчуков тут же покачал головой и приложил палец к губам. Но я и сам не дурак – понял, что по нашу душу явились не простые милиционеры.

Сколько их? Если двух подготовленных людей смогли убрать без шума и без пыли, то явно не двое-трое. Скорее всего их там штук пять. А если они идут именно за нами, то и десятка может выйти.

– Через балкон, – мотнул я головой в сторону окна.

Зинчуков кивнул и сгреб папки в чемоданчик. Да уж, оставлять такое нельзя. Это означало отдать в руки нападающим целую колоду козырей. Туда же полетели наши документы. Эту квартиру пришло время покидать окончательно. Я тем временем отдернул шторы.

По зимнему времени окна и балконная дверь были законопачены ватой и заклеены бумагой. Я сам в октябре занимался подобными делами – засовывал ножом вату в щели и потом заклеивал размоченной в воде и натертой мылом бумагой. Место соприкосновения стекла с деревом замазывал замазкой. Целый день тогда убил на утепление, зато холода и сквозняки были не страшны.

И вот теперь нужно было отдирать эту "красоту" от двери, чтобы попасть на балкон. Да, я не пользовался балконом, как кладовкой или холодильником. По факту он мне совсем был не нужен, там лежали хозяйские старые вещи, которые так необходимы летом, но совсем не нужны зимой – совковая лопата, грабли, прочий садовый инвентарь, который жалко оставить в дачном домике потому, что могли свистнуть.

– Откройте немедленно!!! – дверь продолжала трястись от ударов снаружи.

Кто-то говорил, что двери в хрущевках специально устанавливались так, чтобы при случае милиции было легче взломать. Всё-таки внутрь ломать легче, чем наружу, но я считаю, что это всё бред – просто на площадке было мало места и открывающиеся наружу двери могли помешать соседям. Потому они и открывались внутрь.

Та же история и с балконной дверью, возле которой я оказался. Резкий рывок и в комнату ворвался холодный ветер. Я аккуратно выглянул наружу. Под окнами стояли трое мужчин, которые внимательно смотрели вверх. На наш балкон. Я тут же дернулся обратно.

– Внизу ждут. Если пойдем через балконы, то станем неплохими мишенями, как в тире, – быстро проговорил я.

– Тогда только в прорыв, – вздохнул Зинчуков и крикнул в сторону двери оспшим "пьяным" голосом. – Сейчас открою! Даже праздник отпраздновать не дают спокойно!

Мы неслышно двинулись к дверям. Возле них, но всё же скрываясь за бетонным косяком, он проговорил всё тем же голосом:

– Откуда милиция? Я ничего не делал! Сижу, выпиваю себе спокойно! Вот сейчас вообще уснул...

– На вас поступила жалоба от соседей! – раздался за дверью нетерпеливый голос. – Жалуются, что у вас тут громко музыка играет и разные крики раздаются! Откройте, нам надо убедиться, что у вас всё в порядке!

– Да-да, открываю. Сейчас только трикошки напялю, а то у меня труселя с дыркой! – кивнул мне Зинчуков и показал три поднятых пальца.

Потом два, следом один. Полная готовность.

Я прижался к стене. Зинчуков пытался слиться со стеной по другую сторону двери. Он протянул руку, побренчал торчащими в замке ключами, а после щелкнул запором...

Тут же раздались выстрелы. Дверь по центру рванула внутрь щепками, клочками дерматина и желто-грязной набивки. Звякнула и распалась на две половинки тарелка с макаронами.

Я двинул тумбочку с телефоном. Она тяжело ухнула на пол, повалив ещё и аппарат, который с радостью разлетелся пластмассовыми осколками. Конечно, на падение тела похоже мало, но что-то же должно было грохнуться. Ещё и Зинчуков присел и простонал-прохрипел:

– А-а-а...

В дверь тут же ударили с той стороны. Удар был мощным. Пришелся как раз чуть пониже дверной ручке. Так мог лягнуть подкованный конь. Дверь ухнула, но выдержала, хоть и затрещала.

По силе удара и направлению я смог сориентироваться касательно тела нападающего. Без раздумий выстрелил два раза в многострадальную дверь. Зинчуков резко дернулся вперёд, тут же качнулся назад и тоже выстрелил сквозь дверь.

На площадке послышался мат и падение тела.

Два раза прокрутилась ручка замка, я рванул дверь на себя, а Зинчуков в приседе дернулся вперёд. На площадке оказалось два мужских тела. Тот, что был слева, выключен наглухо. Мои выстрелы попали точно в сердце. А вот цель Зинчукова ещё хрипела и сучила ногами.

Мужчина, похожий морщинистым лицом на придверный коврик, пытался отползти. Под ним растекалась темно-красная лужа, словно вылил на себя банку вишневого компота. Второй лежал лицом вниз и не подавал никаких признаков жизни. Сложно подавать какие-либо признаки, когда пальто на спине темнело выходными отверстиями пуль.

Я метнулся вперед. Тут же запрокинул руку с пистолетом вверх и прижался к стене. Обшарил взглядом площадку сверху.

Наверху никого не было.

— Чисто!

— Чисто! — секунду спустя послышался голос Зинчукова, обрабатывающего этажи ниже.

Неужели нападавшие были настолько беспечны, что пустили на нас всего лишь двоих? Те трое – они кто? Группа поддержки или чистильщики?

Выстрелы так просто не скрыть, они прогрохотали в доме залпами фейерверков. Ещё и подъездная акустика добавила эффекта. Те, кто курили внизу, точно не ожидали такой пальбы. Через несколько секунд они начнут подниматься к нам. Пальбу на лестнице устраивать очень не хотелось, так как в этом случае включался эффект рикошета и какая-нибудь дурная пуля могла пришибить не за здорово живешь.

– Уходим поверху! – скомандовал я.

– Сейчас... Где ваш главный? Где он, сука? – прорычал Зинчуков на ухо ещё живого нападавшего.

– Да пошел ты... – процедил тот и попытался ткнуть вытащенным из кармана ножом.

Зинчуков чуть подался влево, пропустил удар мимо себя, а потом ещё и ударил сверху вниз по руке с ножом. Лезвие погрузилось точно в область груди. Лежащий захрипел, из его рта полилась тонкая струйка крови.

Снизу раздался скрип входной двери. Это те, кто ждал внизу, решили помочь своим соратникам. Мы по стенке двинулись вверх. Уже поднимаясь выше, я оглянулся на открытую дверь. Там виднелась упавшая тумбочка, разбитый телефон, и были видны упавшие на пол макароны. Вот за макароны было обиднее всего. Я даже шепнул огорченно:

– Твари, не дали пообедать нормально...

Снизу раздались шаги, а после раздался голос:

– Сержант, у вас всё в порядке?

– Угу, – буркнул Зинчуков.

Такое "угу" непонятно кем сказано. Это дало нам ещё немного времени для продвижения наверх. Мы быстро поднялись на пятый этаж и остановились возле пожарной лестницы. Люк наверх был закрыт на замок. Скорее всего от пронырливых мальчишек, которых хлебом не корми, лишь дай куда-нибудь залезть.

Я взглянул на Зинчукова, тот многозначительно показал на пистолет. Будем отстреливаться...

Но надолго ли нас хватит?

– Сержант, ну где вы там? – раздалось снизу. – Мы поднимаемся!

Вот тут уже обычным "угу" не отделаешься. Тут надо было что-то предпринимать.

Пришлось приглядеться к замку. Мне показалось, что гвоздь, утопленный в крышку, подозрительно поблескивает. Не должен так светиться ржавый предмет, если им часто не пользуются. Осторожно поднявшись по лестнице, я потянул за гвоздь.

Так и есть – обманка!

Гвоздь легко вышел из своего отверстия, а массивный замок остался болтаться на одной скобе. Я же толкнул люк и быстро забрался на чердак. Через несколько мгновений ко мне присоединился и Зинчуков. Причина появления обманки в люке нашлась быстро – на пыльном полу чердака были раскиданы пустые бутылки из-под водки и пара пустых пакетов из-под лаврового листа. Похоже, что мой сосед Сергей Валентинович с четвертого этажа облюбовал себе это место для "принятия на грудь". Жена у него, Елена Никитична, была женщина сурового нрава и пьянки мужа не одобряла, вот он и сделал себе небольшой тайничок. Вроде бы вышел покурить в подъезд, а сам залез на чердак, пригубил, зажевал лаврушкой и снова спустился.

И волки целы, и овцы сыты.

Ну что же, его хитрость сыграла нам на руку. Дальше мы перебежками двинулись в сторону торца дома. Дернув за люк соседнего подъезда, я помотал головой. Люк был закрыт. Дальше ещё один и ещё. Оставался последний, самый дальний.

Я двигался вперёд, Зинчуков прикрывал спину. Спасший нас люк был под его полным контролем. Я дернул последний люк – заперто!

Зараза!

А ведь что-то такое я и предполагал. Зинчуков бросил на меня взгляд, я покачал головой. Тогда он кивнул на кирпичную трубу вентиляции рядом со мной. Я кивнул в ответ и притаился за этим не очень надежным укрытием. Вспомнилось, как выкуривали террористов из сирийских домов... Правда, там мы охотились, а не на нас.

И почему-то вспомнился майор Роман Филипов, который отстреливался до последнего, окруженный игиловскими боевиками, а потом с криком: "Это вам за пацанов!" забрал с собой ещё одного боевика. Почти также, как я ушел в своё время из сирийской пустыни.

Может это судьба русских воинов биться до последнего и утаскивать с собой как можно больше врагов? Ведь даже во время первой Мировой войны был случай, когда немцы захватили одного израненного русского. Захватили, думали, что он не выживет, так как от осколков разорвавшейся рядом бомбы перебило руки-ноги, посекло туловище. И если бы не проснулся один из немцев, то и не увидел бы такую картину, как полз к складу пороха умирающий русский воин, а в его зубах тлела упавшая лучина.

Придется ли нам отстреливаться до последнего патрона? Патронов не так, чтобы очень много было. У Зинчукова вряд ли в чемоданчике склад оружия. Может быть ещё одна-две обоймы и всё. Была ли граната, чтобы унести с собой нападающих? Может и была, только Зинчуков не будет ею пользоваться – под нами живые обычные люди. Они ни в чём не виноваты...

Как только люк оказался приподнят, так сразу же в него просунулась рука с пистолетом. Мы затаились. Рука повела дулом вправо-влево. Рядом с ней блеснул какой-то осколок.

Опытные мерзавцы – взяли с собой зеркальце, а не полезли на рожон. В темноте чердака нас разглядеть было трудно. Мы застыли, превратившись в причудливые изваяния. Этакие советские гаргульи, притаившиеся за кирпичными заграждениями.

– Выходите и мы сохраним вам жизнь! – раздался мужской голос.

Ага, вышли, как же...

Никто из нас не проронил ни слова. Мы ждали. Люк распахнулся и тут высунулась шапка. Спортивный "петушок", какие любили надевать на голову лыжники. И ведь как натурально высунулась – если бы не слышал про подобный обман, то запросто бы повелся на такое. А так ни я, ни Зинчуков даже не дернулись.

Мы притаились и выдавать себя не желали. Если эти ребята и дальше будут тянуть время, то вскоре должна будет появиться наша доблестная милиция. Да, это не моё время, где полицейских вызывают тогда, когда на самих идет нападение, а на соседей плюют – себе дороже. Во времена Советского Союза граждане были ответственнее, они ещё не были испорчены проклятыми девяностыми годами.

А если они специально тянут время? Если это и в самом деле милиционеры? Если они покажут свои удостоверения, а на нас начнется охота прибывшего подкрепления? Если начнут облаву с двух сторон?

Шапка убралась, а вместо неё появилась вихрастая макушка. Показалась и тут же пропала. Мы выждали третьего выхода, когда преследователь немного поверит в себя. И дождались – в третий раз макушка высунулась уже увереннее. Лунообразное лицо появилось над люком и тут же словило две пули.

Как-то так получилось, что я целил в левый глаз, а Зинчуков в правый. Выстрелы грянули почти одновременно и мы оба попали!

Лицо тут же исчезло, оставив на крае люка бордово-серую слизь. Снизу донесся мат и проклятия.

– Нужно уходить, – бросил я Зинчукову.

– Да, тут не выдержим. Но как уйдём?

– По водосточной трубе.

– Ты с ума сошел? А если грохнемся?

– Так вниз упадем, не вверх. Идём. Я первый – я легче. Если труба потянется вниз, то успею сгруппироваться.

– А не сикнешь? – хмыкнул Зинчуков.

– Если сикну, то ты следом поскользнешься. Идем.

Мы обсуждали это негромко, так, чтобы не расслышали недруги. Если они имели с собой подкрепление, то оно сейчас находится со стороны подъезда, но никак не с другой стороны. Мы выскочили на обледеневшую крышу. Ветер тут же начал пытаться нас сдуть с её поверхности, поэтому пришлось чуть наклониться ему навстречу. Стоящие антенны и провода от них напоминали футуристический лес. Пришлось бороться не только с ветром.

Вскоре мы добрались до края крыши, где была водосточная труба. На вид она не вызывала доверия. Спуститься по ней может быть и можно, только я не очень крепко был уверен в силе крепления к стене. Если труба не выдержит? Если...

Отставить все эти "если"! Или пан, или пропал. Упаду я в сугроб, так что может и отделаюсь легким испугом. Самый максимум плохого, что может произойти – Зинчуков останется на крыше.

– Ну что, готов к труду и обороне? – Зинчуков хлопнул меня по плечу так, что я едва не полетел вниз без участия водосточной трубы.

– Дядя Тёма, ты это, когда спускаться будешь – не лижи трубу, а то примерзнешь ещё, – буркнул я в ответ, после чего встал на колени возле металлического жерла.

Перегнулся через край крыши так, что мои ноги оказались в воздухе. Под ногами словно открылась пропасть. Зинчуков держал окно, через которое мы выбрались на крышу под прицелом. Я вздохнул, поймал кончиком сапога гладкую боковину трубы и начал спуск.

Сразу скажу вам – не повторяйте этого дома. Ни в коем случае. Тем более зимой. Труба скрипела, словно жаловалась на неожиданно появившуюся тяжесть. Бетон возле скоб крошился. Пальцы быстро задеревенели и норовили сорваться. А ведь это я прополз только половину. Ветер пытался стряхнуть меня со скользкой поверхности, ноги скользили по ледяным кирпичам. Пальцы ныли так, что невольно хотелось сунуть их в рот и подуть.

Я полз и каждую секунду ожидал выстрел в спину. Какая же всё-таки из меня удобная мишень. И пусть я ежесекундно оглядывал близлежащую территорию, но враги ведь могли и затаиться.

Кто скажет, что это я всё себе придумываю и что лишний раз перестраховываюсь, то отвечу – никогда нельзя недооценивать врагов. Никогда!

Если вдруг уверишься в своих силах, если только подумаешь, что ты неубиваемый стервец,то сразу же словишь пулю. Вселенная докажет, что ты ошибаешься. Вселенная та ещё подленькая тварь...

Я полз по трубе, прилипая ладонями и оставляя окровавленные отпечатки содранных пальцев. Полз и с каждым метром земля была ближе. Вскоре я разжал ладони и...

Черт побери! Как же приятно ощутить под ногами твердую землю! Пусть и под снегом, пусть эта белая пыль набилась в сапоги, но всё же я на земле!

Я поднял руку, показал Зинчукову большой палец и тут же двинулся влево, под защиту больших лип. На случай атаки слева или справа. Кто знает – откуда выбегут наши преследователи?

Зинчуков убрал пистолет за пояс сзади, перегнулся через край крыши и потом начал повторять мой путь. Я видел, что во многих домах горел свет. Люди вызвали милицию. Издалека я слышал звук сирены.

Только бы успеть...

Зинчуков по-обезьяньи перебирая руками и ногами начал спуск. И ведь не боялся! А может настолько был уверен в себе, что ни на миг не усомнился в том, что справится и спустится.

На высоте третьего этажа над крышей показалась голова. Тут же показалась фигура целиком. Противник прицелился в Зинчукова. На фоне сереющего неба его фигура была неплохой мишенью. Допустить то, чтобы в моего напарника выстрелили?

Да ни в жисть! Мы своих не бросаем!

Я прицелился и выстрелил.

Глава 13

Когда преследователь наклонился над краем крыши, я успел подумать – промазал? Неужели промазал и сейчас сверху вниз по ровной линии Зинчуков получит свинцовый подарок?

Но нет, преследователь наклонился, а потом полетел вниз так, что едва не сбил ползущего по трубе «дядьку Артёма». Послышался женский крик. Под его вырывающий душу аккомпанемент преследователь ухнул в сугроб. Вылезать наружу он не торопился, как не торопился показываться над краем крыши последний из преследовавших нас.

Вернее будет сказать – последний из тех, кто нам известен. А сколько ещё могло быть вокруг?

Женский крик стих, а на смену ему пришло завывание милицейской машины. По звучанию для ушей тоже не сильно хороший звук, так как завывание было по нашу душу.

Зинчуков спрыгнул с высоты второго этажа, после чего кинулся ко мне. Я за это время успел разглядеть ту, которая кричала. Пухленькая женщина в сером домашнем халате стояла на заснеженном балконе с банкой каких-то солений в руках. Она смотрела в нашу сторону, поэтому пришлось втянуть голову в плечи и повыше поднять воротник.

– Бежим! – буркнул Зинчуков. – За мной!

Да вот ещё! Я хотел бы остаться и проверить – есть ли пульс у грохнувшегося с крыши? Заодно поинтересоваться именем и фамилией, а то люди последнее время так мало проявляют чуткость…

Конечно, ничего такого я не сказал – не время сарказмом разбрызгиваться. Это потом, в спокойной обстановке можно будет вспомнить и обсудить тривиальные фразы и избитые обороты, а сейчас…

Сейчас нужно бежать. И бежать по возможности быстро.

Мы выскочили в соседний двор. К машине бежать смысла не было – если пробили квартиру, то запросто могли выяснить и машину. А уж прицепить к днищу машины головоотрывающий подарочек было делом пары минут.

Снег хрустел под ногами. Слева слышалось завывание милицейской машины. В окнах мелькали заинтригованные люди. Они может быть и не видели нашего триумфального спуска по водосточной трубе, но вот выстрелы вполне могли услышать.

Стайка ребят рубились на хоккейной площадке. Они проводили нас взглядом. Плохо. Если будут опрашивать, то сразу покажут – в какую сторону ломанулись двое мужчин. Но останавливаться и просить нас забыть времени не было.

Мы проскочили ещё пару дворов. Старались не выскакивать на большую улицу – там могли пастись возможные наблюдающие. Погони за нами не было, но это мало чего значило. Если смогли организовать нападение, пусть и бездарное, то могли забабахать и слежку.

И это самое хреновое – расслабляться в тот момент, когда думаешь, что всё позади. Сколько потерпевших кораблекрушение утонули в считанных метрах от берега? А сколько бредущих по пустыне людей отдали Богу душу в нескольких шагах от заветного оазиса? Да, когда финал борьбы уже перед глазами – ни в коем случае нельзя расслабляться!

Пройдя ещё три двора, мы выскочили-таки на главную дорогу. Остановить такси было непросто – в эти дни многие люди оставляли дома своих железных коней, предпочитая передвигаться на троллейбусах, трамваях, метро или такси. Многие из машин с шашечками просто проезжали мимо, даже не думая останавливаться.

Когда очередная машина промчалась мимо нас, я решился на отчаянный шаг. Выскочил на проезжую часть и растопырил руки в стороны, словно пытаясь поймать неторопливо едущие «Жигули». Давить меня водитель не собирался, зато не отказал себе в удовольствии проорать в опущенное стекло, когда остановился в шаге от моих ног:

– Ты совсем охренел, пьянь сопливая? Какого х*я под колеса бросаешься.

