Сантьяго Постегильо

Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Моей дочери Эльзе, моему дню и моей ночи, и Альбе, моему новому рассвету

Cowards die many times before their deaths;

The valiant never taste of death but once.

Трус умирает много раз до смерти,

А храбрый смерть один лишь раз вкушает!

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь. Акт I, сцена 2

Перевод М. Зенкевича

Santiago Posteguillo

ROMA SOY YO

Copyright © Santiago Posteguillo, 2022

All rights reserved

Оформление обложки Егора Саламашенко

Карты выполнены Юлией Каташинской

© Н. М. Беленькая, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Dramatis personae[1]

Юлий Цезарь (Гай Юлий Цезарь) – законник, военный трибун

Семья Юлия Цезаря

Аврелия – мать Юлия Цезаря

Корнелия – жена Юлия Цезаря

Котта (Аврелий Котта) – дядя Юлия Цезаря по матери

Юлия Старшая – сестра Юлия Цезаря

Юлия Младшая – сестра Юлия Цезаря

Юлий Цезарь-старший – отец

Марк Антоний Гнифон – наставник Юлия Цезаря

Вожди партии оптиматов и принадлежащие к ней сенаторы

Цицерон (Марк Туллий Цицерон) – законник, сенатор

Красс (Марк Лициний Красс) – молодой сенатор

Долабелла (Гней Корнелий Долабелла) – сенатор, наместник

Лукулл (Луций Лициний Лукулл) – проквестор на Востоке

Метелл (Квинт Цецилий Метелл Пий) – вождь оптиматов

Помпей (Гней Помпей) – судья, сенатор

Сулла (Луций Корнелий Сулла) – диктатор Рима

Терм (Квинт Минуций Терм) – пропретор на Лесбосе

Вожди партии популяров и принадлежащие к ней сенаторы

Цинна (Луций Корнелий Цинна) – вождь популяров, сенатор, консул, отец Корнелии

Фимбрия (Гай Флавий Фимбрия) – легат

Флакк (Валерий Флакк) – консул

Главция (Гай Сервилий Главция) – плебейский трибун, претор

Лабиен (Тит Лабиен) – друг Цезаря, военный трибун

Марий (Гай Марий) – вождь популяров, семикратный консул, дядя Юлия Цезаря по отцу

Сатурнин (Луций Апулей Сатурнин) – плебейский трибун

Серторий (Квинт Серторий) – народный вождь, доверенное лицо Гая Мария

Руф (Сульпиций Руф) – плебейский трибун

Граждане Македонии

Аэроп – отец Мирталы, знатный горожанин

Архелай – знатный юноша

Миртала – знатная девушка, дочь Аэропа

Орест – пожилой знатный македонянин

Пердикка – знатный юноша, жених Мирталы

Военные предводители с острова Лесбос

Анаксагор – сатрап Митилены

Питтак – второй по старшинству начальник на Митилене

Феофан – вождь митиленской знати

Другие персонажи

Ацилий Глабрион – зять Суллы

Анния – мать Корнелии

Гай Волькаций Тулл – центурион

Клавдий Марцелл – высокопоставленный римский военачальник

Корнелий Фагит – римский центурион

Эмилия – падчерица Суллы

Гортензий – законник

Марк – римский строитель

Метробий – актер

Митридат Четвертый – понтийский царь, заклятый враг Рима на Востоке

Муция – торговка пряностями и другими продуктами в Риме

Секст – капитан корабля

Сорекс – актер

Греческий врач

Валерия – жена Суллы

Вет – римский строитель

Тевтобод – вождь тевтонов

А также преторы, судебные служители, рабы, рабыни, управляющие, легионеры, римские военачальники, понтийские военачальники, служители при клепсидрах, безымянные римские граждане и так далее.

Principium[2]

Укачивая младенца, мать шептала ему на ухо:

– Помни о своем происхождении, об истоках, о роде Юлиев, о семье твоего отца. Я, твоя мать, принадлежу к древнему роду Аврелиев, чье имя связано с солнцем, но к моей крови примешалась кровь твоего отца. Другие знатные семьи разбогатели благодаря взяточничеству и насилию, но род твоего отца – самый благородный и самый особенный во всем Риме: богиня Венера возлегла с пастухом Анхисом, так появился Эней. Затем Энею пришлось бежать из Трои, подожженной греками. Он бежал из города с отцом, женой Креузой и сыном Асканием, которого мы, римляне, называем Юлием. Отец Энея, Анхис, и жена Креуза умерли во время долгого путешествия из далекой Азии в Италию. Здесь Юлий, сын Энея, основал город Альба Лонга. Спустя годы бог Марс овладел прекрасной принцессой Реей Сильвией из Альба Лонга, праматерью Юлия, у нее родились Ромул и Рем. Ромул основал Рим, с него все началось. Твоя семья напрямую связана с Юлием, от которого получил свое имя род Юлиев. Мир ожидает твоих первых шагов, в нем есть патриции, многие из них стали сенаторами, а некоторые, очень богатые, составили себе состояние в последние годы расцвета Рима и поэтому считают себя избранными, будто они отмечены богами. Они считают, что имеют право на все и стоят выше прочих граждан, римского народа, а также наших италийских союзников. Эти подлые сенаторы зовут себя оптиматами, лучшими из лучших, но, сын мой, только твое семейство происходит напрямую от Юлия, сына Энея, только ты кровь от крови Венеры и Марса. Только ты – особенный. Ты, мой малыш. Только ты. И я молю Венеру и Марса, чтобы они защищали тебя и оберегали как в мирное время, так и на войне. Ибо твоя жизнь будет связана с войнами, сын мой. Это твоя судьба. Будь же сильным, как Марс, и победоносным, как Венера. Помни всегда, сын мой: Рим – это ты.

Аврелия снова и снова нашептывала эту историю на ухо сыну, которому было всего несколько месяцев от роду, нашептывала ее, как молитву, слова проникали в сознание малыша и сопровождали его на протяжении многих лет. Слова Аврелии проникли в его душу и остались в памяти, словно высеченные на камне, навсегда определив судьбу Юлия Цезаря.

Prooemium[3]

Западное Средиземноморье

II и I вв. до н. э.

Рим безудержно разрастался.

После падения Карфагенской империи он стал господствовать в Западном Средиземноморье. Но этого было мало: верша судьбы Испании, Сицилии, Сардинии, различных областей Северной Африки и всей Италии, он жадно поглядывал в сторону севера, на Цизальпийскую Галлию, и в сторону востока, на Грецию и Македонию.

Благодаря этому гигантскому росту казна римского государства пополнялась, но распределение богатства и новоприобретенных земель было неравномерным: несколько аристократических семейств, сплотившихся вокруг Сената, из года в год прибирали себе землю и деньги, в то время как подавляющее большинство римлян и крестьян из соседних городов не участвовали в этом грандиозном празднестве богатства и власти: угодья оставались в руках горстки крупных землевладельцев-сенаторов, золото, серебро и рабы доставались одним и тем же патрицианским родам.

Такое неравенство породило внутренние раздоры: народное собрание во главе с его вождями, плебейскими трибунами, выступило против Сената, требуя справедливого распределения власти и богатств. Появились отважные люди, требовавшие изменения законов и передела земель. Одним из них был Тиберий Семпроний Гракх. Сын Корнелии и, следовательно, внук Сципиона Африканского, он был избран плебейским трибуном и продвигал закон о разделе земли в 133 г. до н. э., но Сенат послал десятки наемных убийц, те устроили засаду перед Капитолием и средь бела дня забили его насмерть дубинами и камнями. Тело сбросили в Тибр без погребения. Его брат, Гай Семпроний Гракх, также избранный трибуном, попытался возобновить реформы, начатые Тиберием за двенадцать лет до того. Именно тогда Сенат впервые обнародовал чрезвычайное постановление – senatus consultum ultimum, которое наделяло двух носителей верховной власти, римских консулов, правом арестовать и казнить Гая Гракха, а также любых других трибунов, которые станут выступать за перераспределение земель. В 121 г. до н. э., окруженный наемными убийцами, которых послали консулы и Сенат, Гай Гракх приказал рабу убить его, не желая попасть в руки врагов.

Сторонники преобразований сгруппировались вокруг партии так называемых популяров, отстаивавших реформы злополучного Гракха. Сенаторы, настроенные более консервативно, создали партию оптиматов, то есть «лучших», поскольку действительно считали себя лучше других. Население Рима открыто разделилось на две непримиримые стороны. К этим двум несогласным сторонам добавилась третья – жители италийских городов, союзников Рима: решения, влиявшие на их будущее, принимались римскими сенаторами или гражданами без их ведома. Эта третья группа требовала римского гражданства, а вместе с ним и права голоса, чтобы принимать участие в решениях, которые непосредственно касались их.

Народное собрание избирало новых трибунов, которые снова пытались провести в жизнь реформы, начатые Гракхами много лет назад. Но все они погибали от рук вооруженных убийц, нанятых сенаторами. Рим разделился на три части: популяры, оптиматы и союзники. Но однажды появился молодой римлянин, патриций, неравнодушный к нуждам популяров и союзников и обративший внимание на четвертую группу, которую прежде никто не замечал: провинциалы, жители присоединенных Римом стран, от Испании до Греции и Македонии, от Альп до Африки.

Этот юноша полагал, что существующее положение вещей должно измениться раз и навсегда, но ему едва исполнилось двадцать три года, и он был одинок. Мало кто обращал на него внимание до суда, состоявшегося в 77 г. до н. э., когда он, несмотря на молодость, согласился выступить в качестве обвинителя.

Подсудимым, обвинявшимся в том, что он брал взятки, будучи наместником Македонии, был всемогущий сенатор Гней Корнелий Долабелла, правая рука вождя сенаторов-оптиматов Луция Корнелия Суллы.

Судьями были сенаторы, в соответствии с законами Суллы, которые предоставляли Сенату судебные полномочия; они склонялись к оправданию Долабеллы, нанявшего, помимо прочего, двух лучших защитников: Гортензия и Аврелия Котту. Вот почему с самого начала никто не соглашался быть обвинителем по этому заведомо проигрышному делу. Только безумец или невежда согласился бы выступить с обвинением в подобных обстоятельствах.

Долабелла рассмеялся, услышав имя обвинителя. Он, как и прежде, безмятежно веселился на вечеринках и пирах, предаваясь разгулу и ожидая суда, который считал заранее выигранным.

Молодого, неопытного обвинителя звали Гай Юлий Цезарь.

Суд I

Petitio

Свободный человек подавал законнику прошение, чтобы тот стал его защитником либо обвинителем в римском суде. Если податель не был римлянином, он должен был найти римского гражданина, согласного стать его защитником, особенно если хотел привлечь к ответственности другого римского гражданина.

I

Решение Цезаря

Domus Юлиев, квартал Субура

Рим, 77 г. до н. э.

– Все, кто пытался сделать то же самое, мертвы. Тебя ждет беда. Ты не должен, не можешь принять то, что тебе предлагают. Это самоубийство. – Тит Лабиен говорил возбужденно и страстно: так вещают, пытаясь убедить друга не совершать роковую ошибку. – Мир не изменишь, Гай, и суд исходит именно из этого. Должен ли я напомнить имена всех, кто погиб, пытаясь добиться перемен и противостоять сенаторам? Они от века всем заправляли, так будет и дальше. Нельзя ничего изменить. Можно присоединиться к тем, кто распоряжается, или, напротив, держаться от них подальше, но никогда, слышишь, Гай, никогда не связывайся с сенаторами-оптиматами. Это тебя убьет. И ты это знаешь.

Цезарь внимательно слушал лучшего, самого старого друга. Он знал, что Лабиен говорит искренне. Впрочем, именно в эту минуту тот ничего не говорил.

Девятнадцатилетняя Корнелия, юная жена Цезаря, стояла в центре атриума. Цезарь расхаживал вокруг нее, обдумывая слова Лабиена и напряженно размышляя, какой ответ дать македонянам, явившимся просить о помощи.

Молчание Цезаря беспокоило Лабиена. Он начинал опасаться, что его слова недостаточно сильны, что он не сможет убедить друга. Видя, как он ходит вокруг Корнелии – очередное подтверждение того, как много значила для Цезаря жена, – Лабиен решил сделать своим орудием любовь, о которой всем было известно, и заговорил с ней:

– Корнелия, клянусь Геркулесом, ты же любишь мужа. Скажи ему, чтобы ради тебя, ради матери, ради семьи он отказался от этого безумия. Долабелла неприкосновенен. Гай чуть не погиб, замахнувшись на Суллу, но, если он выступит в суде против его правой руки, считай, что он мертв. Ради всех богов, скажи что-нибудь!

Корнелия моргала, слушая его.

Послышался плач. В атриум примчалась пятилетняя малышка Юлия, дочь Цезаря и Корнелии. За ней по пятам бежала рабыня.

– Простите, госпожа, простите, – извинялась она. – За девочкой не угонишься.

– Мама, мама! – закричала малышка и вцепилась в колени матери.

Появление Юлии избавило Корнелию от необходимости отвечать на вопрос.

– Сейчас вернусь, – сказала Корнелия, беря дочь за руку и уводя прочь. Цезарь мрачно кивнул, глядя на жену.

– Папа, – сказала девочка, проходя мимо.

Гай Юлий Цезарь улыбнулся.

Корнелия потянула дочку за собой и исчезла вместе с рабыней в дальнем конце атриума.

Теперь Лабиен должен был в одиночку убеждать друга выбросить из головы опасную затею, но он и не думал сдаваться. Он продолжал говорить, не обращая внимания на стоявших в уголке представителей Македонии, римской провинции, которые желали нанять Юлия Цезаря в качестве защитника. Пердикка, Архелай и Аэроп. Слова Тита Лабиена смущали их, но они не осмеливались вмешиваться в спор римских граждан.

– Слушай меня внимательно, Гай, – продолжал Лабиен, несмотря на враждебные взгляды македонян, – если ты согласишься, тебя сначала разгромят на суде, а затем прирежут на темной улице или прямо на Форуме, средь бела дня. Такое уже случалось. После смерти твоего дяди Мария и полной победы Суллы сенаторы-оптиматы вконец осмелели. Сейчас они сильнее, чем когда-либо прежде. Слушай меня внимательно: даже если суд вынесет решение в твою пользу, ты столкнешься с Коттой, собственным дядей, братом твоей матери, которого Долабелла нанял для защиты. Тебе это надо? Зачем твоей бедной матери выбирать между братом и сыном?

При этих словах Юлий Цезарь слегка поднял руку, как бы умоляя друга замолчать, опустил взгляд и уставился на потрескавшуюся мозаику пола.

Они принадлежали к патрициям, родовой аристократии, но после падения другого дяди Цезаря, великого Гая Мария, денег у них было куда меньше, чем хотелось бы. Сулла отнял у Юлиев, вождей и сторонников популяров, много всякого имущества. Не было средств даже на то, чтобы починить несчастную попорченную мозаику. Но юного Цезаря беспокоило другое.

– Главное – не это, – сказал он наконец.

Снова появилась Корнелия и тихо, незаметно заняла свое место в центре атриума, рядом с мужем. За малышкой снова присматривали рабыни. Юлия капризничала: она болела, но вроде бы шла на поправку. Корнелия знала, что малышка улавливает напряжение в доме и это сказывается на ее здоровье. Говорят, дети чувствуют, когда беда близка. Правда ли это? Размышления супруги Цезаря были прерваны спокойным, твердым голосом ее мужа.

– С Юлией все в порядке?

– Кажется, ей лучше. Лихорадки уже нет. Не волнуйся за нее, – быстро и четко ответила Корнелия, всегда готовая поддержать его. Не время беспокоить мужа без надобности. На кону стояли более важные дела, нежели капризы маленькой девочки.

– А что же? – Лабиен возобновил беседу с того места, где они остановились: он сказал так много всего, убеждая друга не участвовать в суде против Долабеллы, что запутался и не знал, о чем говорит Цезарь.

– Моя мать, Аврелия. – Юлий произнес ее имя громко и отчетливо: каждая буква в его устах подчеркивала огромную власть, которую мать по-прежнему имела над ним. – Как, по ее мнению, лучше поступить: стать обвинителем на суде, где мой дядя Котта выступает защитником, что, по твоему верному замечанию, чревато раздором в семье, или, напротив, не соглашаться, не вмешиваться в эти дела, даже если кровь закипает у меня в жилах? Долабелла был одним из презренных приспешников Суллы. Если хотя бы половина из того, что они говорят, правда, – добавил он, кивнув в сторону македонян, – он совершил ужасные преступления, тем более отвратительные, что сенатор должен подавать пример своим поведением, и обязан заплатить высокую цену. Долабелла – один из наших врагов. Можно ли упустить его сейчас и не предать публичному суду за все то зло, которое он нам причинил, поддержав отъем нашего имущества Суллой и присвоив себе его часть?

– У тебя не хватит сил, чтобы противостоять таким опытным защитникам, как твой дядя Котта или Гортензий, а заодно судьям, которые наверняка получат взятку, – здраво возразил Лабиен.

Подкуп судей считался в Риме обычным делом, особенно если обвиняемый был могущественным и богатым сенатором. Взяточничество в особенности расцвело после судебной реформы Суллы: отныне суды, рассматривавшие дела сенаторов, также состояли из сенаторов. Будучи консулом, Долабелла получил триумф за разгром фракийцев и сколотил огромное состояние, воспользовавшись проскрипциями диктатора Суллы. Судя по рассказам стоявших в атриуме македонян, он еще больше увеличил это состояние, и без того огромное, растратив государственные средства и вынудив жителей этой богатой провинции платить назначенную им самим дань. Деньги всегда побеждали в римских судах. Долабелла был слишком богатым сенатором, чтобы другие patres conscripti осмеливались его осудить. Размах злодеяний не имел значения. И никого не волновало то обстоятельство, что помимо кражи денег он совершал и другие преступления.

– Корнелия, ради всех богов, ради всего, что ты любишь, не дай мужу совершить это безумие, – взмолился Лабиен, глядя на Корнелию.

Наступила тишина.

Девочка больше не вбегала в атриум, и теперь ничто не могло помешать Корнелии высказаться. Лабиен знал, что, несмотря на молодость жены, ее суждение было важно для Цезаря.

Она опустила взгляд и стала рассматривать шрам на левой икре Лабиена, навсегда связавший его с Цезарем, которому он был бесконечно верен. Корнелия не любила спорить с Лабиеном, но мнение мужа было превыше всего.

– Любое решение мужа… – начала она, – любое решение мужа будет правильным. Я его поддержу. Как и он, – она посмотрела ему в глаза, – как и он всегда поддерживал меня.

Оба знали, что Корнелия имела в виду недавнее прошлое, когда любовь Цезаря подверглась суровому испытанию и ему пришлось показать, из какого теста он слеплен.

– Как ты решишь, так и будет, – повторила Корнелия и уставилась в пол. Больше она не добавила ни слова.

Цезарь был благодарен жене за то, что она не стала усложнять ему задачу. Его любовь к ней была столь велика, что при желании Корнелия могла бы склонить его в ту или иную сторону. Теперь же она дала ему свободу действий. После истории с Суллой она не нуждалась в доказательствах его любви.

В то же время слова друга звучали крайне разумно: согласие выполнить просьбу македонян было бы самоубийственным, к тому же вело к раздорам в семье. Цезарь вздохнул.

– Давай позовем Аврелию, – сказал Лабиен, довольный, что друг хотя бы задумался.

– Нет! – возразил Цезарь.

Лабиен остановился.

– Уверен, мать ждет от меня самостоятельного решения, – объяснил Цезарь. – Как и Корнелия. Моя мать… всю жизнь учила меня независимости, как бы я ни ценил ее саму и советы, которые она дает. Она хотела, чтобы я принимал важные решения в одиночку, пусть так будет и в этот раз.

Лабиен покачал головой. Зная обычаи и нрав членов семьи Цезаря, он понимал, что именно так ответила бы почтенная Аврелия, если бы ей задали вопрос. Корнелия не раз говорила: Цезарь должен решать сам. Казалось, матрона сознательно воспитывала в сыне прирожденного вождя, человека, который не остановится ни перед чем и ни перед кем. А молодая жена приняла эту особенность за его глубинное, неотъемлемое свойство. Но по мнению Лабиена, это могло привести к несчастью…

Юлий Цезарь посмотрел на македонян:

– Почему я?

Представители восточной провинции переглянулись. Аэроп, который был старше остальных, ответил:

– Мы знаем, что молодой Юлий Цезарь замахнулся на ужасного диктатора Суллу, когда многие безропотно подчинялись его прихотям, а заодно и на Долабеллу, которого мы обвиняем в краже денег наших соотечественников и прочих, еще более отвратительных злодеяниях… – Он сглотнул слюну и заговорил о своей дочери Миртале. – Бесчестье… вот что я имею в виду. Долабелла дружил с грозным Суллой. Я слышал, что во время войны и истребления противников диктатора в Риме он был его правой рукой. Только тот, кто в прошлом не испугался Суллы, сможет противостоять Долабелле с его деньгами, хитростью и жестокостью. Вот почему мы пришли умолять юного Юлия Цезаря, чтобы он, и никто другой, согласился быть нашим защитником, нашим обвинителем. По законам Рима только римский гражданин может привлечь к суду другого римского гражданина. Вряд ли мы найдем много римских граждан, которые осмелятся противостоять такому страшному человеку, как бывший наместник и консул Гней Корнелий Долабелла и…

– Признаюсь, Гай, – перебил Лабиен македонского посланца, – этот человек в чем-то прав, что меня и пугает: Долабелла действительно жесток и опасен, у него много денег, и он, не колеблясь, воспользуется ими, подкупив судей или заплатив наемным убийцам, которые прикончат тебя, если дело решится не в его пользу. Да, ты не убоялся Суллы, и это чуть не стоило тебе жизни. Богиня Фортуна покровительствовала тебе, но не стоит вновь проверять, спасут тебя боги и на сей раз или оставят. Я знаю, ты веришь, что тебя защищают Венера и Марс, но, умоляю, не испытывай их опять.

Гай Юлий Цезарь сделал глубокий вдох, несколько раз кивнул и посмотрел вначале на Лабиена, затем на македонян.

Он задержал дыхание.

Опустил взгляд.

Упер руки в бока.

Снова кивнул, глядя в пол.

Поднял глаза и устремил взгляд на македонян:

– Я согласен быть вашим защитником. Я буду обвинителем в суде.

Лабиен тяжело вздохнул.

Корнелия закрыла глаза и молча взмолилась, чтобы боги встали на защиту ее мужа.

Македоняне поклонились в знак признательности, вежливо попрощались, положив на стол тяжелый мешочек с монетами – первый взнос за услуги защитника, – и вышли, оставив в атриуме двух друзей и молодую женщину. Нет, они не спешили, просто боялись, что Юлий Цезарь еще раз хорошенько все обдумает и пересмотрит свое решение. Они предпочли поскорее убраться, имея обещание римского гражданина выступить их обвинителем против всемогущего Долабеллы. Как и жители великого города на Тибре, они по-прежнему были убеждены, что суд проигран, но, по крайней мере, хотели попытаться отомстить. На случай провала имелся еще один план: Долабелла должен был поплатиться жизнью за все, что сделал с ними. Неизвестным оставалось лишь то, скольких людей бывший консул утащит с собой в Аид – возможно, их всех, включая молодого обвинителя, который согласился за них вступиться. Но македонян это не пугало. Они шли на смерть. По своей наивности они плохо оценивали могущество противника.

В атриуме дома Юлиев, располагавшегося в сердце Субуры, стоял мрачный как туча Лабиен, погруженный в глубочайшее уныние.

Юлий Цезарь молча смотрел в пол. Он принял решение, но по-прежнему размышлял о том, что скажет мать – единственное, что беспокоило его в эту минуту. Он вспоминал ее рассказы о событиях далекого прошлого, когда ему было несколько месяцев от роду. Не повторится ли все сейчас, не станет ли он жертвой вечной распри между оптиматами и популярами? Не закончит ли он так же, как остальные?

Цезарь почувствовал, как мягкие руки жены касаются его спины.

Закрыл глаза и позволил себя обнять.

Именно сейчас ему, как никогда, была нужна ее нежность.

Memoria prima[4]

Аврелия

Мать Цезаря

II

Senatus consultum ultimum

Domus Юлиев, Рим,

99 г. до н. э., за двадцать два года до суда над Долабеллой

Это были дни выборов, а потому в городе бушевало насилие.

Жестокость, смерть и безумие вырывались на волю с приближением дней избрания тех, кому предстояло исполнять самые ответственные в Республике должности: консулов, плебейских трибунов и преторов.

Аврелия держала на руках маленького Гая Юлия Цезаря, которому было всего несколько месяцев. Весь вечер мальчик мирно спал, но из-за криков, доносившихся из атриума, проснулся и заплакал. Это привело Аврелию в ярость. Малыш засыпал с большим трудом. Он отличался беспокойным нравом, и молодая матрона была уверена, что, пока он спит, в доме должны царить спокойствие и тишина. И когда ей наконец удавалось уложить малыша, она злилась, если его будили чужие голоса. Аврелия знала о выборах и о политической напряженности в Риме, но главным для нее в то время был сон ее крошечного сына.

– Возьми его, – приказала Аврелия, осторожно передавая малыша кормилице. – Постарайся его успокоить, а я заставлю этих дикарей замолчать или, по крайней мере, говорить потише.

Аврелия решительно зашагала по коридорам дома, где жила с тех пор, как несколько лет назад вышла замуж за Гая Юлия Цезаря-старшего. Разгневанная, она уже собиралась ворваться в атриум, взывая к богам, и наброситься на мужа и его друзей, требуя вести себя тише, как вдруг отчетливо различила голос зятя Гая Мария.

Она мигом остановилась.

Марий шесть раз становился консулом, причем пять из них – без перерыва, хотя законы этого не поощряли, и Аврелию поразило, что впервые за время их знакомства в голосе Мария слышался… страх. Если даже шестикратный консул, который выходил победителем в десятках сражений с варварами, нападавшими на Рим, чего-то испугался, значит случилось нечто серьезное.

Замерев в конце коридора у входа в атриум, она напрягала слух.

– Сатурнин и Главция сошли с ума, – говорил старый консул.

Аврелия стиснула зубы. Сатурнин и Главция были тогдашними плебейскими трибунами. Она молча покачала головой. Значит, трибуны взбунтовались… Это всегда заканчивалось смертельными стычками с Сенатом, восстаниями, беспорядками и кровью на улицах Рима.

Она сделала глубокий вдох и вошла в атриум.

Аврелия не поздоровалась, хотя это было ее обязанностью. Именно так, не взывая к богам и не повышая голоса, она всегда показывала свой гнев. На самом деле ей было нужно одно: чтобы собравшиеся говорили тише.

– Почему ты утверждаешь, что Сатурнин и Главция сошли с ума? – прямо спросила она Мария, становясь рядом с мужем и коснувшись его руки в знак приветствия. – Своими криками вы разбудили ребенка. Надеюсь, сон моего сына был прерван из-за серьезной причины, а не из-за очередного вашего спора о государственных делах.

– Это не просто спор, Аврелия.

Марий посмотрел на женщину с неодобрением, заметив, что она не поздоровалась с собравшимися.

– Гай Марий знает, что у нас всегда рады ему, – внезапно сказала она в ответ на пристальный взгляд мужа, – и я уверена, что ему, как истинному военному, нравится, что я сразу перешла к делу. Не так ли, достойнейший муж и консул Рима? – спросила она с легкой улыбкой, адресованной свойственнику.

Марий действительно считал, что лучше говорить сразу и начистоту. Ему, победившему Югурту в Африке, кимвров и тевтонов – на севере, нравилась женщина, на которой женился его родственник. Аврелия была привлекательна, умна, и он был уверен, что из нее получился бы отличный полководец, не будь она женщиной.

– Незачем беспокоиться из-за поведения жены, Гай. Мы все хорошо знаем друг друга, – приветливо сказал консул и пристально посмотрел на Аврелию. – Но этот спор не похож на другие: Сатурнин и Главция заплатили наемникам за убийство Мемия, второго кандидата в консулы от оптиматов.

– Использовали насилие против насилия, – возразила Аврелия, устраиваясь в триклинии и знаком предлагая Марию и мужу последовать ее примеру.

Увидев, что оба подчинились, она повернулась к атриенсию, давая понять, что желает поднести гостю еду и вино. Аврелия желала продолжить занимательный разговор и, кроме того, была убеждена, что отдых, еда и напитки поднимут мужчинам настроение; голоса их станут тише, и малыш Цезарь наконец сможет уснуть.

– Насилие против насилия, но в таких делах Сенат всегда сильнее, – пробормотал Гай Марий.

– Пусть Сатурнин и Главция беспокоятся о том, что на их совести лежит убийство Мемия, не так ли? – сказала Аврелия и протянула Марию кубок, спешно поданный рабом. Она была милостива к расторопным слугам, но могла выплеснуть свою ярость, приказав атриенсию жестоко отхлестать раба, который не выполнял свои обязанности с должным усердием.

Марий сделал глоток вина и глубоко вздохнул. Нужно было о многом рассказать, а времени было мало: судьбоносное решение следовало принять незамедлительно. Ему нравилось общаться с Гаем Юлием Цезарем-старшим. Тот был сдержанным, скромным человеком, что было редкостью в Риме, готовым выслушать и дать дельный совет. Присутствие Аврелии, жены Гая, давало ощущение домашнего уюта. В эти времена предательства в государственных делах стали обыденностью, и пребывание в доме, где можно было спокойно поговорить, получить внимание и поддержку, было подобно живительному бальзаму. Марий очень ценил это. Он поставил кубок на стол, увидел вопрос на лице Аврелии и вкратце рассказал о происходящем в Риме, чтобы она могла поддержать беседу:

– Вернувшись с севера после победы над кимврами и тевтонами, я столкнулся с полным нежеланием признавать мои заслуги, а также с препонами в Сенате. Мои победы на севере и предшествовавший им триумф в Африке испугали сенаторов, и оптиматы, которые распоряжаются в Сенате, попытались лишить меня сторонников. Тогда я, как вы уже знаете, вступил в союз с популярами Сатурнином и Главцией, тоже преследуемыми Сенатом. Мы заключили договор, согласно которому условились занять главнейшие должности в Республике. Главция был избран претором, Сатурнин – плебейским трибуном, а я – консулом, уже в шестой раз. Сатурнин и Главция поддержали меня, приняв аграрный закон, позволявший моим ветеранам, сражавшимся в Африке и на севере, получать земельные участки к северу от реки Падус[5] и в Африке. Это вызвало недовольство не только в Сенате, но и в союзных италийских городах: союзники считают, что земли к северу от Падуса принадлежат им, поскольку они занимали их до появления кимвров и тевтонов. Сатурнин, Главция и я совместными усилиями успокоили италийцев, разрешив им заселять новые колонии в Сицилии и Македонии, но тогда встревожились римские граждане, которые полагали, что стать обитателем этих колоний нельзя, не имея гражданства. Чтобы успокоить плебс, мы втроем, Главция, Сатурнин и я, решили продавать пшеницу по сниженной цене всем римским гражданам, а это, так же как распределение земель и вопрос о поселении в колониях, крайне беспокоит сенаторов. Мои ветераны, с таким мужеством и упорством защищавшие Рим от варваров, отныне довольны, плебс спокоен, союзники-италийцы ублажены. Мы достигли сложного равновесия, в выигрыше оказались все.

– Все, кроме сенаторов-оптиматов, – рассудительно заметила Аврелия.

Марий улыбнулся: как быстро невестка научилась разбираться в тонкостях римской политики!

– Все, кроме оптиматов, – подтвердил консул. – Оптиматы видят в этом перераспределение богатства и влияния, идет ли речь о земле, хлебе или правах. Но поскольку за нами стоят простолюдины и италийцы, они не решаются снова напасть, как в прошлом, когда Сенат призывал умертвить Гракхов вскоре после побед Сципиона Африканского. Однако Сатурнин и Главция по ошибке приняли сдержанность сенаторов за слабость и теперь, когда грядут консульские выборы, приказали устранить Мемия…

– Кандидата от оптиматов, – напомнила Аврелия.

– Кандидата от оптиматов, – кивнул Гай Марий. – Столкнувшись с силой, Сенат решил действовать, и теперь весь город полон наемных убийц, но сверх того, они издали senatus consultum ultimum.

Наступила тишина. Гай Юлий Цезарь-старший погрузился в раздумья, так и не сделав ни глотка. Гай Марий воспользовался паузой и взял кусочек сыра. Он не знал, сможет что-нибудь съесть в ближайшие несколько часов или нет, а опыт подсказывал, что вступать в бой лучше на сытое брюхо.

– Разве когда Сенат велел казнить Гая Гракха, одного из первых плебейских трибунов, выступивших против сенаторов, не был принят senatus consultum ultimum? – спросила Аврелия.

– Был, – ответил Гай Юлий Цезарь-старший.

Марий жевал сыр, и Цезарь-старший, знавший больше, чем его жена, отлично понимал, почему он так делает.

– Значит, – продолжала Аврелия, – новый указ принят… чтобы покончить с Главцией и Сатурнином?

– Именно так, – повторил Цезарь-старший.

Марий не прерывал трапезу.

– Но, издав senatus consultum ultimum, Сенат обычно поручает кому-нибудь его исполнение, разве не так? – задала она следующий вопрос.

– Верно, – подтвердил ее муж.

– Кого же Сенат назначил исполнителем? – спросила Аврелия.

На этот раз Цезарь-старший не ответил и лишь покосился на свойственника.

Перестав жевать, Гай Марий быстро проглотил сыр и хлеб.

– Меня, как римского консула, – подтвердил он.

– Они стремятся вас разъединить, – чуть слышно, но отчетливо произнесла Аврелия в теперь уже притихшем атриуме. – А ведь они были твоими союзниками.

– Были, – согласился Марий, – но когда решили убить Мемия, то не посоветовались со мной.

– Понятно, – кивнула она. Разумеется, столь важное решение следовало обсудить со всеми. – Они не спросили твоего мнения относительно Мемия, потому что ты, скорее всего, был бы против.

– Совершенно верно, – ответил Марий. – Помимо нравственной ответственности за подстрекательство к убийству это еще и роковая ошибка: Сатурнин и Главция полагают, что мы побороли сенаторов, а те просто тянут время, прикидывая, как и когда нанести ответный удар, чтобы снова заполучить власть, сделать трибунами своих людей и тем самым не допустить распределения земель, богатства или прав. Это позволит полностью лишить меня сторонников, а потом нанести мне окончательный удар. Удар в образном смысле или же действительный. Сенатские наемники рыщут по всему Риму. Я все еще могу передвигаться по городу – со мной мои ветераны, и к тому же сенаторы велели не трогать меня до тех пор, пока не выяснится, на чьей я стороне: останусь ли я с Сатурнином и Главцией и буду их защищать или перейду на сторону оптиматов и стану претворять в жизнь senatus consultum ultimum. Поэтому я здесь, ведь мое решение повлияет на всю семью, а с тех пор как я женился на Юлии, вы тоже входите в нее. Если я не послушаюсь сенаторов, наемные убийцы придут за мной и, возможно, за моими родственниками и друзьями… А у меня не хватит людей, чтобы защитить вас всех.

Наступила новая, очень напряженная тишина.

– Это Сулла. – Марий возобновил разговор, но смотрел в пол, будто говорил сам с собой. – Он строит козни, и очень умело. Я не думал, что он отважится на такое, но теперь ясно вижу: он хочет стать вождем оптиматов и пытается выслужиться перед Метеллом и его единомышленниками, которые всегда ищут новых сенаторов, достаточно деятельных, чтобы противостоять мне.

– Но разве Сулла не сражался вместе с тобой, – вмешалась Аврелия, – в Африке, будучи квестором, а затем под твоим началом против северных варваров, если я не ошибаюсь?

Марий посмотрел на нее:

– Да, верно. Ты все отлично помнишь. Он был хорошим воином, очень хитрым, но затем попытался присвоить все заслуги себе. Это возмутило многих преданных мне людей, да и меня самого. Вот почему я отказал ему в поддержке, когда он решил избираться в преторы, и вместо него стал помогать Главции, в то время как сам стал консулом, а Сатурнин – трибуном плебеев. С тех пор Сулла любыми способами мутит воду в Сенате, чтобы навредить мне. Но я не думал, что он сумеет добиться senatus consultum ultimum. Он очень расчетлив.

– Действия Сатурнина и Главции пробудили дремавшую в нем жестокость, – заметила Аврелия. – Этим гибельным указом он отвечает на убийство оптимата Мемия.

– Безусловно. – Марий снова опустил взгляд и добавил, будто бы про себя: – Но есть еще кое-что… – Он помолчал, приводя в порядок мысли; то же самое сделали и хозяева. – Во имя Юпитера! – вскрикнул наконец консул. – Юноша по имени Долабелла. Теперь я вижу это ясно.

– Долабелла? – переспросили одновременно Аврелия и ее муж. Это имя ничего им не говорило.

– Неудивительно, что вы его не знаете, – пояснил Марий. – Гней Корнелий Долабелла не совершил ничего, достойного внимания. Его отец – да, а он – пока нет. У него непримечательный cursus honorum: он ничем не выделялся, не занимал важных должностей, зато успешно действует в Сенате, и я частенько видел его рядом с Суллой: он нашептывал что-то ему на ухо или подбадривал перед выступлениями в курии. Долабелла подпитывает самолюбие Суллы, подталкивая его к шагу, который тот не решался сделать самостоятельно, чтобы стать вождем оптиматов. В последние несколько лет самыми влиятельными среди них были Метеллы, но они выдохлись, к тому же многие видят, что они не способны мне противостоять. Сулла издал senatus consultum ultimum, направленный против Сатурнина и Главции, чтобы поставить меня в сложное положение, в котором я пребываю доныне. Такова его месть. Я знал, что рано или поздно мне придется иметь с ним дело, но не думал, что это произойдет так скоро.

Марий снова умолк. Гай Юлий Цезарь-старший тоже ничего не говорил. Он не знал, какой совет дать ему.

– Итак… ты принял решение? – спросила Аврелия, но тут же исправилась и превратила вопрос в утверждение: – Ты принял решение, поэтому ты здесь. Ты пришел нас предупредить.

– Верно, – подтвердил Марий. – Я собираюсь задержать Сатурнина и Главцию: senatus consultum ultimum и тяжесть их преступления, убийства кандидата в консулы, не оставляют мне выбора. Но я не собираюсь предавать их смерти. Я задержу их, приставлю к ним своих ветеранов и договорюсь о суде. Пока не знаю, как все обернется. Наступают смутные времена, и вы должны позаботиться о себе. Пока это в моих силах, я буду делать все, чтобы мои ветераны несли стражу на вашей улице.

Он встал.

– Спасибо, Марий, – сказал Гай Юлий Цезарь-старший. – Спасибо за то, что подумал о нас.

– Будьте осторожны, – обратился консул к хозяевам, направляясь к двери. – Мне предстоит сражение с Суллой. В какой-то мере это мой долг, ведь именно под моим руководством он обрел популярность. Теперь мне предстоит обуздать его безудержные притязания, но Долабелла, который его подстрекает и поощряет… Он моложе, принадлежит к другому поколению. Кто сможет противостоять ему, когда ни Суллы, ни меня не будет в живых?

В это мгновение послышался плач.

– Твой племянник, – сказала Аврелия, – Гай Юлий Цезарь. Пойду к нему.

Марий лишь улыбнулся. В эту секунду все были заняты другим и не увидели в этом небольшом совпадении ничего особенного.

III

Народный трибун

Капитолийский холм, Рим

99 г. до н. э., в тот же вечер

– Предатель! – взвыл Луций Апулей Сатурнин, окруженный африканскими ветеранами, которых консул привел для исполнения senatus consultum ultimum.

Марий мог обратиться к triumviri nocturni, ночным стражникам, которые поддерживали порядок ночью и были обязаны подчиняться ему как консулу, исполняющему сенатский указ, но в эти зыбкие, переменчивые времена он доверял только своим ветеранам. К тому же его люди лучше знали особенности коварной римской ночи, чем ночные стражи.

Солдаты Мария, закаленные в десятках сражений с нумидийцами, кимврами, тевтонами и другими жестокими и воинственными племенами, быстро сломили сопротивление наемников Сатурнина, расположившихся на улицах, что вели к храму Юпитера: там укрылся плебейский трибун. Наемники ловко забивали до смерти безоружных людей на темных улицах – например сенатора Мемия, – но мало чего стоили при столкновении с бывшими легионерами, привыкшими к жестоким сражениям.

– Я не предатель, Луций, я всего лишь уцелевший, и, клянусь Кастором и Поллуксом, я не безумец, как ты и Главция, – повторял Гай Марий, беря его за руку, чтобы вывести из храма Юпитера и арестовать.

– Я передал тебе земли, которые ты присмотрел для своих ветеранов, тех самых, которые вьются вокруг тебя, подобно хищным псам. И вот как ты отплатил мне за это?

– Я помог тебе стать трибуном, а Главции – претором, – возразил Марий, убыстряя шаг. – Мы извлекли, все трое, выгоду из нашего союза, но убийство сенатора, кандидата в консулы от оптиматов, недопустимо. Одно дело – отобрать у сенаторов земли, расширить права италийцев или оплачивать из казны хлеб для всех римских граждан, другое – вступать в смертельную схватку с сенаторами. Это неразумно и не входило в наши планы.

– Ты – один из них, – презрительно бросил ему Сатурнин.

Гай Марий привык к оскорблениям тех и других. Лавируя между Сциллой и Харибдой – популярами и оптиматами, – он выслушивал обвинения от обеих партий, утверждавших, что он, и только он – источник всех бед Рима. Он тысячу раз предпочел бы поле битвы, будь то пустыни Африки или северные леса, нежели беспощадные уличные бои, кровавые схватки в столице, когда люди в разгар противостояния теряли голову: он, больше солдат, нежели политик, никак не мог привыкнуть к этому.

Они покинули Капитолийский холм и начали спускаться к Форуму, оставив позади себя трупы наемников плебейского трибуна, убитых ветеранами Мария. Оказавшись на Форуме, оба – арестованный Сатурнин и Марий, его страж, – почувствовали на себе взгляды еще нескольких десятков наемных убийц, на сей раз сенаторских: те следили за ними из темных углов ночного Рима, едва освещенных горящими факелами и более опасных, чем враждебный германский лес.

– Ты не понимаешь, – чуть слышно обратился Марий к трибуну, не замедляя шага. – Либо я задержу тебя сам, либо они пришлют кого-нибудь другого, куда менее снисходительного к тебе. Со мной тебя ждет справедливый суд. Без меня ты бы уже погиб от рук мерзавцев, которые наблюдают за нами со всех сторон.

– Справедливый суд? В Риме? – отозвался Сатурнин с насмешкой и удивлением одновременно.

– Да, клянусь Геркулесом, – согласился Марий. – Такое действительно случается редко, но пока идет подготовка к суду, мы получаем драгоценное время для того, чтобы договориться.

Сатурнин покачал головой:

– Даже если ты правда хочешь мне помочь, договориться с Сенатом невозможно. Один лишь ты, невежда в политике, не понимаешь этого. Сенат смиряется с поражениями – закон о землях, колонии для италийцев, раздача хлеба – или нападает. Золотой середины нет. На этот раз он решил напасть. Я ошибался, думая, что сенаторы чувствуют себя слабее, чем на самом деле. Так или иначе, славнейший муж, оптиматы не ведут и никогда не будут вести переговоров. Либо они уничтожены, либо сами уничтожают своих противников, так повелось со времен Гракхов. Но будешь ли ты чувствовать себя в безопасности, если задержишь меня по их приказу? Сначала они прикончат меня, потом Главцию и, в конце концов, придут за тобой. Они хотят, чтобы в Сенате заседали одни оптиматы. Им не нужны сенаторы, которые ведут переговоры с народом или с италийцами. Им не нужны популяры в Сенате. Они желают забрать себе все: рабов, земли, власть.

Речь Сатурнина, более продолжительная и резкая, чем можно было ожидать от загнанного в угол человека, заставила Мария замолчать. Они шагали в течение еще нескольких напряженных минут, показавшихся обоим вечностью, рискуя оказаться в засаде и не добраться до Форума.

Марий верил в своих ветеранов, но люди оптиматов были гораздо более жестокими убийцами, чем наемники Сатурнина: в число их входили бывшие гладиаторы и верные Сенату ветераны, которым отлично платили Метелл, а в придачу, может, даже Сулла, Долабелла и прочие.

– Куда ты меня ведешь? – спросил Сатурнин. – Прямиком к Тарпейской скале? Или бросишь меня в Туллианум, чтобы я гнил заживо и умер с голоду в проклятой тюрьме? Может, я – твой новый Югурта?

Намек на побежденного Марием африканского царя, которого протащили по улицам Рима во время триумфа, а затем бросили в тюрьму рядом с Форумом, говорил о том, как мало Сатурнин доверяет консулу, дававшему ему возможность остаться в живых, несмотря на senatus consultum ultimum.

– Я веду тебя в курию Гостилия, – ответил он, – а не в Туллианум.

– Дом Сената… Ловко, – признался наконец Сатурнин с улыбкой, выражавшей бурные чувства и печаль; возможно, Марий действительно хотел ему помочь. – Но вряд ли это их остановит. Они способны спалить здание вместе со мной, лишь бы избавиться от плебейского трибуна, самого враждебного к ним со времен Гая Гракха.

– Не думаю, что они позволят наемникам поджечь здание Сената, – убежденно возразил Марий. – Это один из важнейших символов для них. Сожжение здания, где они заседают, будет в их глазах дурным предзнаменованием, а для остальных – дикой выходкой, после которой они покажутся немощными, трусливыми, готовыми на все, лишь бы защитить себя. Они были бы рады спалить тебя в любом другом месте, даже в храме: на богов им наплевать. Но храм Весты или Сенат они не тронут. Вломиться в храм Весты – святотатство, и потому курия – безопасное место для тебя.

Они остановились перед тяжелыми бронзовыми дверями. Несмотря на ночную тьму, факелы ветеранов Мария светили достаточно ярко, чтобы можно было разглядеть большую фреску, украшавшую одну из стен Комиция напротив курии. Взгляд Мария задержался на фреске со сценами побед легендарного Валерия Максима Мессалы над карфагенянами и Гиероном Вторым Сицилийским во время Первой Пунической войны. Наглядный пример безмерного могущества Рима, его власти над другим народам и землями – между тем внутри его самого пролегла трещина: так спелый фрукт, великолепный снаружи, таит в себе гниль.

Консул вздохнул и покачал головой.

– Откройте двери! – скомандовал Марий, и его подчиненные выполнили приказ. – Оставайся здесь, во имя Геркулеса! – сказал он на прощание Сатурнину. – Мои люди будут охранять тебя. Я добьюсь правосудия для тебя и Главция, вам сохранят жизнь и отменят senatus consultum ultimum.

– Переговоры невозможны, – в полном отчаянии возразил трибун. – Только борьба или смерть, и если ты…

– У нас есть Метелл, – перебил его Марий.

– Ни за что, будь он проклят! – вскричал Сатурнин; в голосе его звучала ненависть. – Никогда, клянусь Юпитером!

– Закройте двери! – взвыл Марий во весь голос, и ветераны задвинули тяжелые бронзовые засовы.

Сатурнина, взывавшего к богам и проклинавшего Мария, заключили в здании Сената: курия Гостилия стала тюрьмой в сердце Рима. Один, в камере, едва освещенной парой факелов – их оставили люди консула, чтобы он не сидел в кромешной тьме, – плебейский трибун с горькой усмешкой размышлял о том, что место, где ему вынесли смертный приговор, стало для него единственным безопасным убежищем во всем Риме.

IV

Переговоры, обреченные на неудачу

Domus Юлиев, Рим

99 г. до н. э., той же ночью

По возвращении Гай Марий был мрачнее тучи.

В атриуме его встретили Юлий Цезарь-старший и Аврелия, а также Аврелий Котта, брат Аврелии, который явился, чтобы поддержать их: в такой ужасный день членам одной семьи надлежало быть вместе.

– Что случилось? – спросил Цезарь-старший, приглашая Гая Мария в триклиний. Тот покачал головой, отказываясь от предложения.

– Сейчас нет времени ни на выпивку, ни на отдых; эта ночь – особая. Я пришел рассказать о положении дел, а заодно предупредить, что надо запереть двери и окна. Сегодня ночью нельзя покидать дом. Может пролиться кровь. Я постараюсь, чтобы все не закончилось резней, но не уверен, что у меня получится.

– Ты не сможешь их остановить, – выпалил Котта тоном человека, который неоднократно предупреждал о пагубных последствиях чужих действий и в миг несчастья испытывает постыдное удовлетворение: «Я же тебе говорил». Гай Марий не обратил внимания на его слова и предложил продуманный порядок действий:

– Сатурнин заточен в курии Гостилия, его сторожат мои ветераны. Над ними начальствует Серторий, человек надежный и храбрый. Главцию я пока не нашел, но мои люди ищут его; безумец полагает, что в укрытии безопаснее, чем под моей охраной. Я потребую суда над обоими, ведь нет сомнений, что именно они распорядились об убийстве Мемия. Но это еще не все: я буду вести переговоры до тех пор, пока смертную казнь для них не заменят изгнанием. Суд поможет выиграть время.