И это культурный город… Нет, я бы обложил покрепче, если бы был на месте водителя, но я не на его месте, поэтому постарался как можно громче прореветь:

– Выручай, земляк! Выручай! Папка умирает, а таблетки дома остались! Уже «Скорую» вызвали, но пока доедет…

Ничего умнее в голову не пришло. Да оно и не требовалось – умное-то… Главное, чтобы было сказано с эмоциями, а ещё так, чтобы поверили.

– Да? – мужик пару раз моргнул, растерянно посмотрел на Зинчукова, а потом сказал: – Прыгайте в машину! Куда ехать?

– Луначарского, дом сто, – коротко ответил Зинчуков. – Товарищ, любые деньги заплачу, только побыстрее!

Мужчина мотнул головой на салон. Мы тут же полезли в пропахшую сигаретным дымом «Жигули». У курильщиков машина всегда пахла запахом табака. Она словно пропитывалась изнутри этим дымом, и каждая деталь приобретала этот аромат. И что самое хреновое – этот запах очень трудно вывести. Поэтому и писали в объявлениях моего времени, что владельцы продаваемой машины были некурящими.

– Сергей Иванович, – протянул руку Зинчуков, когда сели в машину.

Он сел впереди, а я залез назад по праву младшего по возрасту.

– Павел Кириллович, – тот пожал руку в ответ, после чего перевел двинул рукоятку на первую скорость, и машина тронулась в путь.

– Что же у вас там случилось-то? – спросил водитель.

– Отец слегка перебрал в гостях, а потом с сердцем плохо стало. Он на специальных таблетках, всегда с собой, а в этот раз надел новый костюм, а таблетки по привычке положил в старый. Когда чухнулись, то он уже начал тяжело дышать, – ответил я с заднего сиденья.

– Ну, «Скорая» может помочь, – неуверенно проговорил Павел Кириллович.

– Да может, но лучше с таблетками, – ответил я. – Они точно всегда помогают.

– Эх, в наше время со здоровьем лучше не шутить. Лучше ходить побольше, бегать там, гири тягать. Вот я и своему сыну тоже говорю, чтобы он к спорту ближе был, но куда там… Его больше девчонки интересуют и гитара…

– Да это сейчас у всех них на уме такое, – Зинчуков мотнул головой на меня. – Вон, охламон, тоже за бабами бегает, как будто одно место горчицей намазано.

– А может оно и правильно, – хмыкнул водитель в ответ. – Пусть бегают, пока молодые. Уже с возрастом и беготня будет не нужна, и домашний комфорт начнут ценить, и дети пойдут…

Под такие нравоучительные речи мы довольно-таки быстро доехали до нужного дома. Там мужчина вызвался подождать нас, но Зинчуков показал на стоящую неподалёку от подъезда «Волгу» и сказал, что обратно доберутся сами. Пытался сунуть водителю пятерку, но тот только отмахнулся от денег со словами:

– Делай добро и бросай его в воду, как говорят армяне. Пусть ваш отец выздоравливает. С Новым годом, товарищи!

– С Новым годом, – ответили мы хором.

Зинчуков двинулся в сторону подъезда. Я пошел за ним. Пройдя за дверь, он поднялся на один пролет и замер у окна, наблюдая за улицей. Я недоуменно посмотрел на него.

– Всё, уехал. Нам в другой дом, – проговорил Зинчуков и пошел вниз.

– Думаешь, что могут спросить?

– Всякое-разное бывает. Если в газетах напишут про стрельбу в нашем доме, то этот Павел Кириллович может вспомнить, что подвозил двух подозрительных мужчин подходящего возраста. Начнут рыть, опрашивать соседей и делать прочие неприятные вещи, которые могут нам навредить.

– Убедил. Веди тогда, Данко…

– Ага, Данко… Ты только сердце моё не растопчи, если вдруг рука держать устанет, – хмыкнул Зинчуков в ответ.

Мы вышли на улицу. Сканируя окрестности в поисках потенциальных нападающих либо шпионов, мы прошли в соседний дом. Так поднялись на третий этаж. Зинчуков открыл дверь и зажег свет.

Что первое ударило в нос – спертый воздух. В однокомнатной квартире пахло нежилым помещением… Такой запах появляется, когда долго не сливают воду в туалете, или же он идет из сливного отверстия в кухонной раковине. Тот, кто уезжал в отпуск на пару недель и оставлял дом без хозяина, знаком с подобным запахом. Да, после готовки еды, проветривания и прочих ароматных атак легкая вонь уходит, но вот когда входишь в подобное помещение, то сразу же чувствуешь именно его.

– Редко заходишь? – спросил я.

– Вообще почти не захожу. Это квартира «на всякий случай». О ней только Вягилев и я знаю. Больше никто не в курсе. Свари пока пельмени, а я свяжусь с полковником. Жрать хочется – жуть…

Я скинул пальто, разулся. Прошел на ничем не примечательную кухню и первым делом открыл форточку. С улицы тут же полился холодный свежий воздух, разбавивший густой запах нежилого помещения.

В небольшом холодильнике с гордым названием «Саратов» явно не одна мышь повесилась. Когда я с трудом смог оторвать крышку морозильника, то моему взору предстали слипшиеся пельмени, вросшие в вечную мерзлоту. Чтобы достать их из заботливого ледяного нутра пришлось приложить немало усилий.

В это время я слышал, как Зинчуков в комнате разговаривал по телефону:

– Да, дядя Саша, всё в порядке! Приехали к нам гости, уложили спать нормально. Почти все улеглись, но Мишку отправили к соседям. Да, большой палец показал. Ага, вот так вот четыре пальца сложил и большой выставил. «Классно», – говорит. Места уже не было, не у дверей же его класть – там и замерзнуть может, да и наступят на него. Что по празднику? Хорошо Новый год встретили, да… Это нормально. За деньги не переживай – голодными не останутся. Ага. Ты там тете Тамаре привет передавай. Скажи, что к ней тоже гости приедут. А вот сюрприз будет, но главное, чтобы много не готовила – останется же.

Под ненавязчивой болтовней слышалась передаваемая информация. Зинчуков болтал, рассказывал о всяких-разных тетках-дядьках-племянниках, а я тем временем нашел кастрюлю. Пришлось спустить ржавую воду, чтобы набрать нормальную. Вентиль газовой плиты немного прикипел, поэтому пришлось приложить усилие, чтобы его сдвинуть с места и открыть доступ к газу.

На всякий случай принюхался – тухлого запаха яиц не было. Сам природный газ не имеет запаха, а вот этил меркаптан с резким ароматом серы сигнализирует о возможной утечке.

Но нет, газовая плита «Лысьва» функционировала относительно нормально и вскоре на поверхности воды появились первые пузырьки. Когда я начал засыпать в кипящую воду с трудом отвоёванные у холодильника пельмени, появился Зинчуков.

– В общем, дергаем из Ленинграда. Билеты взял на завтра.

– Куда? – только и спросил я, закидывая в воду ледяные кусочки теста.

– В Москву. Пошла гонка на опережение. Вягилев сообщил, что на «Гарпун» уже не досчитался пятерых человек. Кто отравился, кто упал пьяный и замерз, а один вообще утонул в Москве-реке. Зачем он туда полез? Чтобы утонуть, разумеется.

– Кто-то нас сливает?

– Да, и этот кто-то знает про нас. Скорее всего Вишневский вышел на наших людей и одного из них смог завербовать. Вот только бы знать – кого именно?

– Это трудно. Крот вряд ли сам проявится. Какие планы?

– Возвращаемся и делаем революцию, – пожал плечами Зинчуков.

– А как же Путин? Что будет с ним?

– С ним трехкратное усиление. Ни одна муха пролезть не сможет. Наших же «сторожей» явно застали врасплох, вот и сняли с наблюдательных постов. Путинские же сторожа матерые волки, такие просто так не сдадутся.

– Но ты же понимаешь, что Вишневский не оставит попыток атаковать его?

– Знаешь, Миш, вот если честно, то после нашей революции может и не придется ставить Путина у власти? Может он проживет свою жизнь юристом-международником или же займет важный пост в КГБ. Но может ведь и не встать у руля власти. Если всё пойдет как надо, то СССР не придется вытаскивать из глубокой жопы. Страна ещё будет жить и развиваться…

– Думаешь, нам удастся сохранить СССР? – следом за пельменями нырнули два чахлых листика лаврушки, найденные в вазочке в висячем шкафу.

– Не в том виде, в каком он находится сейчас. Люди хотят перемен, но получат вовсе не ту мерзость, какая у вас появилась в конце восьмидесятых в начале девяностых. Эта мерзость пусть останется в твоём мире. Как и моя мерзость в моём.

Мы немного помолчали, каждый вспоминал то время и то место, откуда он пришел в этот мир. В наших мирах развал СССР был уже пройденным этапом. Причем в мире Зинчукова он прошел гораздо более кровавым путём, чем у меня. Хотя и у меня был не сахар…

Но если так загоняться о несбывшемся прошлом, то можно упустить детали из настоящего. И немаловажные детали… Я спросил:

– Ты не думаешь, что нас будут встречать в аэропорту? Могли бы уйти по железной дороге…

– Думаю, – кивнул Зинчуков. – Даже не думаю, а знаю, что нас будут «пасти» как в аэропорту, так и на вокзалах. Поэтому поедем на автобусе. Да, дольше, да неудобнее, но всё-таки это будет надежнее. По поводу того – будем узнанными или нет… Тебе нужно созвониться с тем гримером, что помогал Евгению Леонову. Он вряд ли откажется от калыма, а уж как сделать из нас других людей – он знает лучше всех.

Да уж, совсем недавно гример по имени Толик сделал из нас совершенно других типов. Настолько других, что меня не узнали мои однокурсники, пытавшиеся угнать в Америку самолет. Вот прямо до последнего не узнавали. А уж как тогда вытянулась рожа Дамирова, бывшего организатором преступной шайки из четырех человек…

Что же, номер Толика у меня остался. Знакомство с Евгением Павловичем Леоновым было для меня плюсом. Связаться с Толиком и договориться на вечернее посещение было делом пары минут. Он намекнул, что прошлая бутылка французского коньяка была очень и очень неплохой. Я намек понял и обещал подарок под ёлочку не хуже.

После сваренных и употребленных пельменей, которые неплохо зашли под уксусную обмакивалку, мы начали собираться к гримеру. На свет из тайника квартиры показались два паспорта. Один был на пожилого мужчину, а второй на тридцатилетнего парня. Их лица имели мало схожего с нашими, поэтому требовалось истинное мастерство художника, чтобы проверяющие ничего не заподозрили.

А истинное мастерство требовало денег.

Зинчуков показал мне худенькую пачку рублевок. На первый взгляд их там было около пятидесяти. Я покачал головой и сделал жест двумя пальцами, словно раскрывающий клюв птенец. Надо в два раза больше…

Да, это охрененно большие деньги за один вечер работы, но это выплата за срочность, за секретность и только по очень хорошему знакомству. Почему большие? Да потому что равнялись месячной зарплате рабочего на заводе.

Как только собрались, так сразу же вызвали такси. Пришлось ждать около получаса, прежде чем машина с шашечками завернула в наш двор. Сказывалась большая праздничная загруженность.

Вскоре мы прибыли к рабочему месту гримера. Нас без лишних слов впустили в мастерскую, открытую ради неожиданно упавшего калыма.

В глазах Толика мы были кем-то сродни разведчиков. Настолько засекреченные, что говорить о наших визитах не полагалось вообще никому. Впрочем, нужная сумма закроет рот кому угодно. Вряд ли будешь трепать об источнике нетрудовых доходов направо и налево. Тем более, что за это могут очень и очень серьёзно спросить.

Я пошел на грим первым. Толик без лишних слов усадил в кресло перед освещённым зеркалом, велел закрыть глаза, откинуться в кресле и расслабиться. Открытый на развороте с фотографией паспорт поставил рядом с зеркалом, чтобы видеть – кого из меня нужно лепить.

Пришлось сделать так, как говорит мастер – откинуться и расслабиться. После этого началось волшебство преображения. На моё лицо приклеивались какие-то полоски, мазали нос и лоб чем-то вязким, щекотали за ушными раковинами.

Я же вспоминал, как совсем недавно вот также вот сидел в этом самом кресле и готовился остановить террористов. Было ли мне тогда страшно?

Нет. Однажды умерший во второй раз смерти не боится. Вот и я не боялся. Сидел и думал о том, что нам предстоит.

Вишневский оказался очень серьезным противником, если сумел выследить «Гарпун» и узнать про сотрудников, работавших на эту организацию. Да, он из моего времени, тоже обладает гипнозом и умеет сливаться с толпой. Вот только если я хочу предотвратить развал СССР, то он наоборот – стремится уничтожить его как можно скорее. И не только СССР, но и всю Россию целиком, хотя сам является рожденным в этой стране.

Нам же предстоит не дать ему этого сделать. И что-то мне подсказывает, что победа будет за нами!

Глава 14

Утром я отправился первым. Мы договорились с Зинчуковым о месте встречи в Москве и пожали друг другу руки. Мы понимали, что могли видеться в последний раз, но сожаления и жалости не было.

Мы оба — военные люди и привыкли ходить по краю, заглядывая смерти в лицо. По первости я выходил на операции со своими ребятами и всегда сжималось сердце — вернутся ли они обратно? И кто останется там, за спасительными окопами? Уже потом, через пару лет, на одной из гулянок соратник Евгений Ковалев сказал, что его сперва тоже мучили такие мысли. Мучили до тех пор, пока не понял — сослуживцы не умирают. Солдаты живы до тех пор, пока люди чтут их подвиг. Пока помнят — за что они умирали.

Когда я вышел из подъезда, то чуть не налетел на пожилую женщину в пуховом платке. Клетчатое пальто мелькнуло перед глазами, и я в последний момент пируэтом ушел влево. Женщина чуть слышно охнула, было видно, что я её напугал стремительным ходом.

– Прошу вас понять и простить, – улыбнулся и придержал дверь. – Тороплюсь очень, вот и вылетел, как ошапаренный. Эх, молодёжь, всё бы нам бежать и спешить…

– Молодой человек, вы столько наговорили, что даже не оставили мне слов для бурчания, – улыбнулась женщина в ответ. – Бегите уже, спасайте Отечество.

– Простите, что? – я на миг задержался.

– Спасайте, говорю, Отечество. Ведь у вас на лице написано, что не просто так в выходные дни вы мчитесь. Не за бутылкой же с утра пораньше помчались. Да и закрыто ещё… Так что кроме спасения Отчизны и нет никакого больше дела.

– Вы так шутите, – хохотнул я в ответ.

– Да, шучу, конечно. Должна же я хоть какое-то моральное удовлетворение получить от вашего замешательства. Не обижайтесь, я не со зла. Я вас даже благословить могу, если на дело хорошее бежите. Только в партию не заявляйте на меня, – женщина мелко перекрестила меня и положила руку на плечо. – Всё будет хорошо. Как бы плохо не было помните одно – если вы сдадитесь, то лучше не станет. До свидания, молодой человек.

Я улыбнулся в ответ и тоже попрощался. Какой же забавно-трогательной показалась эта женщина. И говорила она правильные вещи, у меня даже ком в горле почему-то возник. И выглядела так, что могла сниматься одновременно в рекламе какой-нибудь сказки, но в то же время могла позировать на плакат «Родина-мать зовет». Добрая и строгая, чуткая и жесткая…

Я закрыл за ней дверь и отправился на вокзал. Добраться до него не составляло труда. Я старался вести себя расслабленно, не привлекая внимание. Однако, проверять наличие хвоста не забывал. Пусть я сейчас и загримирован так, что даже родные люди не узнают, но расслабляться нельзя!

До «Автовокзала №2» я добрался без особых приключений. Да и какие могли быть приключения у хмурого мужчины с гладко выбритым лицом и чистой одеждой? На меня посматривали женщины в вагоне метро, но я уткнулся в пошарпанную книгу Дюма «Граф Монте-Кристо» и старался не обращать ни на кого внимания. Книгу я взял с собой из квартиры Зинченко – будет чем скрасить долгую поездку до Москвы.

На автовокзале тоже обошлось без происшествий. Отдал деньги, забрал билет. Всё как обычно. До отхода автобуса было ещё полчаса, поэтому я нашел место на стуле в зале ожидания и снова углубился в чтение. Попутно осматривал площадь вокзала.

Ищут нас или нет? Нет ли тут кого высматривающего и выглядывающего двух людей, которые вздумали спасти СССР?

Половину общего объёма вокзала занимал высокий вестибюль, остеклённый по всей высоте с трёх сторон и делившийся на два зала: ожидания и кассовый. Также в вестибюле располагались справочное бюро, почта, телеграф, междугородный телефон и киоск Союзпечати.

На первом этаже располагалась камера хранения багажа, диспетчерская, инкассаторский пункт и штаб народной дружины охраны общественного порядка. На втором этаже находились служебные и подсобные помещения, комната матери и ребенка, кабинеты начальника вокзала и дежурного по вокзалу, комната билетной группы и комната отдыха автобусных бригад. В помещении дежурного диспетчера вокзала располагались местный телефонный коммутатор, приборы радиотрансляционной связи с залом ожидания и привокзальной площадью, а также телетайп для связи с автовокзалами других городов.

Всю эту информацию на меня вчера вывалил Зинченко. Рассказал специально, чтобы я мог ориентироваться на местности и в случае незапланированных ситуаций запросто смог бы воспользоваться окружающей средой.

Шестерых людей я заприметил сразу. Люди с большими баулами а-ля «мечта оккупанта» ворвались в размеренную жизнь вокзала шумной толпой. Они как будто специально вели себя показательно-вызывающе – громко разговаривали, смеялись, чавкали приобретенными в чайной беляшами.

Таких людей в моём времени можно увидеть в начале и середине месяца на вокзалах – вахтовики ехали домой. Однако в моём времени подобные шумные ватаги вели себя на вокзалах тише воды, ниже травы – при жалобах пассажиров полицейские могли увести с собой особо буйных, а это автоматически означало опустошение карманов. Никому денег лишаться не хотелось, поэтому вахтовики старались на территориях, где курсировала полиция, не отсвечивать. Зато в вагонах и автобусах расслаблялись по полной.

Откуда я это знаю? Приходилось выкидывать из автобуса оборзевшую парочку, которая начала распивать водку, курить в салоне и вообще повели себя неадекватно. Меня всегда это поражало – ну если ты едешь домой, так выпей пивка на дорогу, чтобы спалось лучше, или хряпни сто грамм под беляш, но напарываться-то зачем? Тем более, что едешь с деньгами, за которые горбатился не одну неделю… И потерять все деньги за вечер… Ну это такое себе развлечение.

И по закону подлости они купили билеты на тот же рейс, что и я. Похоже, что поездка предстояла веселая…

«Икарус 55» вскоре встал и начал ожидать посадки пассажиров. Сигаровидная машина в своё время получила у водителей клички «Ракета» и «Пылесос» за схожесть с пылесосом «Ракета». Конечно, выглядел он впечатляюще. На вид ему было больше десяти лет, но подкрашенные детали и старательные заплатки на боках показывали, что водители любят свою извозчичью лошадку.

Кондуктор проверила билеты, я уселся на своё место неподалеку от водителя. Компания же поменялась местами с пассажирами задних сидений. Ну и зачем шесть человек садятся сзади? Явно не для того, чтобы разгадывать кроссворды и делиться мнениями об урожае зерновых…

Ну что же, остается только надеяться, что шум не помешает остальным пассажирам. И у этих ребят хватит ума не задираться по дороге.

Увы, моим мечтам не удалось сбыться. Стоило нам только выехать из Ленинграда, как позади послышался такой знакомый звук соприкасающегося стекла.

Вот и отдохнул. Вот и почитал книжку…

И да, сначала люди старались не замечать разговоров, старались не обращать внимания на мат, но потом… Сидящая неподалёку от выпивающих работяг старушка заметила:

– Может вы найдете себе для распития более подходящее место?

– Мать, не трынди. Видишь, люди устали? – откликнулся один из шестерых. – Люди ведут себя тихо, с уважением к остальным людям. Дай ты нам пообщаться? А хочешь, мы тебе нальём?

– Да что вы себе позволяете? – фыркнула женщина. – Какая я вам мать? Будь на моём месте ваша мать, вы бы также ей ответили?

– Ой, мать, не обижайся, но и без твоих нравоучений как-нибудь проживем. Расслабься, следи за дорогой, – сказал другой.

По салону автобуса пронесся негромкий говорок возмущения. Кто-то из сидящих впереди даже предложил водителю остановить возле ближайшего пункта милиции.

– Да вы чего? Мы же просто сидим, никого не трогаем! – крикнул самый молодой из шестерки. – Чё вам всё не так-то? Чё вам надо?

Оставить так? Проглотить подобное поведение и тем самым дать понять этим молодчикам, что им позволено вести себя как хотят?

Эх, а ведь всего лишь хотел просто проехаться до Москвы, читая книгу…

Ну да, расскажи о своих планах Богу и тогда он с радостью посмеется над ними.

– Ребята, не нужно пить, вы всё-таки в общественном месте! – обернулся я на сидящих позади.

– А ты вообще завали хлебало, пока тебе не помогли! Дай людям расслабиться! Или тоже стаканину хочешь? Так подходи, мы накатим! – отозвался молодой.

Теперь внимание сидящих переключилось на меня. Я вздохнул. Эх, если сейчас начинать драку, то пострадают остальные пассажиры, а если ссаживать этих уродов, то тоже могут люди пострадать.

Пришлось подняться. Шестерка затихла, когда я встал в проходе. В салоне сидело ещё семь человек мужчин, но они опускали глаза под моим взглядом.

На меня пялились только шестеро и женщины. Двое детей вертели головами, пытаясь понять – что происходит, почему взрослые ругаются.

Молодой поднял налитый до половины граненный стакан и поманил к себе. Мол, давай, хватани и закрой варежку. Но я не пошел к ним за обещанным стаканом, а двинулся в сторону водителя. Подойдя к нему, я услышал:

– Парень, ты бы не совался. Они сейчас бутылочку раздавят и потом будут храпеть всю дорогу. Я этих ушлепков знаю, они постоянно так…

Вот так вот. Сядь на место и не отсвечивай. Стань соучастником нарушения. Будь равнодушен к тому, что творится позади…

Водителю на вид было лет пятьдесят. Один из тех, кто крепок ещё душой и телом. В эти времена рулям ещё не поставили гидроусилители или электроусилители, так что для того, чтобы свернуть тугую баранку, требовалось немало усилий.

Крепкий, но не любящий конфликтов. Оно и понятно – ему и его товарищу нужно рейс завершить, а дальше отдохнуть и снова в рейс, смотреть своё повторяющееся кино.

– Товарищ водитель, остановите, пожалуйста, – попросил я вежливо.

– Да хорош тебе… Их же шестеро.

– И что? Я один, а это уже немало, – хмыкнул я в ответ. – Неправильно позволять им совершать правонарушение на глазах детей. А уж если они полезут к женщинам…

– Я тебя понял. Будь осторожнее, парень, – проговорил водитель и направил машину к обочине.

Я повернулся к сидящим позади и проговорил:

– Ребята у меня к вам предложение – либо вы сейчас выкидываете бухло и едете до конечной точки спокойно, либо мы сейчас выйдем, и я на пальцах объясню вам правила поведения в общественном транспорте.

– Чё? Герой, чё ли? А не хочешь ли ты, герой, пойти на х..? – поинтересовался тот самый молодой, который недавно предлагал мне выпить.

– Слышь, не мельтеши! Сядь на место и не отсвечивай! – проговорил один из сидящих.

– Я сделал предложение, два раза повторяют для глупых. Вам нужно повторить второй раз?

– Не нужно, мы сейчас выйдем, – проговорил один из тех, кого можно назвать старшим по возрасту. – Только не обессудь, паря, мы тебя трогать не хотели. Сам нарвался.

Я вышел первым на морозный воздух. Драться не хотелось, но как ещё наставить на путь истинный заблудших овец? Только настучав по мордасам и желательно никого не покалечив, чтобы не было потом заявлений в милицию.

Из задних дверей неторопливо вышли мужчины, поддавшиеся влиянию «смелой воды». Блин, как же не хотелось метелить этих работяг. Ведь у них по любому были семьи, были дети, которые ждали отцов домой. И только желание показать себя круче остальных, возвыситься над другими и безнаказанно бухнуть в автобусе могло перевернуть жизнь на «до и после».

К окнам прилипли женские лица. Одна детская мордашка была оттащена от стекла заботливой ладонью.

– Ну что, полудурок, сейчас мы тебя тут и закопаем, – проговорил молодой. – Чё ты залупаешься, как х.. перед ..лей?

– Выкидывать точно не собираетесь? – на всякий случай спросил я.

Пока ещё есть расстояние, пока ещё не сделан первый удар, после которого уже будет трудно остановиться.

– Не, не собираемся, – покачал головой молодой. – За бухло деньги уплочены, а тебя мы в первый раз видим...

– А я бы вам тоже посоветовал выкинуть, молодые люди, – раздался за моей спиной старческий голос.

Я обернулся. Мужчина престарелых лет спустился за мной следом. Он выглядел интеллигентно со своей палочкой-тростью и бобровой шапкой. Сейчас он снял очки и начал убирать их во внутренний карман пальто.

– Слышь, отец, заберись в автобус, – буркнул старший. – А то ведь и зацепить можем нечаянно.

– Я не для того воевал, чтобы в автобусе ваш перегар нюхать, – процедил старик. – Уж парочке-то точно по черепушке огрею, а дальше хоть трава не расти.

Трое из шестерых переглянулись между собой. Они не ожидали, что мне придет подмога.

– Да в самом деле, задрали эти бухарики! – к нам присоединился ещё и один из водителей.

В его руках была монтировка. Второй водитель вылез наружу с большим гаечным ключом.

– В самом деле задрали. Напьются, облюют всё вокруг, а нам потом убирай. Выкидывайте бухло, мужики, а не то тут и останетесь, – угрюмо высказался второй.

– Да вы чего, черти, совсем страх потеряли? – взвился молодой.

Он выхватил из кармана нож, щелкнул лезвием…

– Ты убрал бы ножичек, пацан, – спускаясь со ступеней пробасил ещё один из пассажиров. – А то порежешься ненароком.

Следом за ним вышел ещё один, и ещё. Мужская часть автобуса стояла за моей спиной напротив шестерки нарушителей. В машине раздавались женские голоса, но наружу никто не полез – понимали, что разговаривают мужчины.

Шестеро работяг насупились, переглянулись. Даже если пойдет драка, то им тоже достанется неплохо. Это не вшестером на одного наступать. Тут уже мужчины, за плечами которых и война, и стройка, и разные другие суровые испытания. Эти уже если встали, то просто так не сядут обратно.

Полминуты напряженного молчания, в ходе которых мы сверлили друг друга взглядами, закончились тем, что старший из работяг достал из внутреннего кармана и выбросил в овраг початую бутылку водки.

– И это всё? – спросил я. – А если я обыщу?

– Мент, что ли? – тут же взвился молодой.

– А может и милиционер… Еду отдыхать, а вы тут…

– Покажи ксиву!

– Вот ещё. Я гражданин, такой же, как и вы. Поэтому могу сделать вам замечание, могу попросить вести себя потише, а могу и доставить кучу проблем. Поэтому спрашиваю ещё раз – это всё?

– Не дави, – ответил старший и повернулся к одному из своих. – Михалыч, выброси бутылку, а то эти вишь… настроены сурьёзно. Коллектив против того, чтобы мы отдыхали.

Тот, кого назвали Михалычем, со вздохом отправил вытащенную тару следом за первой.

– Да ладно, Сергеич, мы их сейчас… – подхватился было молодой.

– Завали, Мишка, – вяло бросил Сергеич. – Людёв тоже нужно уважать. Ведь дорога дальняя, а нам ещё ехать и ехать. Извиняйте, мужики, чо-то мы расслабились не вовремя.

– Да ты чего, Сергеич? Да мы их сейчас…

Шлёп!

Звучная оплеуха заставила Мишку нырнуть носом вперёд. Он удержался на ногах, сделав два шага, но когда обернулся, то застал на лице Сергеича кислую ухмылку.

– Успокойся, Мишка. Я всё сказал.

Мишка набрал в грудь воздуха, словно для того, чтобы разразиться гневной тирадой, но потом с шипением спущенного мяча выпустил воздух и опустил голову.

– Разобрались? – спросил я.

– Разобрались, – буркнул Сергеич и посмотрел на тех, кто встал за моей спиной. – Спокойной дороги, товарищи…

– Давно бы так, – проговорил мужчина с тросточкой и потом хихикнул. – Эх, как давно не дрался, а ведь собрался же. Ух и задаст же сейчас мне моя Глафира Никтишна…

Эти слова как-то скрасили всю ситуацию. Заулыбались и шумные работяги и те, кто встал на мою сторону.

Дальнейшая поездка была спокойной. Женщины не шипели – понимали, что мужчины между собой разобрались и всё обошлось мирно. Мужчины же приободрились и теперь если не сидели орлами, то по крайней мере уже не прятали взгляд. Работяги на задних сидениях негромко переговаривались, но вскоре затихли, сморенные покачиванием. Понемногу весь автобус уснул.

Уже на выходе с вокзала в Москве меня остановил старичок и пожал руку:

– Спасибо, парень, напомнил мужикам, что они не просто так штаны носят. Я ведь также в сорок третьем своим примером бойцов в атаку поднимал...

Глава 15

До нужной квартиры я добрался быстро. Мог бы ещё быстрее, но полчаса кружил по району, сбрасывая возможный хвост. Конечно, зимой в Москве не сахар, но держаться можно.

В Ленинграде погода более непредсказуема. Если в Москве солнечные деньки – скорее всего, так оно и будет весь день. В Ленинграде же может быть сначала дождь, потом солнце, потом град, потом холод, потом жара(это летом). Летом в Ленинграде обычно прохладно, в Москве часто бывает просто невероятная жарища. Осенью и зимой, несмотря на северное расположение, в Ленинграде часто бывает теплее, чем в Москве. Зимой в северной столице жить тяжелее, поскольку световой день значительно короче, чем в Москве. Летом белые ночи, а зимой черные дни.

Хвоста за собой я не обнаружил, хотя на вокзале срисовал двоих "встречающих". Колкие глаза троих людей с короткими стрижками словно сигнализировали: "Мы ищем важного человека! Мы ищем очень важного человека!"

Грим спас меня от преследования, хотя и был не раз обласкан блеском колючих глаз. Преследователи это или нет – кто же их разберет? Может какие спецагенты выискивали беглых жуликов, а может и разведчиков искали. На всякий случай провериться лишним не будет.

Метро "Улица 1905 года" выплюнуло меня на Краснопресненскую улицу. По Трёхгорному валу добрался до Шмидтовского проезда. Мог бы и сократить путь по Улице 1905 года, но решил пройти чуть больше, заодно оценить ситуацию с хвостом. Погрузившись в пятиэтажные дебри, я немного повилял по дворам, а после вышел к нужному дому.

Деревянная дверь на пружине хлопнула за спиной. Я неторопливо поднялся по выщербленным ступеням на второй этаж. Три звонка и два удара кулаком. Пауза, ещё два удара и звонок. Всё-таки шпионские страсти были

В квартире меня встретил запах горохового супа. У меня аж слюнки потекли от ароматов.

Надо же, запах как из детства, когда отец на выходных принимался стряпать. Гороховый суп у него был самым главным блюдом и готовился он к нему заранее. То есть ещё в пятницу замачивал на ночь горох, а утром варил мясной бульон и потом перекладывал набухший горох в ароматную воду. Оставлял вариться на полтора часа. Пока горох варился, он нарезал грудинку, морковь и лук небольшими кубиками и слегка поджаривал их на подсолнечном масле. Чистил картошку, нарезал её тоже кубиками и вместе с пережаркой отправлял в бульон. Кидал несколько листиков лаврушки.

Через пятнадцать минут он солил на свой вкус, а после разливал по чашкам ароматный суп. Как же здорово тогда хрустели гренки, которыми отец посыпал мою тарелку... А уж натертая чесноком корочка хлеба...

– Ты как будто на запах явился, – вместо приветствия сказал мне Вягилев. – Вырос, вытянулся, окреп...

– Был бы Зинчуков на вашем месте, то сказал бы, что я возмудел и похужал, – улыбнулся я в ответ и протянул руку для рукопожатия.

– Да заваливай давай, – Вягилев дернул меня за руку и сжал в объятиях. – Наслышан. Знаю почти всё.

Он втащил меня в квартиру и захлопнул дверь. Я разулся на круглом коврике, сплетенном из различных лоскутов ткани.

– Не могу сказать того же. Минимум информации до меня донесли, но хотелось бы всё услышать в деталях.

– А что именно ты хочешь услышать? Как всё будет проходить? Как будут устранять верхушку партии?

– Всё-таки будут устранять? Не отправлять на заслуженный отдых, а именно устранять?

Вягилев вздохнул и показал в сторону ванной:

– Молодца сперва нужно напоить, накормить, в баньке попарить. Как всё это сделаешь, так и поговорим. Особо не расслабляйся – за тобой едет Зинчуков. Ему тоже захочется и попить, и поесть, а уж как он любит в ванной плескаться… не мне тебе рассказывать.

– Да уж, Сергей Борисович, мне про аппетит Зинчукова рассказывать не нужно. Слона может съесть и не поперхнётся.

Вягилев только хмыкнул и пошлепал в комнату. Вскоре вышел оттуда с большим полотенцем в руках:

– Держи, ни в чем себе не отказывай.

Я взял полотенце и отправился в ванную комнату.

В СССР ванная комната была местом, где люди могли расслабиться и отдохнуть после тяжелого дня. Сходить в душ и помыться можно было и на работе, а вот принять ванну… Это целый ритуал.

Стены ванной комнаты были выкрашены в светло-голубой цвет, а пол был покрыт кафельной плиткой. На самой пожелтевшей ванной я увидел деревянную полку с мылом, мочалкой и даже пемзой для пяток.

Намывшись от души под гудение горящего огня в газовом котле, я с наслаждением растерся полотенцем. Показалось, что даже смыл усталость от дороги.

Вягилев после ванной усадил меня за стол и налил тарелку ароматно пахнущего супа. Запах гороха я чувствовал даже сквозь прикрытые двери ванной. Ммм, а уж какой был вкус… Я слопал тарелку и даже не заметил. Вягилев понимающе подлил мне добавки. Уже отвалившись от стола, я почувствовал сытость и сонливость.

Увы, поспать мне не удалось, поскольку вскоре приперся Зинчуков. Он сразу как-то заполнил собой всю квартиру. Вягилеву даже пришлось прикрикнуть, чтобы не шумел и не создавал звуковой фон.

Зинчуков тут же вытянулся во фрунт и козырнул:

– Есть заткнуться и не шебуршиться! Супом накормите, или придется слюной давиться?

– Только после ванны и прочего, – Вягилев вынес новое полотенце. – Давай, шуруй. С голода не умрешь, а заряд бодрости получишь.

Уже после того, как Зинчуков помылся и наелся от души, мы уселись за «стол переговоров». На самом деле это был обычный стол, на скатерти которого встал чайник с кипятком, заварочный чайник, чашки и баранки. Плошка с сахаром стояла тут же.

– Ну что же, добры молодцы, напарились, наелись, теперь пришла пора и речь держать, – Вягилев на правах хозяина начал разливать чай по чашкам. – Новости не очень хорошие. Против «Гарпуна» пошли четко направленные действия. Пятерых наших нашли мертвыми. Сделано всё под несчастный случай, но это только для милиции. Для наших ребят словно были оставлены подсказки – то вишневая косточка в кармане, то засушенный листочек вишни. В общем, противник дает понять, что вышел на тропу войны и сходить с неё не намерен. И что он затеял большую игру, в которой ставки всё растут и растут. Недаром в Секретариате ЦК КПСС начали ходить слушки о том, что планируется что-то большое. Откуда-то прошла утечка информации. Это очень плохо.

– Надо найти «крота» среди нас, который сдает ребят. Если убивают в Москве, то в Ленинграде всё с этим делом относительно спокойно, – заметил Зинчуков.

– Спокойно? А то, что вас едва не расстреляли на квартире? Это тоже спокойно? – хмыкнул Вягилев. – И что двоих ваших «наблюдателей» нашли в мусорных ящиках – тоже спокойно?

– Это вот как раз из ряда вон выходящее, – невозмутимо заметил Зинчуков. – Вот я и говорю, что надо найти ту «крысу», что сливает информацию.

– Как будто это всё просто… У нас и так все друг друга подозревают, косятся и не доверяют. И раньше особого доверия не было, но теперь вообще – разговоры как с потенциальным врагом. Пошли проверки, но… пока что никого не выявили, – проговорил Вягилев.

– Означает ли это, что Вишневский может знать обо всех планах «Гарпуна»? – спросил я.

– Не исключаю такой возможности, но так как планов много, и они предусматривают различные варианты реализации, то всего он узнать не может. А ещё… – Вягилев помолчал, а потом сказал. – Мы поймали одного из шайки Вишневского. Он как раз подстраивал диверсию в квартире у нашего сотрудника, когда бдительная соседка позвонила на работу сотруднику. Да, без крови не обошлось, но зато захватили живого.

– И что же с ним? – спросил я.

– А ничего, – выдохнул Вягилев и отпил чай. – Ни в какую не колется. К гипнозу невосприимчив, на вопросы не отвечает, как бы «вежливо» мы их не задавали.

Вягилев словно специально выделил интонацией слово «вежливо». Под этим могли пониматься, как пытки, так и разные другие мероприятия внушения.

– Ясно… Но его ещё можно использовать. Скажу позже – как. Меня вот что интересует. Сотрудники «Гарпуна»… Нет ли среди них того, кому кажется, что его недооценивают? – спросил я. – Всё-таки среди людей это распространенное мнение, что им должны ценить больше.

– Поясни, – Зинчуков неторопливо помешивал ложкой чай.

– А чего тут пояснять? У нас был развит промышленный шпионаж в девяностых до такой степени, что буквально знали несунов и продавцов секретов. Знали и ничего с ними не делали. Шпионы на предприятии – вообще обычный случай. Внедряют их достаточно редко, чаще просто перекупают. К примеру, человек работал на одном заводе заместителем руководителя по производству, получал хорошие деньги, а в итоге оказался шпионом. В ходе расследования выяснилось, что он трудился на конкурирующую организацию, и все его действия были направлены не на развитие производства, а на его постепенный развал. Превращение законопослушного гражданина в шпиона часто происходит следующим образом: приходит на новое место человек, амбиции бьют через край, старается, но ему "не воздают по заслугам", не ценят. Вот вам и потенциальный кандидат на "слив" информации врагам. И уже неважно, купили его или он сам предложил свои услуги. Он хочет улучшить свое положение и поэтому начинает вести корпоративные игры и работать не на благо своего предприятия, а во вред. Так что и надо смотреть на тех, кто в последнее время «улучшил» своё положение. Да, не сомневаюсь, что в «Гарпуне» работают осторожные люди, но всё-таки человеческое тщеславие тот ещё порок.

– И… – кивнул Вягилев.

– И покупка машины, финской стенки, телевизора, да вообще сколь-нибудь дорогая покупка может дать зацепку. Конечно, есть вариант, что человек работает чисто по идеологическим соображениям. Или же деньги прячет в кубышку, чтобы распечатать её со временем. Но чаще всего людское тщеславие дает о себе знать. Хочется козырнуть, знаете ли, или в ресторане потратить больше обычного…

– Да уж. Но у нас набирают таких спецов, что на мякине не проведешь. Возможный крот догадается, что ему нельзя высовываться из норки раньше времени, – покачал головой Вягилев.