Аврелия видела, что брат снова пытается встрять. Ей казалось, что он слишком дерзко разговаривает с шестикратным консулом, защищавшим границы Рима от Югурты, кимвров и тевтонов, добившимся бесперебойной выплаты жалованья солдатам и раздачи хлеба народу. Такой человек, во всяком случае, заслуживал почтения, даже если для достижения своих целей он связывался с сомнительными личностями вроде Сатурнина или Главции. Оптиматы были немногим лучше. Сенаторы, стоявшие за древние обычаи, часто вели себя бессовестно.

Аврелия решила вмешаться и опередить брата, который наверняка собирался что-то спросить; она надеялась, что вопрос, заданный ею в сдержанных выражениях, не покажется оскорбительным Гаю Марию, ее свойственнику, который к тому же пришел к ним этой ночью, чтобы рассказать о хитросплетениях государственных дел.

– Что же ты предложишь им, желая побудить их к переговорам? Я имею в виду оптиматов, – мягко спросила она, протягивая ему кубок с вином, которое налила сама. Хотя Марий и утверждал, что у него нет времени на выпивку, он взял кубок и сделал глоток:

– Благодарю.

Протянутый им кубок был пустым. Аврелия поставила его на поднос, который раб поспешно забрал со стола; затем он исчез среди теней, отбрасываемых факелами.

– Я собираюсь выдать оптиматам их вождя, Квинта Цецилия Метелла Нумидийского. Отправлюсь в путь прямо сейчас, чтобы побеседовать с сыном Метелла. Возвращение отца из ссылки – веский довод для него.

Цезарь-старший кивнул. Котта ничего не сказал.

Гай Марий попрощался. В следующее мгновение он уже шагал по темным улицам готового вот-вот взорваться Рима в сопровождении своих ветеранов.

– Он ничего не добьется, – объявил Котта, оставшийся в атриуме.

– Возможно, – согласилась его сестра, – но я была бы признательна, если бы в доме моего мужа, в доме рода Юлиев, ты вел бы себя в соответствии со своим положением, как гость, и не досаждал другим гостям. Я ценю тебя и люблю, брат мой. И знаю, что ты часто говоришь мудрые вещи, а Марий, лучший на поле брани, не блистает в государственных делах, однако прилагает все усилия для этого. И притом постоянно. А попытка что-то предпринять – сама по себе заслуга.

Аврелий Котта помолчал, затем покосился на зятя:

– Надеюсь, я ничем не опечалил тебя, Гай Юлий Цезарь. Сестра права, иногда я бываю слишком напористым.

– Ты ни в чем не виноват, но, клянусь Геркулесом, я согласен с Аврелией: мы должны с уважением относиться к Марию. Он всегда поддерживал нас.

– Именно этого я и опасаюсь, – сказал Котт. – Его дружба сейчас очень некстати. Подозреваю, Сенат вернет все, что утратил в последние годы правления Мария, Сатурнина, Главции и прочих популяров. Закоренелые оптиматы сейчас наносят ответный удар и готовы на все. Они долго ждали, предлогом же стало убийство Мемия. Теперь их ничто не остановит. Никто и ничто. Даже Марий, и не важно, сколько раз он был консулом.

Снова повисла тишина.

Неловкая.

Напряженная.

– Мне пора домой, – вымолвил наконец Котта, который больше не чувствовал себя желанным гостем: так или иначе, он сказал нечто важное и одновременно нелицеприятное, а именно – правду.

– Даже не думай! – гневно перебила его Аврелия. – Ты и так дома. Я умоляю об одном: будь обходительным с другими гостями. Хоть ты почти ни в чем не согласен с Марием, следует признать, что сегодня ночью в городе очень опасно.

Котта кивнул.

– Очень прошу, побудь у нас до рассвета, – добавила Аврелия и посмотрела на мужа.

Юлий Цезарь-старший согласился с женой:

– Сейчас это самое безопасное место.

– Я прикажу подать еду и питье. Поужинаем вместе, – добавила Аврелия. – Когда Рим восстает против себя самого, главное – хранить единство. Нельзя допускать раздоров в семье.

В атриуме другого дома, Субура, Рим

– Не-е-е-ет, будьте вы прокляты, не-е-е-ет!

Главция, римский претор, союзник Сатурнина и Мария в борьбе с сенаторами-оптиматами за раздачу земель, громко вопил, когда наемники Сената выволакивали его на улицу. Когда до него дошли вести о принятии senatus consultum ultimum против него и Сатурнина, он укрылся в доме друга. Поначалу он собирался покинуть город, но повсюду уже сновали сотни наемных убийц, нанятых крайними оптиматами – Метеллом, грозным молодым Суллой или его кровавыми приспешниками, такими как Долабелла. К тому времени, когда Главция узнал о решении Сената, побег был уже невозможен.

Вот почему он заперся в доме друга, считая, что находится в безопасности.

Он ошибался.

Друг впустил Главцию, а сам убежал вместе с родными. А потом предал его, сообщив рыскавшим по городу наемникам, где его найти: так он пытался отвести месть сенаторов от себя и своих близких. Дверь из толстых деревянных досок запиралась на крепкую сосновую перекладину, но даже она не выдержала удара бревна, которое использовали в качестве тарана. Дверь хрустнула и поддалась яростному напору убийц.

– Не-е-е-ет, проклятье… – завыл Главция, увидев, что он окружен.

Наемники нацелили на жертву устрашающие острия кинжалов и уставились на своего предводителя.

Луций Корнелий Сулла вошел в атриум.

Он быстро выследил жертву. Метеллы тщательно распределили ночную добычу: ему достался претор Главция, Долабелле – Сатурнин, плебейский трибун.

Сулла любил в точности выполнять поручения оптиматов. Чтобы стяжать все больше и почета, приходилось каждый раз поражать их воображение смертоносной хваткой. Не только в сражениях с варварами, где он уже показал себя, но и здесь, в Риме.

– Убейте его, – чуть слышно прошептал Сулла.

Самые смертоносные приказы, произнесенные негромко, звучат еще более чудовищно и безжалостно, словно выражают запредельную ярость и ненависть – обдуманные и взвешенные, требующие немедленного исполнения.

– Не-е-е-ет, пожалуйста! Не-е-е-ет… Ради всех богов!.. – вопил Главция, пока в него раз за разом вонзали нож.

Десятки раз.

Тщательно.

Неторопливо.

С расчетливостью хорошо оплаченного убийцы.

Domus Метелла-младшего

Той багрово-черной ночью Квинт Цецилий Метелл-младший[6] принял римского консула в своем доме.

– Ч-ч-чего ты х-х-хочешь? Зачем беспокоишь нас, враг рода Метеллов? – презрительно бросил он.

Метелл заикался не от волнения: эта особенность была присуща ему с детства, и он ничего не мог с ней поделать. Она не давала ему выступать на публике и сильно мешала в общественной жизни. Но он был сыном Метелла Нумидийского, великого вождя оптиматов, находившегося тогда в вынужденном изгнании, и поэтому сохранял вес в их кругу, несмотря на трудности с речью.

Они стояли посреди атриума, полного вооруженных людей: их повсеместное присутствие определяло дух этой ночи.

Вошел Гай Марий в сопровождении шестерых солдат. Его пропустили в дом: Метелл-младший показывал тем самым, что располагает достаточным числом людей и полудюжина ветеранов не представляет для него угрозы. Он все рассчитал. Марий явился не для сражения, а для переговоров. Переговоров, обреченных на неудачу, как неоднократно замечал Аврелий Котта. Был ли он прав? Этим сомнениям скоро предстояло разрешиться.

– Давай забудем старые разногласия, Метелл.

Гай Марий имел в виду давнее соперничество с отцом своего собеседника за начальствование в африканской войне. Победителем вышел Марий, к большому разочарованию Метеллов, которые воспринимали эту войну как личное дело, как неотъемлемое достояние своей семьи. Марий не только возглавил римские войска в Африке, но и одержал оглушительную победу, захватив африканского царя Югурту и проведя его в цепях по улицам Рима во время триумфа: зрелище, от которого Метеллы чуть не задохнулись. Эта победа, этот скованный цепями царь, этот триумф должны были принадлежать Квинту Цецилию Метеллу Нумидийскому.

– Если бы я п-п-помнил наши ссоры, консул, я бы т-т-тебя даже одного не впустил, – ответил Метелл-младший с неожиданным холодным спокойствием… быть может, нарочитым?

Марий огляделся по сторонам. В свете факелов были видны десятки вооруженных людей, еще больше солдат угадывались в тени, за пределами дрожащего света.

– Я знаю, что Сатурнин и Главция перестарались, но давай остановимся, прежде чем весь Рим захлебнется кровью…

– Иногда кровь о-о-очищает, – перебил его Метелл и добавил по-гречески, так что Марий не понял ни слова: – Ὅλως εἰ τό τῶν ἡμέτερων ἐχθρῶν αἷμα ἐστίν[7].

Кое-кто из говоривших по-гречески с готовностью захохотал.

Марий привык к тому, что Метеллы высмеивали его плохое знание греческого языка. Они считали его необразованным невеждой, пусть и удачливым в бою. Бывший консул знал, что толки о его удачливости, заменявшей военную сноровку, нелепы: он одержал столько побед над африканцами, кимврами и тевтонами, чтобы ни плебеи, ни сенаторы не смели приписывать его успехи покровительству богини Фортуны. И все-таки ему было неловко, что над ним потешаются из-за его скверного греческого. Необразованность вечно навлекала на него оскорбления и насмешки, и он не умел отмахиваться от них. Зато умел правильно расставлять легионы, идущие в бой. Он пропустил мимо ушей презрительное замечание и перешел к главному предмету с нынешним вождем оптиматов.

– Возвращение твоего отца из ссылки в обмен на договор, который сохранит жизнь трибуну Сатурнину и претору Главции, – предложил Марий.

Смех умолк.

Все молча смотрели на Метелла-младшего.

Квинт Цецилий Метелл-старший, по прозвищу Нумидиец, отправился в изгнание еще до того, как Сенат проголосовал за законы, предложенные Сатурнином. Однако трибун, претор Главция и другие вожди популяров воспользовались отсутствием Метелла, чтобы оставить его без имущества, исключить из Сената и даже лишить римского гражданства.

– Возвращение о-о-отца… – задумчиво повторил Метелл-младший. – Восстановление его в к-к-курии, возвращение с-с-собственности и гражданства со в-в-всеми п-п-правами?

– Со всеми правами, – кивнул Марий, ни секунды не колеблясь.

Снова наступила тишина. Люди, столпившиеся в атриуме, при свете факелов, и в отдалении, там, где сгущались сумерки, напряженно молчали. Тишина в пустынном месте кажется мирной, но в присутствии множества вооруженных, возбужденных людей становится густой, тревожной, тяжелой.

Метелл разразился хохотом, который оборвался через несколько секунд:

– Ты не в том п-п-положении, чтобы о чем-либо договариваться, к-к-консул. Есть утвержденный senatus c-c-consultum ultimum, и тебе придется подчиниться ему. К тому же…

Он не закончил фразу.

– К тому же?.. – спросил Марий, удивленный тем, что его собеседник так легкомысленно отнесся к переговорам. Он надеялся, что прощение отца с возвращением ему имущества, прав и гражданства заинтересует Метелла.

– К тому же ты о-о-опоздал. Главция и Сатурнин будут к-к-азнены, ты к-к-казнишь их с-с-сам, если желаешь сохранить свое п-п-положение, или это с-с-сделают н-н-наши люди. Затем мы, о-о-оптиматы, с-с-станем распоряжаться в Риме, и Сенат одобрит в-в-возвращение моему о-о-отцу гражданства, с-с-собственности и места в курии. Ты не нужен мне н-н-ни для чего. П-п-по правде сказать… – он вытянул шею, чтобы заглянуть через плечо Мария, – Главция, с-с-скорее всего, уже мертв. Не так ли, Луций?

Гай Марий повернулся и увидел вошедшего Луция Корнелия Суллу, чью тунику покрывали кровавые пятна. Некогда Сулла помог Марию заманить в ловушку самого царя Югурту, но теперь стремился выслужиться перед Метеллами и вообще оптиматами. Все это доказывало, что с этой ночи, если не раньше, Сулла сделал ставку на самую косную часть Сената.

– Ты прав, – подтвердил Сулла, бросив на Мария вызывающий взгляд. – Отныне Главция – это уже прошлое.

И он непроизвольно стряхнул кровь с тоги.

– Я догадывался, что ты замешан во всем этом, – презрительно отозвался Марий, – но не думал, что ты сам прикончишь его.

– О нет, ради Юпитера, – живо возразил Сулла. – Я не запятнаю свой кинжал кровью такого ничтожества, как Главция. Просто он дергался, пока мои люди наносили ему удары, и кровь брызгала во все стороны. Жаль, испачкал тогу, но зрелище того стоило.

Марий хотел было возразить, но снова вмешался Метелл:

– А Сатурнин? Клянусь Геркулесом, он х-х-худший из них двоих. Что известно о Сатурнине?

Сулла повернулся к Метеллу:

– Им займется Долабелла.

О Долабелле Марий знал только то, что он обладал невероятным честолюбием. Не годный ни для войны, ни для мира, ни для добра, ни для зла, он умел лишь обхаживать Суллу, чтобы тот отдалился от Мария. Вот почему бывший консул позволил себе посмеяться. Это было необходимо для него. Они издевались над ним, над его скверным греческим, над мнимой неспособностью вести переговоры; но если я уже не вызываю восхищения, думал он, пусть меня хотя бы уважают или боятся. Он позволил себе расхохотаться в ответ.

– Ха-ха-ха-ха-ха! Клянусь Юпитером, Лучшим и Величайшим, теперь смеюсь я, и смеюсь от души! – И пояснил, чтобы растянуть удовольствие: – Да, Сатурнин – тот самый вождь, которого вы ищете и хотите казнить. Но будет суд, и на нем поведают обо всем: о злоупотреблениях и, возможно, преступлениях самого Сатурнина, а также о злоупотреблениях и преступлениях Сената. Вот и посмотрим, что решит народ. Хватит ли у вас людей, чтобы держать в руках Рим, притом что против вас мои ветераны и весь плебс? Сатурнина я запер в курии, и вы не посмеете поджечь дом Сената. Мой лучший военачальник, Серторий, стоит во главе моих лучших ветеранов. Вы уверены, что не хотите вести переговоры?

Метелл посмотрел на Суллу. Его взгляд полыхал. Публичное разбирательство, как бы они ни хитрили, как бы ни изворачивались, вовсе не устраивало их. Марий догадывался, что на суде к Сенату возникнет слишком много вопросов, и плебс может взбунтоваться. Положение станет неуправляемым. Нет, следовало казнить Главцию и Сатурнина этой же ночью, причем так, чтобы Марий тем или иным образом поучаствовал в казни. Разрушение тройственного союза плебейского трибуна, претора и консула, обезглавившее партию популяров, не вызвало бы серьезных волнений, и постепенно оптиматы вернули бы себе всю полноту власти. Но Сатурнин, охраняемый людьми Мария, к тому же в здании Сената, окруженном его ветеранами…

Сулла выдержал пристальный взгляд Метелла и медленно повернулся к Марию. Гай Марий: пятьдесят восемь лет от роду, шесть консульств, один триумф. Он же, тридцатидевятилетний, без общепризнанных заслуг, потерпел поражение на последних преторских выборах из-за союза Мария с Сатурнином и Главцией и безмолвно наблюдал за тем, как идет время, а его cursus honorum не пополняется, так как Марий ненавидит его. Собирается ли он снова на что-нибудь решиться? Вряд ли. Не в этот раз. Старый консул совершил промах, недооценив врожденный дар Долабеллы: распространять вокруг себя ужас. До сих пор этот дар проявлялся в малозначащих обстоятельствах, тех, что не привлекали внимания консулов, трибунов или преторов, но даже они безошибочно свидетельствовали о порочной природе этого существа. Сулла знал, что настало переломное время, сулящее одному падение, а другому – взлет: в эту ночь Марий покатится вниз, а он станет подниматься вверх. Он отвернулся от Мария, снова посмотрел в глаза Метеллу и заговорил уверенно, без тени сомнения:

– Долабелла разберется с Сатурнином. У Долабеллы… – он тщательно выбирал подходящее слово, – у Долабеллы… есть на то свои основания.

Метелл уловил тонкий намек Суллы: всего несколько месяцев назад отец Долабеллы пал в ночной схватке со сторонниками Сатурнина. Да, несомненно, Долабелла-младший весьма заинтересован в казни человека, имевшего прямое отношение к убийству его отца.

– Но вы ведь не собираетесь сжигать здание Сената? – перебил его Метелл.

– Нет, – ответила Сулла. – Долабелла что-нибудь придумает.

Гай Марий молча смотрел в пол. Он тоже только что узнал о побуждениях личного свойства, двигавших Долабеллой. Конечно, убийство отца должно было вызвать ярость сына. Надо вернуться на Форум и помочь Серторию в защите курии Гостилия.

Метелл впился взглядом в консула. Не велеть ли умертвить его здесь и сейчас? Но сенаторы не одобрили бы этого, к тому же многие из них все еще уважали Мария. Его легендарная победа над тевтонами при Аквах Секстиевых, спасшая Рим от вторжения, быть может не менее ужасного, чем Ганнибалово, осталась в памяти многих patres conscripti. Лучше соблюдать закон и убирать врагов постепенно, одного за другим. Для Мария наступит последняя ночь. Они будут подрывать его авторитет день за днем. Ждать осталось недолго. Он рухнет с древа своего честолюбия, подобно спелому персику, как и многие другие. Главцию казнили. Вот-вот казнят Сатурнина, это возьмет на себя Долабелла. Марий… Придет и его черед.

– Думаю, к-к-консулу пора покинуть мой д-д-дом, – сказал Метелл и добавил лаконичную фразу: – Arx Tarpeia Capitolii proxima.

Гай Марий ничего не ответил, но ясно ощутил угрозу. «Тарпейская скала недалеко от Капитолия»: намек на то, что, даже находясь на вершине власти, символом которой служил храм Юпитера на Капитолийском холме, можно разбиться о Тарпейскую скалу, которая и в самом деле находилась вблизи Капитолия и Форума: на нее сбрасывали преступников. Марий не ответил, но принял предупреждение к сведению. Не попрощавшись, он развернулся и, окруженный своими ветеранами, покинул дом сенатора Метелла. Он думал только о том, чтобы как можно скорее попасть в Сенат. Марий по-прежнему был уверен в надежности Сертория, охранявшего Сатурнина, но яростный кошачий взгляд Суллы, объявившего, что подлец Долабелла довершит начатое, заставил его во второй раз за ночь вернуться на Форум. Сердце грызли сомнения. Он чувствовал: вот-вот произойдет что-то ужасное.

V

Непоколебимое правосудие

Римский форум, здание Сената

99 г. до н. э., в ту же ночь

Гней Корнелий Долабелла в сопровождении более сотни убийц, нанятых оптиматами, уверенно шествовал к курии Гостилия, мрачный, молчаливый, сдержанный. Все смотрели на него. Все знали, что за бронзовыми дверями томится Сатурнин, что Сенат приказал задержать его и немедленно казнить согласно senatus consultum ultimum, но Долабеллу не волновали распоряжения властей: это было его личное дело. Убийцы любят месть.

– Марий оставил своих ветеранов у входа, – сказал один из наемников, пока они окружали людей консула, и покосился на своего вождя, который остановился в нескольких шагах от старшего начальника Сертория.

Долабелла знал его по рассказам Суллы. Серторий был храбр и предприимчив; Гай Марий не стал бы оставлять на Форуме кого попало.

Он ничего не сказал.

Пока, во всяком случае.

И внимательно все осмотрел.

Месть не предполагает спешки. Она требует решимости, ожидания и единственного точного удара, нанесенного в нужное мгновение. Ни секундой раньше, ни секундой позже.

Перед бронзовыми дверями курии

Квинт Серторий видел, как людской поток – десятки наемных убийц, вооруженных Сенатом, – тек, подобно реке, по старой Священной дороге, пока не остановился перед курией Гостилия. Их вождь, молодой сенатор Гней Корнелий Долабелла, стоял прямо перед ним.

Всего в нескольких шагах.

Затем стал приближаться.

Вот он уже в пяти шагах, в четырех, в трех, в двух.

– Достаточно. – Серторий поднес правую руку к рукояти меча и сделал вид, будто достает его из ножен.

Долабелла замер. Улыбнулся.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

Главарь сенатских наемников выдержал суровый взгляд легионера, ветерана Мария.

– Уходи со своими людьми, – произнес наконец Долабелла. – Давайте не проливать кровь.

– Мне приказали оставаться здесь до возвращения консула Мария, – повторил Серторий. – А я всегда выполняю приказы.

– Понимаю, – сказал Долабелла после напряженного молчания, снова улыбнулся и прибавил еще два слова: – Ну хорошо.

Он развернулся, зашагал назад и влился в ряды наемников.

Серторий участвовал в нескольких походах под началом Гая Мария. Угрозы, словесные или молчаливые, не пугали его. Он быстро прикинул: наемников около сотни. Рядом с ним, перед курией, стояли тридцать хорошо подготовленных бывших легионеров и ветеранов. Достаточно, чтобы дать отпор и выиграть бой в зависимости от того, насколько силен порыв этих убийц, – вернее, от того, сколько им заплатили.

Серторий достал из-за пазухи старый походный свисток. Он стал военным трибуном и даже легатом, начальником целого легиона, но сейчас ему хотелось вспомнить те времена, когда он был всего лишь центурионом. Происходящее бодрило. Напоминало о юности.

Он поднял свисток. Настал его черед улыбнуться.

Прижав свисток к губам, он дунул изо всех сил…

Domus Юлиев

– Не могу поверить, что ты действительно считаешь, будто старания Гая Мария ни к чему не приведут, а исправлять царящую в Риме несправедливость не стоит, – сказала Аврелия, сидевшая с маленьким Цезарем на руках. Котта вздохнул:

– Нет, сестра, конечно, я так не считаю. Но я думаю, что несправедливость искоренить невозможно. Конечно, следует изменить законы, раздать гражданам Рима больше земли, удовлетворить требования союзников, дружественных нам городов и так далее… Но сейчас не время. Оптиматы по-прежнему сильны, слишком сильны. Более того, они… непобедимы. Никто из тех, кто вступал с ними в схватку, не выстоял. И даже Марий, шестикратный консул, не сможет сделать ничего.

Цезарь-старший, присутствовавший при разговоре, не вмешивался. Он полагал, что зять, как это ни печально, прав в своем мрачном отношении к событиям этой ночи. Котта покачал головой:

– Не думаю, что уже родился человек, способный противостоять сенаторам… и победить.

Аврелия не ответила и лишь нежно прижала к себе сына.

Улицы Рима

Гай Марий покинул дом Метеллов. Все оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал. Как и предупреждал Котта, Метеллы не соглашались ни на какие уступки даже ради возвращения Нумидийца, своего старого вождя: было совершенно ясно, что они чувствуют себя намного увереннее, нежели популяры. Оптиматы наносили удар за ударом и собирались идти до конца. Главция был мертв. Сатурнин находился под надежной охраной в курии, однако Мария не отпускало чувство, что надо спешить. Он оставил Сертория, своего лучшего помощника, начальствовать над защитниками курии, но могло случиться так, что он не сдержит напор множества наемников.

Марий ускорил шаг.

Семейный дом Юлиев

Кормилица отнесла ребенка в кроватку, рабы подали ужин. Тушеное мясо с восточными пряностями, купленное на Форуме, козьи сыры разной степени зрелости, много вина, а на десерт – изюм и орехи. Вкусная и сытная пища, без излишней роскоши, которой они не могли себе позволить.

– А если ты, брат, считаешь, что сенаторы-оптиматы слишком сильны, – начала Аврелия, возвращаясь к разговору, с которого начался ужин, – то когда, по-твоему, они утратят свою силу? Когда-нибудь?

Юлий Цезарь-старший насупился: настойчивое желание жены говорить о государственных делах утомляло его. Но к удивлению Юлия, зять ответил на вопрос серьезно и с неподдельным интересом:

– Возможно, со временем, через несколько лет. Через несколько лет мы сможем что-то изменить.

На этот раз в голосе Котты звучала не твердая уверенность – всего лишь надежда, но, услышав его слова, Цезарь-старший перестал жевать, а Аврелия поставила на стол кубок, едва пригубив вино.

Римский форум

Свист Сертория все еще оглашал Форум.

На призыв откликнулись сорок ветеранов – по двадцать с каждой стороны курии: они присоединились к тридцати семи, стоявшим перед дверями вместе с Серторием. Теперь Сертория окружали семьдесят ветеранов, вооруженных и готовых к бою с сотней наемников, посланных оптиматами.

С лица Гнея Корнелия Долабеллы мигом сползла улыбка. Исход дела больше не казался ему однозначным. Он знал, что Сертория сопровождают легионеры, участвовавшие в походах Гая Мария против нумидийцев в Африке и тевтонов на севере. Закаленные в боях воины не сдадутся и не отступят, даже если наемников станет еще больше. Сам Долабелла также участвовал в военном походе и был настоящим бойцом, но большинство тех, кто следовал за ним в ту ночь, были отпетыми негодяями, привыкшими захватывать, убивать и грабить, нападая внезапно, под покровом темноты, на врага, уступавшего числом. Рукопашной схватки с ветеранами они не выдержали бы. Долабелла отступил на несколько шагов.

Серторий почувствовал себя увереннее. Марий поручил ему защищать курию и, таким образом, сохранять жизнь Сатурнину, пока его начальники ведут переговоры о разрешении спора между Сенатом и трибунами, чтобы предотвратить новое кровопролитие. Он сказал себе, что хорошо выполняет свои обязанности.

Тем временем Долабелла изучал оборону неприятеля, храня глубокое молчание: лобовой приступ казался ему пустой тратой времени… Или нет?

– Что будем делать? – спросил один из наемников.

– Он снял защиту с флангов. – Долабелла обращался исключительно к себе самому. – Старший начальник сосредоточил своих людей перед дверями, попасть в курию Гостилия можно только через них. Курия неприступна. Свет проникает внутрь через двери, когда их открывают, и окошки, расположенные слишком высоко.

– Давайте попробуем пробраться через окна, – предложил наемник.

– Не выйдет, – возразил Долабелла. – В ответ на последние беспорядки сенаторы велели снабдить их толстыми железными решетками, и теперь здание защищено еще надежнее.

– Крыша из дерева. Можно пустить горящие стрелы и поджечь ее, – предложил другой наемник, желавший любой ценой избежать прямой схватки.

Долабелла пригнул подбородок к груди, обдумывая сказанное им.

– Лучше не надо, – заключил он. – Здание слишком много значит для всех римлян, и потом, деревянные стропила покрыты глиняной черепицей, которая защищает курию от дождя. Стрелы погаснут, не нанеся серьезного урона…

Он умолк.

– Так что же делать? – настойчиво вопрошали наемники. Рукопашная схватка с легионерами по-прежнему не вдохновляла их. Нужно было придумать что-нибудь другое.

– Черепица, – процедил Долабелла сквозь зубы.

Для него все прояснилось, он снова улыбнулся и знаком велел своим доверенным людям внимательно слушать. Затем начал тихо давать указания. Как только он умолк, один из его приближенных отделился от толпы наемников, покинул Форум и зашагал по Священной дороге. Остальные встали на изготовку напротив легионеров Мария, охранявших курию Гостилия.

Серторий понимал: столкновение неизбежно. Неминуемо.

Он пожал плечами.

За свою жизнь он видел много, слишком много сражений.

– Поднимите щиты, во имя Геркулеса! Достаньте мечи! – вскричал Серторий, обращаясь к ветеранам. Увидев, что легионеры приготовились к бою, наемники невольно отступили на несколько шагов.

– Остановитесь! – приказал Долабелла.

Он понимал, что его люди не горят желанием сражаться с опытными воинами, но вражеский начальник не рискнет отводить ветеранов далеко от дверей Сената, а значит, следует оставаться на разумном расстоянии, чтобы сбить с толку Сертория и его семьдесят бойцов.

Внутри курии

Луций Апулей Сатурнин расхаживал по залу, едва освещенному парой факелов. Длинные дрожащие тени ползли, как мифические лемуры, служа живым воспоминанием о приговоренных к смерти: сенаторы часто собирались здесь, чтобы обречь на казнь своих противников, которые, подобно Сатурнину, пытались изменить настоящее, уменьшив влияние patres conscripti и расширив права народа.

– Будьте вы прокляты… – бормотал он, блуждая среди теней.

Внезапно послышался военный свисток и голоса – начальствовавшего над войсками, которому Марий велел охранять Сенат, и наемников, посланных его убить.

– Я вас не боюсь, – тихо прошептал он, подходя к бронзовым створкам.

Затем уставился в пол.

Он пытался найти какое-нибудь решение. Марий – мечтатель: даже если оптиматы согласятся на переговоры, они ни за что не позволят ему и Главции выйти живыми из этой переделки. Ему придется бежать. Да, это очевидно. Даже если Марий добьется переговоров, надо воспользоваться любой заминкой – например, когда на рассвете за ним придут, чтобы предать суду, – и броситься наутек. У него много сторонников в городе. Возможно, они также явятся на суд. Если начнется потасовка, можно будет улизнуть. Во всяком случае, стоит попробовать. Остаться здесь и наблюдать – безумие: смертный приговор ему и Главции уже вынесен, и даже если оптиматы согласятся на публичный суд, выйдет лишь фарс, как случалось и раньше.

Внезапно послышался шум, которого не было раньше. Странные звуки доносились откуда-то сверху.

Сатурнин запрокинул голову и стал разглядывать темный потолок курии.

Шум усилился. Казалось, где-то раздаются шаги.

Будто кто-то ступает по крыше.

Римский форум, напротив курии

Серторий был безмятежен – внимательно наблюдал за перемещениями наемников, но не беспокоился, зная, что ничто не свершится без его ведома. Он боялся, что убийц станет больше, но пока все оставалось по-прежнему, наемники не осмеливались приблизиться…

– Трибун!

Серторий повернулся к легионеру, который напомнил о его прежней должности, и увидел, что все ветераны уставились на крышу. В ночной тьме сложно было рассмотреть, что делается наверху, но поскольку ветераны и наемники, стоявшие по всему Форуму, держали в руках факелы, Серторий наконец разглядел на крыше курии движущиеся тени.

– Во имя Геркулеса! – недоуменно воскликнул он.

На крыше курии

Тридцатилетнему Долабелле не мешало бы сбросить с десяток фунтов или больше. Довольно неловкий, он все же кое-как взобрался на крышу по одной из приставных лестниц. Он осторожно полз по наклонной поверхности, желая наблюдать за всем сверху. Долабелла никому не доверял, и никто не обладал его железной решимостью. Как он и предполагал, Серторий, которому явно не хватало людей, оставил стены курии без присмотра, сосредоточив легионеров у ворот. Это было разумно, но давало наемникам возможность, которую Долабелла не хотел упускать: он приказал своим людям принести кувалды, переносные лестницы и пилы. Их лица вытянулись от удивления, но приказы никто не обсуждал, и вскоре все было готово. Появились приставные лестницы – во время ночных столкновений в Риме их всегда следовало держать под рукой, особенно теперь, когда потасовки и стычки вспыхивали по всей столице. Имелись у них и большие молоты, которые годились как для разрушения стен и дверей, так и для пробивания голов. Достать пилу было труднее, но наемники ворвались в таверны Форума и лавочки со всякой утварью – и раздобыли самые большие пилы, какие смогли найти.

Стоя на вершине курии, Долабелла отдавал распоряжения.

– Снимайте черепицу! – прокричал он.

Кое-кто из наемников начал швырять черепицу на землю, на улицы, прилегающие к зданию курии.

– Нет, глупцы! – истошно завопил Долабелла. – Снимайте и откладывайте в сторону! Затем отпилите несколько балок от стропил! Нам нужна большая дыра в крыше!

Никто толком не понимал, что к чему, но все знали, что внутри курии находится жертва, плебейский трибун, а дыра приближает их к цели. Очевидно было лишь это. Но не более того.

Внутри курии

Сатурнин услышал грохот булавы, обрушившейся на потолок. Какой-то наемник взобрался по стене и вдребезги разносил черепицу. Внезапно несколько кусков штукатурки и кирпичей упали прямо на мозаику в середине курии: плитки разбились.

Все случилось очень быстро.

Пробоина в крыше за считаные секунды превратилась в широкую дыру. Сатурнин подумал, что наемники вот-вот спустятся по веревке, привязав ее к одной из крупных стропильных балок, однако это помешало бы им быстро убежать, если бы легионеры открыли дверь и проникли внутрь, чтобы прийти ему на помощь… Он не понимал, для чего задумано все это, но вдруг к его ногам неожиданно рухнул обломок черепицы. А потом еще один. Сатурнина они не задели.

В огромном помещении, уставленном пустыми скамьями, было негде укрыться. Сатурнин подумал, не подняться ли на те скамьи, что прилегают вплотную к стене, но они располагались ближе всего к потолку: он стал бы уязвимее.

Он метался по курии, не зная, что предпринять.

На пол упало еще несколько обломков черепицы.

На крыше курии

– Клянусь Юпитером! Между балками не пролезешь! – крикнул один из наемников.

– Берите пилы, – невозмутимо ответил Долабелла.

Все мгновенно поняли его замысел и набросились на две массивные балки.

Наемники были опытными убийцами, но не плотниками и не строителями. Один, нацелив обломок черепицы на трибуна, по глупости забрался на балку, которую распиливали его товарищи.

– А-а-а-а-ахх! – завыл он, почувствовав, как балка под ним треснула, и вместе с тяжелой перекладиной полетел вниз. Балка пробила мозаичную плитку, и пол усеяли красные пятна – кровь погибшего наемника.

– Не будьте глупцами! – повторил Долабелла. – Не стойте на стропилах, которые мы ломаем!

Наемники отпрянули.

Вскоре внутрь рухнула вторая перекладина. Теперь перед ними была огромная дыра, сквозь которую целиться было гораздо легче.

– Бросайте, – приказал Долабелла.

У них было много черепицы. Обстрел возобновился.

Внутри курии

Сатурнин не успел оправиться от изумления и ужаса при виде того, как наемник упал с высоты вместе с балкой, как оторвалась вторая перекладина, и новый кусок черепицы лопнул у его ног.

– А-а-а-а! – закричал он: очередной обломок вспорол ему кожу на правом плече. – Ублюдки! Подлецы!

Прежде чем он успел что-либо сделать, на него дождем хлынула черепица. Он отскочил от середины зала к дверям и забарабанил в них, громко крича:

– Открывайте, открывайте, или эти безумцы убьют меня прямо здесь!

Черепица врезалась в бронзу и разлетелась на тысячу осколков. Пустой зал наполнился зловещим грохотом.

На крыше курии

Долабелла слышал, как трибун требует открыть курию и выпустить его. Он это предвидел.

– Пусть действуют, да побыстрее, – велел он одному из наемников. Тот быстро, но осторожно подобрался к краю крыши и выкрикнул с высоты приказ наемникам, которые по-прежнему поджидали на улице.

Один из них помчался к фасаду здания Сената.

Перед бронзовыми дверями курии

Серторий наморщил лоб, услышав доносившиеся изнутри крики Сатурнина.

– Они собираются закидать его камнями! – воскликнул один из легионеров. – Сбрасывают черепицу с крыши!

Консул велел Серторию не открывать двери всю ночь, но было очевидно, что Гай Марий в первую очередь желал сохранить жизнь трибуна, и, если бы обстоятельства вынудили Сертория нарушить изначальный приказ, он бы не колебался. Он уже приготовился открыть двери, когда услышал крики бросившихся на них наемников:

– Вперед!

Серторий повернулся лицом к Форуму. Наемники пошли на приступ. У ветерана не было времени, чтобы отдать приказ открыть двери, но даже если бы он успел, все ветераны отражали в эту минуту натиск со стороны Форума, и ему пришлось бы отменить свое распоряжение. Он знал, что это отвлекающий прием, но выбора не было: либо его люди отразят нападение, либо погибнут.

Внутри курии

Крак.

Сухой щелчок, менее звучный, чем звон черепицы, ударявшейся о бронзовые двери. Эха не было – удар оказался несильным, но точным. Прямо в голову.

В глазах у Сатурнина потемнело. Черепица раскроила ему затылок.

Не потеряв сознания, он принялся медленно падать, раскинув руки, царапая ногтями бронзовые двери Сената, ставшего его тюрьмой, его личной Тарпейской скалой, местом его казни. Тот самый Сенат, против которого он восстал, как некогда сделали братья Гракхи и прочие плебейские трибуны, безжалостно отнимал у него жизнь. Сатурнин, уже мертвый, был всего лишь очередным трибуном, уничтоженным Сенатом, убитым в его здании, во чреве бессмертного чудовища.

Крак, крак, крак.

Все новые куски черепицы разбивались об пол и ударялись в бронзовую дверь.

А затем – приглушенные удары. Куски черепицы врезались в его тело, уже распростертое на полу: в спину, снова в голову, в плечи, в ноги, в руки…

Непрекращающийся дождь смертоносных ударов.

Побивание камнями по всем правилам.

Неумолимое.

Безжалостное.

Смертельное.

На крыше курии

– Готово, – сказал один из наемников. – Этого довольно. Уходим сейчас же, во имя Юпитера. И побыстрее.

Долабелла посмотрел на него с презрением, и все остались на своих местах. Он был сенатором, который повелевал ими и платил им, а значит, решения принимал он один. Всем казалось, что плебейский трибун мертвее мертвого, но никто не шелохнулся, ожидая ответа вождя.

– Здесь я решаю, довольно или нет, – сказал Долабелла, глядя на наемника, который взял на себя смелость считать задание выполненным.

Тот склонил голову в знак покорности.

– Что нам делать, славнейший муж? – спросил один из убийц.

– Бросьте в него остатки черепицы, которую мы отломали.

Люди поспешили выполнить приказ.

Десятки крупных кусков черепицы полетели в неподвижно лежащего трибуна, пока его тело не скрылось из виду, погребенное под грудой глиняных черепков.

– Хватит, – сказал Долабелла. – Теперь понятно, какое послание мы оставляем Риму.

Римский форум

– Колите, колите, колите! – повторял Серторий, снова и снова.

Легионеры, заразившись его бешеной яростью и желая защитить себя от нападавших, со звериной злобой вонзали мечи между щитами в поисках человеческой плоти, чтобы разорвать ее на части.

Многие наемники были ранены, некоторые пали под натиском ветеранов. Силы их вскоре иссякли, и они поспешно отступили, бросив раненых на произвол судьбы.

– Ни шагу назад! Во имя Геркулеса, не сметь отступать!

Серторий продолжал раздавать указания, руководя перемещениями легионеров. Он знал, что ярость велит им преследовать нападавших и продолжать бойню с удвоенной силой, но главным была защита курии, сохранение жизни того, кто…

Внезапно он сообразил, как долго длится побоище.

– Быстрее! Открывайте двери!

Его люди столпились у входа в здание. Около десятка человек опустили щиты, воткнули мечи в ножны и поспешили распахнуть бронзовые створки.

Серторий наблюдал за ними, безмолвно и напряженно. Наемники отступили, и на Форум вернулась тишина. Из курии не доносилось ни звука.

Тяжелые створки отворились, и взорам вошедших открылся зал курии, а также окровавленная рука Луция Апулея Сатурнина, поверх которого высилась целая гора глиняных черепков. Из-под случайно воздвигнутой могилы змеилась струйка крови.

В эту минуту по Священной дороге прибыл Гай Марий и встал рядом с Серторием. Он не нуждался в объяснениях и не требовал их. Для этого было уже поздно. Проклятый Метелл оказался прав: в эту ночь он всюду опоздал.

Марий заметил, что со стороны курии появился сенатор Гней Корнелий Долабелла, окруженный свитой: его суровое лицо освещали факелы в руках наемных убийц.

Взгляды Мария и Долабеллы встретились.

Это походило на поединок.

Марий почувствовал себя старым. Долабелла застал его врасплох. С таким противником должен схватиться кто-то другой. Но кто? И как будет выглядеть эта схватка?

VI

Кровь Энея

Domus Юлиев, Рим

99 г. до н. э., той же ночью

– Почему ты так уверен, что в Риме все изменится? – спросила Аврелия, пристально глядя на брата. – Сегодня ночью Гай Марий попытается начать переговоры, чтобы спасти плебейского трибуна Сатурнина и претора Главцию, а ты говоришь, что переговоры обречены на провал. И при этом через несколько лет, как ты надеешься, что-то ослабит сенаторов-оптиматов.

– Это будет что-то внешнее, – уточнил Котта.

– Что-то или кто-то? – уточнила Аврелия, не удовлетворенная двусмысленным ответом.

– Союзники, – кратко ответил Котта и отпил вина. – Многие, начиная с Гракхов, давно пытаются изменить порядок вещей, по-другому распределить богатства и земли, столкнув плебеев с Сенатом. Но союзники с их притязаниями на римское гражданство могут все изменить, склонив чашу весов в пользу одних или других. Если нам удастся объединить народ и союзников, возникнет такая сила, что сенаторам придется уступить. Но сейчас не время. Мы должны дождаться, когда союзники дрогнут. Дождаться войны. Этой войны. Марий об этом догадывается, и вступившие в союз консул, трибун и претор добились некоторых уступок союзным городам. Но соглашения с этими городами должны быть более широкими. Главное – начать давать римское гражданство тем, кто проживает за пределами Рима.

Юлий Цезарь-старший недоуменно и недоверчиво поднял брови.

Аврелия хмурилась, пока раб наполнял ее кубок вином.

В дверь постучали.

Раздался голос Гая Мария, окликавшего их по имени.

Со времени его ухода прошло несколько часов.

По приказу Юлия Цезаря-старшего рабы открыли двери. Консул вошел, но не направился в атриум. Едва переступив порог, он сразу перешел к сути дела:

– Метеллы посмеялись надо мной. Котта был прав: сначала они убили Главцию, а затем забросали Сатурнина осколками черепицы, отдирая ее от крыши курии. Потом напали на меня. В живых остались только Серторий, несколько моих ветеранов и я сам. Оптиматы жаждут сполна отомстить за убийство своего кандидата в консулы. Сидите дома, заприте двери. Долабелла вышел на охоту. Даже не выглядывайте на улицу! – распорядился он, затем развернулся и зашагал обратно в кровавую тьму римских улиц, таивших смертельную угрозу.

В ответ на его безумные речи Аврелия не сказала ничего. Повернувшись, в свою очередь, она скрылась в комнатке, где спал ее сын. Гай Юлий Цезарь-старший и Котта остались следить за тем, чтобы рабы плотнее закрыли двери и окна и сделали дом неприступным: никто не должен был проникнуть в него той ночью.

– Дай мне ребенка, – велела она рабыне, войдя в комнату. Кормилица осторожно передала малыша матери и быстро удалилась.

Аврелия села на заваленный подушками солиум рядом с кроваткой младенца и принялась укачивать Гая Юлия Цезаря-младшего, нашептывая ему историю, которую повторяла множество раз, оставаясь с малышом наедине:

– Помни историю своей семьи, историю рода Юлиев, самого благородного и самого особенного рода во всем Риме: богиня Венера возлегла с пастухом Анхисом, так появился Эней. Сына Энея звали Юлий, а ты – его прямой потомок. Ты – наследник героев Трои…

Суд II

Divinatio

Во время divinatio суд решает, кто из явившихся обвинителей предъявит главное обвинение.

VII

Неожиданный противник

Священная дорога, Римский форум

77 г. до н. э.

Цезарь и Лабиен шагали по главной городской улице, вымощенной булыжником.

Цезарь размышлял, гладя под ноги: мать согласилась, чтобы он по просьбе македонян выступил обвинителем в деле бесчестного сенатора Долабеллы. Как он понимал, Аврелия испытывает гордость и тревогу одновременно. Она гордилась тем, что ее сын, несмотря на юность, готов сразиться с одним из самых коварных политиков. А тревожилась по той причине, что надежда на победу была… ничтожно малой.

К ним подошел парень с довольно свирепой физиономией и что-то сказал на ухо Лабиену. Последний заплатил целой ватаге отъявленных негодяев и людей самого низкого пошиба, чтобы те собирали новости в тавернах и прочих местах, где распространялись слухи, прежде чем дойти до Форума.

– Я хочу знать обо всем, что связано с Долабеллой, – сказал Лабиен своим осведомителям.

– Что угодно? – уточнил один из парней, которые терлись среди отбросов римского общества.

– Что угодно, – решительно подтвердил Лабиен, вручая ему несколько серебряных денариев.

Тит Лабиен хотел каким угодно способом помочь своему другу Цезарю: он был обязан ему стольким, что любая услуга выглядела пустяком.

Услышав по дороге в базилику Семпрония слова юного вестника, сообщавшего новости с городского дна, Лабиен недоверчиво усмехнулся. К сожалению, серьезный вид парня говорил о том, что его утверждения, скорее всего, правда: его друг столкнулся с трудностями задолго до суда и до того, как было открыто дело.

– Что случилось? – спросил Цезарь в ответ на молчание Лабиена и кислое выражение его лица. Тот ответил прямо, будто это могло смягчить тяжесть его слов:

– В портовых тавернах ходят слухи, что сам Цицерон явится на divinatio, чтобы посоревноваться с тобой. Он тоже хочет быть обвинителем по делу против Долабеллы.

– Цицерон? – повторил Цезарь, не замедляя шага. – Марк Туллий Цицерон?

– Он самый.

Цезарь не выдержал и улыбнулся.

– Клянусь всеми богами! – продолжил он, подавив неуместный смешок. – А мы еще беспокоились о защитниках Долабеллы, моем дяде Аврелии Котте и Гортензии. Неужели ты не видишь, как это все комично или, лучше сказать, трагикомично? Теперь я, скорее всего, не буду обвинителем по делу македонян, о котором сам хлопотал. Цицерон с блеском выступил на Форуме в нескольких успешных разбирательствах. Он молод, но старше меня. Сколько ему, лет тридцать? А мне всего двадцать три. У него есть опыт публичных выступлений, а его ораторское мастерство известно всему Риму. Я проиграл еще до начала.

Он снова рассмеялся. Однако Лабиен слишком хорошо знал Цезаря: вряд ли тот считал divinatio проигранной. Лабиен наблюдал за тем, как друг перестал смеяться, чтобы привести в порядок мысли, поймал знакомый кошачий взгляд, который ловил во время боя у стен Митилены. Легкая хромота Цезаря навевала воспоминания о тех временах, когда все, казалось, было проиграно… Лабиен не мог понять одного: зачем Цицерону участвовать в этом суде.

– Вряд ли это хитрость Долабеллы, нацеленная на то, чтобы отстранить меня от дела, – заметил на ходу Цезарь, словно читая мысли друга. – Цицерон, как и прочие, стремится к славе. Он выиграл несколько судов, а тут речь идет о всемогущем Долабелле. Цицерон не примкнул ни к оптиматам, защищающим Долабеллу, ни к популярам, противостоящим его ужасному покровителю Сулле, подобно моему дяде или Серторию в Испании.

– Или тебе, – перебил его Лабиен.

– Нет, – поспешно возразил Цезарь. – Мои отношения с Суллой были не противостоянием, а чистым безумием.

Теперь рассмеялись оба.

Цезарь продолжил:

– Цицерон сам за себя. Но рано или поздно он непременно примкнет к одной из сторон. Ни один известный защитник не рискнул выступать против Долабеллы, македоняне обратились ко мне, и я подал иск. Благодаря этому делу Цицерон рассчитывает войти в историю. Добившись осуждения Долабеллы за бесчестное поведение, он заслужит уважение и оптиматов, и популяров.

– Но суд, скорее всего, проигран, все в этом уверены, – возразил Лабиен: такое объяснение участия Цицерона в divinatio его не удовлетворяло.

– Я неопытен и проиграю, но столь искусный оратор, как Цицерон… Как знать? Он стремится к известности, славе, почету, – настаивал Цезарь. – И всегда может пойти на попятную или, в отличие от меня, смягчить окончательное обвинение против Долабеллы и тем самым приобрести расположение оптиматов. Они знают, что я никогда не соглашусь на это.

– Тогда… судьи, желая предъявить более мягкое обвинение, в любом случае выберут его.

Несколько мгновений Цезарь не говорил ни слова.

– Да, ты прав, – наконец согласился молодой защитник, прервав короткое, но тягостное молчание. – Если только не…

Цезарь не закончил. Они входили в базилику Семпрония.

– Ты выдвинул обвинение, – напомнил Лабиен, поразмыслив. – И ты выступаешь первым.

– Да, я выступаю первым, – подтвердил Цезарь.

Базилика Семпрония, Рим

И действительно, Гай Юлий Цезарь выступил первым.