– Тогда остается ловля на живца, – пожал я плечами.

– На кого? – хмуро взглянули на меня Вягилев и Зинчуков.

– На меня, конечно, – криво усмехнулся я в ответ. – Организуем встречу с Гречко. Вроде как я хочу поговорить с маршалом по поводу присоединения к «Гарпуну». Всё должно быть сделано быстро, резко, без промедлений. Место разговора должно быть хорошо просматриваемым. Чтобы исключить возможность запланированного подрыва и прочего – лучше хранить место встречи до последнего в тайне. Лишь за полчаса до назначенного времени можно пустить информацию в эфир. Так у противника не будет времени подготовиться и в спешке он может совершить кучу ошибок.

– Да? Какие же ошибки могут совершить? – спросил Вягилев.

– Смотрите. Те, кто устраивал диверсии, готовились к этому загодя. Если бы не бдительная соседка, то не досчитались бы ещё одного человека. Значит, всё планируется заранее и нет никакой спешки в приготовлении. Идут на дело подготовленные люди. Других бы вы махом раскололи. Значит, если встреча будет назначена, а информация о её проведении будет озвучена только за полчаса, то у Вишневского и его своры не будет времени на подготовку. Да и подтягивание спецов к нужному месту займет время. А ведь его и так не будет хватать. Почему Гречко? Да-да, вижу в ваших глазах подобный вопрос. Потому что перед ним я появлюсь как Семён Епифанов, тот самый пацан, который героически погиб, спасая маршала самого. В итоге в одном месте соберутся два человека, которых Вишневский так жаждет уничтожить. И бросит на устранение тех, кто будет поблизости. Вот их-то мы и сможем поймать. Надо ли говорить, что левых людей не должно быть на территории места встречи? А может Вишневский и сам появится собственной персоной, что было бы идеальным развитием событий…

– Немного туманно, но мысль я понял, – вздохнул Вягилев. – И что, ты собираешься подставить под удар Гречко?

– А он разве и так не под ударом? Ах да, вы же не знаете… В общем, Маршал Советского Союза, глава Министерства обороны страны Андрей Антонович Гречко скоропостижно скончается на своей даче через два года. Современники маршала будут отмечать, что в свои семьдесят два года он мог дать фору многим молодым. Андрей Гречко продолжал активно заниматься спортом, и ничто не предвещало столь неожиданной его кончины. Но вот незадолго до своей смерти глава Минобороны СССР Андрей Гречко оборонит фразу: «Только через мой труп», комментируя желание Леонида Ильича Брежнева стать маршалом. Через десять дней после смерти Андрея Гречко Леонид Брежнев все-таки станет маршалом…

– Хм… А ты ещё спрашивал – надо ли устранять подобных людей, – покачал головой Вягилев. – Они это делают без зазрения совести.

Да уж, Андрей Антонович не только поддерживал себя в хорошей физической форме, но и своих непосредственных подчиненных привлекал к регулярным занятиям физической подготовкой. В волейбол у него играли даже маршалы Советского Союза. Независимо от своих должностей они два раза в неделю рано утром встречались во Дворце тяжелой атлетики ЦСКА, где вместе тренировались по полной программе в течение полутора часов. Сам министр обороны любил играть в волейбол вместе со всеми, демонстрируя личным примером, что с физической подготовкой не стоит расставаться, в каком бы возрасте ты ни находился. Поэтому и представляется странным, как подтянутый, крепкий, дышащий здоровьем маршал так скоропостижно ушел из жизни в возрасте семидесяти двух лет.

– И как же вы хотите убрать ненужных людей? Расстрелом? Может, посадить на самолет, а потом в воздухе взорвать бомбу? – спросил я.

– Нет, ничего этого не нужно, – покачал головой Вягилев. – В Советском Союзе созданы яды, которые невозможно было обнаружить никакими анализами или тестами. Такие яды не нужно даже подсыпать в пищу или распылять их в воздухе. Имелось достаточно количество филигранных способов «передачи» таких ядов. К примеру, достаточно было просто пожать человеку руку. Перед этим предполагаемый киллер наносил яд себе на руку непосредственно прямо перед рукопожатием. После этого он обтирал руку антидотом. А вот его визави всего через три или четыре дня мог уйти из жизни: просто заснуть и больше никогда не проснуться. Да, смерти нескольких людей из высшего эшелона власти взбудоражат партийную верхушку, но… К особо ярким ораторам придут наши люди и покажут, что будет с теми, кто не хочет принимать новые веяния. Кому-то придется уйти, кто-то останется и будет сотрудничать с новыми властями – у людей всегда есть выбор. Газеты, радио и телевидение будет на нашей стороне. Военные силы благодаря тому же Гречко не станут чинить препятствия. Так что Брежнев, Щелоков и Андропов должны остаться в человеческой памяти… А на их смену придут другие, те, кто не побоится поменять существующий строй. В чьих сердцах ещё горит комсомольский задор.

– Хм, многие из богатеев моего времени как раз и были из комсомола, – ответил я.

– Это потому, что у них сломалась поведенческая линия. Вместо того, чтобы трудиться на благо народа, они начали трудиться на себя, – заметил Зинчуков. – Если грядет передел, то каждый будет страдать только за сохранность своей шкуры. А сейчас… Сейчас только делают видимость, что болеют за народ. На самом же деле полностью отдали управление на самотёк. Никто не хочет ничего менять. Ведь появилось «черное золото», а оно нужно западным соседям. Если мы им отдаем богатство из недр, то они нам взамен свои товары.

– Да, так постепенно и станем той страной, которую в будущем будут презрительно называть «бензоколонкой», – покачал я головой. – Всё-таки в этом вопросе я должен с вами согласиться. Надо менять руководство. И если этого не сделать сейчас, то дальше будет только хуже.

Глава 16

На подготовку мы взяли два дня. За это время я успел рассказать Вягилеву и Зинчукову про то, что в начале января возьмут «меховую мафию». Возможно, Вишневский захочет приложить сюда свои лапы и вытащит из-под удара основных участников. Чтобы этого не случилось, я назвал имена Льва Дунаева, Рудольфа Жатона и Петра Снабкова. Попросил, чтобы их поставили под особый контроль – чтобы не смогли выскочить сухими из воды.

Как об этом писали в моё время…

Государство погрязло в коррупции. Чиновники кормили милицию, чтобы она их не трогала. Летом 1973 года Андропов получил сообщение следственного комитета КГБ по Казахской ССР. Размеры коррупции меховой мафии его поразили.

В Казахской ССР выпускались шубы из овчины, шапки из волка и лисы. Эта продукция была весьма популярна в СССР.

Юрий Андропов обнаружил, что органы КГБ Казахской ССР покрывали пошив шуб в огромных масштабах, сумма хищений составляла 2 млрд. рублей. Хищениями до 0,5 млн. рублей занималось ОБХСС. Воровством большого размаха занималось КГБ.

Руководители милиции назначались с ведома руководителей региона. Руководитель местного КГБ назначался с центра, который никому не подчинялся. Однако далеко не все советские милиционеры были коррумпированы и подкуплены. Следователи того времени раскрыли огромное количество преступлений, в том числе, что связанных с подпольным производством меховых изделий.

На меховых фабриках шкурки животных списывались, как некондицию. Кроме того, пушнину сдавали охотники-одиночки и артели. Эту шкурки также не всегда учитывались. Потом из них шили меховые изделия, реализовали весь нелегальный товар по поддельным накладным через магазины.

На одном из меховых комбинатов Москвы был разрушен боковой проем кирпичной кладки, были украдены более 5 тысяч шкурок норки. Меха – один из источников валюты. Именно по этой причине хищением с московского мехового комбината занималась не только милиция, но и сотрудники КГБ.

Один из работников комбината пообещал раскрыть всю схему воровства, на следующий день его нашли без признаков жизни в Лосиноостровском парке.

Следователи сравнили расход электроэнергии на фабрике, установили: в какие ночи и в каких цехах производилась левая продукция.

В один из отделов московской милиции поступило заявление о краже двух дорогих манто. Меховые изделия нашли, но на них не было этикетки ГОСТа. Такого в СССР не могло быть. Экспертами было установлено: манто шили на Карагандинском меховом комбинате.

Зимой 1973 года на столе Юрия Андропова лежали все документы, раскрывающие структуру мафии Советского Союза. Андропов позвонил Щелокову и сказал, что хочет заняться махинациями на меховых предприятиях по всему Советскому Союзу. Министр МВД ответил: со своими я разберусь сам…

Также я сообщил о том, что у главарей скопился неплохой гешефт, который потом изъяли правоохранительные органы: «У Льва Дунаева было найдено: 16 кг золота, 160 книжек на предъявителя, 17 млн. рублей, закатанные как огурцы, 120 кг драгоценных камней. У Петра Снабкова сберегательные книжки оперативники обнаружили под дерматином входной двери».

Это я сделал с тем намеком, что если «Гарпун» не финансируется государственными органами, то неплохо было бы отщипнуть небольшой кусочек от воровских накоплений. Да, это плохо, это некультурно, но…

Подумать только – семнадцать миллионов при средней зарплате в сто-сто двадцать рублей!!! Четыреста двадцать пять банок по 30-45 тысяч в каждой! На эту невероятную сумму рабочему нужно было работать четырнадцать тысяч лет!!!

Правильно ли я сделал, что указал на них, а Вягилев отдал нужные распоряжения?

Если вспомнить, что мать убитого Женьки получила от Зинчукова материальную помощь из денег наркоторговцев, то… Сына ей деньги вернуть не помогут, он и сам виноват в том, что случилось, но вот облегчить немного жизнь могли. Меня не было при передаче денег, а Зинчуков об этом сказал крайне сухо, как отрезал, и потом весь вечер почему-то прятал глаза.

Но вернемся к нашим баранам. Вернее, к одному, тому самому, которого мы хотим схватить прежде, чем он всё нам испортит. То, что Вишневский будет вмешиваться в политику – это к гадалке не ходи. Знания о будущем могут помочь ему убрать тех людей, которые готовы чем-либо помешать его планам.

Уж если он не пожалел двоих своих сотрудников для того, чтобы ликвидировать Гречко, причем два раза, то ясно, что этот засранец готов идти до конца. И эта его фанатичность может сыграть нам на руку.

Через день после того, как я рассказал о «меховой мафии», её полностью раскрыли. Убежать не удалось никому. Вягилев тогда поджал губы и пожал мне руку, сказав, что на развитие «Гарпуна» отщипнуть удалось хорошо. Основная масса денег, золота и драгоценных камней оказалась раскрытой, но кое-что «засланные казачки» смогли утянуть немногим раньше.

По новостям прошла информация о том, что четвертого января принято Постановление Секретариата ЦК КПСС «О разоблачении антисоветской кампании буржуазной пропаганды в связи с выходом книги Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». А уже девятого числа Лидия Корнеева Чуковская была исключена из Союза писателей. И это была ответочка на её открытые письма в защиту Бродского, Солженицына, Гинзбурга. Те самые письма, которые так и не опубликовали в СССР, но зато с радостью распространили на Западе.

– Вот и на хрена ей всё это? – спросил Зинчуков, когда прочитал в газете про Лидию Чуковскую. – На гонорары от продажи книг отца живи и ни в чем себе не отказывай.

– А что ты хотел от дочери того, кто в своё время высказался: «Всей душой желаю гибели Гитлера и крушения его бредовых идей. С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией. Будем ждать»? Корней Иванович в моем времени казался этаким детским писателем, добрым и чутким к детям. А потом, когда начал про него больше узнавать, понял, что вовсе не настолько уж он хорош. И да, о мертвых либо хорошо, либо ничего, но… эта поговорка имеет продолжение и полностью произносится так: «О мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды». Если во время войны он говорил от лица русских людей, то вот потом… Потом увлекся другими идеями, даже поддерживал Солженицына, – проговорил я и хмыкнул. – Что-то слишком много шумихи вокруг этого сельского учителя. У меня такое впечатление, что эта шумиха специально раздувается, чтобы привлечь внимание к его произведениям. В моём времени были такие певцы, которые не умели петь, зато они могли забежать в Храм Спасителя и начать там нести пургу. После этого про них узнавали…

– И ведь тоже учились на стихах Чуковского, – хмыкнул Вягилев и потом выдвинул вперёд ногу и проговорил с пафосом, – А лисички взяли спички, к морю синему пошли, море синее зажгли. Вот тебе и результат. И ведь ориентировано не на коллективизм, а на единоличие. Мол, бабочка прилетела, крылышками помахала и море потухло… Эх, какой же во мне литературный критик пропадает… Хочешь, вон твою книгу, «Граф Монте-Кристо» разберу? Ты её уже прочитал?

– Уже прочитал, можешь тоже взять почитать – редкость, всё-таки, через знакомых доставал. Ладно, критик, что по территории встречи? – я потянулся и снова наклонился над планом, где были начерчены здания, деревья и другие детали местности.

– Вот тут и тут будут стоять наши люди. По территории будут циркулировать тоже люди не из простых. Не из наших, но из непростых. Да, если всё удастся, то нам не одну цистерну коньяка придется выставить.

– Что же, выставим, – вздохнул Вягилев и взял книгу в руку. – Значит, говоришь, хорошая книга? А ведь я в своё время читал её. И герой там интересно спасся. Да уж… аббат Фариа столько времени копал, а попал всего лишь в соседнюю камеру.

– Интересная… Да что ты на неё так косишься-то?

– Есть одна задумка… В общем ладно, её ещё обкашлять надо и с ней надо переспать. Приступаем завтра. Ровно за полчаса до вашей встречи с Гречко я дам информацию в эфир. Но уж ты постарайся проявить себя в полной мере, товарищ Орлов… Или Епифанов, как тебе благозвучнее?

– Служу Советскому Союзу! – козырнул я, приложив вторую руку к голове на манер фуражки. – А что до фамилии, то без разницы. Главное, чтобы знакомые знали.

– Вот узнать-то тебя будет трудновато, но ты уж приложи усилия. Ладно, пойдемте обедать, а то на голодную голову плохо думается.

На следующий день я с утра пораньше помылся, побрился, привел в порядок одежду. В общем, сделал всё, чтобы в гробу выглядеть неплохо и меньше хлопот доставить санитарам…

Мда, черный юморок такой проснулся. На самом деле я не гнал от себя мысли о возможной смерти, я просто относился к ним спокойно. Все мы умрем рано или поздно, так зачем же переживать о том, что непременно случится? Мы же не переживаем о том – взойдет ли завтра солнце или насколько бурно нынче расцветет сирень. Это всё равно случится, и мы никак этому не сможем помешать или помочь.

Зинчуков и Вягилев никак не пытались меня ни приободрить, ни утешить. Они были заняты другими делами. Те корректировки, которые предложил вечером Вягилев сначала были встречены недоверчиво, а потом, после здравого размышления, решили сделать так, как он предложил.

Встречу решили организовать в ресторане «Арагви». Том самом ресторане, в котором так любил кушать товарищ Берия и который обожала Фаина Раневская.

Почему в этом ресторане? Потому что тут были довольно-таки высокие цены, а охрана на входе отсеивала напрочь людей непрезентабельной внешности и одеяния. Это я к тому, что не надо говорить, что в СССР все были равны. Некоторые были всё-таки ровнее…

Расчет был сделан на то, чтобы максимально затруднить Вишневскому его действия. Чтобы не просто человек с улицы подошел и ткнул тонкой отверткой в спину одного из сидящих, а человек с презентабельной внешностью смог проникнуть в ресторан. Таких ещё надо было поискать.

На операцию мы отправились с Вягилевым. Гречко было сообщено, что его приглашает на обед Алексей Иванович Аджубей. Да, от обычного приглашения Гречко мог бы отказаться, но был сделан намек на то, что Алексей Иванович обладает некоторыми документами, которые могли бы быть интересными маршалу.

И да, Аджубей был нашим пропуском в «Арагви». Пусть он сейчас и находился в опале, но всё-таки он был женат на дочери бывшего правителя СССР. Вряд ли какой швейцар рискнет хлебным местом ради смутной перспективы выслужиться перед нынешним генеральным секретарем. Скорее, он просто пропустит Аджубея, чтобы не навлекать на себя гнев небожителей. Это начальство пусть разбирается – пускать или не пускать. А такое место, где заработок может соперничать с месячным окладом академика, днем с огнём не сыщешь.

И вот мы прибыли к назначенному времени. Даже чуть раньше, чтобы успеть ещё раз окинуть взглядом проведенную работу.

Конечно, я не спец по разведывательной части, но не смог разглядеть ничего подозрительного на улице Горького не смог. Да, была очередь у стеклянных дверей ресторана, она вроде как даже заканчивалась возле каменного хвоста коня Юрия Долгорукого, но кто из этих людей был посланником Вишневского, а кто являлся нашим агентом – не разобрать.

Аджубей приехал на такси. Он вышел неподалёку от ресторана и огляделся по сторонам. Вягилев махнул ему рукой. Аджубей с нахмуренными бровями двинулся к нам.

– Вот если не выгорит, то вы хотя бы представляете – чем нам всё это грозит? Нас же расстреляют к чертовой матери!

– Тише-тише, Алексей Иванович, – усмехнулся Вягилев. – Не стоит так волноваться. Всё пройдет как по маслу. У нас не может быть иначе.

– Что-то ваши слова не внушают мне должного доверия. Я уже начал сожалеть о том, что согласился на вашу авантюру.

Он вздохнул, а потом поджал губы и зло взглянул на нас:

– А знаете что? Пожалуй, я откажусь. Вот передумал я и вернусь сейчас…

– Да как нет коньяка? – послышался от дверей знакомый голос с хрипотцой. – В «Арагви» всё есть, сейчас я возьму и пойдем дальше!

Аджубей осекся, смотря за наши спины. Мы невольно обернулись.

Человека, который смело двинулся к дверям «Арагви», трудно было не узнать. Он уже был известным артистом. Его песни уже бренчали ребята на гитарах во дворах, а порой исполняли и зрелые мужи в квартирах. Он уже был известен, поэтому его и пропустил швейцар.

Трое человек, которые сопровождали смелого человека, остались стоять неподалеку.

– Это никак Высоцкий? – спросил Аджубей, забыв про то, что только что говорил.

– Вроде он. Судя по голосу, он под шафе, – хмыкнул Вягилев, а потом посерьезнел. – Алексей Иванович, я понимаю ваш страх и ваше смущение. Если вы хотите, то можете отказаться. И потом будете всю жизнь прозябать на задворках, сожалея об упущенном шансе. Сами же понимаете – выбиться наверх вам не дадут. Вы там просто не нужны. Так что решайте сами – использовать свой шанс или нет…

Аджубей нахмурился. Он потер лоб, словно простимулировал мыслительный процесс. Я видел, как в нем борются два чувства – желание оставить всё как есть и рискованный шанс вернуться в «большую игру». Вот по лучикам возле глаз я уже мог судить, что последнее побеждает.

Существовать на задворках после того, как открывал партийные двери чуть ли не с ноги – кому это понравится? Алексею Ивановичу подобное не нравилось совершенно точно. И как никто другой он понимал, что то место, которое он сейчас занимает, это максимум от возможного. Большего он добиться не сможет.

В это время со стороны стеклянных дверей послышался шум. Там возникла какая-то сутолока. После чего дверь открылась и наружу вылетел Высоцкий. Следом за ним вылетела его шапка.

– Да вы охренели, черти? – при помощи друзей поднялся известный исполнитель собственных песен. – Да я вас сейчас!

– Патом, дарагой, – дружелюбно отозвался крепкий колоритный мужчина в грузинском костюме. – Давай ты нас патом, а? Сэргэй, нэ пускай этаго гостя. Он нннемножечко пьян для нашего ристарана!

– Как скажете, Теймураз Гурамович, – пробасил швейцар. – Не пущать, так не пущать.

– Кого? Меня? – захлебнулся от возмущения Высоцкий. – Да я вас… Да вы у меня…

– Давай да свидания, дарагой таварищ, – очень по-доброму улыбнулся метродотель. – В другой раз придешь – лично «Хванчкару» паставлю. Но нэ сэгодня. Извини…

Дверь закрылась. Возле дверей тяжело вздохнул швейцар. Он сумрачно посмотрел на известного исполнителя и развел руками, мол, начальство велело «не пущать».

– Ух, черти усатые! – выругался Высоцкий и проорал в сторону закрытых дверей. – Ну ничего, я вам ещё покажу! Как там у меня было? А у тебя самой-то, Зин! В семидесятом был грузин – так тот вообще хлебал бензин. Ты вспомни, Зин!

– Да ладно тебе, Володь, пойдем, – положил ему руку на плечо один из друзей. – И так уж люди смотрят.

– Да пусть смотрят. Мне стыдиться нечего, я завсегда с народом. И выкинули меня, как человека из народа! Вот, – продолжал валять Ваньку Высоцкий.

Но тем не менее, он позволил себя увести. Когда компания проходила мимо нас, то один из приятелей спросил у размахивающего руками поэта:

– Ну что, Володя, в «Арагви» всё есть?

После секундной паузы вся компания разразилась дружным смехом. Они двинулись дальше, подтрунивая над человеком, которого спустили с небосклона его собственного величия.

– Да уж, картина маслом, – покачал головой Аджубей. – И что только эти артисты о себе думают? Что им всё можно? А ведь со временем я уверен, что таких вот возомнивших о себе будет гораздо больше.

– Много больше, – кивнул я. – И если вы не поможете сейчас, то это будет лишь малая часть всех несчастий, которые упадут на нашу Родину.

– Понял я, понял, – буркнул Аджубей. – Эх, снова шашки наголо, ведь Родина в опасности. Пошли, что ли? Не зря же я всё-таки столик заказывал…

Глава 17

Внутрь мы попали беспрепятственно. Аджубею достаточно было произнести короткую фразу:

– Мы к маршалу.

Швейцар был уже предупрежден о гостях Гречко, поэтому только честь нам не отдал, когда пропускал внутрь.

Если такие знаменитые рестораны, как «Будапешт», «Метрополь» и «Прага», считались более западными и современными, то «Арагви» был рестораном советским, обеими ногами стоящим в сталинской эстетике. Даже иностранцев туда ходило меньше, чем в другие рестораны. Большую часть посетителей составляли чиновники и представители грузинской диаспоры. Швейцарами работали отставные офицеры, и пытаться договориться или «дать им на лапу», если они не знали тебя лично, было бесполезно.

– Захадитэ, гости дарагие, – приветствовал нас белозубой улыбкой тот самый метрдотель, который недавно помогал Высоцкому покинуть это заведение. – Всэгда вам рады, всэгда счастливы видеть вас.

– Нас ждут, – кивнул Аджубей в ответ на приветствие.

– Да-да, вот суда, суда...

Интерьер «Арагви» не был ярким: обилие дерева, традиционные накрахмаленные скатерти. В те времена этот ресторан был мужским, дорогим, мясным и вкусным, с настоящей грузинской кухней и всеми ее ответвлениями, с обширным меню — шашлыками, сациви, кучмачи. В «Арагви» надо было ходить зимой, когда в Москве были морозы, а тут лето: свежие помидоры, огурцы, баклажаны и перцы, много зелени, виноград. Были представлены грузинские вина во всем своем многообразии, чача и «Воды Лагидзе». Еще там были свой отличный ансамбль и тапер. Играли все: от джаза и грузинских песен до современной эстрады. Отдельным удовольствием было традиционное грузинское многоголосие, когда пели а капелла. Это было очень красиво.

Неподалеку от «Арагви» находилось Госкино. По легенде, когда какому-либо фильму давали прокатное удостоверение, то его создатели отправлялись в «Арагви». Если же картину клали на полку, то киношники шли заливать горе в соседнее с рестораном кафе «Отдых».

Кстати говоря, ресторан очень большую продукцию делал в виде полуфабрикатов и готовых блюд для дач. Многие руководители партии и правительства пользовались тем, что готовилось в «Арагви». Были дни, когда на дачах съедалось больше, чем заказывалось в ресторане. Срабатывало «сарафанное радио».

Нас же провели по короткому пути, и я даже особо не успел рассмотреть искусное панно, которое было искусно сделано по поэме Шато Руставели "Витязь в тигровой шкуре". В моём времени это панно было уничтожено каким-то банком, что недолгое время занимал помещение.

В "кабинете Берии" нас встретили пять человек, среди которых я тут же выделил наметанным взглядом маршала Гречко. Тот зорким взглядом окинул нас. На мне он задержал своё внимание чуть дольше остальных...

Половина овального стола была уставлена принесенными тарелками с едой. Спутники Андрея Антоновича явно были не из простых людей, раз он позволил им разделить трапезу с ним.

– Алексей Иванович, добрый день! – приветствовал нашего проводника маршал. – Присаживайтесь. Закажете себе чего-нибудь? Или сразу к делу?

– Добрый день! – кивнул Аджубей, оглядывая присутствующих. – Лучше бы сразу к делу, Андрей Антонович. Времени мало, в редакции нужен, как воздух.

– Всегда на бегу, всегда на острие, – усмехнулся маршал. – Ну что же, приступайте, Алексей Иванович. Товарищей не стесняйтесь, я им доверяю.

– Андрей Антонович, я бы всё-таки предпочел наедине, – ответил Аджубей.

Хмурые лица обратились к нам с такими выражениями, словно в руках их были автоматы и вот-вот прозвучит команда: "Пли!"

– Что же, если всё так оборачивается, то может быть тогда и не нужен нам этот разговор? Мне от товарищей скрывать нечего.

– Товарищ Гречко, если вы думаете, что разговор нам и в самом деле не нужен, то я подчинюсь вашему решению, – выпалил Аджубей. – Однако, я уверяю вас – наш разговор важен как для вас, так и для нас.

Маршал слегка дернул уголком губ. Он внимательно посмотрел в глаза Аджубея, а потом поднялся.

– Ну, Алексей Иванович, если у тебя будет какая-нибудь туфта, то заставлю платить за всех!

– Согласен! – тут же откликнулся Аджубей.

– Надо же, какая самоуверенность, – хмыкнул Гречко. – Ну что же, идем тогда, Алексей Иванович. Не будем дергать товарищей, пусть обедают.

Он встал из-за стола, мощный, подтянутый, стремительный. Люди из его сопровождения поднялись было за ним, но коротким мановением руки он удержал их на месте.

После этого он кивнул метрдотелю, мол, веди. Наш носатый сопровождающий с самым серьезным видом кивнул и двинулся вперёд. Пройдя по коридорам ресторана, мы оказались в небольшом кабинете. Стол, кресла, диванчик возле окна. Всё для приятного времяпрепровождения небольшой компании.

– Ну что же, Алексей Иванович, я вас слушаю, – проговорил маршал после того, как попросил у услужливого метрдотеля принести сюда чай и сладости.

– Я начну издалека, товарищ Гречко, – ответил Аджубей. – Несмотря на то, что о моём зяте, Никите Сергеевиче Хрущеве было сказано много как плохого, так и хорошего, я бы хотел отметить некоторые плюсы его правления. Самая большая заслуга Хрущева — это жилищная реформа, позволившая за несколько лет вытащить десятки миллионов человек из бараков и коммуналок, расселить их в отдельных квартирах. Причем это были не просто быстро налепленные дома — микрорайоны строились согласно продуманному плану, со школами, поликлиниками, магазинами и так далее. Что для советского человека тех времен было чем-то фантастическим.

– Чем-то фантастическим? – спросил Гречко. – Вообще-то нет. Расселение коммуналок было запланировано ещё при Сталине, вот только дома хотели строить большие, просторные...

– А вторая большая реформа Хрущева — пенсионная? Ведь при нем в СССР появилась пенсия, на которую можно было жить! Сначала у жителей городов, а потом и у крестьян.

– С этим трудно поспорить, – кивнул маршал. – Но что-то больно издалека ты начинаешь...

– Я скоро перейду к сути. Третий плюс: было отменено уголовное наказание за прогулы и запрет на увольнение «по собственному желанию». Да-да, раньше человек не мог просто так взять и уволиться «по собственному». То есть, другими словами, было ликвидировано своеобразное советское рабство, пусть и в мягкой форме. Кроме того, при Хрущеве шестидневная рабочая неделя, была сокращена — в будние дни на час, а в субботу стали работать на два часа меньше, чем раньше. Также отмечу, что при Хрущеве была отменена плата за обучение в школе. В СССР в период с 1940 по 1956 годы было бесплатным только начальное и среднее образование. А начиная с 8-го класса, как и за институт, нужно было платить.

– А также сильно сократил армию. Он решил, что если у нас есть ядерные ракеты, то крупные вооруженные силы не нужны. В отставку были отправлены десятки тысяч кадровых офицеров, включая преподавателей военных вузов. В итоге самые боеспособные в мире армия и флот, краса и гордость страны, были сильно ослаблены, – пробурчал Гречко.

– Никто в этом мире не свят, – вздохнул Аджубей.

– Не свят? А как объяснить помутнение с целиной и кукурузой? Ведь это сколько же времени, сил и жизней было угрохано на эту муть? Ведь это же надо – аграрная страна и начала закупать зерно заграницей! Нет, уж, Алексей Иванович, ты если начинаешь с плюсов, то и минусы не забывай, – нахмурился Гречко.

– Я этого и не отрицаю. Были как плюсы, так и минусы. Своего тестя я видел редко, но к чему я начал наш разговор…

– Да, к чему? Почему мы оставили моих товарищей по партии, а рядом сидят двое неизвестных мне людей? Почему ты начинаешь говорить хорошо про тестя и не открываешь истинной причины своего приглашения на разговор?

Аджубей вздохнул. Он походил на ныряльщика за жемчугом, который разведывал новые месторождения. Вот сейчас наберет в грудь воздуха, сейчас посмотрит на небо, и вот он уже готов нырять. Только движения мышц ног отделяют его тело от погружения в воду.

– Я не просто так начал разговор с упоминания тестя. Он много совершил ошибок, но немало сделал и хорошего. И он сделал самую большую ошибку… Мой тесть начал взращивать элиту. И начал он с гарантий личной безопасности… Сейчас это ещё больше усугубилось – появились гарантии своего положения в обществе. Если какой-то человек обделается на директорской должности, то его не посадят, не уволят, не расстреляют к чертям собачьим. Нет! Его переведут на такую же должность на другой завод. А там не справится – в другое место. И всё! Всё!

– Да ты не горячись, Алексей Иванович, – тихо заметил Гречко. – Я тебя и так слышу, а вот другие тебя тоже могут расслышать неплохо…

– Да, чего-то я и в самом деле разгорячился, – вытер вспотевший лоб Аджубей. – Я к чему это веду? К тому, что если так пойдет и дальше,то намечается третья линия зла – гарантии безопасности для своих потомков. То есть люди у власти перестают работать на благо страны, а начинают работать на благо своего кармана. А потом ещё и заграницу пытаются смыться…

– Кто пытается смыться? – насторожился Гречко. – Ты уж давай без намеков.

– Да это я так, для красного словца, – отмахнулся Аджубей. – Так вот, если отталкиваться от того, что мы уже имеем опыт ошибок в тех или иных областях, наша страна имеет огромный потенциал и может шагнуть далеко вперёд. Но это возможно только при развитии. То, что сейчас начинается – это путь превращения страны в болото. Вы сами знаете, Андрей Антонович, что ряска быстро затягивает стоячую воду. Уже сейчас люди перестали работать в полную силу, а начали делать вид, что работают. У людей нет мотивации к развитию – зачем рвать задницу, если всё равно упираешься макушкой в определённый потолок? Дальше никто просто не пускает, потому что есть свои люди, которые нужнее, которые уже знакомы и доживают свой век…

– Ну, я тоже не молод, – крякнул Гречко.

– И что? Вы всё ещё активны, вы не позволяете себе распуститься! – опять начал повышать голос Алексей Иванович. – И только с вашей помощью и вашим авторитетом можно снова повысить авторитет армии. С вашей помощью можно снова из стоячего болота страну превратить в бурную реку. И…

Гречко поднял вверх ладонь. Аджубей тут же замолчал. Он споткнулся на своей речи, словно бегун по лесу, на чьём пути неожиданно попался подлый корень.

– Я правильно понимаю, что меня вербуют для участия в заговоре? – ледяным тоном осведомился Гречко. – Или это такая проверка по партийной части? На вшивость, так сказать?

– Вряд ли это можно назвать вербовкой, уважаемый Андрей Антонович, – покачал головой Вягилев. – Скорее, это приглашение внести посильный вклад в дело развития страны.

– Вот только не надо красивых речей, – фыркнул маршал. – Я их в своё время наслушался вдоволь. Знаете, какими красноречивыми были фашисты?

– Знаем, – буркнул в ответ Вягилев. – Потому и не хотим их возвращения. Всю эту гниль во время войны выдавить не удалось, так она в скором времени снова поднимет головы. И это уже происходит… Выпустили бандеровцев, а их… Им следовало по полной отсидеть, а то сейчас снова взялись за старое. Вон, сын Бандеры на Олимпиаде советский флаг сжег. И это разве хорошо? А уж как сейчас поднялись пропагандисты? Взять хотя бы того же Солженицына – как его пестуют…

– Да уж, этого мерзавца стоило бы к стенке поставить, за его антисоветскую пропаганду.

– А его продвигают как борца с коммунистическим тоталитарным режимом. С тем самым, который не дает расти росткам свободы, – ответил с улыбкой Вягилев.

Так, он явно начал устанавливать контакт с маршалом. Сейчас ему лучше не мешать – постороннее вмешательство может разрушить тонкую нить, которая с таким трудом сейчас начинает виться.

– Мы можем долго и упорно ругать власть, но от нашей ругани нет никакого смысла. Кто вы и почему я должен слушать вас, а не Алексея Ивановича? – спросил маршал, а потом добавил. – Только учтите, у меня не так много времени осталось – скоро за мной придут и нужно будет ехать на очередное заседание… Давайте вкратце и по существу.

Ну что же, сказано – сделано. Вягилев не зря был военной кости – умел доносить мысль кратко и без экивоков. Он быстро поведал Гречко о том, кто он сам, что за организация «Гарпун» и почему Андрею Антоновичу нужно нас послушать и согласиться.

Нет, Вягилев не говорил, что мы пришельцы из будущего. Он описывал только факты, что творятся сейчас на международной арене, а также то, что грозится произойти дальше. Не рассказывал о будущем, а только делал предположения.

Надо ли говорить, что его предположения были основаны на моих воспоминаниях?

Весь доклад был сжат в краткие пять минут. Гречко с каждой минутой всё больше и больше мрачнел. Он смотрел перед собой, сжимая губы в тонкую линию. Брови сошлись на переносице.

Как только Вягилев закончил свою речь, так в дверь раздался аккуратный стук.

– Войдите! – скомандовал маршал.

Дверь открылась, на пороге показался улыбчивый метрдотель, а с ним ещё четыре официанта.

– Разрэшите? Я позволил от сэбя сдэлать вам нэбольшой комплимэнт. Чай и сладости это нэ еда для мудрых мужчин. Вот, прашу. От всэго сэрдца, – с улыбкой проговорил метрдотель.

На стол легли фирменные блюда ресторана «Арагви» – цыплята тапака. Рядом уместилась зелень, свежие овощи, горячие ароматные лепешки… Вместо вина были два дымящихся чайника.

– Теймураз, я же недавно у тебя поел, – хмыкнул маршал.

– Да что ви там паели? Всэго крошку таго, крошку этаго, – расцвел в улыбке метрдотель. – Нэужели мы пазволим гостям уйти галодными? Кушайте на здаровье. Приятного аппетита!

– Спасибо, – поблагодарили мы вразнобой.

Улыбчивые официанты и метрдотель вскоре удалились. Повисла тишина, которую нарушить должен был Гречко. И он это сделал.

– Ну что же, я выслушал вас. Да, не всему поверил, но какое-никакое рациональное зерно в ваших словах есть. Вот только скажите… Вот этот молодой человек… Почему он мне кажется знакомым? – кивнул на меня маршал.

– Потому что я два раза спасал вам жизнь, – просто и без затей ответил я.

– Да? Почему же… Да нет, не может быть, – покачал он головой.

– Может. Вы мне ещё именные часы вручали во время принятия присяги, – улыбнулся я в ответ. – Семён Епифанов. Со мной ещё был Михаил Ерин. Вы ещё тогда сказали: «Носите с гордостью – вы их заслужили, сынки».

– Я только им двоим это и сказал, – вздернул брови Гречко. – Так что же это получается – ты не погиб в той аварии?

– Никак нет, товарищ маршал Советского Союза. Мне сделали предложение служить в подразделении «Гарпун», и я принял это предложение. Я хочу сделать свою страну великой, а людей – счастливыми.

– Сенька, – покачал головой Гречко. – А ведь я лично ходатайствовал о вручении тебе ордена посмертно. А ты вон как… Живой оказался…

– Живой, товарищ маршал. Живой и хочу ещё послужить Родине.

– Это похвально. Нам такие люди нужны.

– Нам нужны живые люди, товарищ маршал Советского Союза. А то, что вы сказали Леониду Ильичу Брежневу о назначении его маршалом только через ваш труп… Этого вообще не должно быть.

– Откуда знаешь? – насторожился Гречко. – Нас в кабинете всего двое было.

– Знаю, товарищ маршал… Просто знаю. Или вы думаете, что прослушка плохо работает? Вот только если что товарищ Брежнев задумал, то и сделает. И ваш труп будет всего лишь очередным телом на ступеньке собственного возвеличивания.

Гречко постучал в задумчивости пальцем по столу, а потом взглянул на Аджубея и Вягилева:

– За ваши предложения мне следовало бы донести куда следует. А там за вас возьмется Лубянка и никто о вас больше не услышит, но… Вот этого пацана я уважаю. Такой молодой, а столько уже успел добра сделать… Да, Сенька, только твоё появление и повлияло на чашу весов. Я согласен на вашу авантюру. Согласен, что нужно менять строй, засиделись старики на своих местах. Пора вливать свежую кровушку. Эх, чего же курице стыть?

Я всё это время нюхал воздух и никак не мог понять – чего меня так встревожило?

Мы немного расслабились и взяли в руки вилки с ножами, чтобы разделаться с бесстыдно раскинувшими ляжками цыплятами. Вроде бы свежие овощи, вроде одурительно пахнет кинза и петрушка, а куриные блямбы на тарелках вообще должны сводить с ума, но…

– Подождите! – неожиданно даже для себя выкрикнул я. – Не ешьте!

Глава 18

На меня недоуменно уставились две пары глаз, а вот Вягилев тоже принюхался к курице. Он хмуро взглянул на нас:

– А вот и результаты нашего разговора. Ни в коем случае не прикасайтесь к еде!

– Что тут? – быстро спросил Гречко.

– По запаху напоминает цианид калия. Андрей Антонович, когда выйдете отсюда, то сразу же призовите охрану. Помогите с выходом Алексею Ивановичу, – коротко ответил Вягилев. – Семён, работаем!

Я коротко кивнул и быстро встал. Бросок в двери завершился ударом ноги. Снаружи раздался вскрик, а после звук падения тела. Я тут же прыгнул наружу в приоткрывшуюся щель. Удар в лоб вырубил схватившегося за лицо официанта.

Одного из тех, кто принес еду. А вот нечего уши греть!

Да, хватит ненамного, но мне этого и нужно было. Специально ударил вполсилы. Я же рванул по коридору. Мой бег увидели те, ради кого я старался. За мной спешил Вягилев. Дальше всё начало закручиваться, как в боевике.