Все произошло стремительно, однако Лабиен и большинство присутствующих были немало удивлены. Не удивились только судьи, не ждавшие от Цезаря ничего другого. И записали его слово в слово.

Когда он закончил, послышался ропот – и ни единого хлопка.

Наконец Цезарь вернулся на место. Лабиен накрыл руку друга ладонью:

– Ты был на высоте.

– Нет, клянусь Геркулесом, вовсе не на высоте, – решительно возразил Цезарь. – Из тебя плохой лгун, Тит. Ты отличный друг, но врать не умеешь.

– Ты сказал все, что мы подготовили, и ничего не забыл, – попытался утешить его Лабиен.

Действительно, Цезарь выглядел неопытным юнцом, неуклюже выражался и несколько раз путался в показаниях. Тем не менее он выложил все, о чем они договорились накануне вечером.

– Нет, не настаивай, – резко добавил Цезарь, пытаясь разглядеть мать среди публики, толпившейся в базилике Семпрония.

Суд над Долабеллой, правой рукой всемогущего Суллы, привлек внимание всего Рима. В городе не говорили ни о чем другом. Даже события в Испании – восстание Сертория – в тавернах теперь обсуждали не так горячо. За стаканом вина велись разговоры о вожде испанских популяров и о сенаторе Квинте Цецилии Метелле-младшем по прозвищу Пий, видном оптимате, отправленном в Испанию для подавления мятежа. Вспоминали и пятидесятитрехлетнего ветерана Метелла – patres conscripti, воспользовавшись тем, что последний вернулся из Испании на похороны старухи-матери и собирался пробыть в Риме несколько недель; назначили его председателем суда, который рассматривал иск против Долабеллы.

Сам Долабелла умолял Метелла отложить возвращение в Испанию и возглавить суд. Долабелла не любил рисковать, ему нравилось, когда все было просчитано. Метелл помнил, как побили камнями того проклятого трибуна. Как его звали? Имя стерлось из памяти. Имена трибунов, восставших против Сената, по мнению Метелла, не заслуживали усилий его холодного и расчетливого ума.

В любом случае назначение главой суда сенатора, настолько близкого к покойному Сулле, покровителю Долабеллы, ясно показывало, что Сенат не собирается оставлять обвинителям ни малейшей надежды.

Цезарь перехватил пронзительный взгляд матери, стоявшей справа, в углу базилики. На ее лице читалось разочарование: первое публичное выступление сына, которому она так доверяла, окончилось полнейшей неудачей.

Это уязвило Гая Юлия Цезаря. Меньше всего в жизни он желал разочаровывать мать – но если даже она не поняла замысел сына, суд во главе с властным Метеллом, полный сенаторов-оптиматов, сочувствовавших Долабелле, тоже не понял бы его.

Цезарь осторожно поглядывал по сторонам: жена Корнелия держась позади Аврелии, смотрела в пол, явно встревоженная. Ближе, слева от Цезаря, сидел его неожиданный соперник, Марк Туллий Цицерон, а рядом с ним – старый грек Архий, обучавший Гая Юлия ораторскому искусству. Они разобьют Цезаря в пух и прах. Без сомнения, понадобится помощь Марса и Венеры, а также мудрость Минервы, чтобы после суда над Долабеллой он, Цезарь, сохранил надежду на участие в государственных делах. Более того, чтобы он просто остался в живых.

Долабелла… Цезарь осмотрел зал и обнаружил, что тот удобно расположился в просторном кресле позади Цицерона. Грузному Долабелле требовалась очень большая кафедра. В нем не осталось почти ничего от молодого сенатора, который взобрался на крышу курии Гостилия и забросал камнями трибуна Сатурнина в ту страшную ночь, о которой Цезарю не раз рассказывали и дядя Гай Марий, и мать Аврелия. Теперь Долабелла, широколицый и самодовольный, беспрестанно улыбался и обсуждал с друзьями неловкое выступление начинающего обвинителя.

Цезарь опустил взгляд, зная, что даже Гай Марий в загробном мире разочарован выступлением неискушенного оратора. Затем он снова поднял глаза и посмотрел на Долабеллу. Старый сенатор по-прежнему не замечал его. Безразличие – изощреннейшая форма презрения; именно так вел себя обвиняемый по отношению к Цезарю.

Цезарь мысленно улыбнулся. Он готовился к долгому бою, а не к простому и быстрому суду. Еще не время полностью открыться. Слишком рано.

Председатель суда, Квинт Цецилий Метелл-младший, посмотрел на второго обвинителя: настала очередь Цицерона. Метеллу с его заиканием не требовалось ничего говорить, и за это он был благодарен Цицерону. Он не любил обнаруживать перед всеми свой недостаток.

Марк Туллий Цицерон неспешно встал и с расчетливой медлительностью, ожидая, когда установится полная тишина, вышел на середину базилики. Он остановился напротив председателя и пятидесяти двух судей, которым предстояло решить, кто из них двоих, Цезарь или он, Цицерон, станет главным обвинителем по иску против Долабеллы.

Наконец хорошо поставленный, зычный голос тридцатилетнего Цицерона заполнил большой зал – и будто околдовал всех присутствующих. Его учитель Архий мог гордиться учеником: тот говорил без заминок, избегая невнятицы и малейшей тени сомнения, тщательно продумывая фразы. Полная противоположность выступлению его соперника, Юлия Цезаря.

– Достопочтенные patres conscripti, iudices, мудрейшие и опытнейшие мужи, благодарю за то, что дали мне возможность выступить перед вами. – Последнее слово Цицерон произнес с особым почтением, словно желая подчеркнуть, насколько важны те, кого оно обозначает. – Благодарю за то, что позволили мне объяснить, почему это дело должно быть передано опытному человеку, – он снова подчеркнул последние слова, – а не юному, чрезмерно горячему, – тут он повернулся к Цезарю, – порывистому, без сомнения благонамеренному, но слишком простодушному и неопытному обвинителю.

Юлий Цезарь выдержал взгляд противника, не мигнув и не шелохнувшись. Лабиену хотелось встать и ударить Цицерона кулаком в лицо, но было очевидно, что это ничем не поможет его другу.

Всех удивило появление Цицерона в суде и его готовность стать обвинителем против Долабеллы. Но Цицерон с давних пор искал славы в местах отправления правосудия, а дело против ближайшего помощника всемогущего Суллы, которого обвиняли в недостойном образе жизни, могло сильно умножить его известность. Разумеется, если бы он выиграл. Как бы то ни было, он стал говорить, и весьма искусно:

– В первую очередь, Цезарь неопытен. Он уверенно излагал противоречивые сведения, не подвергая их ни оценке, ни толкованию, ни какому-либо разбору. Увы, такое часто встречается в этих стенах – защитник и обвинитель подменяют действительность полуправдой, если не полной ложью. В скольких публичных судах с участием iudices выступал молодой Гай Юлий Цезарь?

Он сделал риторическую паузу.

– «Молодой» звучит как оскорбление, – прошептал Лабиен.

– Я знаю, – подтвердил Цезарь тоже шепотом, не сводя глаз с Цицерона. Тот был хорош, очень хорош. Цезарь не имел права его прерывать. Тем более во время divinatio. Он мог лишь слушать… и учиться.

– А я вам скажу, – продолжил Цицерон, – ни в одном. Наш молодой и деятельный сотоварищ Юлий Цезарь до сегодняшнего дня не участвовал ни в одном судебном заседании и подает иск, не задумываясь, не принимая во внимание сложность дела, потому что я не допускаю ни злого умысла, ни корысти с его стороны: одно лишь полное незнание, которое, увы, объясняется его юностью. – Он вновь повернулся к противнику, который молча сидел на sella, своем стуле, и смотрел не мигая. – Но возможно, жажда известности толкает неопытного законника в открытое море, где он наверняка потерпит крушение вместе со всеми доводами и законами, с помощью которых намерен защищать македонян. – На мгновение он повернулся к македонянам – Пердикке, Аэропу, Архелаю и прочим провинциалам, присутствовавшим в зале, но тут же вновь направил взгляд на строгие лица пятидесяти двух судей. – И чтобы покончить с этим: Гай Юлий Цезарь никогда раньше не участвовал ни в одном публичном суде, а я, Марк Туллий Цицерон, участвовал в трех – трех! – делах, которые к тому же выиграл одно за другим: я защищал Публия Квинктия, Росция Америна и Квинта Росция. Все эти дела были очень сложными и совершенно непохожими друг на друга. Эти три победы свидетельствуют о моей способности умело разбираться во всех тонкостях правосудия, о моей дальновидности и, в конечном счете, работоспособности и беспристрастности, поскольку во всех случаях iudices признали меня правым и каждое из этих дел было рассмотрено на основании моих доводов, а не соображений противостоявшего мне защитника.

На мгновение Цицерон умолк. Уперев руки в бока, он уставился в пол.

Цезарь не сводил с него глаз: противник умело завладел вниманием публики, в ход шли не только слова, но и манера передвигаться по залу, красноречивое молчание, паузы, взгляды. И все это было лишь началом. Если бы обвинителем выбрали его, а не Цицерона, ему пришлось бы иметь дело с защитниками Долабеллы – его дядей Аврелием Коттой и пройдохой Гортензием. Цезарь отыскал их взглядом: оба сидели прямо за Долабеллой, сосредоточенно и внимательно слушая Цицерона, серьезные и напряженные, а ведь во время его собственной неуклюжей вступительной речи они выглядели расслабленными, почти веселыми. Дядя старался не унижать его открыто – было очевидно, что он не желал уязвлять его на суде, по крайней мере без особой необходимости, – зато Гортензий открыто усмехался, когда Цезарь путался в словах, вставлял неловкую фразу, перечисляя имена свидетелей, которых собирался привлечь на будущем суде.

Противник же продолжал говорить…

Цицерон повернулся и обратил взгляд на македонян, которым разрешили присутствовать на суде, хотя по закону они могли участвовать в разбирательстве только через обвинителя, выбранного на предварительном заседании суда. Он смотрел на них строгим взглядом: неопытность кандидата в обвинители была очевидной, но Цезарь привел довод, который мог повлиять на мнение судей, и Цицерон как раз собирался перейти к этому вопросу. Сначала он думал отложить его на потом, но в итоге решил, что концовка его речи, направленной против молодого Цезаря, должна стать поистине сокрушительной. А пока займется делом македонян, обиженных провинциалов…

Цицерон повернулся к судьям, не отнимая руки от боков:

– Македоняне обратились к Цезарю, а не ко мне, дабы он, а не другой римский гражданин выступил обвинителем по их делу. Разумеется, следует учитывать мнение тех, кто подал иск, кто ущемлен предполагаемыми действиями Гнея Корнелия Долабеллы на их родине в годы его наместничества. Они выбрали Цезаря, пожелав, чтобы молодой защитник стал их главным обвинителем.

– Хоть бы он перестал повторять слово «молодой», – пробормотал Лабиен на ухо другу.

– Все так, но давай внимательно послушаем, – так же тихо ответил Цезарь. – Я хочу посмотреть, найдет ли он способ свести на нет то обстоятельство, что македоняне выбрали именно меня. Он сам только что признал, что суд должен принять это во внимание.

– Да, это было одно из самых сильных мест твоей речи, – подтвердил Лабиен. – Но он не станет на нем задерживаться. Перейдет к чему-нибудь другому…

Продолжая смотреть на судей, Цицерон слегка наклонил голову и возобновил свою речь:

– Итак, македоняне желают, чтобы обвинителем был молодой Цезарь, но что известно им о нашей правовой системе, о ее сложностях и тонкостях? Как и большинство провинциалов, македоняне усвоили лишь одно: не будучи римскими гражданами, они обязаны обратиться к полноправному гражданину, чтобы тот выдвинул за них обвинение, если они намерены привлечь к суду другого римского гражданина. Не имея гражданства, они не могут напрямую вести дело против сенатора и недавно назначенного наместника Долабеллы. Вот почему они обратились к молодому Цезарю, первому, кто вызвался им помочь и разрешить их дело. Но помимо того, что они не знакомы со всеми хитросплетениями римского права – ввиду этого оратор, выступающий в базилике, должен иметь обширный опыт, – македоняне не учли, что есть и другие римские граждане, гораздо более искушенные и способные оказать им более действенную помощь. И вот передо мной встает вопрос нравственного свойства: что должен делать в этих обстоятельствах суд? Удовлетворить желание тех, кто чувствует себя обиженным, и назначить обвинителем того, кому они отдали предпочтение? Или, быть может, члены этого quaestio perpetua, особого суда, должны исправить очевидный просчет негодующих провинциалов, взявших в обвинители первого, кто согласился помочь им? Не будет ли правильнее, если судьи, руководствуясь своим опытом и своей мудростью, проявят хладнокровие и назначат обвинителем не того, кого выбрали македоняне, а того, кто наилучшим образом защитит их права? Да, это вопрос нравственного свойства, который я оставляю на усмотрение пятидесяти двух мудрейших iudices и председательствующего претора. Несомненно, они лучше всех знают, как надлежит решать его, и ни я, ни кто-либо другой не должны высказывать никаких суждений по этому поводу.

Цицерон втянул в легкие побольше воздуха, опустил руки и снова прошелся по середине базилики, подбирая слова.

– Но есть одно важное обстоятельство, на которое я вынужден обратить внимание судей. Я уже упоминал о сложности нашего правосудия, но есть и другая сложность, беспокоящая меня гораздо больше. Последствия этого дела для общества и государства могут вызвать отклик здесь, в базилике, на Форуме и во всем городе – резкий отклик как одних, так и других: судят сенатора Гнея Корнелия Долабеллу, виднейшего мужа, некогда близкого к Сулле и его последователям, которые, в свою очередь, противостояли плебейским трибунам и народу в целом. Если бы сенаторы, больше всех радеющие за старые порядки, заподозрили, что обвинение основано на уловках и подтасовках, а не на доводах, доказательствах и законным образом собранных показаниях свидетелей, это могло бы вызвать ярость оптиматов; напротив, если бы плебс почувствовал, что обвинение выстроено без должного усердия и рвения, народ взбунтовался бы и на улицах Рима начались бы беспорядки. Я вижу, мои слова вызвали удивление у публики, моего противника и даже некоторых членов суда. Но вряд ли следует напоминать присутствующим о том, как в последние годы шли государственные дела. Насилие, убийства и даже войны часто и с необычайной жестокостью опустошали наши улицы. Свежи воспоминания о войне против марсов и других союзников, притязавших на римское гражданство; убийства сенаторов-оптиматов и плебейских трибунов также не стерлись из памяти. Последствия этого сложного дела могут вновь зажечь пламя дремлющего, но все еще живого насилия, которое, несомненно, никто не намерен будить. Обвиняемый, имеющий право свободно выбирать защитников, указал на Аврелия Котту и Гортензия, лучших из деятельно работающих нашего города, и, несмотря на возражения возможных противников, которых трудно победить с помощью доводов или же доказательств и свидетельств, это успокаивает меня: я знаю, что защита учтет все перечисленные мною соображения. Но, – он снова повернулся к Цезарю, – стоит ли давать неопытному Гаю Юлию Цезарю право выносить суждение, которое может привести к безумным, безрассудным и насильственным действиям со стороны какой-нибудь партии, а может, обеих партий, до сих пор сосуществовавших относительно мирно?

Он едко улыбнулся, развернулся и снова обратился к суду:

– Вспомним, как кандидат в обвинители представил своих главных свидетелей: жреца храма Афродиты в Салониках и выдающегося строителя, уважаемого римского гражданина. Все прошло хорошо, за исключением мелочи: молодой Цезарь все перепутал, понесся очертя голову, точно это была гонка на квадригах в Большом цирке, а не суд с его продуманной повесткой, и прямо на prima actio, первом заседании, назвал имена свидетелей – отнюдь не ко времени. – Он посмотрел на публику и поднял руки. – Возможно, нашему юному кандидату в обвинители лучше отправиться в цирк, пойти в стойло и дать выход своему кипучему нраву, гоняя на колесницах.

Он опустил руки и издал тихий смешок. То же самое охотно сделала большая часть присутствующих – плебеи, сенаторы и даже судьи.

Цезарь проглотил оскорбление. Вспомнились советы Мария, битва при Аквах Секстиевых и поведение Мария, тщательно выжидавшего, чтобы нанести тевтонам ответный удар: все призывали его к действию, а он медлил, полагая, что еще не время. Цезарь взял себя в руки и смолчал. Он пошел на хитрость, чтобы добиться своего на divinatio, и, несмотря на ущерб, нанесенный Цицероном его репутации обвинителя, все еще хитрил… тихо, незаметно, неустанно.

– Да, в этом деле есть нечто смешное, – продолжил Цицерон так, словно с трудом сдерживал смех, – если бы не то обстоятельство, что поспешность и стремление выдвинуть доказательства против обвиняемого объясняются безудержным желанием нашего юного Цезаря добиться исхода, в котором он не сомневается. Он действует, беря за основу не свидетельства, а личные соображения, о которых я сейчас расскажу подробно. Его поспешность не только вызывает смех, но и доказывает, что выступление, могущее повлечь за собой важные последствия для общества и государства, никоим образом не до́лжно доверять неопытному и горячему человеку. Это надо сделать не только ради тех, кто предположительно пострадал, иначе говоря, македонян, но и ради благополучия римского государства. Вернемся же к намерению Гая Юлия Цезаря поскорее завершить еще не начавшийся процесс, намерению, которое проистекает из явного отсутствия беспристрастности – а беспристрастность, как мы знаем, жизненно необходима в любом судебном разбирательстве. У нас есть право провести reiectio, на котором обвинитель – либо молодой Цезарь, либо я, – а также защитники Долабеллы, Аврелий Котта и Гортензий, могут заявить отвод тем членам суда, которые, на наш взгляд, по той или иной причине не смогут проявлять беспристрастность. Замечу, что начинающий обвинитель превысил свои полномочия, заговорив о свидетелях. Я же в точности следую порядку римского судопроизводства. Итак, об отводах: в большинстве случаев они основаны на связи кого-либо из судей с обвиняемым, будь то семейное родство или деловые интересы. Кроме того, важнейшая задача суда сейчас – установить отсутствие подобной связи между обвинителем и обвиняемым. Ничто не связывает меня с Гнеем Корнелием Долабеллой, кроме римского гражданства. У меня нет с ним ни деловых, ни семейных отношений. Однако… можно ли сказать то же самое о молодом Цезаре?

Марк Туллий Цицерон сделал паузу и нанес последний сокрушительный удар:

– Боюсь, Гай Юлий Цезарь во время этого разбирательства не сможет смотреть на вещи трезво и беспристрастно. Наш молодой защитник – племянник Гая Мария, который в течение многих лет возглавлял популяров, тогда как обвиняемый Долабелла, как мы все знаем, был правой рукой Суллы, вождя оптиматов. И если этого несомненного, хотя и скрытого, противостояния недостаточно, чтобы лишить Юлия Цезаря права быть обвинителем, – он наконец перестал использовать слово «молодой», будто полагал, что ему больше не нужно указывать на неопытность Цезаря ввиду весомости приведенных доводов, – если этого недостаточно, имейте в виду, что Юлий Цезарь женат на Корнелии, дочери Цинны, влиятельного и жестокого сподвижника Гая Мария. Сулла, покровитель Долабеллы, неоднократно призывал к преследованию Юлия Цезаря из-за этого брака и угрожал ему… – Он рассек рукой воздух. – Но не стоит утомлять суд сведениями, которые и без того всем известны. Дело в том, что Юлий Цезарь выступает здесь не в качестве обвинителя по иску о хищении и вымогательстве, Юлий Цезарь ищет личной мести, что не может не настораживать.

Повисла тишина.

Цицерон глубоко вздохнул.

– А требования римского правосудия и многоуважаемого quaestio perpetua, собравшегося в этой базилике для рассмотрения иска о хищении и вымогательстве, не допускают проявлений личной мести. Гай Юлий Цезарь не может и не должен назначаться обвинителем. Его неопытность, ошибки, допущенные им в ходе суда, его родственные связи и пристрастия в государственных делах превращают его из обвинителя в наемного убийцу, посланного приверженцами крайних взглядов, чтобы пролить еще больше крови из-за разногласий. А место это, повторяю, предназначено не для сведения личных счетов, но для законов, законности и справедливости.

Цицерон умолк и опустил руки, измученный, изнуренный своим порывом и яростью своих последних слов. Вся базилика разразилась громовыми рукоплесканиями. Было ясно, кто выиграл divinatio. И кто проиграл.

VIII

Удивительный выбор

Базилика Семпрония, Рим

77 г. до н. э., в тот же день

Это читалось в глазах всех присутствующих, но решать должен был суд. И решение потрясло всех.

Пятьдесят два судьи торжественно покидали главный зал базилики после того, как объявили о единогласном решении, плебеи тянулись к дверям. Сенаторы уходили довольные, убежденные в том, что проделали большую работу, выбрав главным обвинителем по иску против Долабеллы молодого и неопытного Юлия Цезаря. Многие удовлетворенно улыбались. Простолюдины, однако, чувствовали себя сбитыми с толку: Цицерон выдвинул бы гораздо более убедительное обвинение против Долабеллы, знатной особы, одного из приспешников Суллы, – все знали, что внезапное богатство досталось ему самым бесчестным способом. Но мнение плебса, каким бы справедливым оно ни было, не интересовало судей. Доказательства и выступления – единственное, на что они обращали внимание при вынесении приговора. Или же нет? Выбор обвинителя потряс всех. Плебеям оставалось надеяться лишь на то, что Цезарь – достойный преемник Мария, что рано или поздно ему удастся свершить месть: намерение, в котором его обвиняли. Долабеллу ненавидели, и поэтому неопытность обвинителя печалила всех еще больше. Плебеи похитрее разгадали уловку сенаторов, выбравших слабого обвинителя, остальные же, потрясенные неожиданным решением судей, выходили из базилики, не зная, что и думать. Впрочем, Юлий Цезарь сказал, что у него есть свидетели, готовые дать показания против Долабеллы. Это было уже кое-что. Это внушало надежду.

Цицерон, который отнесся к неожиданному решению суда спокойно и без гнева, несмотря на законное разочарование, поспешно собрал все записи. Цезарь, которому, как обычно, помогал Лабиен, возился дольше.

– Нет, Тит, – говорил свеженазначенный обвинитель. – Давай-ка сложим папирусы с обвинениями против Долабеллы в эту корзину, а папирусы с предполагаемыми доводами его защитников – в другую.

Да, он выступил из рук вон плохо, зато теперь с особым тщанием разбирал записи, касавшиеся будущего суда. Решение судей чрезвычайно воодушевило его. Тайный замысел увенчался успехом.

– Мы отлично справились, – заметил он с полуулыбкой.

– Мы? – переспросил Тит Лабиен, удивленный тем, что друг говорит во множественном числе.

– Без твоей помощи меня бы не выбрали, – твердо заявил Цезарь.

Лабиен улыбнулся:

– Да ладно, я стольким тебе обязан. Пора наконец выплачивать долг.

Цезарь знал, что Лабиен имеет в виду события во время осады Митилены.

– Между друзьями нет долгов, – повторил он, продолжая собирать многочисленные папирусы, разложенные на столе.

Лабиен снова улыбнулся. Он знал, что его друг всегда ведет себя так, и все же полагал, что обязан Юлию Цезарю многим, если не всем.

– Однажды я добьюсь того, чтобы ты по-настоящему мной гордился. И не только из-за моей помощи с бумагами или предложений насчет того, как половчее разгромить этого мерзавца Долабеллу, – добавил Лабиен.

Цезарь собирался было ответить, но тут возле них остановился Цицерон:

– Уверен, ты неплохо выступишь во время reiectio и прочих судебных процедур, но вряд ли хоть полдня продержишься перед Гортензием и Коттой. Полагаю, ты догадываешься, почему суд выбрал главным обвинителем тебя, а не меня.

Юлий Цезарь подождал несколько секунд. Он лучше всех знал, что речь его, строго говоря, была провальной, но счел себя обязанным ответить на выпад Цицерона.

– Ты выступал блестяще, зато я привел больше доводов и назвал свидетелей, – возразил он, подчеркивая, что выбор судей оправдан и справедлив. – Ты насмехался надо мной, но суд решил, что мои обвинения убедительнее, а упоминание свидетелей – не ошибка, а дальновидный замысел.

Теперь улыбнулся Цицерон, пусть и несколько развязно.

– Ты ведь даже не догадываешься, почему выбрали тебя. – Он покачал головой. – Клянусь Геркулесом, Гортензию и Котте будет легче, чем я думал, а твой cursus honorum, твое восхождение по лестнице должностей, если ты стремишься к этому, закончится в этой базилике в день суда, ибо суд этот будет самым коротким из всех с начала времен, а все из-за твоего невежества.

Лабиен яростно ринулся к спорщикам и встал между ними. Цицерон отступил. Его помощники тоже двинулись вперед, чтобы встретиться с Лабиеном лицом к лицу. Цезарь взял друга за руку и потянул назад. Но он понимал, что одно дело – не ввязываться в драку, а другое – позволить Цицерону публично оскорблять его посреди базилики Семпрония.

– Они выбрали меня, потому что я собрал больше улик против Долабеллы, вот и все, – вызывающе возразил он. – А ты говорил о государственных делах и родственных связях.

Цицерон сделал знак, и его помощники отошли в сторону.

– Нет, дорогой, все было иначе: ты выложил судьям все, что у тебя есть против Долабеллы, и ничего не оставил про запас, как сделал я. Теперь они знают, что у тебя нет достаточно убедительных доказательств, и Гортензий с Коттой легко смогут все опровергнуть. Ты выдал все, что у тебя есть, и не сумеешь застать их врасплох. Ты даже не догадываешься, с кем имеешь дело. Долабелла непобедим. Надеюсь, твои свидетели доживут до суда.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Цезарь.

– Твоя наивность поражает меня. Я имел в виду лишь то, что сказал: я бы хотел, чтобы строитель и жрец явились на суд живыми и невредимыми. Ты ведь и сам некогда пострадал от жестокости Суллы и его приспешников вроде Долабеллы. Должен ли я объяснять, на что способны сенаторы, когда дело доходит до защиты их интересов?

Юлий Цезарь хранил молчание. Возможно, он поступил неправильно, обнародовав имена своих главных свидетелей так рано, но накануне вечером он понял, что у него слишком мало доводов, и упоминание свидетелей казалось единственным выходом. Надо было доказать плебсу, что он хорошо подготовил дело.

– Ты ведь и сам знаешь, что все это выглядело так себе – выскочка, новичок, ни разу не участвовавший в риторических битвах. – Цицерон подошел ближе. – Они выбрали тебя, потому что ты худший и к тому же не знаешь, что и когда следует говорить. Ты предсказуем и неопытен. И судьи, все пятьдесят два iudices, выбрали самого слабого соперника для своего приятеля, сенатора Долабеллы. На тебя сделали ставку, Гай Юлий Цезарь, потому что ты – худший обвинитель из всех возможных.

Окутавшая их тишина была похожа на плотное облако.

Базилика опустела, остались только Цезарь, Лабиен, Цицерон и двое его помощников.

– Помолчи. Потом поразмыслишь над моими словами, – заявил Цицерон. – Во имя всех богов, быть может, у нас еще есть надежда. – Он сделал глубокий вдох. – Послушай, юный Цезарь, я хочу дать тебе совет. Я дам его тебе, ибо мне не нравятся такие, как Долабелла, и я считаю, что пора положить конец продажности, которая подрывает основы римского государства и может отнять у нас будущее. А ты, хорошенько подумав, сумеешь правильно истолковать мои слова. Быть может, Фортуна, Минерва и прочие боги помогут тебе неожиданным образом, и ты хотя бы немного напугаешь защитников Долабеллы.

– Нам не нужны советы того, кто проиграл divinatio, – презрительно заметил Лабиен, не в силах мириться с пренебрежением, которое Цицерон проявлял по отношению к его другу.

Но Цезарь поднял руку, призывая Лабиена к молчанию.

– Что это за совет? – спросил новоизбранный обвинитель.

Цицерон покосился на Лабиена.

– Это совет не проигравшего, а победителя в трех судах. – Он перевел взгляд на Цезаря. – Не будь обвинителем. Никто не любит обвинителей. Учись быть защитником.

Сделав это заявление, на первый взгляд противоречивое, Марк Туллий Цицерон развернулся и вышел из зала вместе с помощниками.

– Нелепость, – сказал Лабиен. – Защитники – Гортензий и Котта, а ты – обвинитель. В его словах нет ни малейшего смысла. Ты понял, что он имел в виду? Он насмехается над нами. Вот и все.

– Не знаю, что он хотел сказать, – признался Цезарь, – но Цицерон ненавидит продажность так же, как мы с тобой, и в его словах наверняка содержится доля правды, – задумчиво добавил он. – Он не насмехается.

– Но обвинитель не может быть защитником, – настаивал Лабиен. – Это невозможно. Это…

– Похоже на загадку, – перебил его Цезарь, не отрывая взгляда от мраморного пола базилики. – Итак, я должен стать защитником обвинения…

– И то и другое одновременно?

– И то и другое одновременно, – подтвердил Цезарь, подняв взгляд.

– И как это?

– Понятия не имею.

Domus Юлиев

Той же ночью

Они были у себя в спальне.

Они обнимались.

Юлий Цезарь полулежал, привалившись спиной к подушке. Корнелия, свернувшись калачиком рядом с мужем, водила тонкими пальцами по его шее. Он чувствовал, как жена нежно касается его кожи.

– Судьи выбрали меня обвинителем, потому что я худший, – сказал Юлий Цезарь.

– Они выбрали тебя, потому что считают, что ты худший, – отозвалась Корнелия, обращаясь к обнаженной груди мужа, и закрепила сказанное сладким поцелуем в ложбинку между ключицами.

Он улыбнулся, тронутый этим проявлением любви и поддержки:

– Ты всегда добра ко мне и всегда находишь слова, которые меня ободряют. Я отдал бы свою жизнь за тебя.

– Рада, что ты так думаешь, – проговорила она, прижавшись щекой к его груди. – Я много страдала в те месяцы. Было бы куда проще, если бы ты… – Цицерон на суде не стал вдаваться в подробности, и Корнелия не хотела делать этого сейчас. – Все было бы куда проще, если бы ты поступил… так, как требовал Сулла. И все же ты… не покинул меня. Самое меньшее, что я могу для тебя сделать, это быть лучшей женой, прямо здесь, – она перевернулась на смятых простынях и погладила его голой ногой, – лучшей женой всегда и везде. Судьи считают, что ты хуже Цицерона, но это всего лишь их мнение. Ты и только ты, муж мой, можешь доказать, правы они или нет. Думаю, они ошибаются. У тебя есть то, чего они не учли.

Цезарь с любопытством посмотрел на нее:

– Да? И что же?

Она подняла глаза.

– Ты вовсе не плох и не косноязычен, – уверенно сказала она. – Ты притворялся.

Цезарь молчал.

Внезапно Корнелия тоже умолкла. Она знала, что затронула чувствительную струну – именно в этом и состояла хитрость мужа, – и боялась, что Цезарь рассердится на нее, разгадавшую его замысел.

– Да, я притворялся. Я выступал хуже, чем умею, – наконец признался он. – Как ты думаешь, кто-нибудь еще раскусил меня?

– Твоя мать что-то подозревает, но никому не скажет. Сестры ничего не заметили. Они расстроены твоим сегодняшним провалом, хотя и рады, что судьи выбрали тебя, несмотря ни на что. Думаю, дядя тоже не догадался: Котта тебя недооценивает. Как и судьи.

Цезарь внимательно прислушивался к ее словам. Корнелия все подметила. Он всегда считал свою жену умной, но не переставал поражаться ее проницательности.

Корнелия заговорила снова:

– Ты можешь их удивить, и ты их удивишь. Они ожидают слабой речи, но все будет по-другому. Я знаю, ты хорошо подготовился, и знаю, что им станет не по себе. Это меня тревожит, потому что… – Корнелия умолкла и еще теснее прижалась своим маленьким стройным телом к мускулистому торсу мужа. – Почему ты боишься удивить их? Было бы хорошо сбить с них спесь.

Она едва заметно покачала головой, но, зная жену как свои пять пальцев, Цезарь уловил это движение и понял, что оно значит.

– Потому что страх заставит их снова вынести тебе смертный приговор, – сама объяснила она. – Но на этот раз приговор вынесут втайне и без законных оснований: поручат кому-нибудь из наемных убийц зарезать тебя на темной улице.

Цезарь задумался.

Они лежали, слушая, как бьются их сердца, и долго хранили молчание, которое обоим показалось кратким.

Цезарь несколько раз моргнул. Лабиен говорил правду: все, кто пытался что-либо изменить, были мертвы. Любой иск против сенатора-оптимата приводил к кровавой развязке для обвинителя, выполнявшего свою работу на совесть. Долабелла был представителем старого мира, где горстка богатейших сенаторов держала в своих лапах все и вся, помыкая обедневшим плебсом, притесняя не имевших римского гражданства италийцев, которые больше не были хозяевами своих земель, и провинциалов, бессчетное число раз убеждавшихся в том, что римские суды не наказывают провинившихся наместников. Но все должно быть иначе. Если Рим желает процветать и в будущем, он должен полностью измениться, а для этого надо навсегда искоренить продажность.

– Ты действительно веришь, что я смогу все исправить и удивить судей?

– Да, – шепнула она так, будто жалела, что обнадежила мужа.

Еще некоторое время оба молчали.

– Как мне услужить своему супругу? – спросила наконец Корнелия, пытаясь отвлечь Цезаря, чтобы он перестал размышлять о том, как удивить своих противников: она считала, что победа на суде грозит опасностью. Больше всего ей хотелось, чтобы муж проиграл дело. Это было залогом спасения.

– Может, хочешь еще разок?

– Хочу, – подтвердила она, задвинув поглубже мысли о том, что лучше для мужа – выиграть или проиграть дело.

Цезарь принялся гладить Корнелию, начав с ног. Он не спешил. Ощущать пальцами ее нежную кожу доставляло ему огромное наслаждение. Его рука поднялась выше. Корнелия закрыла глаза. Цезарь ласкал жену, улыбаясь, но Корнелия не замечала его улыбки. Он перешел к бедрам. Нет, он не был скверным оратором. Корнелия говорила правду: он притворялся. И он достиг своей цели: его кандидатуру одобрил продажный суд, который искал худшего из возможных обвинителей. Цезарь снова вспомнил слова, сказанные Марием много лет назад в таверне, после драки на Марсовом поле: «Ты можешь притворяться трусом и не быть им, можешь притворяться бестолковым и не быть им. Важно одно: окончательная победа. Пусть тебя называют трусом. Не вступай в бой, пока не будешь уверен в победе. Впоследствии будут помнить только одно: кто победил. Все, что было раньше, стирается из памяти. Запомни, мальчик, и больше не лезь в драку, если не можешь победить».

Он последовал дядиному совету, и у него получилось. Он лишь прикидывался слабым.

Его пальцы проникли между ног Корнелии. Та вздрогнула, не шевельнувшись, – и впустила его руку. Преданная, уверенная, влюбленная.

Цезарь помнил слова Мария и готов был поступать именно так, но не понимал совета Цицерона, данного под конец divinatio: как можно быть защитником по делу, в котором тебя назначили обвинителем?

Детородный орган Цезаря поднялся. Корнелия дышала тяжело и прерывисто.

Есть и другие, более срочные дела.

Цезарь осторожно забрался на прекрасное тело супруги.

Domus Гнея Корнелия Долабеллы

В тот же час

Две рабыни лежали у его ног. Покорные, неподвижные. Они боялись, что хозяин проснется и снова начнет пороть их хлыстом. Уже с давних пор их господин получал удовольствие только таким способом. У одной девушки кровоточила спина, но она сдерживала стоны.

Огромный живот Долабеллы вздымался горой. Он не спал, он просто решил отдышаться. Двигаться с возрастом становилось все тяжелее. Даже удары плетью утомляли его. Но он был счастлив. Divinatio прошла замечательно. По крайней мере, на первый взгляд. Его защитники порвут в лоскуты этого дурачка Юлия Цезаря. Но что делать с дерзким племянником Гая Мария после суда? Возможно, желание Суллы убрать его наконец-то исполнится.

Он улыбнулся. Эта мысль ему нравилась.

Внезапно в голову закралось сомнение: вдруг неоднократные предупреждения Суллы насчет того, что молодой Юлий Цезарь опасен, окажутся верными? Этот мальчик выглядел в базилике таким неопытным, но в прошлом он много раз проявлял недюжинную отвагу. Нет, по правде сказать, Долабеллу вовсе не успокаивал исход divinatio. Он чувствовал себя неуютно. Нужно было выпустить пар. Как-нибудь разрядиться.

Он приподнялся.

Рабыни затрепетали.

Domus Юлиев

Полчаса спустя

Юлий Цезарь склоняется над женой, задыхаясь от наслаждения. Корнелия крепко обнимает его, чувствуя, как он взрывается внутри ее, хочет что-то сказать ему на ухо, но высшее наслаждение захлестывает и ее, на несколько мгновений она немеет. Отдышавшись, крепко прижавшись к мужу, не разжимая объятий, она наконец произносит:

– Уверена, тебе нет равных – и во мне, и в базилике. Ты лучший.

Медленно, очень осторожно, чтобы не сделать ей больно, он выходит из нее и снова ложится на спину. Закрывает глаза.

Любовная схватка окончена, оба дышат уже ровнее. Скоро начнется prima vigilia, первая стража. Ночь окутывает их. Тьма опускается на огромный Рим, рабы в коридоре зажигают факелы, тени дрожат в свете пламени. Никто из рабов не осмеливается войти в спальню хозяев.

Внезапно Цезарь открывает глаза.

– Конечно! Во имя Юпитера! – восклицает он шепотом, будто не желает делиться своим открытием ни с кем, кроме жены. – Я понял, что хотел сказать Цицерон там, в базилике, и это действительно важно.

Он поворачивается к ней, но Корнелия не отвечает. Она безмятежно спит, утомленная страстью, счастливая в своей разделенной любви. Цезарь улыбается, нежно целует ее в щеку, приподнимается, натягивает простыни на себя и жену, обнимает ее и снова укладывается рядом.

– Я буду защитником, Корнелия, а не обвинителем, – продолжает он шепотом, зная, что она не слышит его, и чувствуя необходимость с ней поделиться. – И это лучший выход. Цицерон умен. Нужно соединить его мысли с советами Гая Мария.

Цезарь закрывает глаза.

Гай Марий. Его дядя. Его слова.

Цезарь спит.

Memoria secunda[8]

Гай Марий

Дядя Цезаря

Семикратный консул

IX

Возвращение Мария

Марсово поле, Рим

90 г. до н. э., за тринадцать лет до суда над Долабеллой

– Ну же, вставай, трус! – кричали мальчишки товарищу. Тот, скорчившись на земле, отирал разбитое лицо испачканной кровью рукой.

– Трус, предатель! – выкрикивали все новые и новые голоса. Между тем на Марсово поле, где молодые римские аристократы проходили военную подготовку, обучаясь борьбе, верховой езде и обращению с оружием, стекалось все больше мальчишек и юношей.

Драка в этих местах не привлекла внимания городской стражи, ведь это мог быть учебный бой.

Но на этот раз все было всерьез.

Мальчик, лежавший на земле, был совсем еще ребенком, ему едва исполнилось девять.

Он получил удар ногой в печень.

– Давай же, Юлий Цезарь, вставай и сражайся! Разве ты не потомок богов?

Обступив лежачего, мальчишки смеялись, галдели и обвиняли его в предательстве. А все потому, что… Удары в ребра и лицо сокрушали не только тело, но даже мысли.

Недолго думая, Тит вступил в драку, хотя происходящее скорее походило на самосуд. Он вступился за лежачего потому, что это казалось ему неправильным, жестоким, а еще потому, что он ненавидел несправедливость. Ему тоже еще не было десяти. Благородный, хотя и бедный защитник Цезаря.

– Не трогайте его, гады! – закричал Тит Лабиен.

Нападавшие удивились: неужели кто-то настолько глуп, чтобы встать на его защиту? Их было намного больше. Здесь собралось уже с полсотни мальчишек, хотя зачинщиков было всего трое.

Тит Лабиен видел все с самого начала и, не продумав свои действия, не прикинув возможные последствия, ударил одного из зачинщиков в лицо, другого – в живот. Остальные притихли. Третий нападавший славился своей силой, к тому же его окружала ватага приятелей, думавших так же, как он: Цезарь принадлежал к роду, откуда вышли предатели Сената, а значит, и всего Рима. Разразилась новая война, городу грозила опасность, и эти дети, сыновья сенаторов-оптиматов, слышавшие множество нападок на Юлиев, считали, что на Цезаря и его близких нельзя положиться. Рано или поздно они должны были наброситься на мальчика, который упражнялся в военном деле вместе с ними.

– Мы и тебе воздадим по заслугам, клянусь Юпитером! – яростно выкрикнул третий мальчишка, главный из вершивших самосуд.

– Он даже не из наших, – выпалил кто-то из толпы, желая сказать, что Тит Лабиен был сыном не патриция, а всадника: с точки зрения оптиматов, господствовавших тогда в Риме, всадники стояли ниже патрициев.

Лабиен сглотнул слюну.

Затем сжал кулаки и приготовился защищаться, отражать удары.

В это время Юлий Цезарь с рассеченной бровью и ссадиной на руке поднялся и встал рядом с ним.

– Спасибо, – тихо сказал он.

Времени на разговоры не было. В следующее мгновение все набросились на них, как дикари.

Хаос из рук и ног, ударов, пощечин и даже укусов.

– Что здесь происходит? – раздался голос взрослого, кого-то из ветеранов.

Тому, кто привычен к власти, не требуется повторять вопрос.

Переполох, подпитываемый яростью, прекратился, все разошлись. Одни зализывали раны, другие ощупывали голову, чтобы убедиться, на месте ли она. Цезарь прижимал руку к ребрам. Бок болел сильнее всего, но, кроме того, по лицу струилась кровь. Лабиен потирал плечо, уверенный, что его укусили и что одежда защитила тело.

Гай Марий ждал ответа.

Могучая фигура шестикратного римского консула, ветерана многих войн – африканских и северных, что велись против тевтонов и кимвров, – окруженного охранниками, казалась гигантской на фоне неба, залитого полуденным солнцем.

Все мигом узнали Мария: несмотря на разногласия с оптиматами, Рим по-прежнему украшали статуи вождя популяров. Враги были бы не прочь их уничтожить, но не осмеливались. Даже во время его продолжительных отлучек. По крайней мере… пока.

Цезарь ежедневно видел мраморный бюст дяди в атриуме своего дома. Как ни странно, во плоти Гай Марий казался еще величественнее. Неясно, что действовало сильнее – осанка, решительные манеры или голос. А может, закаленные в боях ветераны, которые следовали за ним повсюду. Или же всё вместе.

С самим же дядей Цезарь встретился впервые. Когда племянник был маленьким, Марий пребывал вдали от Рима, будучи приговорен оптиматами к изгнанию после страшных событий, произошедших примерно за десять лет до того: популяры убили кандидата в консулы Мемия, оптиматы забросали камнями Главцию и Сатурнина. Гай Марий покинул Рим в ту же ночь, и город оказался в руках сенаторов, яростнее всего сопротивлявшихся переменам.

Но Марий вернулся.

Ссора возникла как раз из-за его возвращения. Весь Рим говорил о Марии и об измене союзных городов.

– Драка, славнейший муж, – пробормотал Юлий Цезарь, желая дать исчерпывающий ответ, но при этом не упомянув о том, как она началась и протекала.

Гай Марий медленно обвел взором мальчишек. Все склонили головы, чувствуя, как пристальный взгляд бывшего консула пронизывает их насквозь.

Марий чувствовал, что вызывает у них презрение и страх одновременно. В большей степени страх. Так было со всеми, кроме мальчика, заговорившего с ним, и того, который встал на его защиту. Отсутствуя в городе несколько лет, Марий не знал, кто из двоих его племянник. Правда, первый чертами лица, испачканного кровью, казалось, напоминал Аврелию, невестку Мария. Но он не мог сказать наверняка.

– Кто из вас Гай Юлий Цезарь? – спросил он.

Мальчики помолчали.

Цезарь понимал, что дядя не видел его маленьким и поэтому не узнаёт.

– Это я… славнейший муж, – ответил он наконец.

Марий внимательно посмотрел на мальчиков: «Значит, остальные устроили над моим племянником самосуд». Он вздохнул, не нуждаясь в объяснениях: причина вражды была ясна.

Хорошо, что он поспешил на Марсово поле.

– Следуй за мной, – велел он Цезарю.

Тот на миг повернулся к Титу Лабиену. Цезарь знал его имя. Тит тоже упражнялся на Марсовом поле, но до того они едва ли перекинулись хоть словом.

– Спасибо, – повторил он на прощание.

Лабиен хотел что-то ответить, но тут снова послышался низкий голос Гая Мария, эхом отражавшийся от склона холма:

– Ты, как тебя там, тоже иди. Эти дикари тебя изобьют.

Сыновьям оптиматов пришлось молча проглотить оскорбление.

Тит посмотрел на Цезаря, потом на бывшего консула, кивнул последнему и безропотно подчинился.

Двое мальчиков зашагали следом за Гаем Марием, окруженные его ветеранами.

Х

Только победа имеет значение

На улицах Рима

90 г. до н. э., в тот же день

Быстро шагая, они вскоре достигли Бычьего форума и свернули к реке.

Ни юный Цезарь, ни Лабиен понятия не имели, куда их ведут.

Зато люди бывшего консула знали.

Они добрались до таверн римского речного порта. Гай Марий вошел в самую большую и самую многолюдную. Ветераны расчищали перед ним путь на тот случай, если какой-нибудь зазевавшийся пьяница не успеет вовремя унести ноги.

Марий остановился у лучшего столика возле широкого окна: сидя за ним и попивая доброе вино, можно было наблюдать за кораблями, что направлялись в Остию. За столиком сидели матросы, которые ожидали. Узнав вошедшего и сопровождавших его ветеранов, участников десятков сражений, они поспешно поднялись, склонили головы и удалились, оставив трактирщику несколько монет.

– Садитесь, – сказал Марий племяннику и Лабиену.

Трактирщик подошел к столу.

– Хвала богам! Какая честь, какая честь для моего заведения! – воскликнул он, искренне радуясь. Как и многие жители Рима, он обожал Гая Мария. Всякий раз, когда городу угрожала опасность, тот приходил на помощь. Теперь над Римом снова нависла угроза, и Марий, великий Марий, побеждавший в Африке на севере, в войнах против кимвров и тевтонов, вернулся. Значит, они спасены.

– Поменьше слов, хозяин, – строго, но беззлобно сказал Марий, – и побольше еды и питья. Ты знаешь, что я люблю.

– Да, конечно, конечно… – забормотал трактирщик, удивленно глядя на двух мальчуганов рядом с Марием. – Вино и сыр для всех?

Марий понял, что трактирщик в замешательстве. Посмотрев на мальчиков, он громко спросил:

– Трактирщик хочет знать, мужчины вы или дети.

Мальчики переглянулись – ни один из них еще не носил мужскую тогу, одежду взрослых римлян, – повернулись к бывшему консулу и ответили, тихо и неуверенно:

– Мужчины, славнейший муж.

Затем сглотнули слюну.

Бывший консул видел, что у каждого на шее висит булла, амулет, который носят только дети. Тем не менее он ударил кулаком по столу, запрокинул голову и громко расхохотался. К нему присоединились ветераны и многие другие, включая трактирщика.

В следующий миг бывший консул прекратил смеяться и посмотрел на тех, кто по-прежнему веселился за соседними столами.

– Потешаетесь над моим племянником? – спросил он.

Все разом притихли.

Марий снова взглянул на Цезаря и Лабиена:

– Сегодня утром вы сражались, как мужчины. Глупые, но мужчины. Кровь из ваших ран свидетельствует об этом. – Он обратился к трактирщику: – Ты слышал, это мужчины. Вино и сыр для нас троих. И для моих ветеранов тоже.

Хозяин таверны кивнул и отправился за отборным вином и лучшей снедью.

Марий поднял левую руку, не сводя глаз с мальчиков.

К нему подошел один из ветеранов.

– Немедленно приведи лекаря, – приказал он.

Военный прижал кулак к груди.

– Да, славнейший муж, – ответил он и отправился выполнять приказ.

– Раны нужно обработать, – объяснил Марий мальчикам, внимательно осмотрев лицо племянника. – К тому же матушка не должна видеть тебя в таком виде, иначе все легионы Рима не спасут меня от ее гнева. Разъяренная Аврелия хуже скопища диких тевтонов, вооруженных до зубов. Она способна на все.

Это звучало как шутка, но на сей раз Гай Марий даже не улыбнулся.

Как и Цезарь. Обычно его мать вела себя кротко, но при этом, казалось, была сделана из железа.

– Мы не глупцы, – возразил Цезарь, оскорбленный тем, что дядя приписал их отвагу недостатку ума.