– Граждане, всем оставаться на местах! – раздался громовой голос Зинчукова, который уже полчаса находился в зале и вел непринужденную беседу с одной милой сотрудницей «Гарпуна». – В ресторане находятся вооруженные преступники, поэтому прошу всех положить руки на стол и сидеть так, чтобы их было видно! В случае неповиновения будет открыт огонь на поражение!

– Да что вы себе позволяете? – раздался недовольный голос одного из сидящей неподалеку компании. – Кто вы такие вообще?

– Комитет государственной безопасности! – отбарабанил Зинченко и заученно сверкнул красной книжицей. – Граждане, прошу соблюдать спокойствие! Когда к вам подойдут наши сотрудники, то потрудитесь предъявить документы!

Ещё двое человек поднялись и показали удостоверения с волшебными буквами «КГБ». Я же добрался до метрдотеля и ухватил его за плечо:

– Где официанты, которые приносили нам еду?

– Чито? Зачэм афицианты, дарагой? Волос папался? Ай-яй, как нихарашо! Сэйчас замэним! Сэйчас… – затараторил Теймураз Гурамович.

Он уже успел услышать Зинченко и теперь покрывался мелкими каплями пота. Бедолага, а ведь он искренне переживал за судьбу своего ресторана.

Вягилев возле его лица помахал «корочками». Уж что-что, а удостоверение КГБ можно было сделать в это время чуть ли не на коленке. «Гарпун» же обладал возможностями задействовать типографию. При более пристальном изучении можно было заметить легкие неточности, но кто же даст такие удостоверения рассматривать более пристально?

– Не надо ничего менять. Блюдами уже занимаются доверенные лица, – проговорил Вягилев. – Кто готовил цыплят, и кто подносил? Быстро имена, фамилии…

– Куда? – раздался голос Гречко. – А ну, лежать на месте!

В это время тот официант, который лежал на полу, начал уходить с места преступления. Гречко попытался ухватить его за руку, но тот вырвался и прыгнул в сторону. Быстро же он пришел в себя… Ну что же, пришла пора начинать гонку.

Я переглянулся с Вягилевым, он кивнул. Остался рядом с метрдотелем. Я же помчался вслед за уходящим официантом. Охота началась. Ловля на живца набирала обороты.

Мимо мелькнули испуганные лица. Женщина в зале завизжала. Раздались возмущенные голоса. Раздалось звяканье бьющейся посуды.

Некогда смотреть. Потом всё узнаю, потом…

Почему-то всегда в первую очередь бьется посуда. Уже потом бьются лица, ломаются кости, но сперва бьется именно посуда.

– Я сам! – крикнул я маршалу, который тоже было дернулся следом за официантом. – Вы оставайтесь с Аджубеем!

– Давай, сынок! – рявкнул вслед Гречко. – Не упусти гада!

И я поддал. Поддал так, чтобы не догнать официанта, но чтобы не упустить его из вида. Он нырнул во внутренности кухни, я последовал за ним. Меня встретили удивленные лица под белыми колпаками, смешение ароматов и запаха приправ.

Небольшой коридор между столами не был предназначен для гонок, скорее тут проносили различные яства, а сейчас шла охота…

На бегу сунул руку во внутренний карман и нашел там пакетик. Внутри пакетика дожидался своего часа похожий на обмылок кусочек белого вещества. Вот это вещество и начало растворяться в моей левой ладони…

Официант оглянулся на меня и прибавил хода. Он всё ещё надеялся убежать? Я тоже поддал газу.

Белые колпаки, белые фартуки, ножи, кастрюли, сковородки. Всё это мелькало перед глазами, когда я бежал за официантом. В меня полетел схваченный с плиты здоровенный противень. Пришлось пригнуться и заодно убрать с пути пожилого повара. Если бы не я, то брызги раскаленного масла окатили бы его лицо. Позади загремел упавший противень. Да, кто-то не дождется вырезку…

– Стой, хулиган! – выкрикнул я в сторону беглеца. – Стой, а не то хуже будет.

Официант припустил в сторону выхода. Теперь он должен выбежать на улицу и уже там попытаться затеряться. Я перепрыгнул через поваленные ящики и выскочил на улицу. Январский ветер тут же дал понять, что с ним шутки плохи и обжег ледяным языком разгоряченное лицо.

По крови пробежал горячий ток. Это чувство знакомо хищникам, преследующих жертву. Я был словно волк, перед носом которого мелькали задние лапы трусливого зайца. Вот только я был сытым волком и просто играл с этим самым зайцем, вместо того чтобы сомкнуть мощные челюсти на загривке.

Конечно же наши люди дежурили возле входа. Двое грузчиков из «буханки» разгружали бараньи туши и могли бы запросто задержать выбежавшего официанта. Крайний правый даже двинулся было навстречу, чтобы подсечкой опрокинуть официанта на грязный асфальт. Однако, они увидели меня, а я отчаянно махал руками и вертел головой, чтобы они его не трогали.

К счастью, ребята оказались понятливыми и пропустили беглеца. Я подмигнул на бегу и крикнул:

– Никого не выпускать!

– Есть, – буркнул мне в спину крайний правый.

Теперь только оставалось добежать до того места, где заяц «нырнет в норку». Он бежал впереди, оглядывался на меня, а я делал вид, что вот-вот настигну. Ещё немного и прыгну ему на спину.

Официант шмыгнул в арку, я следом. Да, я был готов к удару, который неожиданно обрушился на меня из-за угла. Подельник официанта специально поджидал меня и ударил кастетом сверху вниз, стараясь попасть по виску.

Мы разбирали этот момент в разговоре с Вягилевым и Зинченко, поэтому я резко подался назад. Кулак с металлическим ободком пролетел мимо моего лица и ухнул вниз. Увлеченный ударом подельник сунулся следом, поэтому и заслуженно получил по шее. Я рубанул, уже не стесняясь – так, чтобы за спиной не оставался ненужный балласт в виде догоняющего подельника, который к тому же мог иметь пистолет. После этого оттолкнул его с дороги.

Как же всё просто и предсказуемо. Я ожидал от Вишнеского другого. Тут же полный непрофессионализм и разгильдяйство. Упавший явно пойдет в руки нашим оперативникам.

Ждать окончания падения и проверять наличие пульса у сползающего по кирпичной стенке пожилого человека не было никакого желания. Пусть этим занимаются те, кто пойдет следом за мной. Я же мчался за официантом вслед.

Вряд ли Вишневский успел расставить ещё какие-нибудь ловушки на пути – просто не было времени на это. Официант явно из «спящих». Так называют тех агентов, которые маскируются до поры до времени и ждут своего часа. Того самого момента, когда им будет дано указание сверху для совершения того или иного действия. В моей России таких тоже было немало. И люди с удивлением узнавали, что тот, в ком они были уверены, вдруг переходил на вражескую сторону и начинал всячески вредить Родине.

Так как у «Гарпуна» тоже было задействовано немного людей в операции, то на Пушкинской улице, на которую мы выскочили с официантом, было всего двое. Один в начале улицы, другой в середине, неподалёку от выхода со дворов.

– Лови вора! – выкрикнул я команду второму человеку.

Мы предусмотрительно подготовили сигналы к поимке преступника. Тот, кто должен был совершить ошибку, мог пойти в разных направлениях. Однако, он выскочил именно на Пушкинскую улицу, а это могло означать только одно – он бежал к тому месту, где его ждали. Не на улицу Горького, не в переулки, а именно на Пушкинскую.

Значит, рядом должен был находиться человек, который поможет убраться преступнику с места преступления. Сигнал «лови вора» означал полную боевую готовность и вероятность любого развития событий.

Мужчина в сером пальто и шапке-ушанке в двухстах метрах от нашего места появления тут же развернулся к нам и приготовился «ловить вора». В этот момент в десятке метров от него из припаркованной «Волги» выбрался ещё один мужчина. Вот только тот, кто вышел наружу, вовсе не собирался ловить преступника. В тусклом свете зимнего дня что-то блеснуло в его руке.

Официант припустил ещё сильнее по улице. Он видел того, кто сможет помочь и словно новые силы влились в уставшие ноги. Люди шарахались от нашей гонки. Какой-то старичок попытался перехватить официанта, но тот лишь оттолкнул деда в сторону, и матерящийся пенсионер отлетел в сугроб. Его трость дзинькнула рядом.

Поднимать и отряхивать деда не было времени. Потом скажу ему пару благодарственных слов, а пока…

Заяц начал уходить… В этот момент вышедший из машины поднял руку.

– Сзади!!! – гаркнул я что было мочи.

Мужчина в сером пальто резко обернулся, но… Недостаточно быстро. В воздухе промелькнул небольшой предмет. Мужчина в сером пальто схватился за шею и начал оседать на месте.

Твою дивизию, вот только этого не хватало! Я же предупреждал, что нужно быть готовым ко всему, почему же так плохо проинструктировали?

Я увеличил скорость, ещё немного и догоню официанта, но мужчина возле «Волги» взмахнул рукой ещё раз. Пришлось пригнуться и потерять скорость, чтобы не повторить судьбу упавшего на колени мужчины в сером пальто. В этот момент по ногам мне ударила какая-то палка.

Да уж, вот этого я не ожидал. Нога запнулась за ногу, я потерял равновесие и полетел кубарем. Хорошо ещё, что успел сгруппироваться.

В голове промелькнуло – неужели упустил? Неужели всё напрасно?

Какая-то женщина завизжала. Тут же раздался окрик:

– Заткнись, дура! А ты… быстро в машину!

Я тут же поднялся и уткнулся носом в смотрящее на меня черное дуло пистолета. Тот самый боевой старичок, который недавно пытался остановить официанта, теперь наставил на меня пистолет Макарова и хмурил брови.

Через приклеенную бороду и налепленные брови виднелась кожа, которая только-только начала покрываться морщинами. И руки держали пистолет уверенно, словно привычную трость. Да, этой тростью я и получил по ногам, повернувшись к упавшему «деду» спиной.

Вишневский! Собственной персоной!

Неужели сам решил принять участие в смерти двух людей, которых он ненавидел? Или так рискнул потому, что не было времени?

Теперь и мне пришла пора слегка поиграть. Ну, выручай, Станиславский!!!

– Думаешь, что переиграл? – фыркнул я. – А вот хрен там!

Я молниеносно ударил правой рукой по пистолету, а левой зарядил хорошую оплеуху по открытой щеке. Звучный шлепок прозвучал по Пушкинской улице.

– Не рыпайся, полудурок! – раздалось позади. – Руки вверх!

Вишневский устоял на ногах, хотя и отшатнулся на пару шагов. Он снова наставил на меня пистолет и сплюнул кровь:

– Легкой смерти ищешь, кретин? В машину, живо!

– Да вот хрен тебе по глупой роже, – я выругался в ответ и дернул за воротник рубашки зубами.

Теперь только не переиграть!

Вишневский подскочил ко мне во мгновение ока и ударил по тому месту, которое в народе называется «солнышко». Я тут же согнулся от удара. Моментально вышибло воздух из легких. Во рту я ощутил грязные пальцы. Они вытащили наружу ампулу, которую до этого аккуратно зашивали в воротник. Ампула упала в снег, а после её раздавил каблук кирзового сапога.

У меня получилось еле слышно простонать…

– Ну уж нет, уродец, я так просто тебя не отпущу! – рявкнул Вишневский. – В машину, а не то прострелю колено! Вы, двое, забирайте его!

Я пытался вдохнуть, но воздух казался тягучей массой, которая напрочь отказывалась попадать в легкие. С трудом и сипом наконец удалось втянуть воздух. Хороший удар получился… качественный.

Меня подхватили под руки и поволокли по направлению бежевой «Волги». Я взглянул на лежащего сотрудника «Гарпуна». Мужчине в сером пальто уже не помочь – из-под его головы в грязный снег впитывалась алая лужа. Бросок ножа достиг своей цели, перебил артерию…

Прокуренное нутро «Волги» встретило меня неприветливо. Щекой я скребанул по выступающему шву заднего сиденья. После этого получил хороший пендель и окрик:

– Сядь нормально, сволочь!

Кое-как удалось принять горизонтальное положение. Рядом со мной уселся Вишневский. Твердый ствол пистолета тут же уперся под ребра:

– Давай без шуток. Дернуться не успеешь!

Водитель «Волги» прыгнул за руль. Официант плюхнулся на пассажирское сиденье и ожег меня злым взглядом:

– Что, догнал, полудурок? Рад теперь?

– Вам всё равно не уйти, – просипел я, с трудом втягивая воздух.

– Уйдем. Ещё как уйдем, – хмыкнул Вишневский и приказал водителю. – Двигай, нечего тут рисоваться.

Машина послушно вырулила на проезжую часть и покатила по Пушкинской. Когда мы проезжали мимо того места, откуда недавно я выбежал вслед за официантом, то заметил, как наружу показалось лицо Вягилева. Он вертел головой, даже скользнул взглядом по проезжающей «Волге», но я был с краю, меня заслоняла кустистая борода Вишневского.

– Только пикни! – ещё сильнее вжалось дуло пистолета в ребра.

Мы так и проехали мимо. Вягилев же бросился к лежащему мужчине в сером пальто.

– Вот так вот оно будет лучше, – хмыкнул Вишневский. – Собаке – собачья смерть.

– Думаешь тебя это минует? – просипел я.

– А если и не минует, то насрать. Я увижу развал Союза гораздо раньше, чем сам окочурюсь.

– Мог бы поспорить, но ты всё равно не будешь… – буркнул я.

– Ага, потому что ты точно ничего не увидишь, Миша, – хохотнул Вишневский.

– Не увижу, говоришь… Это мы ещё посмотрим…

В это время мы начали заворачивать с Пушкинской улицы. Я поймал в зеркало заднего вида взгляд водителя и что было силы послал гипнотический посыл с криком:

– Поворачивай вправо!!!

Водитель от неожиданности повиновался. Крутанул руль вправо и боком зацепил припаркованную рядом «копейку». Раздался скрежет. В нашу сторону обратилось внимание не одного десятка глаз.

– Ах ты сука, – процедил водитель, выруливая обратно на дорогу.

Пусть хоть так, но я дал понять, что нахожусь в уезжающей машине. Даже если наблюдатель из «Гарпуна» профукал нашу погоню, то вот уж такое он пропустить не должен. По крайней мере запомнит номер «Волги».

Всё-таки в этом времени найти машину гораздо проще, чем в моём.

– Ты что делаешь, урод? – заорал официант и попытался ударить меня кулаком.

Ага, так я тебе и дал это сделать. Несмотря на прижимающийся к ребрам пистолет, я блокировал удар и сунул обратно. Раздался хруст сломанного носа.

– А-а-а-а! – взвыл официант, зажимая лицо руками.

Теперь он не скоро сможет выйти на работу – подумалось мне в тот миг. От сломанного носа остаются хорошие блямбы под глазами. Да и сам нос разносит так, что ребята из негроидной расы будут только завистливо вздыхать.

Почему я так себя повел? Ведь меня могли же грохнуть… Могли, но если не грохнули сразу, то, значит, у Вишневского на меня появились иные планы. Иначе он бы выстрелил ещё на улице, а не стал бы запихивать в машину. А если не убили, то и в обиду себя давать не нужно. Можно слегка покуралесить, чтобы окружающие люди могли запомнить вихляющуюся «Волгу».

Важную часть дела я сделал, а дальше можно и время потянуть.

– Русские не сдаются! – прохрипел я. – Или вы думаете, что пистолетиком сможете напугать меня? Да вы охренели в конец?

– Да ты никак не уймёшься! – рявкнул Вишневский, а потом перехватил пистолет.

Я даже не стал уворачиваться. Только хуже бы сделал. В голове от удара рукояткой взорвалась Вселенная, а потом наступила тишина и темнота…

Глава 19

В лучших традициях боевиков я очнулся на стуле от выплеснутой в лицо воды. Сознание вернулось вспышкой. Я сразу же ощутил и затекшие, связанные за спиной руки, и жесткость стула, упирающегося перепялинами спинки в ребра, и запах...

Запах заброшенного жилья.

Если вы живете в доме, то он постепенно пропитывается разными запахами: еды, парфюма, даже старых носков, на худой конец, но если в доме не жить, то он постепенно приобретает своеобразный запах – сырого дерева, мокрых тряпок и плесени.

В доме холодно, хотя и слышится потрескивание и гудение печи. Этот звук сгорающих дров вряд ли с чем можно спутать. Если холодно, то печь затопили недавно. Если пахнет сыростью, то дом долго пустовал.

Уличного шума и ребячьей разноголосицы не слышно. Скорее всего дом, в котором я сейчас сидел на стуле, находился где-нибудь в отдалении. Да ещё и во рту нет никакого кляпа – точно где-нибудь на околице, а то и вовсе на чьей-либо даче, которую в зимние дни никто не посещает.

– Очухался? – раздался голос Вишневского. – По роже вижу – очухался.

Дальше скрывать свой приход в сознание не было смысла, поэтому я чуть приоткрыл глаза. Немного резануло по глазам. Пришлось поморгать, чтобы глаза быстрее привыкли к свету.

Под потолком висел обычный плафон, но и он давал достаточно света, чтобы можно было оглядеться. Небольшая комната в бревенчатой избе содержала минимум мебели. Топчан в углу. Стол в центре, пять стульев, старый буфет с остатками посуды в стеклянном животе. На окнах висели какие-то завеси, вроде пододеяльников или простыней.

В комнате кроме меня и Вишневского был ещё официант. Сейчас халдей уже успел переодеться в тельняшку и вытянутые на коленях трико. На столе кругляши вареной картошки в чугунке, куски селедки на тарелке, на другой тарелке соленые огурцы и помидоры. Рядом ополовиненная бутылка водки и два стакана.

Впечатление воровской хазы, где пересиживают время преступники...

– Будешь сказки рассказывать? – спросил я, шевеля онемевшими губами.

– Да нет, никаких сказок. Только горькую правду, – хмыкнул в ответ Вишневский.

– А где бочка варенья и корзина печенья? – помотал я головой. – Или ты за картошку с селедкой будешь меня в буржуинство записывать?

– С чего ты взял, что я тебя вообще куда-то буду записывать?

– Ну не просто же так ты пригласил меня сюда? Не фильм интересный посоветовать и не анекдот новый рассказать...

Вишневский вздохнул, как будто я был надоевшим маленьким ребенком, с которым ещё предстояло мучиться и мучиться. Он посмотрел на официанта и сказал:

– Григорьев, выйди пока. Мне и в самом деле есть о чем потрещать с этим молодым человеком. Погуляй полчасика.

– Это куда же я пойду-то? – недоуменно уставился на него халдей.

– Да хоть до магазина смотайся, или до бабы Любы, а то сам видишь – топливо заканчивается, а печка ещё не прогрелась, – Вишневский кивнул на стоящую на столе бутылку.

– Точно помощь не нужна? – спросил с надеждой официант. – Граф, я могу пригодиться...

Ему явно не хотелось переться на улицу. Я его мог понять. Простить не мог, но вот понять...

– Ты начинаешь действовать мне на нервы, – на лице Вишневского пару раз проявились желваки.

– Виноват. Есть полчаса погулять! – тут же вытянулся во фрунт Григорьев и неумело козырнул.

Вишневский только на это поджал губы. Он посмотрел, как официант натягивал валенки, накидывал и подпоясывал стёганую телогрейку. Завершением превращения городского жителя в деревенский вариант было надевание выцветшей пыжиковой шапки. После этого дверь хлопнула, а снаружи раздался скрип снега под ногами уходящего человека.

– Про Плохиша вспомнил? – хмыкнул Вишневский. – А чем тебе плох этот самый Плохиш? Во, прямо тавтология получилась, как масло масляное.

– А тем, что предал он свою Родину. Не стоял до конца за неё, – просто ответил я.