– Клянусь Геркулесом! – воскликнул Марий. – Мой племянник унаследовал от своей матери решительность, даже дерзость. Ты хочешь сказать, что я солгал или сказал что-то глупое?

– Нет, но…

Маленький Цезарь не мог вымолвить ни слова, в горле у него пересохло.

Хозяин таверны вернулся, неся кувшин вина и блюдо с ломтиками выдержанного сыра, а также три кубка из terra sigillata, лучшие в его заведении, которые приносили только в торжественных случаях. Он собирался сам прислуживать за трапезой, но бывший консул жестом велел ему удалиться.

Взяв кувшин, Гай Марий наполнил все три кубка.

– Пей, – сказал он племяннику. – Сейчас это именно то, что нужно. Надеюсь, к тебе вернется дар речи.

Цезарь поднес кубок к губам и сделал пару глотков – достаточно, чтобы спиртное обожгло горло, но слишком мало, чтобы снова почувствовать во рту влагу. Лабиен сделал то же самое.

– Итак, – продолжил Гай Марий, наклоняясь над столом, – вас было двое, а противников сколько? Двадцать? Даже больше, но на вас набросилось около двадцати. По-вашему, это разумно? Как думаете, сколько сражений я бы выиграл, если бы вел себя, как вы? – Он выпрямился, приблизил кубок ко рту, одним долгим глотком опустошил его и поставил на деревянную столешницу, по-прежнему глядя на мальчиков. – Никогда не вступайте в бой, если врагов вдесятеро больше. Это знают даже глупцы, с которыми вы сцепились сегодня утром.

– Но они оскорбляли тебя, – стал оправдываться Цезарь.

– Еще бы. Большинство этих ребят – сыновья сенаторов-оптиматов, моих врагов.

– Что мне оставалось делать? – Племянник Мария по-прежнему считал, что надо ввязываться в драку, даже если у неприятеля полнейшее численное преимущество.

Гай Марий снова склонил свой мощный торс над столом, придвинувшись к своим юным собеседникам:

– Следовало отступить и дождаться более подходящего случая. – Он отвел взгляд и подлил себе вина. У мальчиков его оставалось еще достаточно.

– Ну, хотя бы… – Цезарь заколебался, но в конце концов добавил, защищаясь: – Ну, хотя бы… теперь они знают, что я храбрый.

Марий искоса смотрел на него, держа кубок над столом:

– Именно так, племянник: враги знают, что ты храбрый… и глупый. И твой друг тоже. Кстати, а ты почему полез в драку? И как твое имя?

– Меня зовут Тит. Тит Лабиен, славнейший муж. А в драку я полез, потому что… потому что решил, что самосуд – это несправедливо.

– Вот оно как: еще один отважный глупец. Неудивительно, что вы подружились.

Цезарь покраснел от гнева: дядя выказывал явное презрение к ним. Тит тоже смутился. Самолюбие мальчиков было уязвлено. Они собирались что-то сказать, но их остановила поднятая ладонь Мария. Тот сделал еще один долгий глоток, но не опустошил кубок до конца.

– Меня тоже когда-то считали трусом. Так думали сотни, да что там, тысячи легионеров! Но я не из-за этого вступил в бой, когда всем нам грозило поражение. Друзья мои, – он заглянул в глаза каждому из мальчиков по очереди, вновь нависнув над столом, – я проглотил свою гордость, дождался удобного случая и одержал окончательную победу. Намотайте себе на ус: на войне важна только одна победа – окончательная.

Мальчики недоверчиво смотрели на Мария. Он был не просто победителем. Об этом они знали, как знал весь Рим. Этот человек выиграл не одну, а две войны и много важных сражений. И не только: он полностью преобразовал римскую армию, усовершенствовав ее. Ребята сомневались, что хоть один легионер мог заподозрить Гая Мария, шестикратного римского консула, в трусости.

Бывший консул, казалось, угадал их мысли.

– Серторий! – воскликнул он.

Один из ветеранов подошел к столу.

– Расскажи этим двоим, как все, даже ты, думали, что я струсил.

Серторий нахмурился. О событиях далекого прошлого, когда все заподозрили Мария в трусости, они ни разу не говорили, по молчаливому согласию.

– Ну же, Серторий, – настаивал Марий. – Я воспитываю племянника, и у меня не так много времени. Назревает третья война, меня ждут в войске, так что говори, во имя Юпитера!

Втянув в легкие побольше воздуха, Серторий стал умолять богов, чтобы они подсказали ему правильный ответ. И он не ошибся:

– Это было перед битвой при Аквах Секстиевых, славнейший муж.

В таверне воцарилась тишина.

Все прислушивались к разговору.

– Именно так, – подтвердил Гай Марий, – незадолго до битвы при Аквах Секстиевых. В течение многих дней все мои люди думали, что я, твой дядя Гай Марий, струсил. И знаешь что?

Цезарь покачал головой. Они с Лабиеном во все глаза смотрели на прославленного военного и государственного деятеля. Никто до него не становился консулом шесть раз. С ними разговаривала живая легенда.

Гай Марий снова наклонился над столом и прошептал:

– Не важно, что о тебе думают, понимаешь? – Он посмотрел на Лабиена и добавил: – Понимаете меня, вы оба? Человек не становится трусом из-за того, что кто-то подумал о нем что-то. Трусость обитает в сердце. Я никогда не был трусом. На поле боя я всегда был… умным и расчетливым. – Он вздохнул и откинулся на спинку стула. – В государственных делах, к сожалению, не настолько. Но это другая история. Сейчас я вам расскажу, когда и почему солдаты втихомолку называли меня трусом, не осмеливаясь сказать это в лицо. А еще – когда и как я одержал великую победу, потому что я – вождь, а римский консул должен уметь подавить свою гордость, думать только о пользе Рима и о единственном, что важно, – об окончательной победе. Я расскажу вам о битве при Аквах Секстиевых.

XI

Memoria in memoria[9]

Гнев богов

Рим, 105 г. до н. э.

За двадцать восемь лет до суда над Долабеллой

За пять лет до рождения Цезаря

Их собирались похоронить.

Заживо.

– Нет! Не-е-е-ет! – вопили мужчины.

– Сжальтесь над нами! – причитали женщины.

Рабы. Две супружеские четы. Первая – из Галлии, вторая – из Греции.

Четверых несчастных волокли по Бычьему форуму мимо загонов, где стоял скот на продажу. К яме в середине рынка. Да, их собирались похоронить заживо, как девственниц-весталок, нарушивших священные обеты целомудрия: закопать в землю, чтобы смягчить гнев богов. Римляне не сомневались, что подобная жертва приводит к нужным последствиям, но весталки все это время безукоризненно выполняли свои обязанности. Поражения при Норее, Бурдигале и Араузионе нельзя было списать на святотатство жриц священного огня Весты. И все-таки Рим оказался на краю пропасти. Амброны, кимвры и, главное, грозные тевтоны заполонили юг Галлии, грабя римских союзников. Три консульских войска были разбиты, одно за другим, в ужасных сражениях. С тех пор как Ганнибал напал на Рим и разбил его легионы при Тицине, Треббии, Тразимене, а также в кровавой битве при Каннах, республика, не привыкшая к такой продолжительной череде неудач, трещала по швам. После Канн, когда было уничтожено несколько легионов, охваченные паникой римляне прибегли к человеческим жертвоприношениям. С тех пор этого не делали. Но поражения при Норее, Бурдигале и, наконец, при Араузионе, где погибло целое войско – почти десять легионов, состоявших из римских солдат, союзных сил и вспомогательных частей, – привели их в ужас. Ничего не мешало варварам-северянам захватить Рим. К тому же часть легионов перебросили в Африку, чтобы завершить затянувшуюся войну против Югурты.

Невольники все еще не теряли надежды и умоляли сохранить им жизнь.

Но испуганные римляне были беспощадны.

Весталкам разрешали спуститься на дно могилы по лесенке. А с галльскими и греческими рабами не церемонились: через секунду все четверо оказались в яме.

Раздались крики мужчин и женщин. У некоторых были сломаны кости; женщина-галлка с разбитой головой свернулась калачиком в углу усыпальницы, вырытой в потревоженном сердце Рима, по лицу ее струилась кровь; вторая женщина, невредимая, но покрытая ссадинами, металась по прямоугольной выемке, судорожно обшаривая стены в поисках выступа, за который можно было бы ухватиться и выбраться на поверхность.

– Не-е-е-ет! Ради всех богов! – молил галльский раб, ухватившись за правую ногу, из которой торчала сломанная кость.

Их выбирали наобум – по жребию, не учитывая ни их поведение, ни религию, ни происхождение.

Послышался тяжелый, отвратительный звук: по земле волокли гигантскую каменную плиту. Потом ее надвинули на яму. Небо померкло.

Четверых раненых, испуганных рабов окутал мрак. Вскоре угасли последние искорки света. Только бездонная чернота, в которой, подобно эху, метались рыдания. Людей похоронили заживо в надежде смягчить гнев богов.

XII

Memoria in memoria

Новый Сципион?

Территории, оспариваемые кимврами и тевтонами,

Южная Галлия

105–103 гг. до н. э.

Римские боги сжалились над городом, стоящим на берегах Тибра.

Быть может, страшная жертва пришлась им по вкусу?

Трудно сказать. Так или иначе, кимвры, тевтоны и прочие варвары не двинулись на Рим после Араузиона. Одни задержались в Южной Галлии, другие принялись совершать набеги на Испанию. Это дало римлянам драгоценное время, необходимое для преобразований. Всякий раз, когда Рим стоял между жизнью и смертью, Сенат выбирал лучшего военачальника и ставил во главе нового войска. Против Ганнибала Рим выставил Сципиона Африканского. Теперь ему требовался новый Сципион.

Гай Марий был лучшим полководцем того времени: он положил конец долгой войне с Югуртой и вернулся в Рим, где его сделали консулом. Ему поручили набрать новую армию и отправиться на север, чтобы обезопасить северную границу. Ратному делу он учился в Нуманции под началом Сципиона Эмилиана, приемного внука Сципиона Африканского. Марий не был Сципионом, но больше других походил на легендарного героя, победившего Ганнибала.

Он собрал консульскую армию: два легиона – шесть тысяч пехотинцев плюс две алы, конных отряда. К ним добавились тысячи человек во вспомогательных частях, куда шла римская беднота. Для этого пришлось нарушить все правила набора в войско: римский солдат должен был владеть имуществом и на собственные средства приобретать необходимое снаряжение, от оружия и щита до панциря и хозяйственной утвари. Но Марий знал, что после семилетней войны в Африке Риму не хватает людей, которые соответствуют этим требованиям. В то же время безоружных и нищих плебеев было в избытке. Тысячи людей не имели ничего за душой, им нечего было терять, зато они могли многое получить, сражаясь, если бы им доставили необходимые средства. Было и нововведение – salarium, то есть жалованье. Легионерам выдавали соль, необходимую для хранения продуктов питания. Кроме того, и им, и «вспомогательным» платили звонкой монетой – помимо распределения добычи в случае победы. Для солдат это было хорошей возможностью, и многие из них откликнулись на призыв консула Гая Мария. Собрав до тридцати пяти тысяч вооруженных людей, он двинулся на север.

Сенат с беспокойством наблюдал за неслыханными поступками Мария, в обход законов бравшего к себе римских плебеев. Положение казалось угрожающим. Следовало выставить заслон против кимвров и тевтонов, заполонивших Южную Галлию, ведь дорога на Рим была открыта. Оптиматы, главенствовавшие в Сенате, не препятствовали Марию, но легатом одного из легионов назначили Суллу, одного из крайних оптиматов, которому надлежало присматривать за верховным вождем нового, необычного войска. Это было первое постоянное войско Рима. К чему все это приведет?

Римляне видели, что Марий и Сулла не доверяют друг другу.

Консула сопровождали начальники-ветераны, такие как Серторий, – преданные ему со времен африканской войны люди, которым он слепо доверял.

Так начинался северный поход.

Все выглядело очень непривычно.

Марий ввел не только плату за службу, но и обязательное обучение будущих воинов. Легионеры исправно получали жалованье, но условия службы в лагерях, созданных в Галлии, ужесточились. За образец Марий взял порядки, установленные Сципионом Эмилианом при осаде Нуманции, в которой он участвовал. За спиной у него была долгая война в Африке. Он понимал, что главные условия победы – хорошее обучение и укрепление каждого разбиваемого лагеря, Кроме того, он сократил число рабов, прислуживавших легионерам. Марий намеревался превратить солдат в настоящие боевые машины. Во время длительных походов он заставлял их переносить с места на место тяжелейшее снаряжение, а также столярные и кузнечные принадлежности, домашнюю утварь и прочее. Каждый солдат нес на спине больше сотни фунтов груза. Вскоре в Риме заговорили о том, что Марию нужны не воины, а вьючная скотина. Оптиматы презрительно называли легионеров «мулами Мария». И смеялись. Другие, такие как Метелл Нумидийский и его сын-заика, наблюдали за событиями с растущим беспокойством, не зная, к чему это приведет.

Консул же ни на кого не обращал внимания. Он думал только о том, что его люди постоянно получают жалованье и обязаны его отрабатывать.

Он обосновался со своими войсками в устье Родана[10].

Но кимвры и тевтоны не приближались.

Целый год прошел без сколь-нибудь значительного сражения.

Сенат согласился продлить консульство Мария до 104 года до нашей эры.

Все ожидали, что консул наконец отдаст приказ о наступлении, но Марий медлил. Он закрепился в низовьях Родана и приказал солдатам вырыть канал, чтобы в реку из моря могли проходить римские корабли с провиантом. Это колоссальное сооружение, плод непосильного труда множества легионеров, трудившихся не один месяц, получил название Fossa Mariana – «канава Мария». Марий добился того, чтобы его люди не сидели на месте – работа требовала огромных затрат сил, – и получил надежный, быстрый и прямой путь снабжения, который не могли перекрыть ни кимвры, ни тевтоны, не имевшие флота.

Но вот прошел год: варвары так и не напали на лагерь Мария, а консул не отдавал приказа о большом походе в земли, занятые северными племенами. Варвары наблюдали за римлянами издалека. Никто не понимал, зачем Марий изматывает войско бесконечным ожиданием.

Солдаты изнывали от нетерпения и задавались вопросом: действительно ли их консул, их полководец желает воевать? Начальники-ветераны, которые хорошо знали Мария по африканскому походу, доверяли расчетливому уму вождя. Они догадывались, что у него имеются причины для столь долгого ожидания.

Наступил 103 год.

Все оставалось по-прежнему. Разозленные сенаторы, стиснув зубы, продлили полномочия Мария, ставшего консулом в третий раз подряд. Сулла оставался в строю, наблюдая за происходящим и отчитываясь перед оптиматами, однако теперь он занимал должность трибуна, а не легата. Марий ограничил его власть, так как не доверял ему. Сулла знал об этом – и еще кое о чем: промедление грозило неудачей всему замыслу. Поэтому, когда миновал третий год и боевые действия не начались, он решил покинуть северное войско и вернуться в Рим. Сулла не желал участвовать в походе, который, по его мнению, должен был закончиться грандиозным поражением. Он предпочел снять с себя всю ответственность за войну, чтобы неминуемый провал был целиком связан с Марием. Нельзя сказать, что Сулла расходился с Марием в том, что касалось государственных дел, но с некоторых пор стал сомневаться в нем как в военном вожде.

Как и многие легионеры.

Наступил 102 год.

Поскольку военные начальники сомневались все больше, как-то раз Серторий осмелился сообщить Марию о том, что все больше легионеров беспокоятся относительно судьбы их похода.

– Сципиону Эмилиану потребовалось больше года, чтобы взять Нуманцию. Всего лишь один город. И никто не оспаривал его замыслов. Перед нами – бесчисленные полчища варваров, которые угрожают существованию Рима. Мне кажется, лучше выждать, чтобы положить конец угрозе, пусть даже на это уйдут годы.

Больше он ничего не сказал.

Серторию хватило этого объяснения.

Но… что думал римский Сенат?

Римский Сенат

102 г. до н. э.

Сулла поднялся со своего места и обвел взглядом курию. Стоявший рядом Долабелла смотрел на него с восхищением. Метеллы, отец и сын, обратились в слух. Предстояло решить важнейший вопрос: продлевать или нет консульские полномочия Мария на четвертый срок.

– Patres conscripti, друзья, сенаторы! Положение на севере остается непростым, а четвертое консульство – дело неслыханное, и все же я спрашиваю себя: выиграем ли мы что-нибудь, сменив вождя сейчас? Марий защитил северную границу. Нам всем надоело бездействие, но первыми начнут варвары: без сомнения, в следующем году кимвры и тевтоны двинутся на Рим, и это заставит Мария действовать, хочет он того или нет. Ему придется сдерживать продвижение врага, другого выхода не останется. Это последний год проволочки. Полагаю, будет неразумно доверить укрепление наших рубежей человеку, который ничего в этом не смыслит, а войска – начальнику, который их не обучал, к тому же в негостеприимном краю. Предлагаю продлить консульские полномочия Гая Мария еще на год.

Все проголосовали за.

– Ты действительно думаешь, что это к лучшему? – спросил Метелл-старший Суллу под конец заседания. Рядом сидел его сын, а возле Суллы – Долабелла, его правая рука в Риме.

– Да, я уверен, что это в наших интересах. В интересах оптиматов, – уточнил Сулла.

– Что именно ты имеешь в виду, юноша? Не говори загадками, – потребовал Метелл-старший, вождь консерваторов.

Сулла помрачнел.

– Легионеры разочаровались в Марии, – ответил он. – Когда варвары наконец решатся и нападут, войска не будут доверять своему начальнику, и Мария убьют. Это плохо для Рима, но очень хорошо для нас: варвары возьмут на себя грязную работу, уничтожат Мария и разобьют его войско из оборванцев-плебеев. Придется набрать новое, а между тем мы, прикрываясь необходимостью защиты Рима, сможем перебросить часть своих войск из Африки или Испании. Придется нелегко, зато мы обойдемся без Мария. Популяры будут обезглавлены, мы начнем устанавливать в Риме свои законы, не опасаясь противодействия народа, испуганного приближением кимвров и тевтонов. Эти законы, принятые в отсутствие других предложений, будут защищать наши интересы.

Все согласились с Суллой.

Это был первый и последний просчет, допущенный Суллой в борьбе с Марием.

Главный римский лагерь у «канавы Мария»

Устье Родана

102 г. до н. э.

Марию сообщили о том, что его консульство продлено еще на год. Он знал, что, если не произойдет заметного прорыва и кимвры и тевтоны не будут изгнаны из низовьев Родана, этот срок станет для него последним. И все-таки он не спешил.

Прибыли новые гонцы.

Серторий вошел в преторий консула:

– Варвары зашевелились, славнейший муж.

– Кимвры или тевтоны? – уточнил Марий, усаживаясь за стол, заваленный картами, уставленный пустыми кубками.

Сглотнув слюну, Серторий сообщил подробности:

– Кимвры пока стоят на месте, мой консул, однако амброны и тевтоны движутся прямо на нас. Только что прибыли дозорные. Там тысячи варваров. Десятки тысяч.

Гай Марий кивнул, не отрываясь от карт. Наконец поднял взгляд:

– Когда они дойдут до частокола, дайте мне знать. А до тех пор не мешайте.

Он подлил себе вина из кувшина, стоявшего справа, на столике поменьше.

Серторий наблюдал за тем, как он медленно отхлебывает вино. Ему пришло в голову, что легионеры правы: их консул больше не был победителем Югурты. Марий превратился в пятидесятипятилетнего старика, слабого… и трусливого. Нет, он не походил на нового Сципиона.

XIII

Memoria in memoria

Варвары-гиганты

Καὶ Κίμβροις μὲν ἐγίνετο πλείων ἡ διατριβὴ καὶ μέλλησις, Τεύτονες δὲ καὶ Ἄμβρωνες ἄραντες εὐθὺς καὶ διελθόντες τὴν ἐν μέσῳ χώραν, ἐφαίνοντο πλήθει τ’ἄπειροι καὶ δυσπρόσοπτοι τὰ εἴδη φθόγγον τε καὶ θόρυβον οὐχ ἑτέροις ὅμοιοι. Περιβαλόμενοι δὲ τοῦ πεδίου μέγα καὶ στρατοπεδεύσαντες, προὐκαλοῦντο τὸν Μάριον εἰς μάχην.

Кимвры замешкались, а тевтоны и амброны, быстро проделав весь путь, появились перед римлянами – бесчисленные, свирепые, голосом и раскатистыми возгласами не походившие ни на один народ. Заполонив огромную равнину и став лагерем, они принялись вызывать Мария на бой.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания, Марий, XV[11]

Главный римский лагерь у «канавы Мария»

Устье Родана

Весна 102 г. до н. э.

Огромную равнину, простиравшуюся перед главным римским лагерем, наводняли вооруженные толпы амбронов и тевтонов. Куда ни повернись, на что ни устреми взгляд, кругом – враги Рима.

Марий наблюдал за неприятелем с высоты оборонительного вала. Эти люди дерзко перемещались по земле, которую уже считали своей, и нисколько не страшились близости мощных укреплений; они трижды одерживали победу над римскими войсками, объединяясь для этого с другими варварскими народами. После череды неудач – поражений при Норее, Бурдигале и, главное, при Араузионе – среди легионеров поползли слухи о том, что эти варвары не похожи на прочих: неистребимые твари громадного роста, потусторонние существа, гиганты, способные сокрушить любое войско, которое рискнет с ними сразиться.

Консул молча размышлял. Слухи могущественнее всякого оружия. Сначала надо опровергнуть эту ложь и только затем вести легионы на варваров, заполонивших устье Родана.

Он направился в лагерь, раздавая указания Серторию и другим начальникам.

– Я хочу, чтобы все поднялись на вал и посмотрели на них, – сказал Марий.

Военные трибуны переглянулись.

– Кто это – «все», славнейший муж? – осведомился Серторий от имени остальных начальников. – И что именно они должны увидеть, мой консул?

Они спустились с вала и дошли до высоченного частокола перед лагерем.

Гай Марий смотрел на них, ничего не говоря.

Они растерянно смотрели на него.

Наконец он указал на море палаток, где жили легионеры и воины из вспомогательных частей.

– Все – значит все, – проговорил он и добавил, чтобы все стало ясно: – Я хочу, чтобы легионеры и другие солдаты, все до одного, поднялись на вал и своими глазами увидели, что среди проклятых варваров нет ни гигантов, ни циклопов, ни других мифических существ. Пусть всем моим воинам станет ясно, что мы имеем дело всего лишь с людьми: вооруженными, как и мы, но не настолько привычными к порядку и не имеющими наших начальников. Вот что я имел в виду, говоря «всеми», и вот что они должны увидеть.

Трибуны кивнули. Они поняли, что хотел сказать полководец, поняли и то, чего он не сказал: Марий намеревался положить конец слухам о легендарной силе амбронов и тевтонов. Мысль показалась им блестящей.

Серторий наблюдал, как консул удаляется в окружении охранников. Он подумал: возможно, Гай Марий становится старше и слабее, возможно, он мало напоминает Сципиона, но он по-прежнему хитер. И римляне все еще могут надеяться на победу.

XIV

Врач для юного Цезаря

Таверна на берегу Тибра, Рим

90 г. до н. э.

– Вот так, юноша, мне удалось победить страх моих воинов перед теми, кого звали северными великанами, – объяснил Гай Марий, широко улыбаясь и подливая вина себе, племяннику и Лабиену. – Когда легионеры собственными глазами увидели, что перед ними обычные люди, их поведение изменилось… – Он задумался и замолчал. – Возможно, даже слишком…

– Прибыл врач, славнейший муж, – объявил Серторий, воспользовавшись молчанием, в которое погрузился его командир.

– Кто? – рассеянно спросил Марий. Серторий собрался было повторить, но Марий покачал головой, точно прогонял воспоминания о давнем прошлом. – Ах да, врач. Хороший врач? Моего племянника не может лечить проходимец, выдающий себя за одного из греческих лекарей, которые действительно знают толк во врачевании ран.

– Это врач из валетудинария тех легионов, которые были направлены в Африку, а затем переброшены на север. Они участвовали в том самом походе, о котором славнейший муж рассказывает племяннику.

– Ах вот как! – воскликнул Марий уважительно и даже обрадованно. – Так, значит, добрый Анаксагор жив?

– Я здесь, славнейший муж, – ответил учтивый, опрятный и почтенный старец, перед которым преклонялись все ветераны бывшего консула.

Марий остался сидеть – человек, который шесть раз избирался консулом, не встает ни перед кем, – но кивнул в знак того, что узнал вошедшего и признателен ему. Это само по себе было немало.

– Приятно видеть, что ты все еще среди нас.

– Трибун помнит, где меня найти, славнейший муж.

– Валерий Флакк знает свое дело.

То было высшее одобрение. Бывший консул обычно скупился на похвалы.

– Моего племянника хорошенько отмутузили… и его приятеля тоже.

– Вижу, славнейший муж.

Старец обогнул стол, подошел к мальчикам и положил руку на подбородок сперва одному, потом другому, поворачивая им головы, чтобы хорошенько рассмотреть синяки и ссадины по обе стороны лица.

– Полагаю, смерть им не грозит, но мне бы хотелось вернуть племянника матери в более пристойном виде, нежели нынешний. Глупец ввязался в драку, в которой не мог победить.

Юный Цезарь наморщил лоб и собирался возразить, но Анаксагор снова повернул его голову, чтобы тщательнее изучить следы ударов. Дядя тем временем заговорил снова:

– Да, мальчик. Как бы ты ни возражал, ты совершил оплошность, глупость. Когда ты рискуешь собственной шеей, это называется слабоумием. Но если ты ввязываешься в битву, которую не способен выиграть, и ведешь за собой тридцать тысяч человек, ты не глупец, но убийца… убийца собственного народа. А ведь ты собираешься начальствовать над легионами, верно?

Лекарь отодвинул кубки с вином подальше от своих юных подопечных и разложил на столе врачебные принадлежности. Некоторые раны требовалось зашить. Он попросил у трактирщика горячую воду и чистые тряпки.

– Верно, – подтвердил юный Цезарь, жаждавший последовать примеру дяди. Это было ему не по силам, и все же он твердо решил пойти по дядиным стопам и стать консулом хотя бы единожды. Командовать войском и одерживать победы было заветной, почти недостижимой, мечтой любого маленького римлянина. Консулами становились лишь единицы.

– Тогда научись проглатывать гордость, когда тебя называют трусом, а ты не в силах отплатить за унижение. Не забывай об этом, мальчик: прячь оскорбление поглубже и береги его столько, сколько потребуется – дни, недели, месяцы или годы. Чтобы со временем оно не утратило остроты, чтобы тебе было по-прежнему больно, главное – дождись подходящего мгновения, наилучшего дня, чтобы отплатить за позор, и не ответным оскорблением, а кровью. Точным и смертельным ударом, который уничтожит врага.

Наступила тишина.

Ее нарушал лишь шорох тряпицы, которой врач обтирал поврежденную кожу, и время от времени – приглушенные стоны Цезаря, не желавшего обнаруживать свою боль перед дядей и ветеранами.

XV

Memoria in memoria

Тевтобод

Устье Родана

Весна 102 г. до н. э.

Варвары рассыпались по равнине. Впереди, ближе к римскому лагерю, стояли лагерем вооруженные воины. Позади воинов – тысячи женщин и детей, повозки с пожитками и боевым снаряжением, которые они взяли в долгое путешествие на юг, готовые раздавить любого, кто встанет у них на пути.

Они могли бы двинуться на Италию. Ничто не заставляло их подойти почти вплотную к римскому лагерю. Военачальники Тевтобода не понимали, почему их царь желает остановиться именно здесь, перед римским укреплением.

– Они стоят вплотную к морю, – говорили участники царского совета, собравшиеся в главном шатре огромного лагеря. – И не трогают нас. Мы можем двинуться, оставив их позади.

Многие почтительно кивали, ожидая, что скажет царь. Тевтобод заслужил всеобщую любовь, разгромив римлян. К тому же его подданные годами следовали за ним, обходя всю Галлию, и никакая сила не могла их остановить. К любым его решениям, даже к тем, которых никто не понимал, относились почтительно.

– Мы не можем идти вперед, оставив за спиной отлично снаряженного и вооруженного врага, – сказал царь, не вставая с широкого кресла, стоявшего в середине шатра. Все смолкли. – Что будет, если на пути к Риму мы столкнемся с другим войском? Не окажемся ли мы в ловушке, в гуще неприятелей? Этого нельзя допустить. Лучше сначала уничтожить противника, а затем двигаться дальше. К тому же четвертое поражение за несколько лет посеет панику среди римлян, и они вряд ли наберут вдоволь храбрых солдат, способных драться с нами. Если мы разобьем их здесь и сейчас, наш путь к Риму будет торжественным шествием, не более того.

Один военачальник кивнул. За ним – другой. Наконец все единогласно признали правоту царя.

– Но… – осмелился выговорить один из вельмож, приглашенных на царский совет. Закончить он так и не решился.

– Говори, царь слушает тебя, – сказал Тевтобод.

Вельможа поклонился в знак полнейшей покорности и только после этого договорил:

– Но как мы заставим их, мой царь, вступить в схватку? Мы здесь уже два дня, а они не проявляют никакого желания покинуть лагерь и сражаться.

Тевтобод кивнул.

– Мы их заставим, – резко ответил он.

Римские консулы не раз попадались на эту удочку. С какой стати новый римский вождь будет вести себя иначе?

Главный римский лагерь у «канавы Мария»

Вершина вала

Как и рассчитывал Марий, легионеры собственными глазами убедились в том, что тевтоны и прочие варвары не великаны. До этих пор все шло хорошо. Но затем страх перед чудовищами сменился неукротимой жаждой ринуться в бой. В какой-то мере их желание сражаться было обоснованным: для чего они так усердно упражнялись последние несколько лет? И разве их лагерь не единственная преграда, вставшая между тевтонами и Римом? Разве их призвание не в том, чтобы остановить продвижение варваров? Тевтоны не были гигантами. Отныне это знали все. Так почему бы не начать битву прямо сейчас, до того, как они решат двинуться на Рим?

Стоя на вершине вала, Гай Марий наблюдал за тевтонами, двинувшимися на римский лагерь.

– Вряд ли они действительно решили напасть, – осмелился предположить Серторий, наблюдая за врагами рядом с консулом и его трибунами.

– Вряд ли, – подтвердил Марий. – Они знают, что мы слишком хорошо укрепили лагерь, и не станут бросаться на вал. Мы выкопали рвы и траншеи, где недруга ожидают вбитые в землю колья, возвели прочие оборонительные сооружения, которые не позволят достаточному количеству варваров добраться до палисада и штурмовать лагерь. И варвары это знают. У них не будет времени искать ловушки или нащупывать проходы во рвах, наши лучники изрешетят их стрелами. Их царь задумал что-то другое…

И действительно, на пути к валу тевтонам и амбронам пришлось обходить ямы-ловушки с дном, утыканным кольями, которые многих пронзили насквозь. Нужно было также огибать sudes, колья, вкопанные прямо в землю, которые протыкали воинов или вражеских животных, препятствуя их продвижению и нанося страшные раны. Коротко говоря, путь к палисаду преграждали гигантские ловушки и смертоносные острия в немыслимом количестве.

Если же кому-либо из варваров удавалось подкрасться к валу слишком близко, их встречали стрелы – pilae, – которые, по приказу консула, тучей летели из римского укрепления. Легионеры стойко отражали любую попытку прорваться к частоколу.

– Неужели… – неуверенно начал Серторий.

– Неужели?.. – повторил Гай Марий, побуждая соратника говорить громче.

– Неужели… тевтонский царь жертвует своими людьми… впустую?

Некоторое время Марий молча наблюдал за тем, как тевтоны беспомощно барахтаются в попытке преодолеть римские рвы, ловушки и укрепления.

– Не впустую, – наконец отозвался консул. – Он ожидает действий с нашей стороны.

Тщетные потуги тевтонов еще больше подняли настроение римлян, почувствовавших сильнейшее воодушевление. Избыточное, по мнению Мария. Начальники стали намекать, что стоит воспользоваться приподнятым настроением легионеров, совершить вылазку и броситься на врага.

– Нет, – сухо отвечал Марий всякий раз, когда очередной трибун просил его дать отмашку.

Так прошел день.

Гай Марий с трудом сдерживал нетерпение начальников и простых легионеров.

На следующий день тевтоны – потери стали для них невыносимыми, а римляне все не наступали – начали дразнить противника, выставляя лучших солдат: самые воинственные из них призывали защитников лагеря сразиться один на один.

Это подействовало на римлян и их начальников: несколько центурионов взобрались на вал, встав перед консулом, и предложили вступить в рукопашную с тевтонскими воинами. Но Гай Марий в очередной раз наотрез отказался отвечать на вызов:

– Я не пожертвую ни одним из своих начальников, эти поединки ничего не решат.

Военные трибуны, окружавшие консула, погрузились в напряженное молчание. В борьбе с неприятелем имел значение не только ее исход; поединок был делом чести. А может, они ошибались и Гай Марий разбирался в этом лучше?

Как бы то ни было, он не позволял начальникам покидать лагерь и сражаться с дерзкими тевтонами.

И тогда варвары начали насмехаться над легионерами – заставили раба, знавшего латынь, перевести слова «трусы», «сопляки», «слабаки» и даже «бабы» и принялись выкрикивать их во все горло перед ошеломленными римлянами. Те, сидя за частоколом, молча глотали насмешки, подчиняясь приказу консула.

Один тевтон показал римлянам задницу.

Остальные варвары захохотали.

Гай Марий невозмутимо сносил унижения и гнул свою линию.

– Быть может, если послать несколько когорт, показав, что мы не приемлем унижения, – предложил Серторий, – это успокоит наших воинов?

– Нет. Либо выйдут все, либо не выйдет никто, – возразил консул. – Если мы не выведем всех, те, кто отправится навстречу врагам, окажутся в меньшинстве и будут уничтожены. Нельзя сражаться, когда у тебя за спиной река. Это смертельная ловушка. Так случилось при Араузионе, где варвары перебили несколько легионов.

Повисло молчание.

Снова послышались крики тевтонов: враги насмехались, выкрикивая оскорбления.

– Romani, quid uestris mulieribus mittere uultis? Quoniam illae nostrae mox erunt![12] – вопили тевтоны во всю глотку, подобравшись вплотную к валу.

Эти слова особенно больно ранили легионеров, но Марий оставался непреклонен: он не позволит ни одной когорте покинуть лагерь, такая затея неразумна и самоубийственна. Самое меньшее – это обернется бессмысленной потерей солдат, которые понадобятся ему позже.

Наступила ночь.

Военачальники разошлись.

Марий направился к своей палатке.

– Со всем уважением, виднейший муж… – начал Серторий.

– Говори, трибун.

– Если… если это место не годится для нападения, почему мы разбили здесь лагерь?

Вопрос был уместным.

– Здесь легко получать припасы по морю из Рима, и тевтоны никоим образом не могут этому помешать, – объяснил консул. – Но это не место для боя. При Норее и Бурдигале наши войска попали в засаду, а при Араузионе им пришлось сражаться, отступая к реке. Не хочу повторять ошибок других консулов. Мы будем воевать там и тогда, где и когда я сочту это уместным. У меня единоначалие, я не признаю разногласий. При Араузионе свара между консулами, возглавлявшими два войска, привела к полному провалу, поэтому я обратился к Сенату с просьбой о единоначалии; мы будем сражаться только в том месте и в то время, которые выберу я.

– Да, славнейший муж.

Ἐπορεύοντο δ’ἐγγύς, πυνθανόμενοι τῶν Ῥωμαίων μετὰ γέλωτος, εἴ τι πρὸς τὰς γυναῖκας ἐπιστέλλοιεν· αὐτοὶ γὰρ ἔσεσθαι ταχέως παρ’αὐταῖς.

Проходя под самым валом, тевтоны со смехом спрашивали римских солдат, не желают ли они что-нибудь передать женам, ибо скоро тевтоны будут в Риме.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания, Марий, XVIII, 2

XVI

Memoria in memoria

Вызов царя

Главный римский лагерь у «канавы Мария»

102 г. до н. э.

Третий день подряд тевтоны дразнили римлян, вплотную приблизившись к их лагерю.

Консула разбудили на рассвете.

Тевтоны подготовили свой главный вызов.

– Что на этот раз? – спросил Гай Марий, пока пара военных колонов поправляла ремни на его доспехах.

Ни Серторий, ни прочие трибуны не осмелились ответить.

– Они предлагают… единоборство, славнейший муж, – наконец произнес Серторий под пытливым взглядом полководца, хотя по неопределенности его ответа Марий понял: в это утро что-то изменилось.

Он не стал ничего спрашивать. Разумеется, доверенному трибуну хотелось, чтобы Марий собственными глазами увидел тевтонов с высоты укрепления.

Когда они добрались до вала, перед Марием предстали сотни легионеров, которые сидели на вершине укрепления и смотрели на равнину. Быть может, тевтоны оставили большого деревянного коня и отошли, усмехнулся про себя консул. Тогда следует немедленно сжечь коня с затаившимися внутри тевтонами. Но взобравшись на вершину частокола, консул забыл об «Илиаде»: перед варварским войском стоял воин в серебряном панцире, сверкавшем под лучами утреннего солнца. В руках он держал длинный меч и зеленый овальный щит с золотыми заклепками, сиявшими едва ли не ярче его доспехов. Только очень высокопоставленный варвар мог похвастаться такими выдающимися средствами нападения и защиты.

– Кто это? – спросил консул, не сводя глаз с воина, выглядевшего свирепо и внушительно.

– Он утверждает, что он… их царь, – уточнил Серторий.

Гай Марий кивнул. Он понимал, в чем дело, и это ему не нравилось. Не согнать ли с вала всех, кроме часовых? Несколько дней назад он приказал легионерам подняться на вершину и убедиться в том, что перед ними всего лишь люди, но сейчас отдал бы все на свете, чтобы они ничего не видели. Воин, назвавшийся тевтонским царем, выкрикнул несколько слов. В этот миг консул взмолился, чтобы его люди еще и ничего не слышали. Поздно. Серторий и другие начальники отправились за ним в преторий, потому что тевтонский царь несколько раз произнес его имя. Он говорил на латыни, и легионеры хорошо понимали его, несмотря на сильный немецкий выговор:

– Ego, Teutobod, Teutonorum rex, deposco romanum consulem Caium Marium ad singularem pugnam. Si uirtutem habet et socors non est![13]

Вот какими были его слова.

Стоявшие на вершине вала легионеры отчетливо слышали их и сразу же начали переговариваться с товарищами, столпившимися у подножия укрепления. Вскоре все войско уже знало о вызове царя-тевтона их консулу, военачальнику. Должен ли славнейший муж, возглавляющий римские легионы, переброшенные на север, оставить дерзкий вызов без ответа?

Гай Марий молча стоял на вершине вала, подобно мраморной статуе.

Тевтонский царь повторил сказанное. Он не желал, чтобы консул мог трусливо оправдаться: «я плохо расслышал», «я недопонял». Сделав это, Тевтобод посмотрел на римского раба, который перевел для него латинские фразы. Раб кивнул, подтверждая, что германский царь, вызубривший их за ночь, изъясняется достаточно внятно.

Затем Тевтобод обвел взглядом римлян, наблюдавших за ним из-за частокола. Он заметил, что головы легионеров повернуты к вершине вала, где неподвижно стоял, окруженный своими военачальниками, величественный мужчина с седыми волосами, в сияющих доспехах, без шлема, который пристально глядел на него, Тевтобода. Германский царь понял, что это вражеский консул.

Гай Марий размышлял.

Кровь кипела у него в жилах. Может, все-таки принять вызов? Он был объят жаждой выйти и сразиться, той самой, которая уже несколько дней снедала все войско. Норея, Бурдигала, Араузион. Три жесточайших поражения. Десятки тысяч убитых легионеров. Могущество Рима поколеблено, стало предметом насмешек, почти уничтожено. Все в нем требовало отмщения.

Выяснив, где стоит Гай Марий, царь тевтонов сделал несколько шагов наискосок и оказался прямо напротив него, совсем близко к частоколу, но все же на разумном расстоянии, вне досягаемости вражеских дротиков.

Оттуда он произнес вызов в последний раз, глядя на неподвижного римского вождя:

– Ego, Teutobod, Teutonorum rex, deposco romanum consulem Caium Marium ad singularem pugnam! Si uirtutem habet et socors non est!

Гай Марий чувствовал, что на него устремлены глаза начальников, легионеров, солдатских рабов, всего войска. Он знал, что должен сделать то, о чем вопиет все его существо. Но его разум непобедимого воина повелевал поступить иначе. Порядок в войске, если правильно его понимать, следует наводить начиная с себя. Если бы нечто подобное произошло пятнадцатью годами ранее, он надел бы шлем, застегнул потуже панцирь и обнажил меч. Но время многому учит. Ему пятьдесят пять, у него огромный опыт, но он уже не так быстр и силен, как раньше. Он пристально рассматривал тевтонского царя: сколько лет этому северному вождю? Тридцать, не больше. Молодой, в расцвете сил, он был могучим и мужественным, двигался споро, обладал мускулистыми руками и крепким торсом. Гай Марий сглотнул слюну: если он ответит на вызов, то проиграет бой. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять это. И все-таки он должен что-то сделать. Нельзя оставлять вызов без ответа.

– Серторий… – сказал он наконец.

– Да, славнейший муж, – быстро отозвался тот, зная, что обрадуется всему, кроме бездействия полководца.

– Позови Агенобарба, – приказал Марий.

Серторий не понял.

– Агенобарба? – в замешательстве переспросил он. – Того, кто обучает воинов?

Гай Марий привык не объяснять, а отдавать приказы. Он медленно повернулся: вопрос его явно раздражал. Лишних слов не потребовалось.

Поклонившись, Серторий отправился на поиски самого жестокого и умелого наставника в северных легионах. Агенобарб был тридцатичетырехлетним центурионом, примипилом, имевший несколько наград за боевые заслуги. Никто не мог одолеть его в рукопашном бою, и потому он начальствовал над всеми военными наставниками римских сил, собравшихся у «канавы Мария».

Вскоре между шеренгами легионеров показался Агенобарб, шагавший вслед за Серторием. Поднявшись наверх, он предстал перед консулом.

– Панцирь, шлем, меч и щит. Вооружись, Агенобарб, – приказал ему консул. – Ты ответишь вместо меня на вызов тевтонского царя.

Среди центурионов воцарилась гробовая тишина. Чувствовалось, что они разочарованы приказом и не согласны с ним, однако никто не осмеливался его нарушить.

Тренер кивнул, развернулся и отправился за панцирем, шлемом и оружием. Вскоре ворота открылись, и вышел Агенобарб с мечом на поясе и поднятым щитом, готовый вступить в смертельную схватку с царем.

Тевтобод увидел, как на него надвигается вооруженный римский военачальник, такой же могучий и зрелый, но не старый, такой же, как он сам, тоже готовый к схватке. Однако он не был консулом, не возглавлял вражеское войско.

Агенобарб быстрым шагом, почти рысью, двинулся навстречу противнику и остановился в нескольких шагах от него.

Тевтобод посмотрел на римского воина, затем перевел глаза на вал, откуда за ними наблюдал консул. Презрительно покачав головой, он плюнул, в ярости бросил меч и щит, которые с громким лязгом ударились о галльскую землю, и выкрикнул на латыни оскорбление, даже не обратившись к рабу-переводчику, поскольку тевтоны называли так римских легионеров.

– Socors![14] Socors! Socors! – трижды выкрикнул он, глядя на вершину вала. Затем развернулся и зашагал к своим, подняв руки в знак победы, и снова и снова повторяя оскорбление: – Socors! Socors! Socors!

Сопровождавший его раб и стоявшие поблизости тевтоны подобрали оружие и поспешно удалились.

Агенобарб остался один. Он колебался, не зная, что делать. Посмотрел на частокол, на консула, который по-прежнему неподвижно стоял на вершине. Наконец, поняв, что ему незачем оставаться за пределами укрепления, Агенобарб развернулся и двинулся к воротам римского лагеря.

В то утро тевтонский царь и римский консул так и не сразились друг с другом.

Ночью, при свете костров, на которых легионеры готовили ужин, слышалось смутное, но не утихающее бормотание. Все повторяли одно-единственное слово: socors, socors, socors…

Казалось, весь римский лагерь был охвачен печалью и величайшем разочарованием.

Укрывшись в палатке, Гай Марий в одиночестве выпил кубок вина с терпким привкусом трусости. Или же кисло-сладким привкусом мудрости?

Явился Серторий – узнать условное слово для часовых и ночных дозорных, следивших за противником: не пойдет ли он на приступ?

– Победа, – сказал Гай Марий.

Серторий не удержался – лицо его исказила кривая полуулыбка. Он попытался скрыть ее, отвернувшись в сторону, но консул все видел и был уязвлен.

– Ты тоже думаешь, что я трус? – (Серторий оставался безмолвным.) – Твое молчание – самый красноречивый и исчерпывающий ответ, трибун, – пробормотал Марий. – Оставь меня в одиночестве, именно это мне нужно сейчас.

Трибун покинул шатер и остановился в нерешительности. Он чувствовал себя так, будто предал своего начальника. Покачал головой и зашагал во тьму, чтобы сообщить условное слово дежурным начальникам.

Гай Марий налил себе второй кубок, и на этот раз вино, казалось, было хуже первого: даже самый преданный ему начальник считал его трусом. Как скоро забываются победы недавнего прошлого, как слаба память у легионеров, центурионов и трибунов. Да, все решили, что он трус: так думают не только его воины, но и тевтоны, а теперь и вражеский царь. Отныне Тевтобод станет его презирать, это уж точно.

Что ж, Тевтобод недооценивал его полководческие способности.

Но всему свое время.

Гай Марий улыбнулся, наливая себе третий кубок.

Настанет день, когда он застанет царя врасплох. Надо лишь подождать.

Пусть первыми нападут тевтоны.

Многократный римский консул залпом опрокинул третий кубок. На этот раз вино будто бы стало слаще.

XVII

Memoria in memoria

Нападение тевтонов

Устье Родана, Южная Галлия

102 г. до н. э.

Равнина перед римским лагерем

Как и предполагал консул, терпение взбешенного Тевтобода лопнуло очень скоро: на следующий день тевтоны яростно набросились на римский лагерь. Это не было тщательно продуманным нападением. Бесконечная уверенность в собственном превосходстве, обретенная за недели оскорблений и унижений в адрес малодушного врага, убедила северного царя, что перед ним всего лишь войско наподобие тех, которые он громил при Норее, Бурдигале и Араузионе. Подбадривало его и еще кое-что: над этим войском, со всей очевидностью, начальствовал трус.

Римский лагерь

Гай Марий снова поднялся на вал, чтобы проверить оборону лагеря.

– Это не просто стычка, – сказал ему на ухо Серторий. – Он ведет сюда все свое войско. И это не подстрекательство. Ему все равно, отзовемся мы или нет: он хочет ворваться в наш лагерь и разорвать нас на части, славнейший муж.

– Так и есть, он действительно готов на что угодно и ведет сюда весь свой народ, – подтвердил Марий, как обычно спокойный и невозмутимый, хотя десятки тысяч тевтонов и тысячи их союзников двигались к частоколу.

Но римляне не зря потратили месяцы на укрепление обороны, выполняя распоряжение консула: вырыли еще больше траншей и рвов, вбив в дно острые колья и засыпав их сухим хворостом, подновили частокол, построили сторожевые башни, расставив повсюду лучников, – отныне у лагеря не было ни одного слабого места. По всему валу дежурили легионеры, держа наготове тысячи копий, дабы по приказу консула метнуть их в неприятеля. Все по-прежнему были озлоблены и разочарованы главноначальствующим, но теперь на них надвигались варвары, и оставалось лишь выполнять приказы. На сей раз консул не мог оставаться в стороне. Он приказал метать в противника дротики, копья и все, что имелось под рукой. Отныне каждый легионер горел желанием убивать проклятых варваров, которые так долго насмехались над ними, хотя и с большого расстояния. Римские солдаты не теряли надежды, что в разгар жестокого боя консул отдаст повеление выйти из лагеря.

Тевтонское войско

Тевтоны двигались – нестройными рядами, но решительно – к римским укреплениям.

Вскоре среди варваров появились первые жертвы. Многие падали в канавы и рвы, прикрытые ветками. Вопли врагов достигали ушей вооруженных до зубов легионеров, ожидавших на вершине вала.

Тевтобод тоже приближался к лагерю – не в числе первых, но все же в составе передового отряда своего огромного, беспорядочного войска. Он видел, как его люди там и сям гибнут в римских ловушках, – но ему с самого начала было ясно, что он потеряет много солдат. Царь знал о смертоносных ямах и рвах после нескольких показных нападений, произведенных им в последние дни, и приготовился к тому, что немало тевтонов погибнет. Слепая ярость, самолюбие, задетое презрением римского консула, не ответившего на вызов, и стремление поскорее покончить с лагерем, чтобы двинуться на Рим, не оставив за спиной неприятеля, помешали ему как следует все продумать. Так или иначе, у него имелись тысячи и тысячи воинов – намного больше, чем у римлян: он мог позволить себе жертвы, много жертв. Тем не менее он остановился на благоразумном расстоянии от вала, не собираясь рисковать жизнью. Одно дело – сражаться врукопашную с вражеским вождем, другое – глупо погибнуть от стрелы, выпущенной из укрепления.

Тевтоны падали сначала десятками, затем сотнями, но все же они обходили рвы и ямы, куда успели угодить их товарищи – из-за чего ловушки пришли в негодность, – и в конце концов добрались до частокола.

Римский лагерь

Марий молча наблюдал за приступом.

– Убирайтесь отсюда! Прочь! Ради всех богов! – воскликнул он с вершины частокола.

Для Сертория и остальных начальников приказ прозвучал подобно сладчайшей музыке – у них уже мелькнула мысль, что полководец не проронит ни слова в течение всего боя.

Солдаты из вспомогательных частей пускали стрелы с башен, легионеры метали сотни копий в передние ряды приближавшихся тевтонов.

Варвары гибли без счета.

Серторий посмотрел на консула, не говоря ни слова, но разочарование, владевшее им в последние дни, сменилось восхищением: сдержанность консула настолько вывела из себя тевтонского царя, что Тевтобод начал приступ, заведомо обреченный на неудачу.

Тевтонское войско

Ряды тевтонов стремительно редели, однако Тевтобод не собирался давать приказ об отступлении. Он уже сокрушал оборону других римских лагерей. В рукопашном бою его люди всегда превосходили римлян. Главное – прорваться на вершину вала, и тогда победа будет за ними.

Римский лагерь

На вал по веревочным лестницам полезли первые тевтоны. Легионеры спешно перерезали веревки, но у основания стен скопилось слишком много врагов, а лестниц было столько, что некоторые тевтоны уже карабкались вверх, несмотря на сыпавшиеся дождем римские стрелы и копья.

– Пращники, – спокойно распорядился Гай Марий, поскольку кое-кто из тевтонов устремился прямиком к тому месту, где стоял он. Военачальники стали доставать мечи, чтобы остановить врагов, достигших вершины.

Внутри лагеря, у подножия вала, сотни пращников вскинули свои орудия, и воздух наполнился грозным свистом свинцовых снарядов – glans plumbea, – пролетавших над головами легионеров. Они стали хорошим дополнением к дротикам и копьям, ибо многие легионеры, вступавшие в ближний бой, выбывали из строя. Благодаря приказам консула смертоносный дождь из железа и свинца, лившийся на врага, не ослабевал ни на минуту.

Тевтонское войско

Тевтобод наблюдал за ходом сражения в удобном месте, будучи недосягаем для вражеских снарядов. Многие его воины пали, но кое-кто уже сражался на вершине укрепления.

Римский лагерь

– Возможно, консулу следует перебраться туда, где безопаснее, – сказал Серторий.

Услышав эти слова, Марий медленно повернулся и бросил на него презрительный взгляд.

Трибун поклонился, поднес кулак к груди, обнажил меч и встал рядом с консулом. В эту минуту первые тевтоны достигли вершины вала.

Рукопашная схватка за вал была беспощадной и кровавой. В последние годы тевтоны неизменно одерживали верх в подобных побоищах, но недаром Марий так усердно готовил своих людей: дрессировал бойцов, как зверей, заставлял круглосуточно сражаться друг с другом под руководством лучших наставников. Воины Мария отличались от обычных римских легионеров. Упражнения были еще одним новшеством, которое он ввел. Тевтонов поражала невиданная стойкость римских солдат в рукопашном бою. Большинство варваров были повержены. Лучники вспомогательных частей неустанно обстреливали с башен наступавших врагов, пращники метали свои снаряды.

Все больше тевтонов гибло.

Легионеров, раненных или даже убитых на вершине укрепления, было бессчетное множество – но несравненно меньше, нежели выведенных из строя противников.

Тех немногих тевтонов, кому удавалось вскарабкаться на укрепление, мигом окружали римские центурии, и солдаты безжалостно убивали врагов. Был отдан приказ: пленных не брать. Мария не заботила ни военная добыча, ни будущие рабы. Он думал только об опасности, грозившей Риму. Многие самопровозглашенные вожди путают избыточное с необходимым, не заботясь об истинно важном, и идут к полному провалу. Захват пленников сейчас был второстепенной задачей по сравнению с главной – окончательной победой над тевтонами.

Тевтонское войско

Германский царь опустил голову и сплюнул себе под ноги. Он оглянулся: больше двух третей его воинов остались в живых. Если бы он отдал приказ об отступлении в эту минуту, то спас бы немалую часть оставшихся, которые сражались у стен укрепления. Он потерял много людей, но эта утрата никак не меняла его намерения вторгнуться в Италию. Пока все казалось поправимым. Нет смысла, решил он, продолжать наступление, истощившее войско, чтобы получить ничтожную долю желаемого, а то и не получить ничего.

Благоразумие пересилило ярость.

– Велите отступать, – сказал он начальникам.

Потом развернулся и зашагал в сторону своего лагеря.

Римский лагерь

Серторий заколол тевтона, приближавшегося к консулу. У Гая Мария участилось дыхание, но он не утратил выдержки – положил руку на рукоять меча и готов был его обнажить, когда кельтские рога возвестили тевтонам, что царь приказал отступать. Серторий бросился на одного из германцев, который замешкался, услышав пение рога, и поспешно пронзил его насквозь, а затем столкнул вниз. Остальные начальники последовали его примеру и прикончили других тевтонов, которые достигли вершины вала и лишились поддержки отступавших товарищей.

Вскоре все было кончено.

Марий обозревал горы трупов, оставшихся после неудачной попытки тевтонов овладеть римским лагерем. Раненых забирали, убитых оставляли на земле. Консул чувствовал на себе взгляды начальников. Он знал, о чем они думают: пришло время отдать приказ о наступлении и накинуться на тевтонов, воспользовавшись всеобщим подъемом после успешного отражения вражеского приступа. Но Марий лишь приказал нести дежурство на башнях, а во время ужина раздать солдатам достаточное количество воды и двойную порцию пищи. Вина в тот вечер не наливали. Марий не хотел, чтобы воины захмелели: тевтоны могли решиться на повторное наступление.

Он удалился в палатку.

Нового приступа не последовало.

Стоя на вершине одной из башен, Серторий несколько секунд смотрел вслед отступающим тевтонам, затем перевел глаза на палатку консула. Хотя многие легионеры были разочарованы, ибо так и не дождались приказа о преследовании, трибун понял, что он многому научился: важно не выиграть битву, а одержать победу в войне.

XVIII

Memoria in memoria

В Рим

Устье Родана, Южная Галлия

102 г. до н. э.

Тевтонский лагерь

Собравшиеся в царском шатре советники Тевтобода отчаянно спорили: одни выступали за то, чтобы на рассвете снова пойти на приступ, другие советовали поджечь укрепление. Никто не полюбопытствовал, что думает по этому поводу царь.

– Выходим, – отрезал Тевтобод, хмуро уставившись в пол. Когда он поднял взгляд, на лицах его приближенных читалось сомнение. – Мы не пошли на Рим, когда за спиной стояла могучее вражеское войско во главе с отважным консулом. Но мы можем спокойно оставить позади трусливого начальника с перепуганными солдатами, которые не осмеливаются выйти из укрытия. Сражаясь внутри укреплений, они не остановят нас. Так что выходим. На рассвете.

Советники кивнули.

Слова царя звучали здраво: если римский консул умеет лишь защищать лагерь, он не опасен. Это не может помешать походу на Рим.

Римский лагерь

На рассвете следующего дня трибуны вновь потребовали у Мария пронаблюдать с вала за передвижениями тевтонов.

– Они уходят, – заметил Серторий. – Совсем. Забирают свой скарб и повозки.

Так оно и было. Покидая окрестности «канавы Мария», варвары двигались прочь от устья Родана: на восток, в Италию, вдоль побережья Внутреннего моря – Mare Internum[15], – имея конечной целью Рим. Бесконечная вереница людей и мулов быстро удалялась. Большинство воинов шагало в передней части колонны, за ними следовали повозки с продовольствием и военным снаряжением. «Хвостом» бесконечной тевтонской змеи были телеги с женщинами и детьми, которых охраняли воины.

Что ж, это было предсказуемо: либо они нападут снова, либо уйдут. Тевтоны не слишком любили осаду. Единственной, которая пришлась бы им по вкусу, была осада Рима. В этом случае они могли ждать столько недель или месяцев, сколько потребуется.

Марий, как обычно, хранил молчание. А трибунам хотелось, чтобы он немедленно распорядился наступать: враг вывел на открытую местность не только воинов, но также женщин и детей, что делало его войско более уязвимым.

Но консул не отдавал никаких распоряжений.

Некоторые тевтонские воины, проходившие близ вала, грозили кулаком, делали непристойные жесты и выкрикивали оскорбления на своем языке: римляне не понимали слов, но улавливали смысл. По приказу Тевтобода тевтоны подходили к римским сторожевым башням и повторяли выученные наизусть латинские фразы, рассказывая, как будут глумиться над легионерскими женами после взятия Рима. Затем хохотали и удалялись.

А легионеры гневно плевали на землю, сглатывали слюну и ярость, косились на консула – тот, как всегда, был невозмутим и ничего не предпринимал.

И легионеры, и их начальники уже привыкли к тому, что консул не делает ничего, поэтому их удивило внезапное распоряжение Мария.

– Пусть легионеры соберут самые необходимые вещи для многодневного похода, – приказал он, спускаясь с вала по деревянной лестнице, – оружие, щиты, повседневную утварь, то, чем копают. Мы отправляемся через… – Он посмотрел на солнце. Было еще рано, и он не хотел, чтобы тевтоны видели, как он покидает лагерь, но следовало сполна использовать остаток дня, чтобы враг не получил слишком большого преимущества. – Через два часа, – отрезал он.

Трибуны не верили своим ушам.

Наконец-то консул проявил себя как настоящий вождь, и после долгих месяцев, проведенных в устье Родана, они тронутся в путь.

– Ступай в мой шатер, – добавил он, глядя на Сертория.

Тот последовал за консулом в преторий.

Войдя внутрь, Марий развернул лежавшую на столе карту Южной Галлии и указал на точку: город-государство Массалия[16], расположенный примерно в шестидесяти милях к востоку.

– Они пройдут здесь, но я собираюсь их опередить, – начал консул. – Я хочу встретить их здесь: это Аквы Секстиевы. Враги могут напасть на колонию, а могут и не напасть, но я хочу, чтобы мы прибыли раньше и остановились на одном из холмов. Мы будем далеко от реки, а значит, далеко от воды; это затруднит снабжение. Неподходящее место для того, чтобы выдерживать осаду длиной в несколько недель наподобие этой, но оставаться там долго я не собираюсь. Я брошу против них легионы. Тевтоны, амброны и их союзники пойдут туда по главной дороге, и их так много, что они займут всю эту землю, – он указал на карту; ошеломленный Серторий никак не мог поверить, что консул задумал это уже давно, много месяцев назад. – Нам придется отклониться и обогнать вражескую колонну, идя вдали от моря или вдоль побережья, но главное – напрямик. Это будет непросто. Справятся ли наши легионеры?

– Справятся, – кивнул Серторий. – Все эти месяцы они не сидели сложа руки – рыли оборонительные траншеи и рвы. Они сильны и рвутся в бой. Если мы сообщим, что отклоняемся от удобной главной дороги, чтобы обогнать врага и напасть внезапно, их сандалии полетят над галльской землей, как на крыльях.

– Что ж, пусть легионеры знают, какова наша цель. Клянусь Юпитером, это их воодушевит.

С этими словами Гай Марий вздохнул и уселся в кресло.

Серторий понял, что консул больше не нуждается в его присутствии, и поспешил передать его слова остальным начальникам. Марий прошлых лет, побеждавший в Африке громадные вражеские силы, снова был с ними.

Тевтонский лагерь, вечер

Тевтонские дозорные явились с докладом к царю. Сомнений не было: вопреки ожиданиям, римляне покинули лагерь и устремились вслед за ними.

– Они меня не волнуют, – сказал Тевтобод советникам и добавил: – Всякий раз, когда мы сражались с ними в открытом поле, мы побеждали. Если они нападут, мы развернемся и встретим их. Дозорные по-прежнему будут следить за их передвижениями. Единственное место, где римляне отразили наш натиск, – проклятый лагерь в устье великой реки, где они окопались. Теперь они покинули его, и это хорошая новость. Они в отчаянии, потому что мы идем на Рим. Видимо, рассказы о том, что мы сделаем с их женщинами, наконец-то возымели действие.

Он запрокинул голову и расхохотался.

Советники и начальники последовали его примеру; в их смехе слышалась злость, презрение и удаль. Именно такие чувства владели тевтонами в последние годы, когда они противостояли римским консулам. Потеха, да и только.

Римское войско на пути в Массалию

Легионеры Мария делали большие переходы, magnis itineribus, напоминая груженых мулов: каждый тащил на себе оружие, утварь и орудия для возведения укреплений. Суровая подготовка, которой они подвергались несколько лет по воле консула, особенно в последние месяцы, оказалась полезной. Очень скоро они настигли бесконечную колонну тевтонов. Воины, женщины и дети, повозки, всевозможный скарб. Густые клубы пыли, поднимаемые войском и сопровождавшей его толпой – с тевтонами были их семьи, а также союзники вроде амбронов, – были видны за несколько миль.

На второй день консул обратился к начальникам:

– Надо ускориться. Мы пойдем в обход и опередим их. Сегодня же.

Они поднажали, рискуя выбиться из сил. Держась вдали от дорог, по которым двигались тевтоны, легионеры испытывали подлинные мучения, но при этом помнили обещание консула – совершив усилие, они окажутся между тевтонами и Римом – и надеялись, что на этот раз им суждено сражаться, а не прятаться sine die[17] за частоколом.

Воодушевленные близостью битвы, а также желанием доказать врагам, что они ни в коем случае не socors, легионеры обогнали тевтонское войско.

XIX

Заседание Сената

Таверна на берегу Тибра, Рим

90 г. до н. э.

– А теперь все будет еще занятнее, ребята, – сказал Гай Марий с широкой улыбкой: он приближался к любимой части своего повествования. Бывший консул так увлекся, что никто не осмеливался его прервать, хотя в таверну прибыли гонцы из курии. Наконец Серторий решился и подошел к столу, за которым сидел Марий со своим племянником и его юным другом.

– Славнейший муж… – обратился к нему трибун.

Гай Марий рассказывал о битве при Аквах Секстиевых, не обращая внимания ни на что, кроме глаз Цезаря и Лабиена. Мальчики слушали о его военных приключениях затаив дыхание.

– Славнейший муж! – повысил голос Серторий.

Марий прервал рассказ и повернулся. На его лице читались досада и недоверие: трибун был самым приближенным к нему военачальником.

– Мне жаль, славнейший муж, – повторил Серторий уже сдержаннее, – но прибыли гонцы с Форума. Сенаторы собираются на заседание и ждут Гая Мария. Одно из посланий подписано самим Метеллом, прочие – Суллой и Долабеллой.

– А Метелл пишет слова полностью или делит их на части, как всегда? – насмешливо спросил Марий, имея в виду особенность речи почтенного сенатора. Оптиматы не упускали случая посмеяться над его слабым знанием греческого: раз так, он посмеется над заиканием своего заклятого врага.

Серторий стал невольно перебирать письма в поисках послания от Метелла, будто в самом деле собирался проверить.

– Не имеет значения, как это написано! – злобно вскричал Марий, даже не взглянув на трибуна. – Пусть подождут! Пусть подождут все, особенно проклятый Метелл и его приспешники – Сулла и Долабелла! Разве не видишь, что я занят важным делом? Я преподаю урок племяннику! Хочу привить ему немного рассудительности и дать представление о полководческом искусстве, ведь в голове у него гуляет ветер, а в груди тесно от стремления к справедливости: он считает, что может добиться ее, ни о чем не задумываясь.

В таверне воцарилась тишина.

Серторий умолк, напрягся и склонил голову.

Марий глубоко вдохнул и откинулся на спинку кресла. Цезарь и Лабиен замерли.

– Серторий, ты – мой самый надежный воин. – Марий положил ладони на стол и медленно выдохнул, стараясь успокоиться. Затем снова заговорил, не поворачиваясь к Серторию: – Не стоило повышать на тебя голос. Сообщение важное, и ты обязан его передать. К тебе вопросов нет. Но я должен закончить рассказ. Затем мы отведем племянника домой и отправимся на Форум. Пусть Сенат подождет своего единственного шестикратного консула. Пока что шестикратного. – Марий наконец повернулся к трибуну. – Я им нужен. Им неприятно это сознавать, но я им нужен, как в ту пору, когда тевтоны двигались с севера на Рим, а мы остановили их при Аквах Секстиевых.

– Да, славнейший муж, – согласился Серторий. – Конечно, они подождут.

– Хорошо. Итак… на чем я остановился? – Марий нахмурился и снова посмотрел на мальчиков, затем на пустой кубок.

– Консульское войско нагнало тевтонов, – быстро напомнил Цезарь.

– Точно, мальчик, именно так, – кивнул дядя. – Очень хорошо. Ты слушаешь внимательно. Действительно: мы обогнали огромную колонну тевтонов и амбронов. Одним богам известно, сколько тысяч их было…

XX

Memoria in memoria

Аквы Секстиевы

Окрестности римской колонии Аквы Секстиевы

Лето 102 г. до н. э.

Римский лагерь

Легионеры, десятки тысяч легионеров. Со вспомогательными войсками численность римских сил достигала тридцати тысяч. И все же это было гораздо меньше огромного тевтонского полчища, наступавшего на Рим. Несмотря на потери, понесенные во время нападения Тевтобода на крепость у «канавы Мария», варвары троекратно превосходили римлян числом.

Вечером на вершине холма, где было приказано разбить лагерь, стоял, окруженный десятками, сотнями легионеров, тащивших бревна для строительства нового частокола, Гай Марий: он наблюдал за гигантским скоплением варваров, которые также разбивали палатки, чтобы устроиться на ночлег. Судя по всему, тевтоны не собирались возводить защитные сооружения, будучи уверены в своем численном превосходстве и в том, что он, Марий, не распорядится наступать.

Консул вздохнул. У тевтонов имелись все основания чувствовать себя в безопасности: ночной приступ, пусть и внезапный, вылился бы для тех и других в борьбу на истощение, которую скорее выиграл бы неприятель. Тевтонский царь позволил себе роскошь потерять тысячу или две тысячи воинов при попытке взять римский лагерь в устье Родана. Он мог потерять еще тысячу, две или три тысячи воинов в ночном бою, который ничего не решил бы. А для Мария потеря трех тысяч легионеров была недопустима; на такие потери он мог бы пойти, только если бой обещал стать судьбоносным. Только в этом случае.

– Воды! – воскликнул консул.

Один из колонов поднес ему кубок с водой, налитой из полупустой фляги. Отсутствие во фляге воды не ускользнуло от внимания предводителя римлян. Возвращая кубок, он перехватил мрачный взгляд Сертория.

– Я знаю, – сказал Марий. – Мы далеко от реки, воды осталось совсем немного. Нужно послать в долину водоносов. Пусть наполнят водой все меха, что есть у нас, и принесут сюда. Прикажи им немедленно трогаться в путь.

Серторий отправился к центурионам и передал приказ консула, затем вернулся к полководцу и чуть слышно задал вопрос. В голосе его звучало смирение с примесью тревоги, которую мигом уловил опытный Гай Марий:

– Все наши начальники и солдаты… удивляются, почему мы встали так далеко от воды, славнейший муж.

Консул ответил, не повернувшись. Он не отводил взгляда от тевтонского лагеря.

– Какое зрелище! – пробормотал он. – С вершины холма все просматривается особенно хорошо.

Тевтонский лагерь

Тевтоны расположились посреди равнины, у русла реки, протекавшей через долину. Колония Аквы Секстиевы находилась всего в нескольких милях от этого места. Тевтобод собирался разрушить ее, однако мысли его были заняты нападением в устье Родана: он потерял воинов, не сумев уничтожить врага – римского консула. Это озадачило царя, и, хотя предприятие укрепило боевой дух его подданных, тевтонский вождь решил больше не допускать потерь в боях, не ведущих к конечной цели: он хотел войти в Италию, привести с собой большую часть своих людей, живых и невредимых, и там, на Италийском полуострове, заняться грабежом и насилием в неслыханных масштабах, громя по пути все города и селения, чтобы нагоняемый ими ужас достиг самого Рима.

Однако в это мгновение Тевтобод был озабочен другим. Он оглядел римский лагерь на вершине холма и наморщил лоб.

– Почему именно там? – спросил он окружавших его советников и военачальников. – Почему он разместил войско так далеко от воды?

Никто не знал, какой ответ дать царю.

Все обратили взоры на римский лагерь. Вскоре показалась вереница водоносов, покидавших холм и направлявшихся в долину, к реке.

– Они идут за водой, мой царь, – сказал один из начальников, хотя это было очевидно для всех.

Тевтобод шмыгнул носом. Проклятая погода сбивала его с толку: днем – жара, от которой промокаешь до нитки, по ночам прохладно. Его мучили бесконечные простуды. Мелочь, конечно. Но эта вечная струйка из носа…

– Неплохо бы помешать римлянам набрать воду, – заметил другой тевтонский начальник.

Тевтобод кивнул. Хорошая мысль. Но он не хотел посылать своих воинов. Царь повернулся к боковому крылу лагеря, расположенному на некотором расстоянии от главного стана тевтонов: там разместился один из народов, присоединившихся к ним во время похода на Италию, – мужчины, женщины и дети.

– Пусть идут амброны, – приказал он. – На Родане они не слишком нам помогали. Пора им заняться чем-нибудь еще, кроме еды, питья и совокупления.

Затем Тевтобод проследил, как его начальники направляются к лагерю амбронов.

– Да, пусть римляне посидят без воды, – добавил он с широкой улыбкой.

Средняя часть долины Акв Секстиевых[18]

Римские водоносы набирали речную воду в сотни мехов. Это была лишь первая ходка – им предстояло наполнить все емкости, имевшиеся в лагере. Было решено запасти достаточное количество чистой и свежей воды, которой хватило бы на несколько дней: если начнется битва, доставлять воду на вершину холма будет невозможно. Тевтонам было лучше – они расположились у широкого ручья. Водоносы, как и прочие легионеры, не понимали, почему консул выбрал для лагеря именно этот холм. Может, с него удобно наблюдать за долиной? Нет, этого маловато.

Вот о чем они размышляли, увидев колонну вражеских воинов, двигавшуюся на них с другого конца долины, не оттуда, где стояли тевтоны. Большой отряд варваров, примкнувших к тевтонам в поисках новых земель.

– Амброны, – проговорил один из римских водников.

– Нужно вызвать подкрепление, – заметил другой.

Они спешно отправили гонцов в лагерь на вершине проклятого холма, где их разместил консул.

Колонна амбронских воинов

Они шли медленно. Недавно они устроили настоящий пир, чтобы прийти в себя после многодневного похода, – и вдруг оказалось, что царь тевтонов по пути в Рим желает отдохнуть пару дней в этой уютной долине, изобилующей пресной водой.

Амброны не только как следует набили брюхо, но и немало выпили. Близость робких римлян, окопавшихся неподалеку, нисколько не смущала их. Они уже убедились, что римские солдаты способны лишь прятаться за валом, в лагере, дни, недели, месяцы напролет. Когда тевтонский царь велел им напасть на водоносов, посланных этими трусами, амброны, недолго думая, с набитыми животами и хмельными головами, бросились к реке, похватав мечи, щиты и копья. Несомненно, римляне проявили кое-какую стойкость, защищая свой проклятый лагерь на Родане, но в открытом поле они ни на что не годились. Предстоящий бой казался увлекательной прогулкой.

Середина долины

Легионеры, сопровождавшие водоносов, встали на пути амбронов. Им предстояло защищать товарищей, которые продолжали наполнять мехи водой.

Амброны завопили, как дикари, ускорили шаг и вскоре перешли на неторопливую рысь.

– Вперед! Во имя Юпитера! – одновременно приказали несколько центурионов, когда сочли, что враги находятся на нужном расстоянии.

Копья тучей просвистели над долиной и обрушились на неповоротливых амбронов, удивленных быстротой горстки римлян, охранявших водоносов. Их было мало, но они были проворными, внимательными и отлично обученными, а еще строго выполняли приказы.

– А-а-а-а!

Несколько десятков раненых амбронов пали; некоторые сразу же испустили дух, пронзенные вражескими копьями.

Однако неудача раззадорила их. Вначале они намеревались устроить нечто вроде торжественного шествия и как следует напугать трусливых римлян, рассеянных вдоль реки, но теперь кровь их собратьев хлынула на траву: надо было свести счеты. Амброны забыли о повелении тевтонского царя и двинулись напролом, чтобы отомстить за убитых и раненых.

Столкновение вышло беспорядочным и внезапным, и хотя римляне построились как полагалось – крепкие щиты, мечи, выглядывающие из-за них и готовые в любой миг пронзить врагов, – этого оказалось недостаточно.

Их было слишком мало.

Амброны, которых насчитывалось намного больше, неудержимо стремились вперед, движимые чистой яростью и сознанием своего численного превосходства, и вонзали мечи и топоры в любую прореху между щитами противника.

– Отступаем! – приказали центурионы, когда стало ясно, что удерживать строй невозможно.

Консул учил их отступать, если устоять на месте нельзя. Первым делом нужно спасать легионеров…

Но тут появились когорты, посланные с холма на подмогу. Отступление не было беспорядочным бегством – передние ряды, смятые натиском противника, пополнялись сильными и свежими легионерами, спешно прибывшими для участия во внезапной битве.

Центурионы занялись наведением порядка в передовой части отряда. Прочие начальники направились к водоносам:

– Тащите воду в лагерь и возвращайтесь с новыми мехами! Не вздумайте прекращать работу!

Они передавали приказы трибуна Сертория, который, в свою очередь, получал распоряжения от консула.

Римский лагерь

Стоя на башне, возведенной для защиты ворот, Гай Марий наблюдал за сражением легионеров со множеством амбронов, посланных Тевтободом, чтобы помешать римлянам таскать воду.

– Битва идет своим чередом, – заметил Серторий, – но если отправить более сильное подкрепление, мы могли бы разбить амбронов и обратить их в бегство. А при удаче даже поджечь их повозки.

Марий размышлял об обстоятельствах, в которых разгорелось сражение. Да, оно не было решающим – по крайней мере, до тех пор, пока в нем не приняли участие тевтоны, составлявшие костяк вражеских сил. Лагерь амбронов располагался поодаль от тевтонского. Тевтобод так и не отдал распоряжений своим людям, занятым разборкой шатров, приготовлением пищи и даже отдыхом, – будто события на берегу не имели к ним отношения.

– Отправь еще пять когорт, – согласился Марий. Пять когорт, половина легиона – немалая сила, но он готов был рискнуть ею, пока тевтоны не покидали лагерь. – Если окажется, что Тевтобод вмешался, пусть отступают на холм. – Он повернулся и посмотрел в глаза своему подчиненному. – Все ли тебе понятно?

– Да, славнейший муж, но…

Серторию хотелось кое-что уточнить.

– Говори.

– Если амброны побегут, можем ли мы настигнуть беглецов в их лагере?

Марий глубоко вздохнул.

– Да, но только в их лагере, – кивнул он. – Ни в коем случае не приближайтесь к лагерю тевтонов. Понятно?

– Да, – кивнул Серторий.

– Хорошо. Ты сам возглавишь когорты. Только тебе я могу доверить руководство отступлением, если тевтоны вступят в битву. Строго выполняй мои указания. У большинства наших трибунов мигом закипает кровь в жилах, но нет ни выдержки, ни мозгов. А у тебя – горячее сердце и холодная голова.

Консул впервые выражал ему такую откровенную признательность.

Серторий прижал кулак к груди, готовый возглавить натиск когорт, которым предстояло спуститься к реке. Он больше не сомневался в том, что каждое решение консула обосновано. Если они чего-то не понимают, это не значит, что объяснения не существует.

Середина долины[19]

Амброны бились, не щадя себя. У многих болели животы, кое-кто передвигался с трудом, к тому же они слишком много выпили, но гнев при виде гибели товарищей пробудил в них необычайную жестокость, и римляне, которые заменили уставших легионеров, начали сдавать. Почувствовав это, кельты усилили напор, как вдруг – амброны следили только за первыми рядами вражеского отряда – к римлянам пришло новое подкрепление.

Силы уравнялись.

Как только все когорты вступили в бой, Серторий навел порядок в своем войске и стал постоянно менять тех, кто сражался в первых рядах. Теперь легионеры не бились с противником до полного изнеможения: там, где было жарче всего, на место уставших солдат приходили свежие. Амброны сражались достойно, но беспорядочно и вскоре, сами того не заметив, отступили. Толкая варваров щитами, римляне оттеснили их от реки.

Сотни римских водоносов беспрепятственно наполнили мехи водой, наблюдая за тем, как бой откатывается все дальше.

Серторий двигался рядом с первыми рядами, не переставая раздавать указания. Близость военного трибуна придавала храбрости и стойкости центурионам, начальникам и всему отряду.

Амброны начали отступать, у многих были раны, нанесенные мечами легионеров.

Вскоре отступление превратилось в отчаянное бегство.

Настало время принимать решения.

Серторий посмотрел на холм, на сторожевую башню, с которой консул наблюдал за сражением. Не было никаких знаков, говоривших о необходимости возвращаться, к тому же Марий разрешил преследовать врагов до тех пор, пока они не приблизятся к тевтонам.

Затем Серторий посмотрел на долину: амброны врассыпную бежали к своему лагерю.

– За мной! – велел военный трибун.

Кое-кого удивил этот приказ: за долгие месяцы легионеры привыкли защищаться и делали это на славу, они давно не ходили в наступление, не говоря уже о преследовании беспорядочно бегущего врага. И все-таки они жаждали победы. Несколько центурионов оглянулись через плечо, высматривая консула: тот неподвижно стоял на сторожевой башне, у ворот строившегося лагеря. Трубачи – buccinatores – не издавали никаких звуков, приказа отступать не было. Молчание трубачей означало молчание самого консула, а значит, распоряжения трибуна Сертория были совершенно законными.

Римляне бросились в погоню и вскоре ворвались в лагерь амбронов. Варвары даже не попытались вступить в бой и, побросав своих женщин, детей и повозки, принялись отступать. Одни бежали к тевтонскому лагерю, другие – к близлежащему лесу.

Серторий приказал было преследовать тех, кто направился к лесу, но внезапно столкнулся с непредвиденным обстоятельством: амбронские женщины встали на защиту лагеря. Почти безоружные, они брали все, что могло пригодиться, – домашнюю утварь и другие принадлежности, а то и вовсе дрались голыми руками. Рядом с ними сновали дети: одни плакали, другие бросались на римлян, впиваясь зубами им в ноги. Легионеры начали давать отпор, и вскоре женщины и дети были безжалостно убиты в неравном бою. Солдатам пришлось постараться: женщины оказали ожесточенное сопротивление. Однако римляне помнили оскорбления варваров, рассказы о том, как те обесчестят римлянок, взяв город на Тибре. Память об этих насмешках была еще жива, не оставляя места для сострадания, и Серторий был не в силах остановить резню. Он не мог преследовать амбронов, укрывшихся в тевтонском лагере, а погоня в лесу, среди деревьев, казалась опасной затеей.

– Поджигайте повозки! – приказал он.

Через нескольких минут лагерь амбронов был охвачен жарким пламенем, поглощавшим все на своем пути и отрезавшим все пути выхода для отважных женщин, которые сражались до последнего вздоха.

Серторий увидел, как некоторые солдаты тащат уцелевших женщин в низину, с вполне определенными намерениями. Трибун посмотрел в сторону леса: там скрылись варвары, которые должны были их защищать. Дети женщин, пойманных его солдатами, плакали неподалеку. Серторий приблизился.

– Отпустите их, – спокойно произнес он. Точно так же отдавал свои распоряжения консул: не повышая голоса, не повторяя сказанного.

Легионеры, жаждавшие отомстить врагам, которые совсем недавно потешались над ними, не желали расставаться с добычей, но под ледяным взглядом трибуна ослабили хватку. Женщины вырвались из рук похитителей и бросились наутек.

Лагерь пылал.

Все происходило очень быстро.

– Отступаем, – велел Серторий.

И люди подчинились ему.

Тевтонский лагерь

– Неужели мы не вмешаемся? – спросил один из советников Тевтобода за несколько секунд до того, как римляне подожгли повозки амбронов.

Германский вождь огляделся: его солдаты все еще устанавливали шатры или обедали и не могли вступить в бой. Амброны ввязались в поединок с римлянами, не подготовившись должным образом, и это обернулось бедой. Он мог бы послать все свое войско; римляне либо сразу же отступили бы, либо, напротив, начали бы решающую битву, которую он не собирался давать. Знать наперед он не мог.

– Неужели мы будем спокойно смотреть на это, мой царь? – заговорил другой советник.

Тевтобод наугад отправил амбронов на стычку с римскими водоносами, и вот что из этого вышло. Отныне действовать можно было только наверняка.

– Воины, которые бросили своих женщин и детей, не заслуживают нашей помощи, – ответил германский царь.

Он сделал глоток. Та самая речная вода, из-за которой погибли амброны. Тевтобод выплеснул все, что осталось в чаше, прочистил горло, сплюнул и повернулся к сожженным повозкам, возле которых лежали трупы мужчин, женщин и детей.

Затем бросил взгляд в сторону сторожевой башни, откуда римский консул наблюдал за происходящим. Он не мог ничего различить из-за большого расстояния, но ему показалось, что вражеский полководец пристально смотрит на него.

Римский лагерь

Задыхающийся Серторий – в окровавленном плаще, с мокрым от пота лбом – поднялся на сторожевую башню.

– Мы подожгли лагерь, – объяснил он, представ перед консулом, – но мне показалось неразумным преследовать воинов, бежавших в лес, как и тех, кто укрылся у тевтонов.

– Ты все сделал правильно, – согласился скупой на слова Марий и вновь повернулся к бесчисленным палаткам, устанавливаемым внизу. Он видел, как германский царь отошел в сторону и встал спиной к пожару, пожиравшему осиротевший лагерь амбронов.

– Надо раздать вино легионерам, участвовавшим в сражении, – предложил один из трибунов.

Серторий молчал, переводя дыхание.

– Лучше всем легионерам, – предложил другой начальник. – Это их подбодрит.

Гай Марий продолжал внимательно следить за перемещениями тевтонского царя. Из уважения к консулу все хранили молчание и терпеливо ждали его ответа.

– Сейчас не время для празднеств, – наконец сказал тот, даже не взглянув на начальников. – Нам повезло, что амброны отправили на битву пьяных солдат, а не своих женщин. Судя по зрелищу, открывавшемуся с холма, все сложилось бы иначе, если бы женщинам раздали оружие.

Трибуны растерянно заморгали. Никому не приходила в голову такая нелепая мысль: сражающиеся женщины. Правда, те, несомненно, проявили больше храбрости, чем мужчины.

Гай Марий повернулся и устремился вниз, отдавая последние распоряжения тем, кто направился вслед за ним:

– Никакого вина. Пусть поужинают и ложатся спать. Встанут на рассвете, позавтракают и займутся укреплениями.

Оказавшись у подножия башни, Марий зашагал к преторию, расположенному между палатками легионеров.

– Вы все слышали, – сказал Серторий остальным трибунам, которые отправились передавать полученные приказы. Потом ускорил шаг и догнал консула. – Решающая, окончательная битва впереди, не так ли, славнейший муж? – спросил он.

– Верно, – ответил Марий, не сбавляя шага.

Серторий почувствовал, что Марию не хочется разговаривать, и остановился, молча глядя вслед удалявшемуся консулу. Тот шел один. Наконец его прямой, четкий силуэт затерялся среди множества легионеров, которые почтительно отдавали честь, видя, как он проходит мимо палаток.

XXI

Memoria in memoriana

Родные легионы

Долина рядом с Аквами Секстиевыми, Южная Галлия

102 г. до н. э.

Тевтобод вновь попытался сбить с толку или раздразнить римлян: стоя у «канавы Мария», он заставлял своих людей оскорблять легионеров, а теперь небольшие тевтонские отряды под покровом ночи подкрались к римским укреплениям. Германцы принялись колотить мечами о щиты, производя такой грохот, что враги не могли сомкнуть глаз.

Гай Марий ответил в том же духе: отправил дозорных, чтобы нарушить сон тевтонов.

Казалось, всем снова предстоит долгое ожидание, но однажды вечером все ускорилось.

Римский лагерь

Консул вызвал трибунов в преторий на вершине холма.

Он был немногословен. Он был прямолинеен. Он был точен.

– Сегодня вечером все солдаты поужинают сытно, но без излишеств, и ни капли вина. А завтра, до рассвета, позавтракают молоком или водой. Мне не нужны легионеры, мучимые жаждой с утра. – Он развернул папирус с картой, набросанной крупными линиями – холм, река, римский лагерь, тевтонский лагерь, – и, не выпуская ее из рук, отдал распоряжения, над которыми размышлял в последние дни: – В эту ночь следует удвоить число дозорных вокруг тевтонского лагеря. А ты, Клавдий Марцелл, – он посмотрел на одного из старейших трибунов, стоявших рядом с Серторием, – возьми три тысячи легионеров и спрячься в дубраве неподалеку. – Он указал на подножие холма. – Возьми с собой вьючных животных, мулов и большую часть рабов. Я бы дал тебе больше людей, но мне нужно, чтобы основные силы оставались на холме. Ты появишься в разгар битвы, когда тевтоны начнут отводить войска, причем все должно выглядеть так, будто вас не три тысячи, а гораздо больше. Вот почему ты возьмешь животных и рабов. Объедини их со своими легионерами. Это создаст видимость грозной силы. Понятно?

Клавдий Марцелл кивнул, еле сдерживая удивление.

Как и большинство военачальников, он не верил тому, что слышал: консул отдавал приказы для решающего сражения. Наконец-то!

Сертория, однако, это не удивило. После погони за амбронами ему стало ясно, что консул выбирает день для нападения.

– Хорошо, во имя всех богов, – продолжил Гай Марий. – Завтра на рассвете часть пехоты заберет Клавдий Марцелл, остальные когорты мы построим в triplex acies: одна когорта занимает квадратный участок, а соседний квадрат остается пустым, в следующем ряду – то же самое, но наоборот.

Консул знал, что его начальники прекрасно разбираются в древнем triplex acies, напоминающем игральную доску: клетки, занятые солдатами, чередовались с пустыми клетками, перед которыми становилась следующая когорта. Как в шашках, за которые с недавних пор стали садиться римляне. Марий знал, что его воины знакомы с этим построением, но стремился избежать малейшего недопонимания и ничего не принимал на веру. Предстояла решающая битва, и все должно было соответствовать замыслу, который он вынашивал в последние… дни, недели, месяцы? Нет. В последние годы.

Марий мечтал об этой битве с тех пор, как узнал о поражениях консульских войск при Норее, Бурдигале и Араузионе.

– На рассвете, – сказал он, – с первыми лучами солнца, собрав войска перед лагерем на склоне холма, мы бросим на врага наши турмы. Всадники будут изводить врагов до тех пор, пока тевтонский царь не прикажет бросить против них своих людей. Тевтонам придется пересечь реку и подняться на холм. Там их встретят легионы, которые расчистят проход для конницы, идущей сзади. И в эту минуту начнется битва.

Консул умолк, глядя на карту.

– Есть вопросы? – обратился он к капралу.

Все казалось предельно ясным. Серторий молчал, повторяя в уме только что услышанное.

Клавдий Марцелл осмелился задать вопрос, который в той или иной мере волновал всех.

– Тевтоны превосходят нас числом, – заметил он. – Даже после уничтожения амбронов их намного больше.

Консул кивнул и сухо ответил:

– Вот почему мы сражаемся на холме, вот почему река будет за спиной у них, а не у нас, вот для чего нужна засада, которую ты устроишь в разгар боя. Никто не обещал, что будет легко. Но ведь ты мечтал о битве долгие месяцы? Что ж, день настал.

Тевтонский лагерь, раннее утро следующего дня

Тевтобод спал плохо. В ту ночь римляне особенно сильно досаждали им. Но не только это омрачало с самого утра настроение царя.

– Вон они, мой царь! – воскликнул один из советников, указывая на склон.

Все римляне вышли из лагеря в строгом боевом порядке и рассредоточились по склону холма. Но это было не все: к тевтонскому лагерю приближалась конница противника и, по всей видимости, собиралась завязать бой.

Тевтобод огляделся: большинство его воинов готовили завтрак. Никто не ожидал крупного наступления, но, так или иначе, вражеские всадники приближались. Небольшое соединение – но все же надо было что-то делать.

– Пусть все воины приготовятся, – приказал царь.

Вскоре к сторожевым отрядам, расставленным вокруг лагеря, присоединились остальные солдаты Тевтобода со щитами, мечами, топорами и копьями. Многие не успели позавтракать. Они были голодны и, подобно царю, плохо спали из-за римских дозорных, которые в ту ночь бесчинствовали с особенной силой.

Римский лагерь[20]

Всадники галопом возвращались к аккуратным рядам пехотинцев. Они сражались с тевтонами до тех пор, пока основные силы германцев не собрались и не набросились на врага. Римлян было слишком мало, чтобы принимать неравный бой; кроме того, трибуны приказали им дразнить противника до тех пор, пока тот не начнет преследование. Видя, что на них идет огромная тевтонская рать, декурионы приказали отступать к холму, где ожидали легионы. Конники с лету пересекли реку и поднялись на холм.

Гай Марий спустился с вершины сторожевой башни, откуда наблюдал за происходящим и, как полагали его приближенные, собирался руководить битвой. Увидев, что конница возвращается в лагерь, а за ней по пятам несутся тевтоны, он быстро спустился по лестнице.

Консул с Серторием и остальными военными трибунами поспешно покинул лагерь через главные ворота, оставив позади оборонительный частокол. Все они направились к замыкающим когортам, расположившимся на обширном склоне холма.

– Стройтесь! – приказал Марий.

Трибуны и центурионы повторили его слова.

Когорты выстроились, как шашки на доске, разделенные широкими проходами.

По одному из них, проходившему через середину войска, Марий направился к первым рядам. Тем временем по проходам, разрезавшим крылья, двигались конники, призванные замыкать построение – до тех пор, пока консул не прикажет им вернуться в передовой отряд.

Вскоре, ко всеобщему изумлению, Гай Марий оказался в первом ряду. Нечто необычное, почти неслыханное: такого не случалось со времен Сципионов.

Консул пристально смотрел на врагов: те приближались, но медленно. У него было время, чтобы обратиться к своим солдатам.

Гай Марий прошелся вдоль передовых когорт.

– Закройте проходы! – приказал он.

Когорты перестроились, как кружочки на доске для игры в ludus latrunculorum. Отныне не оставалось места, через которое можно было прорвать срединную часть римских сил – разве что враг нанесет невероятно могучий удар, и безупречный строй рассыплется. Такое уже случалось. При Араузионе. И могло повториться.

Тевтоны двигались по равнине.

– Легионеры Рима! – Марий поднял руки, чтобы всецело завладеть вниманием воинов. Его голос эхом разнесся по холму, наклонная поверхность которого позволяла легионерам из средних и замыкающих когорт видеть главноначальствующего. Кроме того, местность была своего рода естественным театром, и поэтому все воины слышали консула.

Стоя за спиной Мария, Серторий удивленно посмотрел на него. Он еще не знал, что тот задумал. Возможно, консул поприветствует легионеров, а затем вернется в тыл, чтобы руководить битвой с безопасного расстояния…

– Легионеры Рима! – воскликнул Марий, убеждаясь в том, что солдаты слушают его с предельным вниманием. – Я хотелось бы сказать вам, что вы – украшение Рима, любимцы Сената, что вами гордятся все учреждения нашей великой республики! Мне хотелось бы сказать вам все это, но тогда я бы солгал!

Он ненадолго прервался.

Тридцать тысяч легионеров хранили полнейшее молчание. В этой тишине шаги шестидесяти с лишним тысяч тевтонов гремели гулко, как барабаны, выстукивающие ритмы неизбежной, неумолимой, неотвратимой битвы. Всем было не по себе. Они уступали противнику числом: так было и в последних трех битвах, и каждый раз римляне терпели поражение. Солдат обуревало огромное желание сражаться, но внезапно… они почувствовали страх.

– Нет, вы не лучшие в Риме! – продолжал консул. – Вы даже не посредственные, второстепенные или малоценные римляне! Вы – нечто гораздо худшее: вы – отбросы Рима! Вы – худшие из худших!

Серторий нахмурился. Помрачнели и трибуны, стоявшие рядом с ним.

Легионеры притихли, ничего не понимая. Они надеялись, что консул воодушевит их перед битвой и ожидали чего угодно, только не оскорблений. Серторий опустил взгляд и молча покачал головой: не время обижать солдат, которым предстоит сражаться до последней капли крови. Неужто консул утратил рассудок?

– Да, вы – отбросы Рима, вы бедняки, Рим с вами не считается, ваши голоса ни на что не влияют! Вы – те, кого Сенат не пожелал вооружить, поскольку, согласно закону, только обладатели имущества могут иметь оружие и участвовать в войне! Вы – те, кому не позволили быть защитниками Рима, а значит, вам не достанется славы, побед и, конечно же, богатств! Вы – воплощение нищеты! Для Рима вы ничто! Для Рима вас попросту не существует! Рим вам не доверяет, Рим ждет вашего поражения, вашей неудачи! Городской сенат подумывает о том, чтобы набрать еще одно войско, старого образца, из состоятельных граждан! Вы не можете и никогда не сможете рассчитывать на римские власти! Для римских властей вы перестали существовать еще до начала решающего сражения!

Легионеры сглатывали слюну, с трудом подавляя ярость, которая росла в их груди, жаждущей мести обидчикам. В «канаве Мария» над ними измывались тевтоны, а теперь и консул туда же. Откровение Мария сильно задевало солдат, ведь в глубине души они знали, что, несмотря на беспощадность его речей, он говорит правду: впервые за столетие с лишним, считая от Ганнибала, Рим сколотил войско из городских бедняков.

Гай Марий снова поднял руки.

Легионеры оцепенели. Они жаждали одного: слушать. Они ненавидели всех и вся, и все-таки ими владело желание сражаться и отдавать свои жизни за Рим, который их не любил.

– Нет, Сенат вам не доверяет! – продолжал Марий. – Но знаете ли вы, кто вам доверяет? Знаете ли вы, кто верит в вашу силу, в вашу стойкость, которую вы обрели за годы неустанного обучения?! Знаете ли вы, кто готов сражаться вместе с вами, умереть вместе с вами, победить вместе с вами?!

Консул снова сделал паузу, молча расхаживая вдоль переднего ряда воинов.

Тевтоны подошли к реке, пересекавшей равнину, и начали переправу.

Серторий, слушавший полководца и одновременно следивший за передвижениями врага, подошел к консулу и тихо сказал ему на ухо:

– Враг переправляется через реку.

Марий кивнул, не глядя на своего помощника. Его внимание было приковано к лицам легионеров.

– И кто же нам доверяет? – спросил наконец один из солдат.

Марий снова кивнул, с большей силой, показывая, что доволен вопросом, который задал рядовой солдат:

– Я – Гай Марий, римский консул, победитель войны в Африке, разгромивший Югурту! Я верю в вас, в вашу доблесть и силу вашего духа! Я, Гай Марий, решил, что государство обязано выдать всем вам оружие, притом одинаковое, создать войско из равных по силе когорт! Я, Гай Марий, верю в вас! Вы скажете: если вы в нас верите, почему не позволили сражаться с тевтонами, с врагами, которые идут на нас огромной толпой, которые издевались над нами в устье Родана? И я отвечу вам: потому что устье Родана было отличным местом для того, чтобы запасаться продовольствием и совершенствоваться в военном деле, а также следить за движением врага на Рим – но не для решающей битвы. Зато вот это подходит как нельзя лучше! – Он указал на склоны холма, окаймленные непроходимыми лесистыми оврагами. – Здесь они не могут нас окружить, и пусть их вдвое больше, линия соприкосновения одинакова для обоих войск! В лагере на Родане река осталась бы позади нас, как это случилось при Араузионе, но теперь она за спиной у наших врагов! Неужто вам не хочется промочить уста, напиться вдоволь? Так оттесните тевтонов вниз, заставьте вернуться к реке, которую они сейчас пересекают, а затем напейтесь воды, обагренной вражеской кровью! Уничтожьте тевтонов раз и навсегда! Почему я не позволил вам сразиться на Родане? Не потому, что я сомневался в вашем умении одерживать победу, в вашей храбрости и силе, а потому, что в победе не было уверенности! И знаете что? Бедняки, отбросы Рима, не имеют права на вторую попытку! Сенаторы – да, консулы, подобные мне, тоже, но вам никто в Риме не разрешит сделать вторую попытку! У вас, городских отбросов, оборванцев, на которых никто не взглянет по пути на Форум или на рынок, не будет возможности сделать вторую попытку, если вы проиграете! Вам, римским беднякам, доступна только одна! Ваша попытка – этот склон, этот холм, эта река, эти овраги по краям, ваше оружие, годы неустанных упражнений – вот ваша единственная попытка!