– А должен был? Должен стоять только потому, что ему не повезло в одном месте родиться, а не в другом?

Начал издалека. Так обычно рассуждают те, кто называет себя "людьми мира". Нахапают в одном месте, заработают капиталец, да и свалят в теплые места, объявив себя "человеком мира". Вот до того, как нахапать, так себя не называют, а как только появились деньги на безбедную жизнь, так сразу же идет переобувание. Нет, изначально подобные особи себя в грудь бьют и кричат о патриотизме, а потом под шумок линяют...

– Где родился, там и пригодился, – ответил я пословицей.

– Вот только не надо народной мудрости, – хмыкнул в ответ Вишневский. – Всё это лажа для лохов. Вот ты думаешь, что от хорошей жизни в девяностые все стали валить за границу? Да и сейчас неожиданно много стало евреев, сам видишь, как бежит иудейское племя. А что будет дальше?

– А что будет дальше? Дальше в наших силах сохранить Союз, убрать ошибки прошлого, чтобы не возникло ошибок в будущем.

– Убрать ошибки прошлого... А нужно ли оно, такое прошлое? Чтобы сильные мира сего творили что хотели, а потом подтирали свои делишки в архивах? Чтобы на место одного царя пришел другой, только назывался по-другому? И какое оно будет это самое будущее?

– Справедливое, без перегибов на местах. То самое, ради которого жили, воевали и трудились советские люди.

Вишневский поморщился:

– Вот только не надо про набившее оскомину "деды воевали". Вон, Европа тоже воевала и что? Сыто жила как при Гитлере, так и после него. Да, были небольшие неурядицы, но в основном... Их уклад апеллирует к основным инстинктам, то есть к жратве и к самосохранению. Сдался фрицам – получил булочку, не сдался фрицам – получил пулю в лоб. Что лучше – пуля или булочка? Ты знаешь о французских модельерах, которые продолжали работать в своих Домах под оккупацией. Они создавали коллекции, доставали (иной раз с помощью высоких немецких покровителей) ткани и фурнитуру для своих моделей, они говорили, что главное – это искусство. То есть, сохранить Синдикат Высокой Моды. Зачем же бросаться с вилами на оккупантов?! После войны далеко не всем из них удалось соврать, что ателье служили прикрытием для Сопротивления. Те, которые служили, тех хорошо знали...

– И что же, тоже предлагаешь всем сдаться и получать булочки? А ещё бочку варенья и корзину печенья?

Я чувствовал, что он меня прощупывает. Убалтывает, так сказать. Ну что же, время играет на меня. Пусть убалтывает и дальше. Машину, на которой меня увезли, кто-нибудь да запомнил. Найти её будет не так уж сложно. Нужно только время.

– Ну на хрена всё равно носиться с этой победой, как дурак с писаной торбой? Вон вьетнамцы не будут праздновать победу над США. Англичане, французы, испанцы и прочие. Только русские всё ещё помнят и скорбят.

– А как же не скорбеть, если всё возвращается обратно? Ты сам видел, что творится в нашем времени. И что фашизм это только идеология, которой прикрываются, чтобы не обнажать истинное нутро. Чтобы настоящее рыло не показывать, потому что маску фашизма можно сжечь, а вот с истинным лицом труднее, – покачал я головой.

– А какое оно, настоящее лицо? То самое, где человек человека поедом ест, лишь бы себе на одну новую шмотку больше заиметь? Ради этого деды воевали?

– Ты знаешь, вот в нашем мире каждый год в начале мая у сетевых уродов всегда случается обострение – они массово ломятся в сообщества и блоги, где речь заходит о Победе. Они устраивают своё бесконечное нытьё о миллионах изнасилованных немок и о кровавом Сталине, который кинул в горнило войны своих верных подданных. Они принимаются зудеть о том, что девяносто девять процентов населения встречали немцев с хлебом-солью. Они доказывают, что если бы не заградотряды, то советские люди побежали бы в сторону баварского пива и рекламы с борделями. И таким троллям всегда мало свободы, мало варенья и мало рекламы. Им невозможно доказать, что гадить на СССР – это гадить на собственного деда. Тролли не понимают, почему в храме нельзя танцевать похабные танцы. Им невдомёк, что есть нечто, не умещающееся в кармашке или в сейфе. Или на столе. А это – душа, долг, честь... Потому что уродам этого не нужно – они взяли бы деньгами или печеньками.

– А ты? Ты бы не взял? – усмехнулся Вишневский.

– Я бы не взял, – покачал я головой. – И не потому что я честный и бедный, а потому, что люблю свою Родину. Говоря твоими словами – люблю то место, где мне повезло родиться. И я не гражданин мира, я гражданин России.

Вишневский посмотрел на меня, потом разлил водку в два стакана и предложил:

– Будешь?

– Не, – помотал я головой. – Алкоголь укорачивает жизнь.

Вишневский хмыкнул в ответ и вытащи пистолет из-за ремня, положил его на стол:

– Вот что укорачивает жизнь. А алкоголь... Тем более, что тут водка не чета той, что в нашем мире продается. Если только у бульбашей можно такую найти.

Он взял граненный стакан и осушил его в несколько глотков. Занюхал кулаком, крякнул, а потом потянулся за селедкой и картошкой.

– Ты меня сюда привез не водку пить, – хмыкнул я. – Давай ближе к делу...

– Ближе к делу? Хм... Как тебе известно, мы попали сюда вдвоём... И я предлагаю тебе работать вместе.

– Вместе убивать Путина? Так на его место может прийти другой. Или ты в самом деле думаешь, что убив одного человека можно изменить будущее? Это ты "Терминаторов" насмотрелся?

– Да, я сперва собирался убрать его, но потом... Ты прав. Его конторские ребята поставили неспроста. И если бы не он, то возник бы кто-нибудь другой. А при тебе Чубайс ушел из России?

– При мне...

– И ведь его не тронули.

– Возможно за то, что он помог Путину в своё время, а президент в качестве ответной меры не стал препятствовать выходу на пенсию рыжему прохвосту. Он же даже имя сменил...

Со стороны наши разговоры походили на встречу двух старых знакомых, которые сидят на кухне и рассуждают о политике. Но это только со стороны. На самом же деле наши взгляды скрестились шпагами. Каждый наносил ментальный удар в попытке пробить оборону другого, но защита у обоих была на высшем уровне.

"Граф" всё также пытался прогнуть меня, задавить, сделать своим если не рабом, то хотя бы союзником. Увы, у него ничего не получалось. Все атаки не достигали своих целей. Правда и мне не удавалось пробить его защиту.

– Да хрен с ним, с рыжим, с Путиным, со всеми... Ты лучше вот что скажи – почему ты за СССР выступаешь? Ты же помнишь, что в России стало лучше с его развалом. Да, прошел процесс переформатирования, но в целом стало лучше!

– Так лучше могло бы стать и без развала СССР! – резонно возразил я. – Его не нужно было дробить на составляющие, а то получается, что собирали-собирали, а потом взяли и раскидали по разным республикам и государствам.

Вишневский пожевал губами, потом покосился на мой стакан.

– Да пей, чего уж там. Я всё равно не буду, – хмыкнул я в ответ.

– За твоё здоровье пить не буду, сам понимаешь, – буркнул Вишневский и снова быстро опустошил стакан.

Даже не поморщился.

– Закусывать нужно, молодой человек, – попытался я спародировать голос Владимира Этуша.

– Да... закусывать... Закуска градус крадет. Так что там по поводу СССР? Я понимаю, что у большинства людей с ним были связаны теплые воспоминания потому, что в это время прошла их молодость. И не по СССР они больше скучают, а по ушедшим годам. А вот возьми какого-нибудь нашего современника, да засунь в это время...

– А что не так-то? Вот я учусь и вполне себе нормально себя чувствую. Живу и не жалуюсь.

– Так это ты в Ленинграде обитаешь. А если взять периферию? Охота за майонезом – не слышал о таком? В нашем времени эти пачки стоят целыми эшелонами на полках, а в это время сметается за полчаса. За колбасой в Москву... Длинная, зеленая и колбасой пахнет – ведь в это время появилась такая загадка. А что вспоминает поколение из СССР? Великая держава, всех победили! Первый спутник в космосе, Гагарин, подняли промышленность. А ещё нас все боялись, право на труд и отдых, вкусная и здоровая пища, стабильность, гордость, достоинство! Плывут пароходы – привет Мальчишу! Такую страну про**али... А по факту что?

– А что по факту? Наша страна жила неплохо, бесплатная медицина, бесплатное образование. Возможности для развития...

– Ха! Ты вон рядом с Путиным учишься, разве не видишь – какие там возможности для развития? Вас уже считают зажравшимися мажорами, а вы ещё даже не выпустились из универа! А это гребаное слово "Достать"? Как же оно меня бесит! Не пойти и купить, а достать! И через знакомых, которые знают какого-нибудь завмага! Да женщины трусы себе нормальные купить не могут, только какие-то уродливые панталоны, от вида которых всё мужское достоинство вянет!

Вишневский постепенно повышал голос. Мне даже показалось, что это он вовсе не мне говорил, а спорил сам с собой и повышением звука пытался заглушить голос разума. Похоже, что алкоголь сыграл свою роль. Мне нужно только подождать, возможно удастся перехватить контроль над телом и разумом противника.

– А куртки на вырост? На вырост, мля! То есть не пошел и купил, а схватил то, что выбросили, и потом хранишь, ждешь, когда ребенок подрастет... Выбросили... Вот ещё одно слово, которое меня бесит. Достать и выбросили. Ощущаешь себя дворнягой, которая вечно бегает в поисках пропитания. Чтобы достать то, что плохо лежит и ухватить то, что выбросили. А ещё эти зеленые бананы... Вот с какого хрена они зеленые? Почему нельзя привезти обычные? Даже кофе нормального нет. А если бы ты знал, как я скучаю по аромату и вкусу нормального кофе.

– Есть косяки, ну так и в нашем времени их хватает. Кто может, тот работает и зарабатывает.

– Работает, зарабатывает, – передразнил меня Вишневский. – А что с деньгами делать, если их деть некуда? Нормальной вещи не купить, а то, что продается... Только врагу на могилку ставить. У меня в нашем времени была бабушка. Так знаешь что? У неё на чердаке был целый склад! По коробкам разложено добро, собранное огромными усилиями, которые не сопоставимы с качеством и значением этих вещей! Там было и целое постельное, и старое постельное на тряпки, и карандаши, и открытки, гнутые гвозди, ржавые шпингалеты, дедушкины пиджаки и детские ползунки! И всё это на всякий случай... И ведь она неплохо жила в СССР, а вот поди ж ты... на всякий случай!

– В СССР есть стабильность и есть уверенность в завтрашнем дне. А у нас? У нас есть стабильность? Да ни в одной стране её нет. Даже в той же Америке можно запросто вылететь на улицу, если вдруг тебя уволили с работы и ты не имеешь возможности платить за жильё. А в СССР есть уверенность. Есть спокойствие за будущее детей. Есть доступность ко многому тому, чего нет в нашем времени.

– Да в нашем времени мы жили так, как русские не жили никогда! – ударил кулаком по столу Вишневский. – Обилие всего и при этом вот тебе разные возможности – только расти и развивайся! Зарабатывай деньгу и не ной, что у тебя чего-то нет. Чего-то нет? Найди способ заработать и купить, а не находи таких же рас**здяев, которым можно поплакаться в жилетку и облегчить свою жизнь. Ну да, у соседей тоже всё хреново, так что и у меня может быть так... А вот не должно быть так! Не должно!

Он покачнулся. Уперся рукой о столешницу. Его речь стала сбивчивой, язык вялым.

Похоже, что начало действовать.

– Вот поэтому я и хочу разрушить СССР, хочу растоптать так, чтобы... В общем, чтобы... Пусть придут англы, они знают, как управлять... У них эффективно всё. Они могут... Могут...

Ещё раз покачнулся и попытался пробить мою защиту взглядом. Снова не получилось. А я не смог сдержать ухмылки. Да, у меня тоже шумело в голове, но я-то был в лучшем положении. Пусть и со связанными руками, но в лучшем.

– Что ты... Что ты сделал со мной? Что это? Что...

– Не только ты один умеешь подсыпать цианид калия в цыпленка тапака, – усмехнулся я уже не таясь.

Вишневский заморгал, словно пытался прогнать пелену с глаз, уставился на пистолет, сфокусировал взгляд и потянулся к рукоятке.

Глава 20

Ждать выстрела?

Да вот хреном по глупой роже!

– Замри! – гаркнул я, собрав воедино все силы и послав мощный гипнотический удар.

Рука Вишневского зависла в нескольких сантиметрах от рукоятки. Всего несколько сантиметров и…

– Возьми нож! – велел я.

Зависшая в воздухе рука дернулась вправо и потянулась к лежавшему возле селедки ножу. Остроту этого ножа я успел уже оценить со своего места – куски хлеба были нарезаны так филигранно, как будто их строгали на слайсере.

Пальцы Вишневского сжались на рукояти. В его глазах я видел злобу и ненависть. Он успел понять, что это не я попался в ловушку, а он. Это не он охотник…

Его губы подергивались, пытаясь что-то спросить, но мне было не до разговоров. Я тоже не мог держать его вечность в таком состоянии… Да и осталось ему всего ничего…

– Режь веревку!

При гипнозе самое главное – давать минималистичные задания. Такие, которые можно было бы сделать при обычной жизни. И командовать коротко, чтобы у загипнотизированного не возникало разбрасывания внимания. Чтобы мог акцентироваться только на команде.

Вишневский сделал два неуверенных шага ко мне. Он наклонился и ощутимо покачнулся в сторону.

Эх, как бы он не дал дуба раньше времени…

Холодная сталь коснулась кожи на кисти и мне пришлось чуть подвинуться, чтобы острие легло на волокна веревки. Дальше под напором ножа волокна начали распадаться.

Я прислушивался – не послышится ли скрип снега на улице? Но видимо сегодня Фортуна была на моей стороне. Сегодня мне повезло не только не умереть, но ещё и освободиться. Вскоре веревка расползлась, а Вишневский от усердия качнулся вперёд.

Пришлось ловить его, чтобы не рухнул на пол. Я усадил его на свой стул. Отошел к столу. Теперь мы поменялись местами. Уже он находился в плену, а я был на свободе и хозяином положения.

– Оставайся на месте! Можешь говорить, – разрешил я.

– Что… Что ты со мной сделал? – Вишневский с трудом сглотнул.

На его лбу выступили капли пота. Одна капля повисла на левой брови, готовясь сорваться вниз.

– Всего лишь отвесил «леща», – пожал я плечами. – Да, признаюсь, хотел дать пощечину возможным поборникам, чтобы нейтрализовать их на время, но… Мне попался ты. Так что я не мог не воспользоваться случаем. Уж слишком резво ты прыгнул навстречу официанту для своих якобы преклонных лет, дедушка.

– Что было…?

Слова уже давались с трудом.

– А я предупреждал, что алкоголь укорачивает жизнь, – покачал я головой. – Если бы не пил, то мог бы прожить на пару часов дольше. А так… Яд под номером одна тысяча семьсот сорок два отлично работает. Достаточно попасть на кожу и в течение одних суток жертва умирает.

– Но ты… Ты тоже…

– А я успел проглотить ампулу антидота. Да, их было зашито две. И одну я специально оставил, чтобы показать, что я в твоих руках. После такого ты не мог меня оставить на улице. А что до того, что ты хотел перетянуть меня на свою сторону… Нет, Дмитрий Вишневский, не перейду я на сторону Плохишей.

– Сволочь, – процедил Вишневский, откинувшись на стуле.

– Нет, просто Родину люблю. И это не высокопарные слова, а то, что идет из сердца. Тут моя память, тут мои предки, тут всё, что я люблю и чем дорожу.

– Дура-а-ак…

– Может быть и дурак. Но знаешь… В начале семидесятых был проведен такой эксперимент… Женщина-экспериментатор сказала учительнице самого обычного шестого класса, что будет проведен социальный эксперимент. Она рассказала, что будет изучено самостоятельное решение детей даже под влиянием негативных факторов. Не закрывай глаза, ты ещё не умер. Ты успеешь услышать то, что я скажу.

– Не надо… ты выиграл… дай умереть спокойно…

– Ага, сейчас. Чтобы ты отправился на тот свет с мыслями о том, что сделал всё правильно? Ну уж нет. У тебя будет время «на подумать» над тем, что я сейчас скажу. Так вот. Суть эксперимента заключалась в выстреле из духового ружья по одной из двух мишеней. Как мальчишка или девчонка попадает, так на мишени загорается световое пятно. Но если стреляешь в левую мишень, то тебе выпадает рубль в карман. А если в правую, то падает рубль в общую кассу класса. А рубль – это пять мороженых или семь походов в кино. Заманчиво, правда?

– Сука ты… И эксперименты сучьи…

– Нормальные эксперименты, – пожал я плечами. – Однако, была небольшая хитрость – экспериментаторы заранее зажгли на левой панели шестнадцать попаданий, мол, одноклассники выбрали забрать рубль себе. И только два световых пятна справа, мол, два рубля упали в общую копилку класса. Представляешь, какое давление оказывалось на школьников? Они были одни в комнате с двумя мишенями и видели, что большинство из класса забрали деньги себе…

– Я бы тоже забрал…

– В Америке этот эксперимент с треском провалился – дети стреляли в левую мишень, – улыбнулся я. – А вот в СССР… В СССР из тридцати только двое выстрелили в левую мишень, а двадцать восемь попали в правую. Вот ради этих людей я и хочу сохранить СССР. Не ради торгашей, думающих о сиюминутной выгоде, а ради людей, которые думают о других.

– Тварь…

– Может быть и тварь. Но я живая тварь, а ты сейчас сдохнешь. Есть какие-нибудь пожелания?

– Сдохни, гнида…

– Ну, это пожелание я исполнять не буду. У тебя посинели губы. Осталось ещё минут пять. Есть что сказать? Или так и будешь ругаться?

– Зачем что-то говорить? Ты победил… тварь…

– Ну вот, опять ругаешься.

Неожиданно Вишневский через силу раздвинул посиневшие губы в улыбке:

– А всё-таки я успел поднасрать…

– И с этой мыслью ты пойдешь на небо?

– Да… Я оказался… В России я оказался никому не нужен… Никто меня не понимал… Все считали павлином, а я… Я всего лишь хотел признания… И… И чтобы меня заметили… Я хотел заработать много денег, хотел жить так, как живут олигархи… Но я не мог… И надо мной смеялись… Поэтому я возненавидел всех… Возненавидел тех, кто просто жил и работал… Они черви, а я король… Я просто… просто родился не в то время… И они… суки…

– Да ни хрена ты не сделал. По твоей вине оказались убиты люди, но в целом страна движется в правильном направлении. Я сделаю всё от меня возможное, чтобы она и дальше двигалась также уверенно. А вот ты и тебе подобные… Знаешь, чем такие как ты опасны? Не тем, что можете убить, нет… Вы опасны тем, что разлагаете неокрепшие детские умы под видом псевдогероического антуража борцов с системой. Тем, что презираете свою страну и пытаетесь переписать её историю в худшую сторону. Тем, что пытаетесь принизить Россию и русский народ, сделать из наших людей своего рода отверженных, вынужденных стыдиться собственной истории и чувствовать себя всегда и во всём виноватыми. От вас появляются мальчики Коли из Нового Уренгоя, которые, выступая в Бундестаге, рассказывают о бедных и безвинно убитых немецких солдатах, об их неимоверных страданиях на русской земле. А я… Я хочу, чтобы мои сограждане были советскими людьми и стреляли в левую мишень.

Вишневский что-то попытался сказать, но вместо слов из его рта донеслись нечленораздельные звуки, а после показалась белая пена. Он обмяк на стуле, его голова бессильно упала на грудь. На пиджак закапали белые хлопья.