Гай Марий умолк. Ему нужно было перевести дух, но он горел, пламенел, он говорил от сердца, от души…

– На это вы возразите, – продолжал он, – «Зачем воевать за город, который нас не любит?» И я вам отвечу! Неправда, что Рим вас не любит! Это Сенат не доверяет вам, это patres conscripti в большинстве своем презирают вас! Особенно те, кто называет себя оптиматами, как будто они – лучшие из лучших! Но в Риме остались ваши жены и дети, с которыми, как и с вами, тоже никто не считается! И ваших жен и детей тевтоны будут бесчестить наравне с женами и детьми богачей и знати, как тысячу раз уверяли нас сами тевтоны, презирая нас за то, что мы не покидаем лагерь на Родане! Но я не доверяю… я совершенно не доверяю новому войску, которое собираются набрать сенаторы! Это опять будет вялая, неуклюжая толпа, которой недостает мужества, ярости и выдержки, необходимых для того, чтобы защитить город, остановить и уничтожить дикарей, которые сейчас наступают на нас, а завтра, в случае нашей неудачи, беспрепятственно двинутся на Рим, к вашим женам и детям!

Марий вспотел. Он старался говорить как можно громче, чтобы его услышали все солдаты в этом гигантском естественном театре на склоне холма.

Встревоженный близостью врага Серторий, для которого смысл речи был уже очевиден, снова шепнул ему на ухо:

– Тевтоны перешли реку и поднимаются по склону холма, славнейший муж.

Марий снова кивнул.

– Пусть мне поправят панцирь, – сказал он. – Ремни плохо затянуты.

Серторий сделал знак, один из колонов подошел к главноначальствующему и подтянул шнурки с обратной стороны панциря, чтобы нагрудник плотнее прилегал к телу и не сместился во время боя.

В этот миг Серторий понял: консул вышел на передовую не только для того, чтобы произнести речь, которая больше не казалась трибуну безумием: он видел сверкающие глаза легионеров, воодушевленных словами полководца.

– Доложи, когда они будут в тысяче шагов, – добавил Гай Марий, не глядя на трибуна и обращаясь к солдатам.

Он сделал пару шагов, оказавшись еще ближе к легионерам, обвел взглядом передовые когорты, находившиеся под его началом: и тех, кто был ближе к нему, и тех, кто стоял дальше, на склоне холма. Марий в последний раз перед битвой обратился к солдатам:

– Готовы ли вы сражаться за жен и детей, за братьев и сестер, за тысячи таких же простых людей, как вы, населяющих улицы Рима, за всех тех, кого Сенат презирает, за всех женщин и детей, за ваших друзей, которые действительно в вас верят, на вас надеются? Готовы ли вы сражаться за меня, своего начальника, который дал вам оружие, обучил ратному делу и предоставляет эту единственную возможность? Готовы ли вы сражаться не только для того, чтобы победить варваров, но и для того, чтобы изменить историю Рима? Готовы ли вы доказать, что легионы, собранные из простых римлян, сильнее, могущественнее и тверже любого другого войска? Готовы ли вы биться за то, чтобы быть причастными к славной победе? Отвечайте, ибо я готов сражаться с вами плечо к плечу в передних рядах! Я готов сражаться вместе с вами, умереть вместе с вами и победить вместе с вами! Но готовы ли вы? Во имя богов, отвечайте!

Последнее слово консул проревел из всех сил. Его возглас не мог остаться без ответа.

– Да, мы готовы! Да, готовы! Мы готовы! – вскричали несколько легионеров из передних рядов. Вскоре к ним присоединились солдаты остальных когорт, и все голоса слились в оглушительном тридцатитысячном крике, который разнесся над равниной и достиг ушей тевтонов.

Этот вопль навсегда изменил историю Рима.

XXII

Memoria in memoria

Заключительная битва

Долина рядом с Аквами Секстиевыми, Южная Галлия

102 г. до н. э.

Передовой отряд тевтонов

Царь Тевтобод не шел в первых рядах своего огромного войска. Он вместе со всеми продвигался к холму, но его окружали солдаты. Как бы то ни было, он тоже отчетливо слышал вопли легионеров.

Окружавшие царя военачальники были поражены яростью, звучавшей в этих возгласах. Тевтобод уловил на их лицах тень сомнения.

– Нас вдвое больше, – сказал он, – и мы уже несколько раз побеждали врагов. Все их ничтожные силенки ушли в этот крик…

Он рассмеялся. В ответ по рядам прокатился громовой хохот, к которому присоединились сначала советники, а затем и все воины. Смех пошел тевтонам на пользу, потому что на долю секунды их всерьез встревожил вой легионеров.

Передовой отряд римлян

Смех, наполненный нескончаемым презрением, достиг ушей римских легионеров. Они онемели, будто их окатили ледяной водой, возвращая к действительности после оцепенения, вызванного речами консула.

Но Гай Марий уже все сказал. Его люди были достаточно взбешены, чтобы их пыл не погас от вражеского хохота. И все же он хотел произнести несколько последних слов…

– Они в тысяче шагов, – шепнул Серторий.

– Хорошо, – тихо ответил консул и, еще больше повысив свой зычный голос, так что он загремел по всему склону, снова обратился к легионерам: – Да, они смеются над вами, как много лет делали римские сенаторы, но настал день, когда вы пресечете любые издевательства, любые насмешки над собой! Сегодня – день вашего появления на свет, день рождения новых римских легионов! Сегодня ваш день! За ваших жен и детей! За ваших друзей и за народ Рима! Во имя богов! – Он обнажил меч и поднял его, направив в небо. – За вас! За вас! Смерть или победа! Смерть или победа!

И легионы взвыли в ответ:

– Смерть или победа! Смерть или победа!

Наконец консул повернулся и взглянул на тевтонов, тяжело поднимавшихся по склону холма: медлительных, но возбужденных, готовых завершить эту битву еще до того, как солнце достигнет вершины в своем путешествии по небу. Марий обратился к доверенному трибуну:

– Если тевтоны окружат меня, всех нас и не будет ни малейшей возможности спастись, убей меня. Понял? Вонзи в меня меч, умертви меня. Римский консул погибает в бою, его нельзя взять в плен. Истинный консул никогда не будет пленником. Ты понял меня, трибун?

Серторий кивнул, удивляясь настойчивости Гая Мария.

– Да, я понял, славнейший муж, – подтвердил он, – если мы попадем в окружение, я помогу консулу в его devotio.

Devotio означало самоубийство римского полководца в случае поражения; трибун понял, чего от него хотят.

– Ладно, будь что будет: пора идти навстречу проклятым тевтонам, – отозвался Марий.

Он давно не участвовал в сражении самолично. Да, он бился в Африке, но сейчас его мысли устремились к славным временам юности: Марий вспомнил, как сражался под началом Сципиона Эмилиана во время осады Нуманции.

– Все будет, как в Иберии, – пробормотал он. – Великое сражение, великая слава.

Гай Марий молодцеватым шагом обошел передовые когорты.

– Не двигайтесь, еще рано! – кричал он, и центурионы повторяли его приказы.

– Они в шестистах шагах, славнейший муж, – доложил Серторий, не отстававший от консула ни на шаг: он смотрел то на тевтонское полчище, то на римские когорты.

– Пусть еще приблизятся. Чем ближе они подойдут, тем круче будет склон, тем тяжелее им придется в бою, а нам гораздо удобнее биться, когда мы сверху.

Серторий кивнул, но в его ушах отдавалось лихорадочное биение сердца. Никогда раньше он не видел такой огромной толпы варваров, неудержимо наступающей на римский лагерь.

– Да, славнейший муж, – согласился трибун и тут же добавил: – Они на расстоянии пятисот пятидесяти шагов.

– Приготовьте копья! – прогрохотал консул.

Легионеры подняли копья.

– Пятьсот шагов, славнейший муж.

– Да, я консул и сенатор вопреки желанию мерзавцев-оптиматов, и нет надобности напоминать мне об этом каждую минуту. Докладывай только о количестве шагов. Ты отлично считаешь. И видишь лучше, чем я.

Серторий хотел было ответить, но промолчал и только кивнул.

Тевтоны издавали гортанные крики, словно демоны из преисподней, желая напугать неприятеля. И у них получалось.

– Четыреста шагов, – сказал трибун.

Гай Марий повернулся к передним когортам.

– Не начинайте без моего знака! Тот, кто метнет копье раньше времени, будет иметь дело лично со мной после битвы! – Помолчав, он добавил сквозь зубы: – Если мы останемся живы.

– Триста шагов.

Марий снова повернулся к тевтонам, которые упорно двигались по склону, неумолимо приближаясь к римским легионам.

– Двести шагов!

Серторию пришлось кричать во все горло, чтобы перекрыть вой врага, который подобрался уже совсем близко, готовясь протаранить римские построения:

– Сто пятьдесят шагов! – Он отер пот с подбородка.

Гай Марий поднял руки.

Все должно было произойти очень быстро, почти внезапно – но, как он предвидел, чем ближе подберутся варвары, тем больше их падет. При этом следовало все рассчитать, чтобы легионеры могли прочно закрепиться на месте, загородившись щитами и противостоя напору приближающихся врагов…

– Сто шагов, славнейший муж! – воскликнул Серторий; уважительное именование вырвалось у него само собой. Он будто умолял консула поскорее отдать приказ.

Гай Марий опустил обе руки одновременно[21].

Тысячи легионеров метнули копья. Темное облако из железа и дерева заполонило небо.

Фью, фью, фью-у-у…

Подобно граду во время сильнейшей бури, римские копья обрушились на первые ряды неприятеля. Десятки тевтонов сразу же были убиты, сотни ранены. На мгновение это ослабило их натиск. Они были всего в тридцати шагах. Краткое смятение германцев при виде шквала копий давало легионерам время загородиться щитами, прежде чем враг навалится на них.

– Обнажайте мечи, ради всех богов! – приказал Гай Марий, отступив на несколько шагов вместе с неотлучным Серторием, чтобы встать в первый ряд передовой когорты.

Тевтоны перешагивали через убитых и раненых товарищей, при необходимости топча их тела, чтобы не замедлять хода. Дождь из копий заметно опустошил их ряды, но теперь они напоминали раненых зверей, готовых кусаться, рвать на части, крошить и терзать.

Тевтоны набросились на римские щиты с необычайной яростью.

– Колите, колите, колите! – вопил консул, которому вторили трибуны и центурионы. Легионеры вводили мечи в зазоры между щитами и изо всех сил нажимали на рукояти, чтобы острия клинков пробивали грудины, руки, ноги и, по возможности, сердца и животы – такие раны были смертельными.

Тевтоны устроили бешеный натиск, но они удалились на несколько миль от своего лагеря, пересекли реку и долго взбирались по склону, не отдохнув ни секунды, к тому же многие не успели позавтракать. У них не хватало сил, и передовые части римлян, несмотря на потери, сумели продвинуться вперед. Кроме того, сражение на склоне было на руку римлянам: легионеры спускались, а уставшим тевтонам приходилось карабкаться вверх. Римляне обретали дополнительную силу благодаря уклону, тевтоны делались слабее ровно в той же мере.

Тем не менее Марий ожидал от передовых частей еще больших успехов.

– Первая перемена! – приказал он.

Легионеры, сражавшиеся в первом ряду, остановились, отступили на пару шагов; их сменили свежие части, располагавшиеся чуть поодаль.

Марий держался рядом с Серторием. Вокруг них образовалось свободное пространство, и ему не приходилось колоть или отталкивать щитом врагов, которых оттесняли сильные, повиновавшиеся приказам легионеры. С острия его спаты, чуть более длинной, чем легионерский гладий, капала кровь. Гай Марий бился в первых рядах, как простой воин, и легионеры, видя это, воодушевлялись еще больше. Консул не только руководил битвой, но и сражался вместе с ними. Буквально плечом к плечу. Внезапно Гай Марий почувствовал что-то влажное на виске.

– У консула рассечен лоб, – сказал Серторий. – Позвать врача!

– Немедленно сменить солдат и наступать по всему склону, – отозвался консул, не обращая внимания на рану.

– Будет сделано, славнейший муж.

– Принесите воды для легионеров, прибывающих с передовой, чтобы они как следует утолили жажду. Мы можем потратить сегодня всю воду – и пускай. Настал решающий день, важно только это. Ты меня понял? Сегодня – все или ничего.

Военачальники кивнули и разошлись, чтобы передать приказ.

Благодаря быстрой и умелой замене – вот он, плод многочасовых упражнений! – в первых рядах бились отдохнувшие, хорошо обученные люди. И несмотря на многочисленные потери из-за жесточайшего тевтонского натиска, римляне прижимали варваров к реке. Нелегкое, но неуклонное продвижение внушало все больше надежд на победу. Пусть они и в самом деле – отбросы Рима, зато они победят, изменят историю, и больше никто никогда не будет над ними смеяться.

Слова консула все еще звучали у них в ушах, пока они кромсали тевтонов, оттесняя их все ниже и ниже по склону, приближаясь к реке.

Дубовая роща на полпути между римским и тевтонским лагерями

Спрятавшись вместе со своим отрядом среди деревьев, Марцелл, по указанию консула, наблюдал за тем, как тевтоны проходят мимо, но не предпринимал ничего, чтобы помешать им. Его задача заключалась в другом.

Теперь он видел, как варвары постепенно отступают под напором когорт, которые вел сам консул.

– Они еще далеко, – сказал Марцелл своим начальникам, – но пусть люди и животные готовятся. Скоро настанет наш черед.

Середина тевтонского войска

Тевтобод видел, как его воины пытаются сломить римские когорты. Все это ему не нравилось, но сила его солдат и их численное превосходство должны были сыграть решающую роль, в иное он отказывался верить. Тевтонов было намного больше. Царь вполне мог потерять несколько тысяч. Но в конце концов, решил он, это не такая уж плохая мысль – отступить на равнину. Римляне не зря выбрали этот склон, крутой, среди оврагов: его солдаты, хотя и более многочисленные, не могли окружить врага. Ему потребовалось время, чтобы осознать это, но было не поздно исправить ошибку. Отходить постепенно – неплохой образ действий. Утренний натиск вражеской конницы был наживкой, заманившей их прямиком в пасть римского волка, и он, Тевтобод, клюнул на нее. Теперь следовало потихоньку вывести своих людей на равнину, сделать необходимые перестановки в войске, перейти реку и окружить римлян, устремившихся в погоню. А когда за спинами легионеров окажется водная преграда – перебить их, накинувшись с трех сторон, и столкнуть в реку, как случилось при Араузионе. Эта речушка мало напоминала Родан, но пересечь ее было не так-то просто, а если сражаться с врагом, обратившись к ней спиной, это может привести к беде. Победа будет за ним, царем тевтонов. Как и прежде. Только достанется дороже. Но он, тевтонский царь, победит.

– Во имя Одина! Пусть отступают, быстро, но в полном порядке!

Передовой отряд римского войска

– Он все понял, – сказал Гай Марий, наблюдая за отступлением тевтонов. Тевтонский царь понял, что попал в ловушку.

– И что нам делать, славнейший муж? – спросил Серторий.

– Следовать изначальному замыслу.

– Перейдем реку?

– Я же сказал, следовать изначальному замыслу, – настаивал консул. – Он хочет выбраться из ловушки. Но вряд ли у него получится. Сегодня мы – охотники, а он – добыча. А когда Гай Марий отправляется на охоту, Гай Марий возвращается с добычей.

На равнине

Становилось все жарче.

К югу от Галлии поднималось солнце, нагревая равнину. Тевтоны, не привыкшие сражаться в странах, прилегающих к Внутреннему морю, с их влажным и теплым воздухом, обливались потом и теряли боевой дух, а отступление, задуманное как неспешное и упорядоченное, временами превращалось в лихорадочное бегство – многие варвары хотели как можно скорее добраться до реки, освежиться, утолить жажду и убраться подальше от безостановочно наступавших легионов.

Тевтобод надрывался, отдавая приказы, чтобы хоть как-то упорядочить отступление. Дела шли не блестяще, но была надежда, которая росла по мере того, как они спускались с холма: на равнине, думал он, боковые крылья римлян окажутся неприкрытыми, и тевтоны, превосходящие их числом, наконец-то смогут окружить врага. Такой была задумка Тевтобода, и он знал, что это хороший замысел. Более того, обещающий победу.

Многие воины уже переправились через реку, и Тевтобод перестраивал войско так, чтобы его передняя линия была гораздо длиннее римской. Он рассчитывал обойти когорты с обеих сторон, как вдруг…

– Что это? – воскликнули в один голос несколько германских военачальников.

Тевтобод оглянулся на задние ряды своего войска и увидел, что из дубовой рощи выскочил второй вражеский отряд из конников и пехотинцев: он накинулся на тевтонских воинов, которые все еще перестраивались.

– Второе войско! – кричали теперь и солдаты, и советники. – Римляне привели второе войско!

Не зная в точности, какие именно силы заходят им в тыл, и видя, что консульские легионы переправились через реку и движутся прямо на них, тевтоны пришли в ужас: их окружали два римских войска, лобовой натиск на холме обернулся неудачей, они устали, страдали от жажды и пали духом. Тевтоны обратились в бегство.

Тевтобод внимательнее присмотрелся ко второму отряду и понял, что римлян не так много, к тому же это не самые отборные части: мешанина из конных и пеших солдат, и к тому же не легионеров, а «вспомогательных» или, может, даже вооруженных рабов. Наряду со всадниками попадались и лошади без седоков.

– Отвлекающий прием, только и всего, – сказал он. И крикнул: – Остановитесь, во имя Одина, это не второе войско!

Однако в души варваров вселился ужас. Сначала римляне перебили амбронов, затем вытеснили их с холма, а теперь появились новые отряды, о которых они ничего не знали. Слишком много трудностей и непредвиденных обстоятельств. Бегство казалось единственным спасением.

Римское войско

– Пусть легионы набросятся на тех, кто перебрался через реку, – решительно приказал Гай Марий. – А конница спустится с холма, обойдет с флангов и будет преследовать убегающих. Надо поддержать Марцелла и его людей.

– Да, славнейший муж, – отчеканил Серторий и быстро передал распоряжения.

На равнине

Тевтобод отчаянно пытался исправить положение, но половина его войска беспорядочно бежала от римской конницы, спускавшейся по склону холма, и пехоты, появившейся из леса. Преследователей было не так много, но убегавшие без оглядки германские воины становились легкой добычей врага и гибли сотнями.

Тевтонский царь посмотрел в сторону реки. Там было не лучше: измученные тевтоны с трудом сопротивлялись вышколенным легионерам, которые наступали, разя врага направо и налево. Некоторые побросали оружие и запросили пощады. Это так разозлило царя, что он впервые с начала сражения оказался на переднем крае. Но этот приступ доблести случился слишком поздно. Видя, как храбро бьется Тевтобод, отдельные тевтоны устыдились собственного малодушия, подняли мечи, присоединились к царю и бросились на римлян, но те продолжали наступление, все время пополняя передовой отряд свежими солдатами и вступая в рукопашный бой. У тевтонского царя оставалось все меньше и меньше людей, вскоре его окружали лишь раненые и убитые, и наконец он обнаружил, что сражается в одиночку.

Он не в силах был противостоять напору легионеров. Эти войска сражались иначе, чем при Араузионе или в недавних битвах. Тевтобод не понимал, что происходит: дух римлян стал иным. Тевтонский царь был побежден и покинут всеми.

– А-а-а! – завыл он, когда его ранил сперва один меч, затем другой.

Какой-то центурион, узнав Тевтобода по панцирю и шлему, приказал легионерам остановить натиск, окружить и взять под охрану раненого, поверженного и побежденного царя, пока римский консул не прибудет на место и не решит, что с ним делать.

Тем временем римляне принялись крошить тевтонов: на берегу реки, где легионеры разили врагов наповал и брали пленных, и на равнине, где конники и пехотинцы Марцелла уничтожали врагов, как испуганных кроликов. Тевтоны привыкли обладать превосходством с начала и до конца сражения и не были готовы, ни умственно, ни телесно, вести бой, проигранный с самого начала.

Всюду высились горы трупов.

Резня была поистине чудовищной.

Несколько когорт прибыли во вражеский лагерь. Тевтонские женщины, как и амбронские, храбро, но безуспешно боролись за свою жизнь, пытаясь спасти детей. Многие были убиты, многие взяты в плен, чтобы превратиться в рабынь. То же происходило и с детьми.

Поражение тевтонов было полным.

– Это сокрушительная победа, славнейший муж, – сказал Серторий, пока консул рассматривал раненого тевтонского царя. Тот лежал на земле в окружении сотен легионеров, которые с гордостью наблюдали за этой сценой.

– Да, это великая победа, – согласился Гай Марий. Под пристальным взглядом трибуна, начальников и легионеров он зашагал к поверженному царю и присел перед ним на корточки. – А теперь скажи мне, царь тевтонов, кто здесь трус?

Тевтобод застонал от боли. Рот его был наполнен кровью, но сердце сочилось презрением.

Гай Марий улыбнулся.

Затем встал и отошел от умирающего царя.

– Добьем его? – спросил Серторий.

Гай Марий повернулся к Тевтободу: тот медленно истекал кровью и должен был умереть через несколько часов, если его не казнят.

– Нет, мы не станем убивать, – ответил он. – Он смеется над всеми нами уже два года, а теперь мы посмеемся над ним.

Серторий удовлетворенно кивнул.

– Как только переловят тех, кто пытается убежать, пусть дадут легионерам вина! – добавил консул, возвысив голос так, чтобы все услышали его. – Сегодня день торжества и пира! Желающие могут выпить вместе с поверженным вражеским царем!

Повсюду раздались рукоплескания и радостные возгласы. Гай Марий покинул место недавнего побоища и направился к возвышению, желая лучше видеть происходящее. Серторий сопровождал полководца – вдруг тому вздумается отдать приказ, который нужно будет немедленно сообщить остальным начальникам. С вершины было видно, как тевтоны продолжают сдаваться в плен, а римляне охотятся за беглецами на краях равнины.

– Пусть Марцелл не углубляется в лес, – велел консул. – Я не хочу терять ни одного человека: беглецы могут устроить засаду.

Серторий посмотрел на стоявших рядом начальников. В том, чтобы повторять слова Мария, не было необходимости: сразу несколько человек помчались передавать приказ Клавдию Марцеллу.

Гай Марий посмотрел на реку, красную от крови тысяч тевтонов, сраженных римскими мечами и копьями.

– А знаешь, что означает слово «тевтоны», по мнению галлов? – спросил он Сертория.

– Не знаю, славнейший муж.

– «Тевто» означает «племя», «она» – «вода». Для галлов тевтоны – это «племя воды», якобы вышедшее из далеких морей, там, на неведомом севере. Это не кажется тебе любопытным?

Серторий не совсем понимал, что имеет в виду консул.

– Тевтоны, племя воды, – пояснил Гай Марий, указывая на реку, окрашенную в алый цвет, – погибли в воде. Вышли из воды и сгинули в ней же.

На вершину холма поднялся военачальник, принесший новости.

– Марцелл получил приказ, – доложил он. – А тевтонский царь… больше не дышит.

Гай Марий склонил голову, чуть заметно. Он только что уничтожил Тевтобода: тот едва не стал вторым Ганнибалом, но у видавшего виды консула известие о его смерти вызвало лишь легкий кивок.

Спокойствие, с которым консул выслушал донесение о гибели своего смертельного врага, возвысило его в глазах Сертория и прочих легионеров.

– Император, император, император! – восклицали римляне.

Они чуть было не решили, что возглавлявший их консул струсил, но теперь приветствовали его как императора.

Весть о великой победе вскоре дошла до Сената.

Как и новость о рукоплесканиях в честь Гая Мария, ставивших его выше остальных смертных.

XXIII

Новая война

Таверна на берегу Тибра, Рим

90 г. до н. э.

– Иногда, мой мальчик, – продолжал Гай Марий, пристально глядя в глаза племяннику, – войну выигрывают не в день решающей битвы. Одержать победу в битве, конечно же, очень важно, но войну ты выигрываешь в те дни, когда неприятель пытается втянуть тебя в бой в том месте и в то время, которые удобны для него, но не для тебя. Ты понял?

Цезарь кивнул, стараясь запомнить каждое слово.

– И не важно, что тебя оскорбляют. Ты можешь притворяться трусом и не быть им, можешь притворяться бестолковым и не быть им. Важно одно: окончательная победа. Пусть тебя называют трусом. Не вступай в бой, пока не будешь уверен в победе. Впоследствии будут помнить только одно: кто победил. Все, что было раньше, стирается из памяти. Запомни, мальчик, и больше не лезь в драку, если не можешь победить.

– Да… – ответил Цезарь. Он хотел было добавить «мой господин», но передумал и робко произнес: – Дядя.

Сказав это, Цезарь увидел, как Серторий и остальные начальники вытаращили глаза и застыли, затаив дыхание. Слова эхом разнеслись в тишине таверны на берегу Тибра:

– Ты назвал меня дядей? – Бывший сенатор повернулся к своим ветеранам и повторил очень громко, на тот случай, если кто-нибудь не расслышал: – Он назвал меня дядей.

Цезарь сглотнул слюну.

Марий снова повернулся и посмотрел на племянника, сидевшего напротив, такого бледного, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. Все выпитое вино разом ударило в голову Цезарю.

Затем Гай Марий расхохотался. Смех был раскатистым и чистым одновременно. Счастливый, искренний смех.

Цезарь облегченно вздохнул, за ним – Лабиен, а также Серторий и остальные военачальники, сопровождавшие полководца.

Марий наклонился над столом и вновь заговорил.

– Можешь называть меня дядей, – сказал он Цезарю, после чего посмотрел на Лабиена. – А ты – нет, но если ты дружишь с моим племянником, ты мне нравишься.

Тит Лабиен кивнул.

– Спасибо… славнейший муж, – промямлил он.

Гай Марий снова откинулся на спинку стула и вздохнул.

Он заговорил, на этот раз глядя в пустой кубок: было неясно, к кому он обращается – к племяннику, ко всем присутствующим или ни к кому вообще. Он высказывал вслух потаенные мысли:

– Я поведал о тевтонах и хотел бы рассказать о кимврах и о битве при Верцеллах, но меня ждет Сенат. Когда-нибудь ты узнаешь от меня о Нуманции; я многому научился после двадцати лет войны и четырехсот осад. Этих нуманцианцев голыми руками не возьмешь. Сенат… – повторил он и, помолчав, продолжил еще более отрешенно и задумчиво: – Сенат призывает меня на новую войну. Оптиматы вспоминают про меня лишь тогда, когда им страшно: война в Африке, затем тевтоны и кимвры, а теперь вот мятеж союзных городов. Если бы они прислушались ко мне, Главции и Сатурнину десять лет назад, если бы предоставили италийским союзникам гражданство и право голоса – по крайней мере, в вопросах, которые прямо касаются их, – марсы и другие союзники не восстали бы. Или к Друзу, который попытался пойти навстречу союзникам и добиться для них прав через переговоры. Но оптиматы убили Главцию и Сатурнина, вынудили меня покинуть страну, а теперь убили Друза. Союзникам оставалось только одно – начать войну.

– Ты собираешься сражаться за оптиматов против союзников? – спросил Цезарь, удивленный и разочарованный.

– Нет, мальчик, я буду защищать Рим. Затем придется его изменить и сделать наконец общим: пусть он принадлежит оптиматам и популярам, всадникам, плебеям и союзникам. Но прежде мы должны его защитить. Когда наступают испытания, не время для перебранок. Сначала надо ему помочь, а потом уже затевать споры. Только злодеи или идиоты отстаивают свои интересы в тяжелые времена. Нечто похожее произошло в Афинах, когда пришла та ужасная чума… – Он остановился, будто вышел из оцепенения, и снова посмотрел на племянника. – Оптиматы смеются надо мной, потому что я плохо говорю по-гречески, и это правда, но читать-то я читаю, мальчик. Знаешь, что рассказывает Фукидид о войне между Спартой и Афинами, опустошенными чумой?

Цезарь прочитал немало греческих текстов, но по большей части это были театральные пьесы: они казались ему интереснее папирусов с текстами по древней истории, покрытых убористыми письменами.

– Нет, не знаю, – ответил он.

Марий снова наклонился к племяннику. Серторий едва сдерживал нетерпение. Ему казалось, что нехорошо заставлять сенаторов ждать так долго, учитывая напряженную обстановку в городе. Он видел, как выглядит город, охваченный насилием, в тот день, когда не смог предотвратить побивание Сатурнина камнями в здании самого Сената.

Бывший сенатор заметил, что Серторий охвачен нетерпением, поднял левую руку и знаком велел ему молчать. Он хотел закончить рассказ о Греции.

– Афины вели жестокую войну со Спартой, и в разгар ее разразилась ужасная болезнь, настоящий мор, опустошивший город. Он был полон людей, укрывшихся за его стенами, дабы спастись от спартанцев, – азартно объяснял Марий. – Предводителем афинян в начале войны был Перикл. Ты слышал это имя, мальчик?

– Слышал, – подтвердил Цезарь, – но мало что о нем знаю.

– Великий полководец и государственный муж. В государственных делах он смыслил куда больше твоего дяди. – Марий улыбнулся. – Перикл знал, что мор следует прекратить любой ценой, но сам скончался от болезни, пришедшей к афинянам с моря. Говорят, ее завез какой-то корабль. События в Риме напоминают случившееся в те далекие времена: в Афинах на смену Периклу пришли другие люди, бесконечно уступавшие ему – слабые, неразумные, невежественные. Вместо того чтобы стремиться к процветанию Афин и их обитателей, сражаясь с моровым поветрием и правильно ведя войну, они желали легкой славы. К чему привели их недальновидность и глупость? Афины потеряли третью часть жителей из-за мора, а к тому же проиграли войну со Спартой. Город уже никогда не был таким, как раньше. И все повторяется, мальчик. Повторяется беспрестанно. Тут ничего не поделаешь.

– А вдруг можно что-то придумать? – спросил Цезарь. Он пытался все понять и запомнить, но это было трудно.

– Себялюбивые, продажные и часто недалекие властители наживаются, когда начинаются испытания, война или мор, стремятся захватить власть или удержать ее, нисколько не думая, как отразится их честолюбие на тех, кем они правят, – торжественно произнес Гай Марий. – Некоторые даже хотят, чтобы тяжелые времена затянулись, если решают, что это пойдет им на пользу. Сейчас в Риме все как будто повторяется: сенаторы-оптиматы больше думают о том, как удержать власть, чем об общественном благе. Но Риму повезло: я, Гай Марий, прежде всего думаю о благе горожан, о том, как положить конец испытаниям, а не о себе. Если бы я уподобился оптиматам, то сидел бы сложа руки и ничего не предпринимал, пока марсы и прочие народы идут на нас войной и громят нашу оборону. Я бы дождался всеобщего отчаяния и сделался единоличным властителем Рима. Однако я – не оптимат. Я думаю о том, как сделать, чтобы в этой войне было как можно меньше жертв и мы поскорее справились с испытаниями. Вот почему я пойду в Сенат, где правят себялюбивые проходимцы, и поступлю в их распоряжение – не во благо оптиматов, но во благо Рима и римлян. Мой мальчик, я буду сражаться за Рим. Для меня на первом месте – Рим и его народ, а не выгода сенаторов или моя собственная. Вот в чем разница между твоим дядей и оптиматами, вот в чем должна быть разница между тобой и ними. Сенаторы вызвали меня, ибо в войне, как ни больно им это признавать, я лучший полководец. И я готов сражаться на их стороне, но не ради них, а ради Рима. Ты меня понимаешь?

– Понимаю, дядя, – кивнул Цезарь. – Но почему они так ненавидят тебя? Из-за того, что ты всегда побеждаешь?

– Дело не только в победах: я доказал, что вооруженный и обученный римский плебс непобедим. Поэтому они меня ненавидят, поэтому боятся. Я показал это при Аквах Секстиевых. Они призвали меня, помня о моих победах над тевтонами, амбронами и кимврами. Я заключил союз с Сатурнином и Главцией, твоя мать наверняка рассказала тебе, что происходило в те времена, когда ты родился. Сатурнин и Главция мертвы. Выжил я один. Они ненавидят меня за то, что я жив. Как только война с союзниками закончится, оптиматы вновь выступят против меня.

Наконец, к облегчению Сертория, Марий встал и попрощался с мальчиком.

– Пусть дюжина солдат проводит моего племянника и его друга домой, – обратился сенатор к своему доверенному трибуну. Серторий кивнул.

Уже поднявшись на ноги, Гай Марий снова повернулся к ребятам, которые из уважения тоже встали.

– Мне очень, очень жаль, – сказал он племяннику. В голосе его слышалась печаль.

– Чего жаль? – растерянно спросил Цезарь.

– Того, что я твой дядя, – ответил Марий.

– Почему ты так говоришь? – Цезарь не понимал, куда тот клонит. – Я горжусь тем, что я твой племянник.

Марий вздохнул и собрался что-то сказать. Несомненно, это были последние его слова в разговоре с юным Цезарем, первом за долгое время. Он оперся руками о стол и заговорил вполголоса – его слышали только племянник и Лабиен:

– Ты даже не представляешь, мальчик, какие неприятности грозят тебе в будущем. Мои враги – это и твои враги, и они простят тебе все, кроме одного: Сулла никогда не простит тебе того, что ты мой племянник, а Долабелла, его правая рука, его кровожадная собака – тем более. Прости, но тебе придется с этим жить. И постараться уцелеть. – На мгновение он умолк и посмотрел на Лабиена, затем снова на племянника. – Зато сегодня ты одержал маленькую великую победу.

– Победу? Я?

– Сегодня у тебя появился друг. Сегодня ты встретил человека, каким, возможно, для Сципиона был Гай Лелий. Я хорошо разбираюсь в людях. – Он посмотрел на Лабиена, который смотрел на него, широко раскрыв глаза, не мигая. – И этот друг никогда тебя не предаст. А теперь мне пора. Помни: берегись Суллы и, если сможешь, не связывайся с Долабеллой. Вырастай побыстрее. Становись сильным, мальчик. Тебе нельзя терять ни секунды.

Гай Марий отошел от стола и зашагал за Серторием, окруженный военачальниками и ветеранами. Подобно солдатам в когорте, они покинули таверну, четко печатая шаг. Остались только трактирщик, юный Цезарь, его друг Лабиен и двенадцать бывших легионеров, которым предстояло проводить мальчиков.

– Я никогда не стану таким великим, как он, – процедил Цезарь сквозь зубы. – Никогда.

Οἱ δὲ ταῦτά τε πάντα ἐς τοὐναντίον ἔπραξαν καὶ ἄλλα ἔξω τοῦ πολέμου δοκοῦντα εἶναι κατὰ τὰς ἰδίας φιλοτιμίας καὶ ἴδια κέρδη κακῶς ἔς τε σφᾶς αὐτοὺς καὶ τοὺς ξυμμάχους ἐπολίτευσαν, ἃ κατορθούμενα μὲν τοῖς ἰδιώταις τιμὴ καὶ ὠφελία μᾶλλον ἦν, σφαλέντα δὲ τῇ πόλει ἐς τὸν πόλεμον βλάβη καθίστατο.

В делах, которые, казалось, не имели отношения к войне, они вели политику, определявшуюся честолюбием и алчностью отдельных граждан во вред городу и союзникам. Успех в этих предприятиях мог быть полезен только немногим лицам, но их неуспех оказался пагубным для нашего города и дальнейшего хода войны[22].

Фукидид. История Пелопоннесской войны. II, 65, 7

(О правителях Афин после смерти Перикла, в разгар эпидемии брюшного тифа, случившейся во время войны со Спартой)

Суд III

Inquisitio

Время, предоставляемое обвинителю и защитнику для сбора доказательств и поиска свидетелей.

XXIV

Свидетели

Domus Юлиев, Рим

77 г. до н. э.

– Я понял, что имел в виду Цицерон в том разговоре после divinatio. – Цезарь говорил возбужденно, взволнованно. Лабиен слушал его с интересом, но лицо его омрачала тень; Цезарь, желая поскорее узнать значение слов Цицерона, до поры до времени, казалось, не замечал ее. – Надо быть защитником, это делает оратора привлекательным в глазах народа. Обвинителей, или, как их еще называют, доносчиков, народ не любит, доносчик – вроде ребенка, который на глазах у взрослых ябедничает взрослым на других детей. Донос – та же подлость, та же зависть. Обвиняя сенатора, как в случае с Долабеллой, мы собираемся положить конец его участию в государственных делах, загнать его в угол, отстранить от общественной жизни, унизить, опорочить.

Лабиен, зараженный страстью Цезаря, на мгновение забыл о плохих новостях, которые ему предстояло сообщить, и включился в разговор:

– Но Долабелла – продажный сенатор, которого нужно разоблачить, вывести на чистую воду. Мы обязаны остановить его. Иначе он станет новым Суллой. Даже хуже.

– Да, конечно, мой друг, – согласился Цезарь. – Это наша главная задача. И Цицерон наверняка думает о том же. Он подсказывает нам, как достичь цели, не выглядя злодеями. Обвинители непопулярны, защитники же считаются героями, например тогда, когда встают на сторону слабого. Долабеллу точно не назовешь слабым, он силен и могуществен, к тому же мы знаем, что он держит в руках судей, сенаторов, многие из которых так же продажны, как он сам. Да что там, таковы все крайние оптиматы-консерваторы, и четыре месяца на inquisitio нам даны не для того, чтобы облегчить сбор доказательств против Долабеллы: они лишь хотят дать Метеллу, их вождю, время вернуться из Испании и возглавить суд. Я уверен, что Долабелла просил об этом оптиматов. Хочет как следует себя обезопасить. Не забывай, что Метелл ведет войну с Серторием, правой рукой моего дяди Мария. Серторий в Испании по-прежнему возглавляет мятеж против Республики, где всем заправляют оптиматы.

Лабиен кивнул. Он прекрасно помнил Сертория – храбреца из войска Мария, его самого смелого военачальника.

– Обвинителем выбрали меня, а не Цицерона, так как они уверены, что я бесконечно слабее его и, уж конечно, менее опытен. К тому же Долабелла нанял моего дядю Котту и Гортензия, лучших защитников в Риме. Долабелла силен, но в базилике, перед народом, он – reus, обвиняемый. Получается, он – жертва, а я – палач, выставляющий его злодеяния на всеобщее обозрение, быть может даже порочащий его. Это не сделает меня… нас популярными в глазах простолюдинов. Так не пойдет, клянусь Юпитером: мы должны найти способ убедить народ Рима, что я – поборник справедливого и благородного дела.

– Это и есть справедливое и благородное дело – разоблачить мздоимца и отстранить его от власти.

– Да, но, так или иначе, мы – обвинители. Мы должны быть защитниками, защищать что-нибудь или кого-нибудь. Я, Гай Юлий Цезарь, выступлю в базилике как защитник македонян, простых людей, уважающих римские власти, хотя им достался несправедливый наместник. Они не восстали против Рима, имея для этого веские причины. Это люди, подчинившиеся римским законам, нашим законам, которые они считают своими собственными, и, следовательно, заслуживают справедливой защиты. Я буду их защитником, я предъявлю обвинение Долабелле, я разорву его на части, но это будет не нападение, а защита тех, с кем обошлись несправедливо. Понимаешь?

Лабиен медленно кивнул, прохаживаясь по атриуму римского дома Юлиев.

– Да, я все отлично понимаю. И это очень разумно, – признал он, но его лицо снова омрачилось. – Жаль, что у тебя остается все меньше средств для защиты, которую ты готовишь, – возразил он.

– Что ты имеешь в виду? И почему ты так мрачен?

Лабиен остановился и посмотрел ему в глаза.

– У меня скверные новости.

– Говори, – приказал Цезарь, усаживаясь на солиум.

– В нашу пользу должен был свидетельствовать Вет, строитель, нанятый Долабеллой якобы для починки Эгнатиевой дороги: он собирался рассказать о том, как ему не заплатили обещанное, несмотря на налоги, которые Долабелла ввел для исправления мостовых…

– Деньги осели в карманах Долабеллы, да-да, знаю, – нетерпеливо прервал его Цезарь. – Его свидетельство жизненно важно для нас. Что с ним случилось?

Лабиен ответил незамедлительно. Не было смысла откладывать плохие новости на потом.

– Найден мертвым сегодня у себя дома.

– Как это произошло?

– Он был заколот.

Лабиен извлек из-под тоги острый кинжал с рукоятью, выкрашенной в красно-черный цвет, и положил на стол. На кинжале все еще виднелись пятна крови.

– Вот орудие убийства.

Цезарь язвительно усмехнулся:

– Клянусь Юпитером! Они даже не потрудились сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай.

– Ты прав, – подтвердил Лабиен. – Но это еще не все. Я получил послание от македонян, подписанное неким Пердиккой. Ты тогда был на загородной вилле, и они обратились ко мне: жрец храма Афродиты в Салониках, который согласился приехать в Рим, чтобы дать показания на суде, также найден мертвым несколько дней назад у себя в храме.

– В Македонии?

– В Македонии.

– Даже туда дотянулись лапы Долабеллы… – сквозь зубы пробормотал изумленный Цезарь. Ему, однако, хотелось узнать больше. – Тоже заколот?

– Да. Слишком много совпадений: два твоих главных свидетеля, пользующихся наибольшим доверием, умерли всего через несколько недель после того, как ты огласил во время divinatio их имена, подтверждая, что готов быть обвинителем и что у тебя есть свидетели.

Цезарь помолчал. Хорошо, что он объявил имена остальных.

– Зря я их назвал, – пробормотал он. – Я сделал это нарочно, притворяясь скверным оратором, чтобы все приняли меня за неумеху и выбрали обвинителем. Я догадывался, что обнародование имен свидетелей используют против нас, но полагал, что это лишь поможет защитникам Долабеллы лучше подготовиться к допросу строителя и жреца или найти других свидетелей, которые опровергнут их показания. Не думал, что они осмелятся их убить.

Наступила новая пауза.

– Дело принимает серьезный оборот, – сказал Лабиен.

– Очень серьезный, – заметил Цезарь, вспомнив, сколько раз дядя Марий предупреждал его о жестокости Долабеллы и об опасности, с которой он может столкнуться. Эти слова эхом звучали у него в голове.

Друзья опять замолкли. Цезарь был погружен в свои мысли, Лабиен искал какой-нибудь выход. Безуспешно.

Обоих охватило отчаяние.

– Что собираешься делать? – спросил наконец Лабиен.

– У нас остался единственный свидетель, о котором я не упоминал на divinatio.

– Этого мало, – возразил Лабиен с искренней печалью. – Свидетельница, то есть женщина. Ты знаешь, что Гортензий и Котта разорвут ее на части. Она очень молода. Не выдержит давления. И даже если выдержит, судьи лишь посмеются над тем, что сделал с ней Долабелла.

– Я знаю, – согласился Цезарь. – Но показания этой девушки, Мирталы, вызовут потрясение: она – дочь аристократа из Салоников, а не рабыня. Ее слова растрогают судей. Однако этого мало. Мы должны отвести от нее опасность, а заодно найти свидетелей вместо тех, которых убили люди Долабеллы. Македоняне охраняют Мирталу?

– Девушка не выходит из дома, – ответил Лабиен, – македоняне сторожат ее – вооружены до зубов. Долабелле придется перебить их всех, прежде чем прикоснуться к ней.

– Хорошо. Займемся другим. На дознание нам дали четыре месяца, – более уверенно продолжил Цезарь, оправившись после потрясения. – Как я уже говорил, они хотят дождаться возвращения Метелла, который возглавит суд, но в эти четыре месяца я буду использовать каждую минуту. Здесь они допустили ошибку.

– Дав тебе время?

– Дав мне время и убив так поспешно строителя со жрецом. Если бы с ними расправились в конце расследования, у нас не осталось бы ни свидетелей, ни возможности подыскать им замену.

– И все-таки их убили, – заметил Лабиен, понимая, куда клонит его друг.

– Ты прав, клянусь Геркулесом, и это дает нам время на поиск новых свидетелей.

– Новых свидетелей?

– Вот именно. – Глаза Цезаря вспыхнули. – Хочешь поехать со мной?

– Куда?

В голосе Цезаря не было и тени сомнения:

– В Македонию.

XXV

Эгнатиева дорога[23]

Италийский полуостров, на пути в Македонию

77 г. до н. э.

Четырех месяцев было достаточно, пусть и впритык, чтобы добраться до Салоник и вернуться вовремя к следующей стадии разбирательства: reiectio. Цезарь и Лабиен тронулись в путь на следующее утро по Аппиевой дороге, направляясь на юг, к порту Брундизий. Они ехали верхом. Важно было прибыть туда как можно скорее. С собой они взяли рабов и охранников, бывших гладиаторов. Путешествовать всегда было опасно. Еще их сопровождал опытный строитель из Рима по имени Марк.

– Зачем ты взял его с собой? – спросил Лабиен, когда они выехали на Аппиеву дорогу и устремились на юг.

– Я говорил тебе, что нужны новые свидетели, – ответил Цезарь. – Этот строитель подтвердит показания первого, нанятого Долабеллой якобы для починки Эгнатиевой дороги. Нам нужен знающий человек, который собственными глазами убедится в том, что дорога в скверном состоянии, поскольку в нее много лет не вкладывали ни сестерция.

Лабиен кивнул, но что-то смущало его.

– Как ты уговорил его дать показания, втянул в это безумие? Сейчас он наверняка уже знает, что случилось с тем, первым.

– Проскрипции, во время которых Сулла при поддержке Долабеллы отбирал имущество у своих врагов, оставили главных заказчиков Марка без денег. С тех пор он переживает скверные времена. И наверное, захочет нанести ответный удар Долабелле. А что до потерь – он и так уже много потерял.

Лабиен по-прежнему видел блеск в глазах друга. По какой-то причине, ускользавшей от него, Цезарь все еще пребывал в уверенности, что Долабеллу можно осудить, несмотря на то что суд был куплен, председателем управляли оптиматы, а подсудимого защищали лучшие защитники. Воодушевление Цезаря невольно передавалось Лабиену.

В Брундизии они сели на первую же трирему и поплыли к Диррахию[24], расположенному на македонском берегу Mare Superum[25].

– Ты собираешься заявить отвод кому-то из судей? – спросил Лабиен. Они плыли на север, в лицо дул свежий морской бриз. Лабиен имел в виду следующий этап судебного разбирательства: reiectio, когда обвинитель и защитник имели право отозвать кого-либо из членов суда. – Таков твой замысел?

– Я хотел бы отозвать только одного судью, – ответил Цезарь. – Все эти судьи – сенаторы, поддерживающие Долабеллу, но сейчас они ожидают прибытия самого сильного, самого могучего судьи. Его-то мы и постараемся отстранить.

– Уж не Метелла ли? – искренне удивился Лабиен. – Неужели они назначат его председателем?

– Метелла, – подтвердил Цезарь.

– Но как ты собираешься его отстранить?

– Не знаю. Мне нужно с кем-нибудь посоветоваться.

– С кем?

– С матерью. Она – умнейший человек в Риме. Пусть посоветует что-нибудь насчет reiectio.

Ответ не удивил Лабиена. Он знал, как Цезарь уважает Аврелию, знал, как она умна. Все же ему показалось, что друг возлагает слишком большие надежды на женщину, однако он решил держать сомнения при себе. Оба молчали, вглядываясь в морскую даль: не покажется ли македонский берег?

Когда зашло солнце, они спустились в трюм, к себе в каюту, чтобы отдохнуть, а на рассвете их разбудили рабы.

– Берег, мой господин, – сказал один из них Цезарю.

Они высадились в Диррахии, сели на лошадей и приступили к осмотру Эгнатиевой дороги, что брала начало в этом оживленном портовом городе и вела на восток. Из Диррахия они отправились в Клавдиану[26], в то время – небольшой военный лагерь: тем не менее там можно было переночевать под охраной римских войск.

На следующий день они добрались до Мазио Скампа, затем до Лихнида[27], где пообедали в таверне на берегу озера с прозрачной водой, в честь которой был назван город: lychnitis по-гречески означало «прозрачный». Вскоре они убедились в том, что дорога в ужасном состоянии: плиты были разбиты либо вовсе отсутствовали, – возможно, их украли и перенесли на близлежащие виллы или использовали для других построек в деревнях либо городах. Что еще хуже, на многих участках не было гравия. Таким образом, проезжую часть покрывали выбоины; повозки то и дело застревали, что замедляло доставку товаров. Всадники или пешеходы передвигались по этой дороге, забытой строителями, куда быстрее. Марк тщательно отмечал на табличке все недостатки: об этом просил Цезарь, стремившийся собрать как можно больше свидетельств для обвинения Долабеллы. Среди прочего они обратили внимание на ветхие мосты и осыпи в горных районах: лежавшие посреди дороги камни делали ее почти непроходимой.

Путь их лежал на восток.

Далее они ночевали в Гераклее Линкестис, Флорине, Эдессе и Пелле[28]. Мостовая была в ужасающем состоянии, продвижение к провинциальной столице было крайне затруднительным из-за ям: изначально дорога была отлично вымощена, но в последние годы, особенно при Долабелле, поддерживалась лишь кое-как. Они проезжали мимо поселков, задерживаясь лишь для того, чтобы пополнить запасы воды и пищи, пока не добрались до Пеллы. Здесь Цезарь хотел остановиться на две ночи, чтобы как следует осмотреть огромный город-призрак. Пелла была столицей древней Македонии, страны великого Филиппа Второго, отца Александра Македонского.

Цезарь показал Лабиену множество обветшавших зданий: столетием ранее римляне разрушили город, воюя с македонянами и греками, да так и не отстроили, будто опасались возрождения древней и могущественной столицы. Как и в случае с легендарным Карфагеном, о развалинах Пеллы позабыли на многие десятилетия. Тем не менее столь значительный город не переставал поражать, даже будучи заброшенным и пребывая в самом плачевном состоянии.

– Еврипид ставил здесь свои пьесы в конце жизни, – объяснял Цезарь другу, пока они разъезжали между роскошными особняками, заросшими травой, с потрескавшимися стенами и полуразрушенными оградами, и процитировал «Елену»: «Все вы безумцы, кто ищет чести, крепким копьем начиная битву, смертную нить обрывая грубо! Если все споры решать насильем, то не исчезнет вражда на свете!»[29] Так рассуждал Еврипид о распрях и войнах, мой друг. Не все можно и должно решать силой оружия; вот почему так важно правосудие, вот почему так важен справедливый суд, подобный тому, которого мы сейчас добиваемся.

Цезарь заметил, что стихи Еврипида не слишком занимают Лабиена, поэтому рассказал о Пелле еще кое-что:

– Аристотель давал в этом городе свои уроки. А еще здесь родился Александр Македонский.

Имена древнего автора и старого философа мало что говорили Лабиену, зато упоминание об Александре Македонском заставило его взглянуть на покинутый и разрушенный город другими глазами.

– Так вот какова она, родина Александра, – пробормотал он с восхищением.

Входя в полуразрушенные дома, они видели великолепные мозаики – мифологические сцены, выложенные из смальты и разноцветной гальки. Город в эти мгновения казался уже не мертвым, а всего лишь спящим, подобно гиганту, дремлющему в ожидании пробуждения, которое случится неведомо когда, в далеком будущем.

– Рано или поздно город будет восстановлен[30], – проговорил Цезарь, когда они возвращались на Эгнатиеву дорогу, где их ждали рабы. Они продолжили двигаться на восток и наконец прибыли в Салоники.

Поездка оказалась полезной, им удалось собрать доказательства нерадения Долабеллы во время его наместничества, однако Цезарь встревожился: если погода испортится, возвращение окажется не таким быстрым, как путь в македонскую столицу, а ему предстояло сделать еще две важные вещи. Он должен был заручиться авторитетным свидетелем из числа местной знати, готовым свидетельствовать в Риме против Долабеллы, и, кроме того, осмотреть Эгнатиеву дорогу от Фессалоники до Византия, дабы убедиться в ее плачевном состоянии, несмотря на особый налог, введенный Долабеллой.

– Оба эти дела займут слишком много времени, клянусь Геркулесом, – мрачно заметил Цезарь. Он уже пожалел, что позволил себе из любопытства провести лишний день в Пелле, на время забыв о цели своего путешествия.

– Ты доверяешь Марку? – спросил Лабиен.

– До некоторой степени.

– Тогда пусть он проедет по оставшейся части дороги и осмотрит мостовую, а мы с тобой останемся здесь и поищем свидетеля, который даст показания о преступлениях Долабеллы в Фессалонике. Например, об ограблении храма Афродиты, на котором настаивали македоняне, доверившие тебе свое дело. И конечно же, об ужасном случае с той знатной девушкой, дочерью одного из них.

Цезарь устроился на солиуме, оперся локтем о стол и поднес руку к губам. Они остановились в доме, куда их пригласили благодаря письмам от Аэропа и Пердикки: те сообщали знатным горожанам, что Цезарь – защитник македонян по иску против Долабеллы. Фессалоникийцы проявили некоторую холодность, граничившую с недоверием или сомнением, но Цезарь заметил проблеск надежды в глазах кое-кого из тех, с кем они перекинулись двумя-тремя словами. Македоняне подозрительно относились ко всему римскому, но в то же время жаждали отомстить Долабелле. Если бы вместо Цезаря за них вступился другой римлянин, они бы не возражали.

– Да, пусть строитель сам проедет по этой дороге и соберет нужные сведения. Поезжай вместе с ним, – заключил Цезарь. – Здесь нас встретили неплохо, и вряд ли у меня возникнут трудности. Через пару дней мне удастся убедить кого-нибудь из влиятельных горожан отправиться вместе с нами в Рим, присоединиться к своим македонским товарищам и дать показания против Долабеллы. Лучше – одного из бывших жрецов. К показаниям жреца отнесутся с особым доверием.

– Именно поэтому они зарезали жреца, который должен был приехать в Рим, чтобы свидетельствовать против Долабеллы, – заметил Лабиен.

– Точно.

– Сегодня утром мне принесли кинжал, воткнутый в его тело. Я оставил его в прихожей. Острый, с разукрашенной рукоятью. Точно таким же закололи строителя в Риме.

Цезарь вздохнул и покачал головой. При мысли об этих кинжалах ему показалось, что в затылок грозно дышит Долабелла.

– Хорошо. – Лабиен присел рядом и вернулся к прерванному разговору: – Если ты считаешь, что я должен поехать со строителем, так и сделаю.

Цезарь улыбнулся и положил руку ему на плечо.

– Спасибо, друг. Думаю, так будет лучше, – сказал он. – Хочу, чтобы вы отправились в Кипселу[31], что во Фракии. Поездка в Византий не нужна, она лишь отнимет драгоценное время и задержит нас. Главное – убедиться в том, что за пределами Фессалоники Эгнатиева дорога также находится в плохом состоянии, но после пересечения восточной границы провинции, то есть при выезде из страны, где правил Долабелла, становится лучше. Это будет очень полезно. Готов ли ты мне помочь?

– Отправлюсь в путь завтра же, на рассвете, – подтвердил Лабиен.

– Замечательно. – Цезарь встал и посмотрел на рабов, которые, угадав его намерения, принесли вино и снедь. – Но у нас есть время, чтобы вкусно поужинать после многодневного путешествия по худшей дороге, которую я когда-либо видел.

XXVI

Печальный взгляд Ореста

Дом старца Ореста в фессалоникийском акрополе,

Македония

77 г. до н. э.

Все знатные горожане Фессалоники называли имя одного и того же человека: старца Ореста. Он вызывал наибольшее доверие, кто бы о нем ни упоминал – богатые аристократы или простые люди на рынках и в тавернах. К его дому и направился Цезарь.

Жилище старика не было роскошным, хорошо расположенным или нарядным, однако дышало безмятежностью и душевным покоем.

Орест не заставил долго себя упрашивать и не позволил римскому гостю ждать.

– Я – Орест, – представился он, выйдя ему навстречу.

– А я – Гай Юлий Цезарь, – просто ответил Цезарь, проявляя такую же скромность, как и хозяин. Для двадцатитрехлетнего юноши было бы слишком самонадеянно говорить о том, что он – гражданин Рима и защитник македонян в деле против Долабеллы. К тому же все в Фессалонике знали, кто он и зачем прибыл сюда.

– Может быть, ты хочешь воды? Или вина? – спросил фессалоникиец, знаком приглашая гостя сесть на стул, стоявший посреди внутреннего двора, неухоженного, но чистого и тихого.

– Воды, если можно, – согласился Цезарь, стараясь казаться человеком умеренных нравов.

Орест обратился к одному из слуг:

– Вода и вино, кубки для двоих. – Он сел на стул, стоявший рядом. – Я выпью вина и приглашаю тебя присоединиться, если тебе нравятся благородные дары Диониса. Я живу в строгом воздержании, но, признаться, изредка балую себя. В моем возрасте мясная пища уже не нужна, но я снисходителен к себе и не брезгую вином.

– Буду рад выпить с тобой.

Подали кубки. Оба пригубили вина.

– Действительно превосходное, – сказал Цезарь, сделав глоток.

– Еще бы, – подтвердил Орест. Внезапно лицо его омрачилось. Он поставил кубок на столик, принесенный слугами. – Однако то, что привело тебя в мой дом, совсем не так превосходно.

– Ты прав, – признался Цезарь, не зная в точности, как понимать слова хозяина.

– Все это плохо в двух отношениях. Во-первых, вы расследуете на редкость низменные преступления: от изнасилования знатной девушки до ограбления храма Афродиты и незаконного присвоения нововведенных налогов. Во-вторых, ты молод, а значит, моим соотечественникам в Риме не удалось заполучить действительно превосходного обвинителя. Я слышал, это твой первый суд в Риме.

Цезарь замер с кубком в руках.

Не спеша поставил его на другой столик.

– Да, это мой первый суд, – признался он. – Мне не хватает опыта, но я много тружусь, предан делу и благороден духом. Я ищу лучших свидетелей, чтобы вынудить Долабеллу заплатить за мерзкие преступления, совершенные в вашей провинции.

– Проделанный тобою путь свидетельствует о твоей самоотверженности, – заметил Орест. – Но расскажи подробнее о благородстве духа.

Цезарь моргнул. Он не ожидал, что разговор примет такой поворот: ему казалось, что старик заговорит о своем священстве в храме Афродиты, разграбленном Долабеллой. А также о том, стоит ему или нет отправляться вместе с Цезарем не куда-нибудь, а в Рим, чтобы дать показания. Долгое путешествие по скверной дороге, как они с Лабиеном убедились за последние недели, крайне утомительно, и для человека такого возраста стало бы очень непростым. Однако вышло так, что это гостеприимный хозяин оценивал, способен ли юный гость быть защитником в таком сложном деле, а не Цезарь решал, годится Орест в свидетели или нет.

Тем не менее он решил дать старику чистосердечный ответ. Он понимал, что только при взаимном доверии этот человек согласится стать свидетелем и рассказать римскому суду о преступлениях Долабеллы. Он, Цезарь, знал о достоинствах Ореста: весь город говорил о его безукоризненном поведении в личных и общественных делах. Орест же почти ничего не знал о нем.

– Под благородством духа я подразумеваю борьбу за справедливость, – пояснил Цезарь. – Справедливость, одинаковую для всех: могущественных и не очень, римлян и неримлян, подчиняющихся законам Рима. Для меня Долабелла олицетворяет все, что противоречит благородству: сенатор, который в бытность свою наместником использовал власть для вымогательства, грабежей, даже изнасилования и, движимый лишь жаждой власти, наживы и удовольствий, нисколько не заботился о последствиях своих злодеяний. Я верю в справедливый Рим. Справедливый по отношению ко всем. И если для этого мне придется столкнуться с продажными сенаторами, такими как Долабелла, я не дрогну и не испугаюсь трудностей.

– Что ж, твое благородство духа воодушевляет меня, но твоя наивность огорчает. Если тебе удастся сохранить благородство духа в зрелом возрасте, ты, несомненно, добьешься больших успехов. Но обычно происходит одно их двух: либо оно утрачивается, либо… – он подыскивал слово, которое звучало бы не слишком грубо. – Либо таких людей убирают. Возможно, тебя уберут в юности, возможно, ты доживешь до зрелых лет живым и здоровым. Скорее, первое.

– Почему? – спросил Цезарь. Он произнес это своим обычным голосом, но Орест наклонился и поднес руку к уху. – Почему ты так думаешь? – повторил Цезарь громче. В тот миг тугоухость собеседника не казалась ему чем-то существенным.

– Разве ты не понимаешь, что подписал себе приговор, согласившись быть обвинителем на этом суде? И не важно, выиграешь ты или проиграешь.

Цезарь нахмурился:

– Выиграю или проиграю?

Орест чувствовал себя Аристотелем, просвещающим неопытного юнца, который возомнил себя новым Александром, но плохо рассчитал свои силы и вступил в борьбу с противником, превосходящим его силой, опытом и прежде всего возможностями.

– Если ты проиграешь, юный Гай Юлий Цезарь, твое восхождение в Риме закончится, о чем тебя наверняка уже предупредили родственники и друзья.

– Да, но если я выиграю…

– Если ты выиграешь, – перебил его Орест, изъясняясь совсем как жрец, прозревший будущее, – если ты выиграешь, твои враги поймут, что ты опасен, и убьют тебя. Так быстро, как только смогут.

Наступило долгое молчание.

Вечернее солнце рисовало на земле причудливые кружева. Размышляя над словами Ореста, Цезарь задумчиво рассматривал белые стены, освещенные последним проблеском дня.

– Как прекрасен закатный свет, – пробормотал он.

Старик огляделся и вздохнул:

– Очень боюсь, что на закате моей жизни усталые глаза подведут меня и не позволят видеть красоту, которой так много в мире.

Цезарь вспомнил о своей задаче: ему нужны были влиятельные свидетели. Поэтому он пропустил мимо ушей слова Ореста об утрате зрения. В конце концов он решил поставить вопрос ребром, желая получить однозначный ответ:

– Как я понимаю, ты не поедешь в Рим, чтобы давать показания против Долабеллы?

Орест ничего не сказал. Он казался рассеянным, будто его мысли блуждали где-то далеко.

– Разве я еще не ответил на этот вопрос? – спросил наконец старик, к удивлению Цезаря.

– Пока нет.

– Я-то думал, мы уже все обсудили, – продолжал Орест, словно выйдя из оцепенения. – Я стар, мне нечего терять. Это твоя ранняя смерть должна вызывать сожаление. Но если ты жаждешь сразиться с этим негодяем, мой ответ таков: я поеду в Рим.

– Хорошо, – с облегчением вздохнул Цезарь. – Если все сложится удачно, выезжаем через неделю.

– Прекрасно, через неделю.

Орест встал. Цезарь последовал его примеру и в сопровождении старого македонянина направился к воротам. Орест молча попрощался с гостем, бросив на него печальный взгляд, отчего Цезаря охватили тоска и неуверенность. Выйдя на улицу, Цезарь с вооруженной охраной пересек город, вернулся к себе и удалился в комнату, которую сделал своей спальней, встревоженный и задумчивый.

Он дал Лабиену и Марку неделю на то, чтобы доехать до границы с Фракией, вернуться назад и рассказать о состоянии Эгнатиевой дороги за пределами Фессалоники.

Через семь дней Лабиен предстал перед Цезарем и принялся рассказывать:

– Так и есть – дорога пребывает в ужасном состоянии до самой Фракии. Дальше становится лучше.

– Другой правитель, другое отношение к общественному благу, – отозвался Цезарь.

– Похоже на то.

– Итак, Долабелла действительно проявил небрежение, махнув рукой на содержание дороги, столь важной для торговли. К тому же теперь мы знаем, куда делись деньги, выделенные на ее починку.

– Да, – подтвердил Лабиен.

– Что ж, хвала Юпитеру, это отличные новости.

Цезарь ликовал. Лабиен не разделял его воодушевления, так как не верил, что на суде, в присутствии сенаторов-оптиматов, все пройдет гладко.

– А у тебя нашлись свидетели? – спросил он.

Цезарь рассказал о своей беседе со стариком Орестом. Лабиен озабоченно смотрел в пол.

– Он очень стар, – сказал он. – Может умереть по дороге в Рим или по прибытии туда и не успеет дать показания.

Цезарь вздохнул.

– Риск есть, зато судьи с уважением отнесутся к его почтенному возрасту, – возразил он.

– Возможно.

– Уверен, – кивнул Цезарь, а затем, дабы отблагодарить друга, пригласил его выпить вина и отдохнуть за хорошим ужином.

Наступила ночь, Лабиен пошел спать. Он устал после стремительного путешествия по Эгнатиевой дороге на восток и еще более быстрого возвращения в Фессалонику.

Оказавшись один в своей спальне, Цезарь еще раз подумал о том, что отныне у него есть новые, надежные свидетели – строитель Марк и почтенный Орест. Не следовало забывать и о юной Миртале, ожидавшей в Риме под присмотром македонян. И все же никто по-прежнему не верил в него и в то, что он одержит победу на суде. Ни старик Орест, ни его друг Лабиен, ни кто-либо еще.

Затем ему в голову пришла одна мысль.

Он позволил себе улыбнуться.

Корнелия, его юная жена, верила в него.

Он откинулся на спинку кресла.

– Корнелия, – чуть слышно проговорил он среди теней от факелов.

Он скучал по ней.

Ему не хватало ее слепой веры в него, а еще – почему бы не признаться в этом – он скучал по ее прекрасному телу.

Memoria tertia[32]

Корнелия

Супруга Цезаря

XXVII

Договор о власти

Domus Юлиев, Рим

88 г. до н. э.,

за одиннадцать лет до суда над Долабеллой

Война против марсов и прочих италийских народов, восставших против Рима, подходила к концу. Союзники – то есть все жители Италии, некогда жившие в согласии с Римом, а впоследствии поднявшие восстание, чтобы добыть римское гражданство силой оружия, поскольку переговоры ни к чему не привели, – потерпели поражение. Окончание войны означало, что перемирие между популярами и оптиматами, установленное по молчаливому согласию, но не закрепленное письменным договором, также завершилось.

Марий это знал. За несколько лет до последней войны вождь популяров хотел возглавить Рим, но его союзники, Главция и Сатурнин, были убиты, а ему самому пришлось бежать. Оптиматы согласились на его возвращение в город на Тибре, чтобы великий полководец помог навести порядок в Италии, однако после подавления мятежа разногласия между оптиматами и популярами вспыхнули с новой силой. На Италийском полуострове оставались очаги сопротивления Риму, особенно в землях самнитов – правда, сенаторы считали этот вопрос второстепенным, – возобновилось и вечное противостояние между богатыми, не желавшими новшеств сенаторами и другими членами Сената, а также плебеями, которые жаждали перемен в обществе и в учреждениях.

Марий видел, как ловко орудует Сулла в Сенате, и опасался, что сенаторы передадут его бывшему помощнику по африканской войне начальствование над новым войском, которое Рим собирал для противостояния очередной угрозе, едва ли не более опасной, чем та, которая некогда исходила от Югурты или кимвров с тевтонами, – а именно Митридату Шестому[33] Евпатору, понтийскому царю, который напал на подвластные Риму страны Азии и угрожал вторгнуться в Грецию. Кто-нибудь должен был его остановить. Но Митридат не был, подобно царю тевтонов или даже Югурте, вождем диких племен, которые только и знали, что воевать и сражаться. Митридат был могущественным главой воинственного государства, имевшего опытных воинов и многочисленный флот, и мог за короткое время захватить все страны, прилегавшие с востока к Внутреннему морю, принеся Риму больше неприятностей, чем Карфаген во времена легендарного Ганнибала. Вот почему Сенат согласился создать постоянное войско с учетом преобразований, проведенных Марием во время борьбы с тевтонами, когда простые римляне с оружием в руках доказали при Аквах Секстиевых, что при должном обучении способны сражаться на славу. Новое войско отправится на Восток и сразится с закаленным в боях людьми Митридата. Ходили слухи о наборе шести легионов, не больше и не меньше.

Марию было ясно, что полководец, начальствующий над этими легионами, после победы над Митридатом станет хозяином Рима. Не найдется военной силы, могущей противостоять такому крупному войску – ни в Италии, ни в провинциях. Надо было лишь получить назначение консулом или проконсулом с империем над войском, которое отправится на Восток, а затем, что отнюдь немаловажно, вернется в Рим.

Столкнувшись с уловками Суллы, пытавшегося склонить Сенат на свою сторону и заполучить войско, Марий также решил предпринять кое-какие шаги. Сделать это предстояло в кратчайшие сроки. Сенат состоял в основном из оптиматов. Надежды на него не было. Марий знал, что нужна поддержка самого враждебного Сенату учреждения – народного собрания. Но изгнание Мария после неудачной попытки завладеть Римом с помощью злополучных Сатурнина и Главции лишило его всякой власти над популярами. Наибольшее влияние среди них имел Луций Корнелий Цинна; с ним-то Марий и решил встретиться, не дожидаясь, когда оптиматы полностью овладеют положением.

Цинна согласился на встречу. Он был уверен в себе, будучи самым могущественным популяром в Риме, и все же Марий оставался легендой для тех, кто противостоял оптиматам. В глазах Цинны Марий олицетворял скорее прошлое, нежели настоящее, – но прошлое это было таким славным, таким воодушевляющим, что одно имя Мария могло сплотить всех популяров. Дальше можно было попытаться снова изменить устройство Республики и добиться справедливого распределения богатства, земель и прав. Вот почему Цинна согласился встретиться с Марием, чтобы обсудить наболевшее и договориться обо всем. Он только потребовал, чтобы она состоялась в доме третьего лица.

Марий предложил жилище Гая Юлия Цезаря-старшего в центре Субуры. Цинна согласился. Он прибыл в сопровождении Сульпиция Руфа, плебейского трибуна, а также девочки, которой едва исполнилось восемь, – своей дочери Корнелии, которой он отводил особую роль в собственном замысле. На мгновение его осенила мысль, что в определенных случаях женщины полезнее мужчин, но вскорости она улетучилась.

Итак, Юлий Цезарь-старший был хозяином, амфитрионом. Его успехи в государственных делах выглядели довольно скромными: в последние годы популярам было непросто добиться чего-нибудь в Риме, где правили оптиматы. То обстоятельство, что два величайших вождя популяров – Марий и Цинна – выбрали для встречи его дом, делало его значительным лицом: никто из его семьи пока не смог добиться этого обычным путем, через cursus honorum. Его жене Аврелии также нравилось, что в ее доме состоится важное собрание.

– Если мы не собираемся переходить на сторону оптиматов, придется быть в числе сильнейших популяров, – услышал однажды за ужином Цезарь-младший: его отец советовался с супругой, стоит ли проводить у себя подобную встречу.

Сульпиций Руф и Луций Корнелий Цинна вошли в главный атриум дома Юлиев, где их поджидали Юлий Цезарь-старший и, конечно же, Гай Марий. Аврелия – державшаяся в отдалении, потому что это было собрание мужчин, – заметила, что Цинна пришел с дочкой, и сразу поняла, что все это означает. Мысль показалась ей неплохой, и она обратилась к двенадцатилетнему сыну, который стоял рядом:

– Гай, не покажешь дочери нашего гостя сад в заднем атриуме, пока здесь обсуждают будущее Рима?

Цезарь несколько раз моргнул. Мать редко давала ему такие точные указания.

Мальчик покосился на девочку. Та посмотрела на отца. Цинна кивнул.

Юный Цезарь и маленькая Корнелия покинули главный атриум.

– Иди за мной, – сказал ей Цезарь.

Она послушалась.

Любой ровесник Цезаря чувствовал бы себя скованно в присутствии девочки, но он рос с матерью и двумя сестрами, а потому привык к близости женщин.

– У тебя есть братья и сестры? – спросил он, чтобы начать разговор.

– Брат, – пролепетала Корнелия, шагавшая за ним с опущенными глазами. Ей было неловко.

– А у меня две сестры. Мы ладим, но мне бы хотелось, чтобы у меня был еще и брат. Мне его не хватает, хотя у меня есть друг, Лабиен. Он моего возраста, и мы часто видимся. У тебя есть подруги?

– Нет, – ответила она, покачав головой. – Меня не выпускают из дома. Но сегодня меня позвали к вам. Непонятно, – добавила она, стараясь быть такой же искренней, как мальчик.

Цезарь задумался: нет ничего удивительного в том, что маленькой девочке редко разрешают покидать родительский кров. Разве что ради похода на рынок. Но странно, что Цинна взял с собой дочь, а не сына. Или тот – совсем младенец?

– Ты старше своего брата?

– Нет, – ответила она. – Мой брат такого же возраста, как ты.

– Да уж, непонятно, зачем тебя привели.

Они дошли до заднего атриума.

– Моя мать называет его садом, – Цезарь сменил предмет разговора. – Но, как видишь, это всего лишь несколько горшков с цветами, за которыми она любит ухаживать.

Корнелия принялась прогуливаться среди цветов.

– Красиво, – сказала она учтиво: ее учили вести себя так с друзьями семьи. Она понимала, что пришла к друзьям отца.

Будучи подростком, к тому же мужчиной, Цезарь не сразу понимал некоторые тонкости, но внезапно у него сработало внутреннее чутье. Впрочем, одного чутья было мало: он любил точность, проверенные сведения. Мать поручила ему развлечь эту девочку, а значит…

– Ты видела луперков? – спросил он, к ее удивлению.

Вопрос был недвусмысленным. Юноши-луперки во время Луперкалий приносили в жертву козу, делали из ее шкуры februa, ремешки, затем бегали по всему Риму и хлестали ими девушек детородного возраста: считалось, что те в итоге станут более плодовитыми. Этот праздник отмечался во втором по счету месяце, который поэтому назывался фебруарием.

Появление луперков и удар плетью означали, что девочка стала женщиной; то есть у нее начались месячные. Корнелия смутилась.

– Нет, я еще не видела луперков, – ответила она, опустив голову, будто чувствовала вину за то, что не успела вовремя подрасти. – Я еще маленькая, – добавила она. – У меня скоро день рождения, но мне исполнится только… девять.

– Так я и думал. Я был уверен, что ты еще не встречалась с ними. Ну то есть не видела, как они с криком ходят по улицам, размахивая ремешками. Я не хотел тебя расстраивать.

– Да, – кивнула Корнелия, не осмеливаясь поднять глаза. – Я только видела, как луперк ударил одну из моих двоюродных сестер. Вот и все.

Цезарь расстроился из-за того, что гостья почувствовала себя неловко, но по-прежнему хотел выяснить, зачем ее привели к ним. Однако ему вовсе не хотелось ее пугать, к тому же причина могла быть вовсе не той, о которой он думал. Он осторожно посматривал на нее сверху вниз. Совсем еще девочка, зато красивая, воспитанная и образованная. Больше он ничего о ней не знал. Она показалась ему замкнутой, но это было естественно – наедине с незнакомым мальчиком, в чужом доме.

– А ты бы хотела послушать, о чем говорят наши отцы, Гай Марий и Сульпиций Руф, плебейский трибун? – спросил он.

Корнелия подняла глаза и осторожно посмотрела на его лицо, которое казалось ей очень привлекательным. Он был высоким и сильным, а еще добрым. Корнелия по-прежнему говорила мало, но больше не чувствовала неловкости, находясь рядом с ним.

– Думаешь, так можно? Подслушивать без разрешения?

Цезарь улыбнулся и поднес палец к губам, затем наклонился и тихо сказал:

– Идем.

Он взял ее за руку.

Корнелия вздрогнула: никогда прежде незнакомый юноша не касался ее руки. Брат к ней не приближался. Несмотря на первоначальное потрясение, ей было приятно: Цезарь сжимал ее руку крепко, но не больно. Сочетание ощущений придавало уверенности.

Цезарь провел ее по коридорам в небольшую библиотеку, набитую папирусами.

– Таблинум моего отца, – объяснил он шепотом. – В нем два входа. Мы вошли с заднего атриума, но он соединяется с главным. Если мы пойдем к другому входу, где есть один лишь занавес, то услышим, о чем они говорят. Мой дядя Марий всегда говорит громко.

– И мой отец тоже, – заметила Корнелия, воодушевленная приключением, в которое ее втягивал этот мальчик.

– Отлично. Иди за мной, держись рядом, но не говори ни слова. Что-нибудь да услышим, хорошо?

– Хорошо, – прошептала она.

Держа Корнелию за руку, он повел ее к главному входу в таблинум, задернутому плотной завесой, через которую проникали голоса тех, кто разговаривал в главном атриуме. По мере их приближения они делались все громче; когда же они подошли к занавесу, каждое слово слышалось совершенно отчетливо.

Цезарь выпустил ее руку.

Корнелия хотела бы, чтобы он не делал этого, но, конечно, ничего не сказала и вслед за Цезарем подошла как можно ближе к занавесу, осторожно, чтобы не коснуться его. Оба стали прислушиваться.

Главный атриум дома Юлиев

– Если Сулле доверят войско, стоящее в Ноле, это положит конец законодательным и прочим изменениям. – Мощный голос Гая Мария заставлял каждое слово звучать властно. – После нового набора в войске будут шесть легионов. Шесть. Если добавить вспомогательные части, получится шестьдесят тысяч человек. Подобное войско в руках Суллы означает наше поражение, оптиматы будут править по-своему, и нам конец. И не в переносном, а в буквальном смысле. Они нас уничтожат.

– Ничего не поделаешь, – возразил Сульпиций Руф. – Они главенствуют в Сенате с тех пор, как несколько лет назад положили конец твоим и сатурниновским преобразованиям. Они обратились к нам, чтобы выступить вместе против марсов и других восставших союзников, но теперь мятежные города повержены, Сулла и прочие оптиматы, захватившие власть в Сенате, нацелятся на консульство. И сделают все возможное, чтобы победить на выборах и занять две высшие должности. Затем Сулле отдадут начало над войском.

– Народное собрание может выступить против этого, – возразил Марий.

– Каким образом? – спросил Цинна, говоривший мало, но всегда по делу.

– Пусть собрание примет закон, ограничивающий полномочия Сената, и решение о том, что отныне само будет назначать главноначальствующего ноланским войском, а также других легионов, которым предстоит сражаться с Митридатом. А потом вручи войско мне. Этого будет достаточно.

Наступила тишина.

– Неужто ты, Сульпиций, заставишь народное собрание восстать против Сената? – спросил Цинна. Войско, о котором шла речь, должны были отправить на Восток против Митридата: это были уже внешние сношения, считавшиеся прерогативой Сената.

Плебейский трибун ответил не сразу:

– Если бы кандидатом в верховные начальники над этими легионами был кто-нибудь другой, я не был бы настолько уверен, но если мы предложим Мария, спасшего нас от Югурты и от северных варваров – кимвров и тевтонов, чего народ не забыл и за что ему по-прежнему благодарен, сомнений не будет. Особенно если мы подчеркнем, что Митридат может стать вторым Ганнибалом. Страх перед новым вторжением в Италию, особенно после восстания марсов и прочих союзников, заставит народное собрание проголосовать в пользу Мария. Безусловно, народ доверяет ему больше, чем Сулле.

– Слухи о наступлении вовсе не ложь, – добавил Марий. – Митридат вот-вот пересечет Геллеспонт и вторгнется в Грецию. Если его не остановить, он двинется дальше и доберется до Рима. Он чрезвычайно заносчив. Но возвратимся к начальствованию над войском. Мы должны действовать быстро: Сенат собирается на той неделе, и на этом заседании состоится назначение Суллы главноначальствующим.

– Можно созвать собрание и на этой неделе, – предложил Сульпиций Руф.

– Это будет лучше всего, – откликнулся Марий.

Казалось, все было решено, но у Цинны имелись вопросы.

– Я не возражаю против того, чтобы поставить тебя во главе войска, но ты отправишься на Восток, а мы здесь, в Риме, станем разбираться с оптиматами, которые придут в ярость, если не назначат Суллу.

Его слова не удивили Мария. Никто в Риме не оказывал поддержку другому, не прося чего-нибудь взамен.

– Слушаю тебя, Цинна. – Он устроился поудобнее на своем ложе и протянул кубок рабу, чтобы тот наполнил его вином.

– Ты получишь начало над войском как privatus, частное лицо. Нам незачем участвовать в консульских выборах, но… – Цинна призадумался: у него имелось множество просьб, но, глядя на лицо Мария, он догадывался, что начальствование над войском также стоит немало. В конце концов он оживился. – Как только ты сделаешься главноначальствующим, а оптиматы займут оборону, я при твоей поддержке стану консулом, а наш друг Сульпиций – претором. Твои приближенные и клиенты во всем Риме поддержат нас.

Марию не пришлось долго раздумывать: консульство и преторство казались разумной ценой за начальствование над шестью легионами, которые обеспечивали безопасность Рима.

– Пусть будет так. Мы согласны, – отозвался он.

– Выпьем же за договор, – предложил Цезарь-старший, который во время споров хранил благоговейное молчание: еще бы, у него в доме гостили Марий, Цинна и Сульпиций, вожди римских популяров.

Аврелия, которая также присутствовала в атриуме, хотя держалась поодаль, обратилась к рабам:

– Вина и еды для всех. Да побольше, – приказала она. Затем, взглянув на Мария, Цинну и Сульпиция, радушно добавила: – Ведь вы окажете нам честь и отужинаете с нами? Молю богов, чтобы вы смогли немного отдохнуть посреди бесконечных дел.

Гости приняли приглашение. Казалось, все решено, но Цинна задумал кое-что еще:

– Я считаю, что договор должен быть скреплен союзом.

Аврелия сделала глубокий вдох. Она ожидала этого с тех пор, как Цинна пересек их порог в сопровождении дочери.

– Каким союзом? – спросил Марий. Размышляя о том, как снарядить шесть легионов для сражения с Митридатом, он не мог думать больше ни о чем.

– У меня есть сын, и у Гая Мария тоже, – начал Цинна. – Но сын Мария женат на Лицинии. При этом у нашего уважаемого вождя, шестикратного консула, нет дочерей. Стоит подумать над этим. – Он издал короткий смешок, в ответ на который остальные любезно улыбнулись, и продолжил: – Кроме сына, у меня также есть юная дочь Корнелия. А у Юлия Цезаря и… – он задумчиво посмотрел на Аврелию, – у нашей гостеприимной хозяйки есть сын, Юлий Цезарь-младший, племянник Гая Мария. Если бы моя дочь и племянник Гая Мария вступили в брак, это означало бы, что договор прочно скреплен и просуществует долго. Грядут непростые времена. Мне хотелось бы знать, что все мы… одна семья. Это сделает нас сильнее.

Цинна умолк. Давно он не произносил столько слов подряд. Обычно ораторствовал Сульпиций. Его способность к публичным выступлениям приносила пользу всем: трибун мог убедить народное собрание в необходимости восстать против Сената и передать начальствование над новым войском Гаю Марию.

Он отпил из бокала, чтобы собеседники обдумали его просьбу: он выдвигается в консулы, а Сульпиций – в преторы.

Марий посмотрел на Юлия Цезаря-отца, а тот – на жену. Аврелия чуть заметно кивнула, но Юлий Цезарь-старший заметил, что она сделала это без особой уверенности, и попытался найти более ловкий выход из положения. Встреча принимала неожиданный оборот. Он не ожидал, что члены его семьи будут участвовать в соглашении между Марием и Цинной.

– Это большая честь для нас, уважаемый Цинна, – начал Цезарь-отец, – но твоя дочь – еще ребенок, не так ли?

– Верно. Она совсем еще ребенок, если ты имеешь в виду возраст, но скоро превратится в женщину. Я не настаиваю на том, чтобы свадьба была завтра, я лишь предлагаю, чтобы уговор состоялся сегодня.

Марий молчал. Он не желал видеть никаких препятствий на пути к своей цели – распоряжению новым войском. Сенат чуть ли не поставил его вне закона. Обращение к народному собранию было единственным выходом, а значит, просьбы Сульпиция и Цинны надлежало удовлетворить. Особенно Цинны, которому принадлежали все рычаги власти в партии популяров.

Цезарь-старший заметил тревогу в глазах Мария и вытер рот тыльной стороной левой ладони.

– Свадьба состоится, когда придет черед, – наконец согласился он. – Главное, чтобы дочь Луция Корнелия Цинны выросла и стала женщиной.

Таблинум дома Юлиев

Притаившись в полумраке библиотеки, Юлий Цезарь и Корнелия уставились друг на друга.

Они не говорили ни слова.

Цезарь снова взял девочку за руку, вывел из библиотеки и повел по коридорам в задний атриум.

Там он снова выпустил ее руку.

Она стояла и смотрела на цветы в саду.

Он стоял и смотрел на нее.

– Мне очень жаль, – сказала Корнелия по-прежнему шепотом, как будто они все еще подслушивали в библиотеке.

– Чего жаль? – спросил он, сбитый с толку.

– Что тебя заставляют на мне жениться.

– Они заставляют нас обоих. И тебя тоже.

– Да, но мне все время говорят, что делать и чего не делать, я привыкла. Наверное, у тебя все по-другому.

– Наверное, – согласился он.

Оба вновь замолчали.

– Я боялась, понимаешь? – сказала она через несколько секунд.

– Чего боялась?

– Что однажды они заставят меня выйти замуж.

– А теперь не боишься?

– Нет… ты добрый и… славный. И ненамного старше меня.

– Да, я не страшный, – сказал он с насмешливой, чуть грустной улыбкой. – Но на самом деле я тоже боюсь.

– Меня?

– Нет. – Цезарь снова улыбнулся, но теперь уже широко, искренне. – Не тебя. Ты тоже юная и славная, даже очень. – Он рассмеялся. – И к тому же красивая.

– Так чего же? Ты боишься богов? Вот я, например, их побаиваюсь, – призналась Корнелия.

– Я не боюсь богов. Я происхожу от Венеры. Мой род ведет начало от Юла, наследника Энея, – уверенно заявил он, словно изрекал неоспоримую истину. – Я боюсь, что не оправдаю ожиданий. Мой дядя шесть раз избирался консулом, и у нас дома все считают, что я буду как он. Они этого не говорят, но я все читаю в глазах родителей. У меня нет братьев. Это я должен стать равным Марию. Но можно ли сравниться с победителем Африки, который освободил нас от тевтонов и сделал наше войско самым могущественным в мире?

– Да. Тебе будет непросто.

Цезарь снова посмотрел на нее. Как хорошо, что она не стала говорить ему глупостей типа «не волнуйся» или «вот увидишь, у тебя все получится». Ему будет непросто, и это правда.

– На самом деле, – добавила девочка, – это просто невозможно.

Она засмеялась, и Цезарь-младший захохотал в ответ.

Обоим нужно было снять напряжение и как следует повеселиться после всего, что они услышали. Наконец смех утих, дети замолкли. Цезарь заговорил первым:

– Ты читаешь?

– Конечно, – ответила она, задетая его сомнением. – Думаешь, я дурочка? – Она вдруг понизила голос и добавила: – Но я читаю только на латыни. На греческом не умею. Я бы с удовольствием научилась, но отец говорит, что греческий язык и ораторское искусство – не женское дело. Мое дело – нарожать мужу детей.

Внезапно Цезаря осенило: эта девочка станет матерью его детей.

– Я люблю читать, – заметил он. Ему хотелось назвать кого-нибудь из своих любимых писателей. Еврипид… Но он был греком. – Ты знаешь Плавта?

– Я много раз слышала о нем, но ничего не читала и не смотрела его пьесы в театре.

– Подожди, – сказал Цезарь и вышел из атриума.

Девочка осталась одна среди цветов.

Вскоре появилась Аврелия.

– Корнелия, отец хочет, чтобы ты поужинала с нами… – Женщина обвела взглядом внутренний дворик, но не увидела сына. – Гай бросил тебя одну? – В ее голосе слышалось возмущение.

– Нет-нет. Он все время был со мной. Он хочет что-то взять в библиотеке и принести мне, – поспешно объяснила Корнелия, и Аврелия успокоилась.

Появился Цезарь. Поздоровавшись с матерью, он направился к Корнелии и протянул ей папирус:

– Это «Комедия об ослах» Плавта. Его первая пьеса. Очень захватывающая.

– Твоя любимая, – заметила Аврелия, с удивлением наблюдая, как сын отдает папирус девочке, с которой познакомился совсем недавно.

– Я не могу, – сказала Корнелия, глядя в пол.

– Пожалуйста, – настаивал Цезарь. – Чтобы потом мы могли о ней поговорить.

Аврелия с недоумением наблюдала за разговором. Что-то произошло. Между ними. Обоих что-то объединяло, хотя она не понимала, что именно. Одно было очевидно: они ладили между собой. Аврелия успокоилась: если дети пришлись друг другу по душе, это облегчит дело.

Корнелия взяла папирус, протянутый Цезарем, и оба последовали за Аврелией в главный атриум, где присоединились к начавшемуся ужину. Когда все закончилось и гости разошлись, Аврелия обратилась к сыну:

– Тебе понравилась дочь Цинны?

– Да, – отозвался он, но ничего не добавил – поцеловал мать в щеку и удалился спать.

– Они знают, – сказала Аврелия, оставшись наедине с мужем, который разомлел от вина.

– Что знают? – спросил тот.

Аврелия видела, что он устал. Юлий Цезарь-старший очень встревожился, когда Цинна затеял этот разговор. Как и она сама. На мгновение оба испугались, что встреча закончится бедой. И теперь отцу семейства нужно было поспать.

– Ничего, дорогой, ничего особенного. Давай тоже пойдем к себе.

Они встали и удалились в спальню. Рабы принялись убирать тарелки, кубки, столовые приборы и остатки ужина, стараясь не слишком шуметь.

Выйдя от Юлиев, Цинна и его дочь в сопровождении многочисленной челяди направились в свой дом. Факелы в руках рабов разгоняли темноту римской ночи.

– Быстро растешь, детка, – послышался голос Цинны.

Корнелия кивнула, ничего не сказав. Отец не ждал от нее ответа, ему нужно было лишь послушание, и она это знала.

XXVIII

Обучение Цезаря

Domus Юлиев, Рим

88 г. до н. э.

Аврелия вошла в таблинум. Сын, как и ожидалось, сидел за столом и что-то писал под пристальным взглядом Марка Антония Гнифона, своего наставника. Гнифон был чрезвычайно образованным человеком, в нем любопытным образом сочетались восточная ученость – он набирался знаний в самых знаменитых местах греческого мира – и варварское происхождение: он был родом из Галлии. Аврелия не раз слышала, как старый наставник рассказывал Цезарю о Галлии и ее народах, вместо того чтобы заниматься Аристотелем, Еврипидом или Менандром. Ей казалось, что это пустая трата времени, никак не помогающая в воспитании сына, но Цезаря, похоже, очень интересовали истории о варварах-кельтах; они еще больше привязывали его к наставнику. Аврелия пришла к выводу, что это, несомненно, поможет Цезарю быть внимательнее, когда Гнифон начнет учить его греческому и латыни. Впоследствии так и оказалось.

– Дядя Марий пришел, – объявила Аврелия.

Мальчик поспешно отложил рукопись и побежал встречать дядю. Но строгий взгляд матери остановил его, и он вернулся к наставнику.

– Я допишу вечером. Хорошо, Гнифон? – спросил он.

Наставник кивнул.

Цезарь прошел мимо матери и вышел на улицу к дяде.

Аврелия хотела, чтобы Цезарь проявлял почтение к учителю. Тот был всего лишь вольноотпущенником, но это не имело значения. Главное, чтобы сын питал уважение к знанию, а его у Гнифона хватало в избытке, хотя иногда он и тратил время на россказни о галльских воинах.

Гнифон углубился в текст, который Цезарь написал мгновение назад.

– О чем здесь? – заинтересовалась Аврелия.

– Laudes Herculis, – ответил Гнифон, продолжая просматривать текст своего ученика. – Это стихотворение, восхваляющее героизм Геракла, и, между прочим… очень неплохо написано. – Он перестал читать и поднял взгляд. – Осталось закончить.

– Геракл… – повторила она. – Интересный выбор. Настоящий герой.

– Возможно, у мальчика высокие жизненные устремления.

– Это его судьба, – твердо возразила Аврелия.

– Походить на Геракла? – осмелился спросить Гнифон, словно сомневался в словах Аврелии, слишком высокопарных и громких.

– Быть похожим на Геракла – достойное стремление, – подтвердила она тем же тоном и направилась было в атриум, чтобы побыть с зятем и сыном.

– Но Геракл в конце концов гибнет, став жертвой предательства, – заметил Гнифон.

Аврелия остановилась и на мгновение повернулась к старому учителю.

– Верно, – согласилась матрона, – как верно и то, что все мы, смертные, когда-нибудь умрем. Но не забывайте, что Геракл воскрес, превратившись в бога.

Гнифон кивнул и поклонился матери своего ученика.

Атриум дома Юлиев

Аврелия застала Гая Мария и Цезаря за оживленной беседой. Это понравилось ей, как и предложение бывшего консула и сенатора. Марий сказал:

– Я пришел, чтобы отвести мальчика на Марсово поле. Хочу проверить, добился ли он успехов в бою.

– Конечно. Его отца сейчас нет, но уверена, что Гай с радостью отпустил бы его с тобой.

Взволнованный Цезарь последовал за дядей к дверям. Ему не терпелось показать, насколько лучше он теперь владеет мечом, как выросли его воинские умения, выносливость и ловкость.

Марсово поле

В лагере для военных упражнений, разбитом неподалеку от Рима, множество юношей – некоторые были почти еще мальчиками – совершенствовались в искусстве рукопашного боя, стрельбе из лука и верховой езде без стремян по римскому обычаю. Но сколько бы народу там ни собралось, перед величественной фигурой Гая Мария, сопровождаемого Серторием и ветеранами, мигом образовался проход, по которому прошагал бывший консул.

– Здесь, – сказал он, дойдя до места, которое счел самым подходящим для проверки военной подготовки любимого племянника.

У Мария были и другие племянники, а также собственный сын, которого он очень любил и чьим воспитанием занимался в свое время, но в этом двенадцатилетнем мальчике он чувствовал силу и решимость, которые выделяли его из числа сверстников. Только тот, кто обладает исключительным упорством, способен преодолеть в Риме все препятствия и трудности, чинимые политическими противниками. В Цезаре Марий прозревал то, чего не умел определить точно: твердый характер, сочетавшийся с блестящим умом. Но без умения сражаться все это не стоило ровным счетом ничего. Не получив навыков рукопашного боя, мальчик пал бы в первой же серьезной стычке – в суровых северных землях или на востоке, в сражении с хорошо обученными войсками Митридата и прочих царей этих отдаленных краев.

– Дайте ему учебный меч, – приказал Марий.

Мальчику тут же подали деревянный клинок, дядя взял такой же.

Цезарь взвесил оружие, словно желал убедиться, что оно в точности напоминает те, с которыми он упражнялся прежде. Вдруг дядя, не говоря ни слова, ударил его по плечу, плашмя, с такой силой, что мальчик потерял равновесие и упал на землю. Он посмотрел на Мария с удивлением и яростью.

– Неужели ты думаешь, что враг предупредит тебя о нападении, мальчик? – строго спросил он. – Неужели галлы или воины Митридата спрашивают разрешения, прежде чем ударить мечом? Во имя Геркулеса, вставай и защищайся!

Цезарь встал, поднял меч и направил его на дядю. Он уже собирался наброситься на Мария, когда тот снова заговорил:

– Подожди, юноша. Если это настоящее упражнение, ловкость противника должна хоть немного соответствовать твоей – тебе ведь всего двенадцать.

Гаю Марию было шестьдесят девять. Все знали, что он стар и слишком медлителен для рукопашного боя. Ему более пристало начальствовать над войском в сражениях против Митридата, а не обучать взбешенного юношу, готового идти на него.

Бывший консул посмотрел на Сертория. Тот, не нуждаясь в другом приказе, кивнул и взял деревянный меч, протянутый начальником, после чего встал перед Цезарем.

Цезарь сглотнул слюну. Квинту Серторию, много лет бывшему ближайшим помощником дяди, вторым человеком в его войске, было около тридцати, и он отличался превосходной телесной крепостью.

Вокруг Цезаря, Сертория и Мария с его свитой собралась толпа: все хотели узнать, чем закончится поединок.

– Почему ты не нападаешь, мальчик? – спросил Марий, стоя на расстоянии в несколько шагов.

Цезарь вспотел, не решаясь накинуться на крепкого военачальника, закаленного в тысяче сражений. Он провел по мокрому лицу тыльной стороной свободной руки. Лучи полуденного солнца падали отвесно. Стояла жара. Он думал о том, как лучше подступиться к противнику, но при любом обманном движении Серторий защищался, не позволяя зайти сбоку. Бросаться же на него лоб в лоб было безумием.

– Недавно ты говорил, что я не должен драться, если не уверен в победе, – крикнул Цезарь. – Я не смогу одолеть Сертория. И ты это знаешь.

Марий кивнул с явным удовлетворением. Племянник отлично усвоил урок, но тем не менее он обязан был проявить больше доблести.

– Я рад, что ты запомнил мои слова. Нет, ты не можешь и не должен нападать на Сертория, но что, если он нападет на тебя? Ты не будешь защищаться?

Бывший консул повел рукой, веля своему верному сподвижнику напасть на племянника.

Квинт Серторий двинулся на Цезаря, не слишком поспешно, но решительно. Мальчик подумал, не отпрыгнуть ли в сторону, но из-за собравшейся толпы места оставалось мало. Как только он собрался что-то сделать, Серторий ударил его по плечу.