Вот и кончилось пребывание одного из попаданцев моего времени в СССР времен застоя. Так, тихо и без криков ушел из жизни тот, кто хотел разрушить Союз раньше срока.

Я проверил пульс сидящего на стуле. Сердце не стучало. Вишневский был мертв.

Ну что же, пришло время подготовиться к тому, что вскоре придет посланец за водкой. Я весь обратился в слух, а сам начал обыскивать дом. Мало ли что тут можно было найти – пароли, явки, секретные данные?

На полатях среди тряпья лежал новенький дипломат. Он даже не был поцарапан, что намекало на бережное хранение. Его возраст подчеркивали помутневшие застежки, но вот углы не были стесаны и на алюминиевых полосках не видно характерных царапин.

Что же, его обязательно надо прихватить. Как только я потянул за ручку, то за ним двинулась какая-то тряпка, лежащая чуть в стороне. Я замер…

Растяжки ставили ещё со времен мамонта, так что и тут могла таиться ловушка. Аккуратно я поднял тряпку и под ней обнаружил натянутую леску. Ещё бы пару сантиметров, и я мог бы отправиться составлять компанию Вишневскому в его походе на небеса. Пришлось оставить намерение вытащить дипломат.

Со стула я бы не смог обезвредить растяжку, поэтому пришлось придвинуть стол. Чуть сдвинул на край остатки пиршества, ставшей Вишневскому последней трапезой. Поставив на стол стул и чуть пошатав всю эту непривычную конструкцию, я пришел к выводу, что если не дергаться и не танцевать гопака, то вполне выдержит.

Дальше началось действо разминирования. Эх, не раз я в своей жизни обезвреживал похожие растяжки, но впервые руки дрожали так сильно.

Как бы не допустить ошибки, слегка переволновавшись или поддавшись влиянию яда. Что ни говорил бы я про антидот, но эта пакость ещё не скоро из меня выйдет. Придется брать во внимание и её…

Я аккуратно убрал тряпки, обнажая спрятанную гранату. Вот и она, мерзкая груша, которую нельзя скушать…

Пару раз вздохнул, выдохнул и приступил к деактивации. Аккуратно обжал гранату ладонью, блокируя спусковой рычаг запала. Теперь даже если чека вылетит, то граната не взорвется.

Дальше я чуть сдвинул гранату в сторону натяжения, чтобы его ослабить. Сам дипломат пока трогать не стал – вдруг моё усилие рвануло бы чеку из гнезда?

Неожиданно для себя заметил зависшую на брови каплю пота. Совсем как ну Вишневского недавно… Неужели это яд начал выходить? Да нет, никаких иных ощущений кроме предсказанного легкого головокружения и озноба я не заметил.

Не могли же Вягилев и Зинчуков осознанно послать меня на смерть, предложив «обмылок» яда и дав плацебо вместо антидота?

Вот с такими мыслями я и развел в стороны усики шплинта, удерживающего чеку. Дальше уже можно было выдохнуть и перерезать леску тем же ножом, каким Вишневский освободил от веревки.

Я забрал «уснувшую» гранату с полатей и аккуратно стянул дипломат. Никаких больше «сюрпризов» не было.

Сколько прошло времени? Должно быть не меньше получаса с той поры, как ушел посланец.

Когда он вернется? Да вот хрен его знает.

Я повертел гранату в руке. Взглянул на опустившего голову Вишневского. Что же, если граната должна была взорваться, то почему бы не предоставить ей такой шанс?

Леску я нашел на тех же полатях, её незатейливо оставили возле гранаты. Металлическая «груша» прекрасно улеглась во внутреннем кармане попаданца из моего времени. Обрезанную леску я наживил новой и аккуратно протянул до двери. Привязал к ручке. Тонкая нить поблескивала при тусклом свете лампы под потолком.

Выйти же я решил огородами. Так меньше шансов встретить посланца и меньше шансов попасть на глаза местным жителям. Содрать с заднего окна ткань и открыть окно в задней комнате было делом пары минут.

Перед уходом я тщательно протер все поверхности, каких мог касаться пальцами. Оделся и полез в наметенные сугробы, придерживая дипломат. На дворе уже был глухой вечер. Скрытая тучами луна стала моим подельником.

Я огляделся. Высотных зданий поблизости не было. Виднелась темная полоса леса на севере. Низенькие избушки стояли вразнобой. В некоторых окнах горели огни. А вот фонарей на столбах не видать, что не могло не радовать.

Позади дома, в котором умер Вишневский, находился участок величиной с половину баскетбольного поля. На нем росли три дерева у левой стороны забора и кустарники у правой. Чтобы не путаться в переплетении колючих прутьев, я направился влево.

В морозном воздухе пахло свежестью снега с горьковатым привкусом сгоревших дров. Я приблизился к забору из горбыля. Да, на снегу остались следы, но плевать – когда приедет милиция и начнется расследование по делу о прогремевшем взрыве, я уже буду далеко.

По крайней мере, я так рассчитывал.

В деревне было тихо. Только где-то на окраине лениво брехали две собаки. Я пробрался по забору, осторожно перелез через него и оказался на протоптанной между домами тропинке, которая вела на параллельную улицу. Что же, натянуть повыше воротник, опустить уши на шапке и можно идти.

Слегка поплутав по деревне, я вышел к дому, возле которого стоял «ГАЗ М-72». Дорожка у дома была расчищена, сама «Победа» не занесена снегом. Значит, на ходу и, судя по внешнему виду, хозяин ухаживает за машиной. Наверное, какой-нибудь научный сотрудник примчал с работы и оставил во дворе, чтобы завтра снова отправиться в путь.

Что же, мне это пригодится. Вскрыть машину, взломать панель и соединить провода было делом нескольких минут. Я больше оглядывался и смотрел, чтобы никто не пошел. Не хватало мне ещё словить люлей от неожиданно появившегося хозяина.

Нет, я бы мог и попросить, заплатить и прочее, но тогда бы засветил свою физиономию, а связать грядущий взрыв и молодого незнакомца с дипломатом могут даже местные Эркюли Пуаро.

Машина завелась с характерным треском. Я не зажигал фары, но всё-таки шум работающего мотора долетел до жильцов дома. Иначе я не могу объяснить тот факт, что в доме распахнулась дверь, а наружу выскочил упитанный мужчина в майке и трико. Он быстро оценил обстановку и схватил стоящую возле крыльца лопату для снега.

Да, тут бы дать машине прогреться, но времени не было – получать черенком по башке мне не улыбалось, поэтому я нажал сцепление и выжал газ. Машина тут же выбросила из-под колес снег, подалась в сторону сугроба.

Вот жеж зараза!

Пришлось срочно выкручивать руль в другую сторону. Ох, как же тяжело… но всё-таки смог!

– Стой! Стой, ..ба полосатая! – выкрикнул вслед мужчина, когда машина вырулила на наезженную дорогу и потянулась вперед.

Ага, так я и встал. Извини, мужик, потом я машину оставлю возле какого-нибудь отделения милиции, но сейчас… Сейчас она мне нужнее!

Упитанный мужчина не собирался так просто отставать. Он бежал следом за мной, а я старался от него убраться побыстрее. Это в моём времени чистились улицы и даже в отдаленных деревнях проходили грейдеры, а тут… Тут я рисковал при каждом неверном движении сесть на пузо в накатанной колее и придется тогда ломиться по сугробам от разъяренного пузанчика, который уже пару раз заехал лопатой по багажнику.

Плохо ещё было то, что я не ориентировался на местности. Любой неожиданный поворот мог стать ловушкой. Поэтому приходилось ехать под ободряющие крики обездоленного автолюбителя.

Он даже почти настиг меня и уже собрался дернуть за ручку задней двери, когда позади прогремел взрыв. Мощный хлопок прокатился по полусонному поселку. От неожиданности хозяин машины запнулся, поскользнулся и завалился в придорожный сугроб.

Я не стал дожидаться, пока он вылезет и продолжит гонку. Вместо этого я завернул на более-менее очищенную улицу и прибавил газу. Машина послушно начала набирать скорость, оставляя позади матерящегося автолюбителя.

В зеркале заднего вида я видел, как в темное небо начинает подниматься зарево пожара. Ну что же, Вишневский по крайней мере дрался до конца. Я устроил ему погребальный костер. Проводил своего современника в последний путь. Дальше будущее станет развиваться без него.

Поселок кончился вывеской «Жулебино». Я выдохнул. Значит и в самом деле недалеко от Москвы. Осталось только определить направление и поехать туда.

Думаю, что Вягилев с Зинчуковым успели соскучиться. И на хрена я только заставлял водителя «Волги» портить другие машины, если за всё прошедшее время на меня так и не вышли?

И снова предательская мыслишка о том, что я отравлен ядом, пробежала холодком по спине. Да нет, не может этого быть. Мы же в одной упряжке и делаем одно дело!

Я вздохнул и поерзал на диванчике, который был сиденьем машины. Неудобное, но какое есть. Вот доеду до Москвы и всё спрошу и про яд, и про дипломат, который везу в подарок. Да, доеду и спрошу. Если доеду…

Глава 21

Двадцать девятого января одна тысяча девятьсот семьдесят четвертого года весь СССР всколыхнула новость – самолет Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева пропал над северной частью Атлантического океана. Двадцать восьмого января делегация во главе с Генеральным секретарем погрузилась в самолет для полета на дружественную Кубу, а вот уже двадцать девятого самолет пропал с радаров…

Что это было? Нападение США? Неполадки самолета? Пресловутый отблеск Бермудского треугольника?

Настоящую причину знало всего несколько человек, среди которых был один из тех, кто в своё время работал «слоном» в дружеской ГДР.

Признаюсь, заложить бомбу было непросто. Если бы не дружба со специалистами-подрывниками в моём времени, то вряд ли вообще было осуществимо. А так…

Зарядное устройство сработало. Самолет пропал. СССР начало новый этап развития.

Вместе с Брежневым летели Андропов. Также отбыли министр иностранных дел Громыко, секретарь ЦК КПСС Катушев, заместитель председателя Государственного комитета Совета министров СССР по внешним экономическим связям Архипов, генеральный директор ТАСС Замятин… Ещё были другие люди, но они большой роли в политике не играли. Они были виноваты лишь в том, что поддерживали выбранную линию партии.

Ту самую линию, которая обеспечивала определенному контингенту всяческие преференции, а остальной народ всё глубже погружал в апатию и бездействие. Существование на грани, от зарплаты до зарплаты.

И вот, спустя некоторое время по СССР прошла черная весть – обломки самолета были найдены. Никому не удалось спастись.

И в этот же день организация «Гарпун» начала развивать финал своей спецоперации. К вышестоящим людям в этот день пришли гости, которые незатейливо, но жестко озвучили то, что произойдет с этими самыми людьми, если они не поддержат нужные кандидатуры.

К Щёлокову пришли люди с документами, явно указывающими на роль главы МВД в деле «меховой мафии». Тому ничего не оставалось, кроме как в самые сжатые сроки сдать дела и отправиться на пенсию в поселок Алмазная в Луганской области. На его место был назначен Вадим Степанович Тикунов. Тот самый Тикунов, который и должен был назначен на это место, но Леонид Ильич решил тогда иначе.

К замам Андропова, Цвигуну и Циневу, тоже пришли люди. Эти самые люди спросили – будут ли те работать под началом Семичастного? Люди были убедительны, ещё более убедительны были пистолеты в их руках. И тот, и другой подтвердили своё яркое желание работать на благо и процветание Советского Союза под мудрым руководством Владимира Ефимовича Семичастного.

Армия как один встала за избрание Шелепина Генеральным секретарем ЦК КПСС – сработало участие маршала Гречко и его авторитет.

Со стороны ТАСС «очень просили» стать генеральным директором Алексея Ивановича Аджубея. Алексей Иванович не смог отказать в такой настойчивой просьбе.

Председателем Гостелерадио снова стал Николай Месяцев. Информационные потоки сосредоточились в одних руках. Газеты, радио, телевидение – всё в один голос говорило о том, что Шелепин должен возглавить ЦК КПСС. Что другой кандидатуры просто нет.

Под влиянием таких непреодолимых факторов Центральный Комитет единогласно постановил выдвинуть кандидатуру Александра Николаевича Шелепина на должность Генерального Секретаря.

Страна затаилась в ожидании нововведений и новых реформ. Что это будет? Куда подует ветер перемен? Будет ли это послабление или наоборот – начнется ужесточение и очередное стягивание поясов?

Я же после возвращения на квартиру два дня лежал в лежку. Яд медленно покидал моё тело, Вягилев и Зинчуков чайками вились надо мной, поднося лекарства и разные медикаменты. Из местной больницы была вызвана самая опытная медсестра, которая с помощью процедур, уколов и матерка смогла-таки поставить меня на ноги в самые кратчайшие сроки.

В отведенное время я и проник в ангар к нужному самолету. Нужно ли говорить, что я сделал всё без шума и пыли?

Раскаивался ли я в том, что сделал? Вряд ли. Да, пострадали невинные люди – пилоты, но в остальном… Не было никого из пассажиров с чистыми руками. Все они так или иначе были замешаны в физическом или уставном устранении конкурентов. На каждого был заведен компромат, а вот на Андропова у Брежнева был заведен даже специальный черный чемоданчик, который умыкнули с дачи безвременно почившего Генерального секретаря. И дел в этом чемоданчике хватило бы на три расстрельные статьи…

Наступил московский февраль. Месяц промозглого ветра и холодного воздуха по утрам. В Ленинградском Государственном Университете уже начались занятия, а я всё ещё оставался в Москве.

Да, меня не допускали до вышестоящего руководства страны. Да и не зачем мне было с ними встречаться – у них сейчас и без меня было забот выше крыши. Нужно было подчистить кадры, сменить ненужных людей на нужных. На тех, кто не предаст и не воткнет кинжал в спину.

Хм… А есть ли такие люди в политике?

Я не знаю. Может быть и есть, но рано или поздно червячок власти сможет подточить даже самое чистое сердце и склонить его к разрушению. Но сейчас наверху началось перестроение, и это требовало времени.

А пока… Пока что страна работала, развивалась, жила…

Шелепин прославился тем, что именно при нем была разработана операция по ликвидации вождя украинских националистов Степана Бандеры, который жил в Мюнхене под именем Стефана Попеля и призывал западные державы к войне против СССР. Уже за одно это я был ему благодарен, так как помнил, что осталось в моем времени, когда на Украине началась несуразица с теми же недодавленными бандеровцами.

Пятнадцатого октября пятьдесят девятого года советский агент Богдан Сташинский, выходец из среды украинских националистов, подкараулил Бандеру возле дома, проник в подъезд и поразил его ампулой с ядом. Враг советской власти остался лежать на ступеньках, по которым катились купленные им минутами ранее помидоры. Сташинский сумел скрыться и уже в декабре на Лубянке получал из рук Шелепина орден Красного Знамени (награждал «Железный Шурик» и Рамона Меркадера, устранившего Льва Троцкого).

Власти ФРГ отреагировали на операцию КГБ крайне болезненно. Сташинский вскоре совершил побег на Запад и, вероятно, под влиянием своей супруги-немки сдался западногерманской полиции. Суд признал Шелепина организатором операции, целью которой был Бандера, и выписал ордер на его арест. Эта история создала ему дурную репутацию на Западе.

А как показывает практика – лучше для страны нет руководителя чем тот, которого не любит Запад. И да, как бы не усирались свободолюбцы, говоря о том, что надо дружить со всеми и всех уважать, но я думаю, что в первую очередь надо научиться уважать собственный народ, а уже потом перекидывать это уважение на остальных.

Мне тогда показалось, что взорвался не самолет Брежнева – взорвался весь объединенный Запад, которому Шелепин встал твердой костью в горле. И встал он тем, что отправил дружеский посыл руководителям стран ОПЭК. В этом посыле содержалась информация, что Советский Союз поддерживает арабский мир и что он на их стороне в противостоянии с США и Западной Европой, которые снабжали оружием Израиль. И что Советский Союз не будет снижать цены на «черное золото» в угоду капиталистическим странам…

Так был сделан первый шаг в сторону от той страны, чьё будущее было предопределено названием «страна-бензоколонка».

Я в тот февральский день шел по улице и жадно вчитывался в газету, что купил в «Союзпечати». Так зачитался, что едва не налетел на детские санки. Только в последний миг отвернул в сторону и тут же приложил руку к груди:

– Прошу прощения! Зачитался!

– Ну, вы всё-таки поаккуратнее, гражданин, – раздался такой знакомый голос. – Газеты лучше читать дома!

Я поднял глаза и едва не ахнул – передо мной стоял Михаил Ерин! Мой отец! А рядом…

Рукав курсантской шинели поддерживала женская рука. Ирина Ерина, в девичестве Волкова.

Мои родители!

Но если это они, то в санках…

В санках сидел тот самый карапуз, который через сорок с очень лишним лет взорвет себя гранатой и отправится обратно в СССР…

Или не взорвет? И не надо будет ему отправляться обратно? Будет он жить себе и поживать в той самой стране, которая поверила в светлое будущее и с упоением начала его строить.

– Вы правы, – кивнул я. – Чтение всё-таки лучше оставить для спокойной обстановки. Ещё раз прошу прощения, обещаю, что впредь такого не повторится.

Вот ведь не хотел, а само собой сорвалась с языка та фраза, которой я обычно заканчивал свой прочувствованный диалог с отцом. Когда косячил и требовалось стоять под тяжелым взглядом, ища оправдания своим проступкам.

– Да ладно тебе, Миш, – погладила мама по плечу отца. – Товарищ же не со зла. Со всяким бывает…

– Ну да, со всяким, – пожал плечами отец и чуть сощурил глаза, приглядываясь ко мне. – Вы мне напомнили одного человека… Впрочем, только напомнили. Сейчас я вижу, что вы другой. Всего доброго, товарищ.

– Всего доброго, – ответил я и невольно козырнул. – Служу Советскому Союзу.

– Служу Советскому Союзу, – автоматически отдал приветствие отец и улыбнулся. – Тоже служите?

– Да, – кивнул я. – В основном на благо Родине. Но, не буду вас задерживать.

– Да, спасибо, а то так в кино можем опоздать, – улыбнулась мама и на её щеках появились такие знакомые ямочки.

Я посторонился, пропуская эту пару. Розовощёкий карапуз, укутанный как куколка шелкопряда в шубку и шарф, не спускал с меня серьезного взгляда. Он словно знал, что видит перед собой не просто молодого человека с легкой щетиной над верхней губой, а своё возможное будущее воплощение.

Пришлось пройти чуть дальше и встать возле афишной тумбы, чтобы скрыться с глаз идущей пары, везущей на санках маленькое сокровище. Я смотрел им вслед, а в груди разливалось что-то теплое, тянущее. В груди сам собой появился ком, который с трудом удалось проглотить.

У них всё будет хорошо, а у меня? А что у меня? А я для себя уже решил, что вернусь обратно в Ленинград. Доучусь и, возможно, женюсь на Тамаре. А что? С её отцом я уже поладил, нужно будет только иногда поддаваться в шахматы, и только.

Буду рядом с Владимиром Путиным, возможно, тоже пойду служить в КГБ. А что? Перспектив много, жизнь начинается новая. Да, «Гарпун» не оставит меня, но Зинчуков уже пообещал, что года два или три меня трогать не будут – я уже успел засветиться в «Арагви» и вообще…

Меня перевели в разряд «спящих агентов». Пока что надобность в моих услугах отпала, но вот консультации по определенным людям ещё будут нужны. Так что я в любой момент мог получить весточку и отправиться по делам…

Родители уходили по заснеженному тротуару, везя на санках маленького сына. Когда они скрылись за поворотом улицы, то я посмотрел вверх. Туда, откуда неторопливо опускались снежинки. Одна из них упала мне на веко и начала медленно таять. Я улыбнулся и прошептал серым небесам:

– Служу Советскому Союзу…

Content

Василий Высоцкий
Служу Советскому Союзу 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21