– Ай! – взвыл мальчик.

Но его настиг новый удар.

– Клянусь Юпитером! – воскликнул Цезарь.

Он отступил и, силясь избежать новых ударов, принялся размахивать мечом, но Серторий умело наносил удары: в левый бок, в правый, снова в плечо, в руку, которую мальчик использовал вместо щита.

Марий стоял в стороне, молча наблюдая за сценой. Он знал, что племяннику приходится туго, и желал именно этого: увидеть, как тот поведет себя в тяжелую минуту. Что он предпримет? Начнет умолять? Встанет на колени? Потребует от Сертория остановиться? Попросит дядю остановить его?

Однако Цезарь не делал ничего подобного – просто сносил удары. Мальчик обливался потом, на руках и бедрах виднелись синяки и потеки крови. Учебный деревянный меч был тупым, но тяжелым: неудивительно, что начинающие воины получали ранения, упражняясь с ним. Впрочем, поединок все меньше походил на упражнение и все больше – на испытание.

Серторий остановил натиск и посмотрел на бывшего консула.

Воспользовавшись этим, Цезарь воткнул меч острием в землю, как посох, и немного отдышался. Все тело болело. Он был растерян и не знал, что предпринять. Надо было идти вперед, но, завидев его приближение, Серторий нанес бы еще более жестокие удары, и мальчику пришлось бы только хуже. Так, стоя в отдалении от него, Цезарь страдал от полученных ран и уязвленной гордости.

Серторий по-прежнему смотрел на Гая Мария. Гай Марий смотрел на племянника. Цезарь смотрел в землю.

– Продолжай! – велел Марий. – Я не давал приказа прерывать бой.

Серторий вздохнул. Он сам плохо понимал, что нужно делать, и догадывался, что бывший консул желает преподать племяннику какой-то урок – но какой именно? Все это напоминало суровое наказание. Очень суровое.

Он снова взмахнул мечом.

Цезарь, подчиняясь приказу дяди, глубоко вздохнул и встал на изготовку, дабы смягчать удары, поскольку не мог остановить их шквал.

Особенно сильно было задето бедро – Серторий бил, как и прежде, плашмя. Мальчику пришлось согнуть ногу и упереться коленом в землю. Хорошо видя противника, Серторий нанес последний удар – на этот раз по лицу. Он сделал это не из жестокости, но по естественному побуждению воина, смешанному с желанием положить конец этому издевательству. Он подумал, что лучше кончить все разом, чем растягивать надолго страдания мальчика.

Но явно не рассчитал свои силы. И не думал, что Цезарь не сможет защититься от этого удара.

Удар пришелся по лицу – меткий, окончательный, оглушительный. Двенадцатилетний Гай Юлий Цезарь рухнул как подкошенный и распластался на склоне Марсова поля.

Повисла напряженная тишина.

Марий стоял, не шелохнувшись, как мраморное изваяние.

Серторий бросил деревянный меч и подошел к мальчику. Да, он перестарался. И теперь боялся худшего. Он наклонился и хотел было дотронуться до Цезаря, чтобы проверить, в сознании ли он, но тот вдруг ожил и, схватив меч, со всей силой ударил Сертория в промежность: так разъяренный Вулкан бьет своим молотом.

– А-а-а-а! – взвыл Серторий и упал на землю, скрючился, прикрыл промежность руками и яростно задышал. Цезарь тем временем поднялся и вскинул деревянный клинок, чтобы продолжить бой.

Мальчик уверенно держался на ногах: рассеченная скула кровоточила, руки были покрыты синяками и царапинами, но выглядел он невозмутимым. Серторий, все еще задыхаясь, попытался встать, чтобы продолжить бой.

– Хватит, остановитесь! – вскричал Гай Марий.

Серторий кивнул и, все еще зажимая ладонью нывшую промежность, отошел в сторону.

Марий подошел к племяннику.

– Ты обманул Сертория, но запомни: умного противника можно обмануть лишь единожды. Эта уловка больше не пригодится тебе в сражении с Серторием. Понимаешь?

– Понимаю, – согласился Цезарь, – зато сейчас пригодилась.

Марий кивнул:

– Идем домой. Надо залечить рану на твоем лице. Твоя мать убьет меня за то, что тебя так славно потрепали.

И он расхохотался.

Их беседу прервал гонец, прибывший за Серторием.

Дядя и племянник тем временем отправились к дому. Поток любопытствующих иссяк. Все рассуждали о том, как двенадцатилетнему юноше удалось сбить с толку не кого иного, как ближайшего помощника великого римлянина, бывшего консула.

Марий положил руку на плечо племяннику. Его прикосновение обожгло раненую кожу, но преисполненный радости Цезарь ничего не сказал. Он знал, что означает этот жест: доверие, даже гордость.

– Ты усвоил, что в бой не следует вступать, если нет уверенности в победе, доказал, что умеешь ловко защищаться, и принял к сведению, что умного врага можно обмануть только один раз. Но знаешь ли ты, мальчик, что будет главным в проклятом противостоянии между популярами и оптиматами, все более яростном, том, в которое рано или поздно втянут и тебя?

Цезарь наморщил лоб, размышляя.

К ним подошел Серторий, который обратился к полководцу.

– Сенат собирается на ближайшем заседании вручить Сулле начальствование над легионами, набранными для борьбы с Митридатом, – объявил он.

– Мы должны поговорить с Цинной. Пусть побыстрее созовут народное собрание, – решительно ответил Марий.

Они продолжили идти к срединным кварталам Рима.

– Ум, – вдруг сказал Цезарь. – Ум – главное в противостоянии, дядя.

– Верно, мальчик, но ум следует использовать безотлагательно, как я делаю сейчас, чтобы получить начало над войском. Иметь в своем подчинении войско: вот что было и будет главным.

Юлий Цезарь чувствовал, как кровь приливает к разбитой щеке, кости ноют от ударов, а дядины пальцы обжигают плечо. Слова Гая Мария он упрятал в глубину сердца, чтобы никогда их не забыть.

XXIX

Рим – мой

Нола, Италийский полуостров

88 г. до н. э., шесть недель спустя

Сенат сделал Суллу консулом и передал ему начальствование над ноланским войском, которому предстояло отправиться на Восток и остановить Митридата Понтийского, вознамерившегося захватить земли вокруг Внутреннего моря.

В то же время народное собрание на свой страх и риск постановило, что поставит во главе войска того, кого сочтет наиболее достойным. После пылкой речи трибуна Сульпиция было решено вручить ноланские легионы Гаю Марию.

Противоборство началось.

Сулла оказался самым быстрым из них двоих и первым выехал в Нолу. Чтобы как можно скорее возглавить войско, он взял с собой всего нескольких людей, которым всецело доверял, – у него почти не было вооруженных сторонников. Долабелла днем и ночью скакал вместе с ним, почти без передышки, чтобы опередить вождя популяров.

Предусмотрительный Марий рассчитывал собрать множество ветеранов африканских и северных походов, чтобы предстать перед воинами, стоявшими в Ноле, во всей красе. Осторожность, которая столько раз оправдывала себя – например, в битве при Аквах Секстиевых, – в противостоянии с дерзким Суллой приводила к опасной медлительности. Только время и события могли показать, кто из двоих ведет себя более умело.

Выбранный оптиматами полководец прибыл в Нолу на рассвете и сразу же встретился с трибунами легионов, предъявив им предписание Сената о вручении ему предводительства над всем огромным войском. С виду все складывалось как нельзя более удачно, но Марий, трибун Сульпиций и сам Цинна не были новичками в государственных делах и отправили гонцов с известием о назначении Мария главноначальствующим. И хотя сам Марий еще не покинул Рим, его гонцы прибыли в Нолу одновременно с Суллой, который обнаружил, что трибуны легионов не готовы безоговорочно согласиться с решением Сената. Если бы народное собрание выдвинуло кого-нибудь другого, военачальники подчинились бы без колебаний, но Марий был легендой. Сулла также пользовался заслуженным авторитетом, однако победы Гая Мария над тевтонами – в частности в битве при Аквах Секстиевых – для ветеранов были военным успехом, не повторявшимся со времен борьбы Сципиона против Ганнибала.

Сулла понимал, что ему противостоит не человек, не вождь враждебной партии, а миф.

Встреча с трибунами прошла не лучшим образом.

Долабелла видел тень на лице Суллы и понимал, что тот встревожен, но не побежден.

– Предлагаю вот что, – обратился Сулла к трибунам, – созовите всех начальников, центурионов, опционов и прочих на собрание в середине лагеря. Пусть те, кого послало народное собрание, назовут доводы в пользу назначения Мария. Затем я перечислю причины, по которым Сенат назначил меня. Выслушав обе стороны, вы решите, кто больше достоин стать главноначальствующим.

Трибуны переглянулись: предложение казалось дельным.

Они согласились.

Сулла и Долабелла остались вдвоем в претории главноначальствующего, не зная, кому он будет принадлежать после собрания.

– Я видел лица центурионов, когда посланцы народного собрания сообщили об избрании Мария, – сказал Долабелла, раздраженный и возбужденный. – Не понимаю, как ты убедишь их согласиться с кандидатурой Сената, а не народного собрания. Законническое крючкотворство – то обстоятельство, что легионы будут сражаться за пределами Италии, и значит, этот вопрос находится в ведении Сената, – их не убедит. Военные не разбираются в таких тонкостях.

На столе в середине палатки стояли кувшин с вином и кубки.

Сулла, по-прежнему мрачный и задумчивый, налил обоим вина и протянул один из кубков Долабелле.

Оба выпили. Сулла отставил свой кубок.

– Римские легионеры не вдаются в тонкости государственных дел, – сказал он, – это я знаю. Их волнует другое. – Он загадочно улыбнулся. – В новые легионы брали нищих простолюдинов, голодных оборванцев, и все благодаря преобразованиям, которые Марий провел перед войной с тевтонами: теперь любой голодранец может стать легионером. Не забывай, Долабелла, мы имеем дело со всякой шелухой.

Один из трибунов снова вошел в палатку:

– Начальники скоро будут готовы, гонцов от народного собрания также позвали.

Сулла кивнул, и трибун, по-военному отдав честь, вышел из претория.

– Ни эти солдаты, ни популяры не понимают, что именно решается этим утром, – торжественно объявил Сулла притихшему Долабелле. – Во-первых, Митридат. Понтийский царь отныне не просто враг и поверженный вождь. Он представляет растущее царство, сделавшее крупную ставку: несколько месяцев назад они похитили Птолемея, призванного стать Птолемеем Одиннадцатым, царем Египта, и удерживают его на берегах Понта. Митридат назначит правителя Египта, не больше и не меньше. Ныне его власть распространяется на страны Азии, затрагивая наши интересы, поскольку он собирается переплыть море и вторгнуться в Грецию. Это одна сторона дела. Популяры не видят ее. Кроме, возможно, Мария. Остальные же просто перемещают кружочки в игре, размышляя о другой доске, о Риме. А вот вторая сторона: от назначения главноначальствующего зависит то, кто победит в Риме. Но перед нами стоит двойная задача: победить в Риме и ни в коем случае не проиграть великую игру против Митридата. Все это, дружище, определится сегодня утром.

Долабелла допивал вино и слушал Суллу. Поставив кубок на стол, он пристально посмотрел ему в глаза.

– Но мы здесь для того, чтобы убедить трибунов и центурионов согласиться с назначением тебя на должность единственного начальника, – сказал он, не ведая, каким образом Сулла собирается достичь этой цели.

– Верно, – согласился Сулла и направился к выходу. – Следуй за мной… и учись. Я преподам тебе урок, чтобы ты лучше понимал человеческую природу.

Центр римского лагеря напротив Нолы

Самниты, единственные не усмиренные союзники, укрылись в Ноле и по-прежнему сопротивлялись, но изнурительная осада города истощила их силы. Надежда была только на раскол среди самих римлян: возможно, противостояние между оптиматами и популярами облегчило бы их положение. Или даже спасло бы их – если бы в Риме началась гражданская война.

Как и осажденные самниты, Сулла размышлял об этом противостоянии, пока посланники народного собрания объясняли начальникам легионов, почему именно Марию следует вручить единоличную власть над войском. Они не сказали ничего нового и ничем не удивили: вспомнили победы Мария в Африке и на севере, в частности громадный успех при Аквах Секстиевых в битве против тевтонов, которые угрожали самому существованию Рима. По их мнению, только Марий мог бы избавить Италию от растущей опасности со стороны понтийского царя, неустанно расширявшего свои владения по берегам Внутреннего моря.

Посланники собрания закончили свои речи, трибуны посмотрели на Суллу. Тот кивнул начальникам и вышел на деревянный помост.

Оказавшись на помосте, Сулла поморщился – болела шея. Он почти не отдыхал с тех пор, как, выехав из Рима, несся галопом, чуть ли не безостановочно, чтобы прибыть вовремя. Пару раз кашлянув, он прочистил горло и заговорил.

– Марий – великий стратег, превосходный военачальник, – начал Сулла, к удивлению Долабеллы, стоявшего в первом ряду, рядом с трибунами, и к замешательству начальников, ожидавших от него яростных нападок на решение собрания. – Вам напомнили о его прошлых подвигах, его победах, его походах. Что мне остается сказать? Что это были легкие, простые победы? Что враги Мария не были сильными противниками? Неужели я лжец? Нет, я должен сказать вам нечто другое. Я не намерен искажать правду, тем более при обращении к вам, защитникам Рима, от которых зависит его безопасность, да еще в такой час: мы до сих пор не подавили мятеж марсов и других союзников, продолжаем осаждать самнитов, а на Востоке появился очередной грозный враг, Митридат Понтийский, который угрожает уже не Египту, Азии или Греции, а нам самим, здесь, в Италии, как объяснили посланники собрания. Нет, сейчас не время для лжи или лукавства. Для Рима наступает час истины. Следует найти наилучший способ покончить с новым врагом, прежде чем его могущество возрастет настолько, что мы не сможем его остановить.

Сулле потребовалось несколько секунд, чтобы перевести дух.

Он знал, что его внимательно слушают. Не став нападать на Мария, он сбил слушателей с толку; охваченные любопытством, они замерли в ожидании.

Он упер руки в бока.

– Да, Марий – отличный стратег, – продолжал он, – но ведь и я показал себя способным, сообразительным и успешным военачальником, возглавляя когорты и легионы в Африке и на севере, сопровождая Мария во всех его походах. Нет нужды напоминать вам, что, например, захват мятежного Югурты стал возможен во многом благодаря мне, да и в недавней войне против восставших союзников я также обнаружил полководческое дарование.

Он вздохнул.

Теперь он должен был порицать самого себя. Требовалось именно это: сравнить себя с Марием. То был тщательно продуманный ход.

– Я знаю, о чем вы думаете: возможно, все сказанное мной – правда и я действительно могу быть хорошим военачальником. Тем не менее все вы убеждены, что Гай Марий превосходит меня.

Он умолк и оглядел своих слушателей. Стоявшие впереди трибуны кивнули.

– Я мог бы опровергнуть ваши домыслы, оспорить ваше мнение, – продолжил Сулла, – но, честно говоря, не вижу смысла затевать подобные споры, потому что – мы подошли к сути – речь идет не только о начальствовании над войсками, которым предстоит сражаться с Митридатом. Мы поговорим и о том, какие именно войска будут сражаться.

Сулла заметил, как трибуны и центурионы в замешательстве уставились друг на друга.

– Клянусь Юпитером: посланцы народного собрания сказали вам, что вы должны признать Мария верховным начальником над вооруженной силой, которая сразится с Митридатом, но умолчали о том, что этой силой будете вы. Они хотят, чтобы вы оставили Марию решение всех вопросов, связанных с предстоящим походом. Легионеры, которые примут участие в нем, получат крупные трофеи, составят огромное состояние, какое нельзя было приобрести ни на одной недавней войне, ведь на Востоке их ожидают бесчисленные сокровища, золото и серебро: всего этого не добыть, грабя города в Африке или в Цизальпийской Галлии. В Азии, где многие города перешли на сторону Митридата, или в Греции, где нам предстоит биться с понтийским царем, добыча будет неизмеримо больше, привлекательнее, желаннее. И Марий это знает. Марий уже нацелился на нее, но, друзья мои – позвольте мне назвать вас именно так, потому что с некоторыми из вас я сражался плечом к плечу против союзников, – так вот, друзья мои, я настаиваю: Гай Марий не собирается использовать вашу силу и опыт, чтобы отправиться на Восток и победить Митридата.

Сулла дал им несколько мгновений, чтобы переварить услышанное, и после короткой паузы заговорил вновь:

– Друзья мои, я стою перед вами, поскольку меня послал Сенат, но задайтесь вопросом: почему здесь нет Мария, если он утверждает, что народное собрание назначила его главноначальствующим? Вы не думали об этом?

Еще одна короткая пауза.

Трибуны и центурионы нахмурились. Повисла напряженная тишина, в головы трибунов полезли мрачные мысли. Всех, кто слушал речь, охватило беспокойство.

– Я вам отвечу, клянусь Юпитером! Если я здесь, а его здесь нет, это лишь потому, что мне от вас скрывать нечего, тогда как ему есть что скрывать: Гай Марий не предстал перед нами, поскольку собирает ветеранов африканских и северных войн, чтобы отправиться с ними на Восток, против Митридата. Затем они разделят между собой щедрую добычу, которую принесет предстоящий поход. Вот почему Гая Мария сегодня нет среди вас!

Сулла увидел, как на лицах центурионов и трибунов сначала появилось удивление, а затем вспыхнул гнев. Посланники народного собрания растерянно моргали. Они плохо понимали, о чем говорил сенатор, но наверняка слышали о том, что Марий хочет собрать небольшой отряд ветеранов и вместе с ними предстать перед легионерами в Ноле. А если он действительно соберет не только ветеранов, но и все бывшее войско, как только что сказал Луций Корнелий Сулла?

Долабелла смотрел на своего наставника с восхищением. Сулла лгал невероятно мастерски: просто удивительно, как ему приходили в голову такие изобретательные, хитрые уловки…

Сулла видел, как во взглядах гонцов начинает расти сомнение, а морщинистые лбы трибунов и центурионов краснеют от ярости. Они хотели, чтобы богатая восточная добыча досталась им.

Избранник оптиматов смотрел исподлобья. Деньги: на эту наживку римские легионеры клевали мгновенно. Марий сделал из них настоящих воинов, но деньги для этих воинов играли первостепенную роль, и Сулла это сознавал. В большей степени, чем любой другой римский вождь.

Даже сам Марий.

– Итак, друзья мои, предлагаю вам выбор, – сообщил Сулла, – либо вы принимаете меня как главноначальствующего, либо не возражаете против того, чтобы Марий собрал ветеранов, сказал перед вами пару слов, убеждая остаться здесь и вести бесконечную осаду, а сам отправился с солдатами, со своими солдатами, не с вами, за несметным богатством, которое по праву и по велению римского Сената принадлежит вам. Решайте, что лучше. Но прежде я должен предупредить вас кое о чем.

Он понимал, что трибуны и центурионы готовы принять его в качестве верховного вождя, но он хотел чего-то большего, того, что сделало бы их решение неколебимым, необратимым.

– Должен предупредить вас, во имя Геркулеса, что, если мы отправимся отсюда прямиком на восток, Марий, Цинна, трибун Сульпиций и остальные римские популяры могут принять новые законы, чтобы добыча, по законам войны принадлежащая вам, досталась римской казне, управляемой ими и их приспешниками. Другими словами, они присвоят ваши богатства, заработанные потом и кровью на поле брани. Если вы действительно хотите пойти на Восток под моим началом, разбить Митридата и вернуться назад богатыми, обеспеченными на всю оставшуюся жизнь, вы должны, мы все должны первым делом… – он замолчал, сделал глубокий вдох и закончил: – Пойти против Рима!

Долабелла, до того слушавший Суллу с полуулыбкой, вытаращил глаза и приоткрыл рот. Никто никогда не шел против Рима, ведя за собой легионы. Предложение было неслыханным, нелепым, невозможным. Или нет?

Сулла знал, что слова его звучат чудовищно, но знал и то, что могущество денег – точнее, жажда получить эти деньги у тех, кто их не имеет, например у легионеров, осаждающих Нолу, – настолько велико, что позволяет осуществить немыслимое.

– Только если мы пойдем на Рим и обеспечим бесспорное превосходство Сената над народным собранием, – говорил он, – только если мы сделаем так, чтобы важнейшие решения принимал Сенат, а не собрание, отнимем у плебейских трибунов, подобных Сульпицию, право решать, кто возглавит римское войско, только тогда мы сможем двинуться на восток с уверенностью, что вся наша добыча действительно достанется вам. Итак, у вас есть выбор: подчиниться продажному собранию, где всем заправляют популяры, и смотреть, как Марий и его ветераны обстряпывают это дело, или же, повинуясь мне и Сенату, отправиться сначала в Рим и дать понять, что восточный поход по праву и по закону ваше и только ваше дело, что вся добыча должна достаться вам. Что вы на это скажете, начальники легионов? Останетесь ли здесь, чтобы вести проклятую бесконечную осаду, которая ничего вам не принесет, или отправитесь со мной в Рим, чтобы восстановить порядок и власть Сената и самим пойти на Восток? Что предпочитаете: сидеть на месте и наблюдать, как улетучиваются ваши мечты, или пойти на Рим?

Закончив речь, Сулла поднял руки в ожидании ответа трибунов и центурионов.

– Вперед, на Рим! – наконец ответил один трибун, и тотчас же десятки, сотни начальников в один голос принялись повторять одно и то же: вперед, на Рим! Вперед, на Рим! Вперед, на Рим!

Сулла спустился с помоста.

К нему подошел Долабелла.

– Ты не можешь пойти против Рима, – сказал он, все еще в оцепенении.

– Я и не иду против Рима, – возразил Сулла и, увидев недоверие на лице Долабеллы, пояснил: – Рим – мой.

XXX

Обучение Корнелии

Domus Юлиев, Рим

88 г. до н. э.

Мать Цезаря пригласила Корнелию провести утро вместе. Отец девочки, не выпускавший ее даже на Бычий форум за покупками в сопровождении рабов, на этот раз позволил принять приглашение.

– Не позорь меня, – напутствовал он дочь. – Говори поменьше и веди себя скромнее.

Цинну не удивило, что мать юного Цезаря захотела ближе познакомиться с девочкой, которой предстояло стать женой ее единственного сына. По его мнению, это было лишнее, помолвка состоялась – но женщины есть женщины, им нравятся подобные развлечения. До тех пор, пока брачный договор оставался в силе, личные отношения между членами двух семейств не имели значения для Цинны.

Корнелия захватила папирус с «Комедией об ослах», пьесой Плавта, которую дал ей почитать Цезарь, и под охраной рабов явилась в Субуру, в жилище Цезарей.

– Ну как, прочитала? – спросила Аврелия, когда девочка протянула ей свиток.

– Да, – ответила девочка односложно, следуя совету отца.

– И как тебе? – спросила хозяйка, жестом приглашая сесть на солиум, напротив нее, в главном атриуме. Пустые ложа указывали на то, что время обеда еще не пришло.

Корнелия не знала, что сказать.

– Тебе понравилась пьеса? – повторила Аврелия.

– Она показалась мне забавной.

– Она и есть забавная. Главный герой, мужчина, ведет себя как глупец. Как ты думаешь, мужчины и вправду глупцы?

Корнелия чуть приоткрыла рот, но смолчала.

Аврелия подумала: не стоит задавать ей таких сложных вопросов. Девочке не было еще и девяти, и она почти не выходила из отцовского дома.

– Как думаешь, почему я попросила тебя прийти?

– Не знаю, – солгала Корнелия.

– Прекрасно знаешь. Ложь – не лучшее начало для наших отношений, тебе не кажется?

Корнелия была убеждена, что Аврелия решила ближе познакомиться с будущей женой своего сына и узнать, что та думает о нем, о юном Цезаре. Но сказать это означало выдать себя с головой: мол, она знает, что их собираются поженить, потому что несколько дней назад потихоньку подслушивала, спрятавшись в таблинуме. Девочка была в отчаянии и не знала, что сказать. Она солгала, чтобы не выдать себя и Цезаря. Если признаться в том, что они подслушивали, будущей свекрови станет известно, что она соглядатайствовала за ней, пусть и с согласия Цезаря. Хуже того: если признаться, Аврелия сделает вывод, что при малейшем давлении она, Корнелия, готова предать доверившегося ей юного Цезаря.

Корнелия оказалась в западне. Может соврать, что отец рассказал ей о брачном договоре? Но все знали, что отец почти ни о чем не разговаривает с дочерью…

– Уверена, ты знаешь про договор о твоем браке с моим сыном, – сказала Аврелия. – Цезарь с детства подслушивает разговоры в таблинуме. С тех пор, как научился ходить. Он думает, что я не знаю, а я знаю. Но у нас с тобой, девочка, другой предмет для разговора. Я спросила тебя, знаешь ли ты, зачем я тебя позвала.

Корнелия сглотнула слюну. Требование отца говорить поменьше оказалось невыполнимым.

– Чтобы мы поговорили о Цезаре, о сыне госпожи, я полагаю.

– Глупости, клянусь всеми богами! – воскликнула хозяйка несколько разочарованно. – К чему обсуждать с тобой то, о чем я и без того знаю? Нет, я вызвала тебя не для того, чтобы говорить о сыне. Я хочу поговорить о тебе.

– Обо мне? – Корнелия не верила своим ушам. – Но я ничего не значу.

– Для своего отца кое-что значишь – благодаря будущему союзу с моим сыном, то есть с племянником Гая Мария, главы популяров. Я вижу, что он тебя как будто не замечает. Но для меня люди важны сами по себе. Расскажи о себе, расскажи, чем тебе нравится заниматься.

Корнелия растерянно уставилась в пол. Она не знала, с чего начать.

– Мне нравится шить, учиться делать все, что связано с домом, а еще вязать…

– Я не хочу слышать то, что, как ты думаешь, от тебя ожидают услышать, – перебила ее Аврелия. – Я хочу услышать о том, чем тебе действительно нравится заниматься.

Корнелия подняла взгляд и сжала губы, затем сказала:

– Вязание мне действительно нравится, оно меня развлекает. Разговоры с рабами о том, как вести домашнее хозяйство, мне совсем не нравятся. Часто я даже не знаю, как с ними заговорить. Но когда-нибудь я научусь. А больше всего я люблю читать.

– Читать что?

– Все, что угодно. В моем доме мало папирусов. Не то что здесь.

Девочка покосилась в сторону таблинума, затем вспомнила, что пряталась там и подслушивала. Смутившись, она покраснела и снова опустила взгляд.

– Я могу дать тебе еще несколько пьес Плавта. Ты читаешь по-гречески?

Корнелия вздохнула. Снова тот же вопрос.

– Нет. Мой отец не считает нужным учить меня чему-нибудь, кроме домашних дел.

– Понятно.

Короткое молчание.

– Ты бы хотела научиться читать по-гречески и узнать, например, о Фалестриде, царице амазонок, или о Елене и Троянской войне? Ты знаешь об этом что-нибудь?

– Не знаю. Конечно, я бы хотела прочитать, но отец…

– Сделай одолжение, не упоминай больше об отце. Ты разговариваешь со мной, с Аврелией.

Корнелия помолчала и несколько раз кивнула.

– Ты хочешь, чтобы я научила тебя читать по-гречески?

Девочка почувствовала, как к глазам подступают слезы:

– Да, я бы очень хотела, госпожа.

Тут в дом влетели Цезарь и Лабиен и направились прямо в атриум, прервав разговор Корнелии и Аврелии.

– Сулла идет на Рим! – объявил Цезарь. – С шестью легионами из Нолы.

Аврелия недоуменно посмотрела на них:

– Ты уверен, сынок? Этого не может быть. Ни один римский сенатор не повел бы легионы против Рима.

В это мгновение явился Цезарь-старший, он тоже возвращался с Форума.

– Случилось невозможное, – подтвердил он, услышав последнюю фразу Аврелии. – На Форуме ни о чем другом не говорят.

Он обливался потом. Видимо, он чуть ли не бегом проделал путь от срединных кварталов, чтобы сообщить эту новость.

– Воды! – властно воскликнула Аврелия, глядя на атриенсия.

Тот отправился выполнять повеление. Аврелия оглянулась на Корнелию:

– Вот как с ними следует разговаривать.

Девочка снова кивнула – быстро, не открывая рта.

– Он идет не с шестью легионами, – продолжил Цезарь-старший. – Похоже, основные силы остались в Ноле, чтобы осаждать самнитов, но несколько легионов точно движутся на Рим. Ничто и никто не сможет им противодействовать. Я поговорил с Марием и Цинной. Марию придется снова отправиться в изгнание. В городе осталось слишком мало ветеранов, чтобы противостоять войску, которым предводительствует Сулла. Нет способа отговорить этих людей от подчинения. Похоже, он обещал легионерам трофеи, что будут получены в войне с Митридатом, а это волнует их в первую очередь. Сулла, несмотря ни на что, очень хитер и сумел заручиться полным доверием солдат. Марий уедет, как во времена Сатурнина и Главции, во времена проклятого senatus consultum ultimum. И найдет убежище в Африке. Цинна… – он посмотрел на маленькую Корнелию: что делает эта девочка у них в доме? – Цинна останется в Риме. Сулла относится к нему не так враждебно, как к Марию. Цинна заверил меня, что заключит с ним соглашение и предотвратит кровопролитие в столице. Но все это будет очень непросто.

Ему принесли воду.

Он сделал несколько глотков.

Потом уселся на солиум.

– Очень непросто, – повторил он.

Дом Луция Корнелия Цинны

В тот же вечер

Корнелия вернулась домой. Как она и предполагала после всего, что услышала в доме Цезаря, ее отец чувствовал себя неспокойно.

– Что ты собираешься делать? – обратился сын Цинны к pater familias.

Цинна погрузился в глубокое раздумье.

Корнелия молча наблюдала за этим. Когда отец пребывал в таком состоянии, лучше всего было ничего не говорить и не делать, чтобы не навлечь на себя его гнев.

– Подождем, – сказал наконец Цинна. – Примем все условия, которые навяжет нам Сулла. Но рано или поздно ему придется покинуть Рим вместе со своим войском, чтобы биться с Митридатом. Тогда-то мы и поднимем голову. Наше время еще придет. Воспользуемся передышкой, чтобы хорошо подготовиться.

Сын удовольствовался объяснениями отца, но Корнелии чего-то недоставало. Если бы ее мать была более решительной женщиной, подобно матери Цезаря, можно было бы расспросить ее, но Анния отличалась кротостью – отчасти из-за воспитания, отчасти потому, что Цинна не был таким мягким, как Юлий Цезарь-отец. Девочка не стала выяснять у матери, что имел в виду Цинна.

И ко всеобщему удивлению, сама заговорила с ним:

– К чему нам готовиться, отец?

Цинна посмотрел на нее раздраженно. Для него все было очевидно.

– Будем готовиться к его возвращению, власть перейдет в руки Суллы, затем он уйдет, но после вернется, – ответил он с презрением. – Ты все равно ничего не поймешь, потому что ты – женщина.

Корнелия ни о чем больше не спрашивала и опустила глаза. По правде сказать, ей было уютнее у Юлиев, чем в собственной семье, – она чувствовала себя там более желанной. Нет, она не питала ненависти к отцу, но не понимала, любит его или нет. А мать была воплощением покорности.

XXXI

Религия Суллы

Рим, 87 г. до н. э.

Как и ожидал Цезарь-старший, никому не удалось оказать сопротивления, достаточного, чтобы остановить Суллу и его легионы. Пользуясь всеобщей растерянностью и изумлением, Сулла занял столицу и все ее учреждения. Сенат был во власти оптиматов, поэтому его использовали против народного собрания.

Трибун Сульпиций поспособствовал не только назначению Мария главноначальствующим, но и принятию новых законов, согласно которым римское гражданство предоставлялось большинству союзников, хотя память о войне с ними была по-прежнему жива, а самниты в Ноле еще сопротивлялись. Распространение римского гражданства на союзников было необходимо для расширения числа избирателей: при помощи союзников Марий одержал верх в голосовании и возглавил войско.

Сулла стал целенаправленно отменять эти законы: упразднил все преобразования, отнял римское гражданство у новых избирателей – союзников, – а заодно велел арестовать Гая Мария и Сульпиция Руфа. Марий с помощью своих ветеранов сел на корабль и отбыл в Африку. Но Сульпицию было не на что рассчитывать. Еще до прибытия Суллы Сенат ввел чрезвычайное положение – iustitium, – отстранив Сульпиция от должности плебейского трибуна; но Марий и его ветераны еще были в Риме, и постановление пришлось взять обратно. С отъездом Мария и прибытием легионов Суллы Сульпицию оставалось лишь тайно бежать.

Он был задержан в Лаврентии, всего в нескольких милях от Рима.

И казнен.

Сулла преспокойно прогуливался по Форуму на глазах у сенаторов и плебеев, невозмутимо поглядывая на отрубленную голову Сульпиция, насаженную на кол и все еще сочившуюся кровью. Это было предостережением для всех популяров. Марий, однако, ускользнул от него.

– Может, прикончим и остальных? – поинтересовался Долабелла. Он имел в виду Цинну и других популяров, которые оставались в городе.

Сулла ответил не сразу.

– Нет, – твердо сказал он. – Мы заключим договор. Наши законы в обмен на их жизни.

– А почему бы не принять наши законы и одновременно покончить с ними? – осведомился Долабелла.

Эта беседа на Форуме, откуда открывался вид на торчащую голову Сульпиция, вселяла в него такую уверенность в собственных силах, что он готов был перейти к жесточайшим мерам против популяров. Кроме того, он откровенно наслаждался чужими страданиями. Ему это нравилось, и все тут.

– Для крупной чистки нужно несколько месяцев держать войска в Риме, а этого мы не можем. По двум причинам.

– Двум? Во имя Геркулеса! Какие такие причины?

Долабелла не мог уразуметь, почему после захвата всех учреждений нельзя воспользоваться удобным случаев, чтобы раз и навсегда смести популяров. Смести, то есть уничтожить. Убить.

Сулла вздохнул. Он поднес руку ко рту и объяснил, почему не хочет допускать резню, которой требовал Долабелла.

– Я обещал солдатам военную добычу, деньги, а у нас в Риме нет столько золота и серебра, чтобы удовлетворить шесть легионов. Если только не разграбить наши священные храмы и не опустошить казну. А во-вторых, опасность со стороны Митридата никуда не делась. Вот причины, вынуждающие меня уйти и забрать с собой легионы. Если в Риме у нас не будет войска, мы не сможем управлять городом. Пока, во всяком случае. Ради этого мы договоримся с Цинной. Пока Мария нет, от имени популяров выступает Цинна.

– Вот почему ты его не убил, – сообразил Долабелла.

– Именно так, – подтвердил Сулла. – Мне нужно, чтобы у популяров был вождь, который держит их в узде. Я потребую от него согласия на отмену законов, за которые ратовал присутствующий здесь Сульпиций. – Он повернулся к зловещему колу, и на лице его появилась гримаса, похожая на издевательскую улыбку. – Думаю, торчащая посреди Форума голова плебейского трибуна – хорошее напоминание о том, что ждет всякого, кто решит изменить удобный для нас состав избирателей после отмены гражданства, предоставленного народным собранием нашим врагам. Цинне я предложу стать консулом. Он тщеславен, а значит, согласится. Договорившись с ним, мы с тобой, мой друг, пойдем на Митридата.

Сулла, подбоченившись, прогуливался по Форуму вблизи столба, по которому стекали капли крови.

Луций Корнелий Сулла начинал нравиться самому себе. Он знал, что в эти мгновения многие в Риме взывают к богам, приносят жертвы и молят о снисхождении, страшась новой гражданской войны. Но у него была своя религия. Его богом был он сам, пантеоном – его желания, жрецами – солдаты. Новая религия для нового мира – его мира.

XXXII

Cinnamum Tempus[34]

Рим, 87 г. до н. э.

Пока Сулла отсутствовал, все в Риме шло согласно его замыслу. Но только в самом начале.

Цинну избрали консулом как представителя популяров, а Гнея Октавиана[35] – как представителя оптиматов. До этого времени все, с точки зрения Суллы, складывалось как нельзя лучше. Однако Цинна вернулся к начинаниям обезглавленного Сульпиция Руфа – расширению числа избирателей путем предоставления гражданства членам многочисленных союзных племен. Октавиан пытался договориться с Цинной, но тот не шел ни на какие уступки, настояв на включении в списки избирателей ни много ни мало тридцати пяти новых народов. Поборники старины были в бешенстве. Сенат, где властвовали оптиматы, отстранил Цинну от должности консула и постановил изгнать его из Рима, а вместо него назначил Мерулу.

Цинна покинул город и забрал с собой семью, включая Корнелию. Но Сенат просчитался. Сулла предупреждал: «Без моих легионов не вступайте в столкновение с Цинной. Даже если он нарушит договор, не трогайте его. Дождитесь меня». Они не послушались. Цинне прямое противостояние пришлось по вкусу: он освободил рабов и завербовал членов дружественных племен, наскоро создав войско в союзных городах, жители которых жаждали отомстить за поражения предыдущих лет; они двинулись на Рим, как Сулла несколько месяцев назад. Небольшой гарнизон под началом Гнея Октавиана, оставленный Суллой в Риме, не представлял собой сколь-нибудь грозной силы: то были неопытные бойцы. Трибуны потребовали, чтобы обороной города занялся более опытный Метелл Пий. Заикающийся Метелл ясно видел, что у Цинны больше воинов, и, как Марий перед наступлением Суллы, бежал из Рима, страшась Цинны и его небольшого, но свирепого войска, собранного наспех.

Большая часть воинов Гнея Октавиана дезертировала. Октавиан укрылся на холме Яникул, названном в честь бога Януса, на западном берегу Тибра, за городскими стенами.

Рим снова оказался в руках Цинны. Пока Сулла готовился начать войну против Митридата в Греции, популяры завладели столицей Республики.

В конце концов Гней Октавиан был схвачен и казнен, голову его прибили гвоздями к тому же столбу, на котором ранее Сулла выставил голову Сульпиция: римский консул от оптиматов лишился головы в отместку за обезглавленного плебейского трибуна. Цинне казалось, что это справедливо – как и многим популярам, хотя и не всем: кое-кто считал, что необходимо прийти к соглашению с оптиматами, иначе кровопролитие никогда не закончится. Тогда Цинна решил призвать Гая Мария и его сына, чтобы их присутствие укрепило его положение как вождя популяров. Марий согласился вернуться в Рим: покинув Африку, он в сопровождении сына и небольшого отряда ветеранов, которые присоединились к нему в Южной Италии, прибыл в город на Тибре.

Оказавшись в столице, он отправился в дом Юлиев на новую встречу с Цинной, чтобы произвести перемены в правительстве Республики. Итак, Республика против Суллы, пока что отсутствующего.

Domus Юлиев

Той же ночью

Корнелия и Цезарь-младший встретились на заднем дворе дома Юлиев в Субуре.

– У тебя все в порядке? – спросил Цезарь. – Я слышал, что твой отец взял тебя с собой, когда Сенат изгнал его из города, и очень встревожился.

– Со мной все хорошо, – ответила Корнелия, тронутая его беспокойством. – Из нас могли сделать заложников, отец этого не хотел.

– Он заботится о тебе, о твоей безопасности.

Корнелия посмотрела в пол и покачала головой:

– Нет, отец заботится только о себе самом. – Корнелия посмотрела Цезарю в глаза. – Он беспокоится обо мне лишь потому, что я помогу объединить наши семьи, потому что Марий ваш родственник. Если я что-нибудь для него значу, то лишь по этой причине.

Юноша промолчал.

– Но теперь мне все равно, любит он меня или нет, – продолжила Корнелия. – Я привыкла. Я знала, что он попытается устроить для меня брак, который поможет ему в государственных делах. Как хорошо, что моя судьба – это ты. Ты ко мне хорошо относишься. И твои родители тоже. Особенно мама.

– Она учит тебя греческому, – отозвался Цезарь. – Она сама мне сказала.

– Да. Я очень ей благодарна. Знаю, что она делает это из-за тебя, ради тебя. Она хочет, чтобы я тебя заслуживала. Правда, при мне она так не рассуждает. Но я-то знаю.

– Возможно, отчасти так и есть, – согласился Цезарь. – Но я уверен, что, если бы ты ей не нравилась, она бы этого не делала.

– Чего именно?

– Не учила бы тебя греческому. В последние годы она твердит, что слишком стара и не может терпеть рядом с собой глупцов. Если бы она не считала тебя умной, то не стала бы по вечерам заниматься с тобой греческим. Кроме того, она говорит, что ты схватываешь все на лету.

– Кто умен, так это твоя мама, – продолжала Корнелия, удивляясь тому, как легко ей болтать с Цезарем; конечно, имея двух сестер, он привык общаться с девочками, о чем сам говорил несколько месяцев назад. – Твоя мама делает вид, что она ни при чем, но ей известно все, что происходит. И…

Она не договорила.

– И?..

Корнелия не осмеливалась произнести это вслух, поэтому прошептала:

– У нее есть свое мнение о чем угодно. О государственных делах тоже.

Цезарь захохотал, Корнелия присоединилась к нему. Ей нравилось наблюдать за тем, как естественно он ведет себя с ней.

– Это правда, – подтвердил он, отсмеявшись. – У мамы по каждому поводу есть свое мнение.

Они помолчали.

Цезарь хотел спросить девочку, что она читает, но в ту минуту его больше занимало другое.

– Пойдем в таблинум? – предложил он.

Она ответила шепотом:

– Твоя мама знает, что ты подслушиваешь… что мы подслушиваем.

– Так я и думал, – пробормотал Цезарь, не выказывая особого удивления. – А она велела впредь этого не делать?

Корнелия сморщила лоб:

– Нет, такого она мне не говорила.

Он подал ей руку.

Она положила свои пальцы на его ладонь.

– Тогда пошли.

И снова, как несколько месяцев назад, Цезарь повел Корнелию по длинному коридору в таблинум, примыкавший к большому главному атриуму, где собрались Цинна, Цинна-младший, Гай Марий-старший, Гай Марий-младший, Серторий, Цезарь-старший и Аврелия.

Главный атриум дома Юлиев

Цинна и Марий говорили громко, перебивая друг друга.

Их сыновья молчали. Оба были мрачнее тучи. Они никогда не видели, чтобы их отцы с такой яростью набрасывались друг на друга.

Цезарь-старший пытался их успокоить.

– Каждый из вас по-своему прав, – твердил хозяин. – Клянусь всеми богами, вы делали то, что считали необходимым ради перемен в Республике, но сейчас надо прийти к соглашению. Вы оба хорошо знаете, что Сулла вернется. Либо мы будем вместе, либо наша разобщенность станет для него лучшим подспорьем и позволит ему снова захватить неограниченную власть.

Марий и Цинна переглянулись.

Аврелия молчала, время от времени поглядывая в сторону таблинума.

– Обезглавливание Гнея Октавиана было ошибкой, – настаивал Марий. – Кровь влечет за собой кровь.

– Сила и страх – единственное, что действует на оптиматов, – возразил Цинна. – Это их язык. Они использовали его против Гракхов, против Сатурнина и Друза, а сейчас – против Сульпиция.

– Да, это их язык, но Суллу не испугает очередная отрезанная голова, к тому же он очень силен, – возразил Марий.

– Все решит война с Митридатом, – заметил Цинна. – А понтийский царь сделает за нас всю грязную работу и прикончит Суллу. Но главное, благодаря моим действиям в Риме Метелл бежал, а тебе удалось вернуться.

Марий вздохнул.

– Это правда, как верно и то, что поход против Митридата решит дело, – примирительным тоном признал он.

– О боги! – воскликнул Цезарь-старший. – Хоть в чем-то сошлись. Подать вина! – воскликнул он, глядя на атриенсия.

Раб поспешил выполнить повеление.

Подали кубки.

Все выпили.

Влага Вакха немного разрядила обстановку.

– Что сделано, то сделано, – сказал Марий. – Но я предлагаю две вещи.

– Слушаю тебя, – отозвался Цинна.

– Мы должны присматривать за рабами, которых ты взял в свое сколоченное наспех войско, освободил и вооружил, чтобы захватить власть в Риме: теперь они сеют ужас на улицах города. Не стану рассуждать о том, так ли нужны они сами и насилие, к которому они прибегают, чтобы нагонять страх на оптиматов и их вооруженных наемников, но в Риме при нас должен царить образцовый порядок. Мои ветераны – люди сдержанные. Они смогут овладеть городом без произвола и насилия.

– Прикажу убрать с улиц часть вооруженных рабов, – согласился Цинна. – Чего еще ты желаешь?

– Если мы хотим получить безоговорочную поддержку народа, – продолжал Марий, – надо изменить законодательство, к чему изначально призывала наша партия. Я имею в виду не только предоставление гражданства союзным народам, но также раздел земель и раздачу хлеба.

Наступила неловкая тишина.

– Что ж, по-моему, это правильно, – сказал Цинна негромко – однако сказал.

– Итак, договорились? – настаивал Марий: ему хотелось получить от Цинны подтверждение.

– Договорились, – подтвердил собеседник, на сей раз внятно.

– Да будет так.

– Отлично! – вновь оживился Цезарь-старший и приказал рабам подать не только вино, но и еду.

Аврелия встала и впервые заговорила вслух:

– Пойду позову Гая и Корнелию, пусть поужинают с нами.

Цезарь-старший и Цинна кивнули. Аврелия не спеша вышла из атриума.

Она знала, что торопиться не следует: пусть дети покинут таблинум и доберутся до заднего атриума, где они должны были ждать взрослых.

Марий-старший наклонился к стоявшему рядом Серторию и тихо заговорил – под звон блюд, топот рабов и беседы о деликатесах, которыми Цезарь-старший собирался потчевать собравшихся.

– Я хочу, чтобы ветераны следили за порядком на улицах, – сказал он своему доверенному человеку. – Если придется убить кого-нибудь из этих проклятых рабов, освобожденных Цинной, пусть убивают.

Серторий коротко кивнул:

– Хорошо.

Марий протянул руку с пустым кубком, чтобы один из рабов доверху наполнил его вином.

Казалось, все было решено и обговорено, но Мария, как всегда, беспокоило и другое: безопасность племянника. Его сын вырос и при необходимости начальствовал над легионами. Но Цезарь был слишком юн для сражений, и Марий поговорил с Цезарем-старшим о том, как защитить его, если все пойдет плохо и Сулла снова захватит власть.

– Хотелось бы обсудить с тобой еще кое-что, – сказал Марий-старший, глядя на Цинну.

Тут вошли Цезарь-младший и Корнелия. Оба уселись на ложа, в сторону которых кивнула Аврелия.

– Да, слушаю тебя.

– Должность верховного жреца Юпитера – flamen Dialis – по-прежнему свободна, – заметил Марий.

В этом не было ничего удивительного: высшее священство в Риме требовало соблюдения множества ограничений, откровенно неудобных, даже почти невозможных. Фламин Юпитера не мог ночевать за пределами Рима более одной ночи подряд, был обязан спать в собственной постели, не покидая ложа более чем на три дня, не мог раздеваться прилюдно и, значит, пользоваться общественными банями, которые так любили римляне всех состояний, не имел права носить кольца, полностью обхватывающие палец, и прикасаться к растениям, которые росли в Риме повсюду – к виноградным лозам или плющу, – не должен был ездить верхом на лошади, смотреть на оружие или наблюдать за военными упражнениями. Имелись и другие запреты – список был бесконечным. А потому лишь немногие стремились занять эту должность, хотя она предполагала и кое-какие привилегии, например возможность присутствовать на заседаниях Сената и право сидеть в курульном кресле, ранее принадлежавшее лишь римским царям, а теперь и консулам. Вдобавок жреца всюду сопровождал ликтор.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Цинна. – Да, фламина пока что нет.

– Ради укрепления нашего союза, – указал Марий, – я бы хотел, чтобы им назначили моего племянника, Гая Юлия Цезаря-младшего.

Своему сыну Марий не предлагал этой должности, нуждаясь в нем как в начальнике над африканскими ветеранами; Цезарь же был слишком молод, чтобы помогать ему на военном поприще.

Цинна размышлял, потягивая вино.

Цезарь-старший терпеливо дожидался ответа, как и Аврелия.

Цезарь-младший от удивления поперхнулся и закашлялся, но быстро взял себя в руки, выпив воды. Никто не предупреждал его о том, что события могут повернуться таким непредвиденным образом. Но ведь его не предупреждали и об уговоре насчет брака с Корнелией. Ограничения и лишения, сопутствующие должности фламина Юпитера, озадачивали его, но он послушно молчал, как было положено.

Корнелия сделала нечто необычное для римлянки во время застолья: на мгновение накрыла своей рукой руку Цезаря-младшего.

Цинна поставил кубок на стол. В любом случае Цезарь-младший станет его зятем.

– Фламином Юпитера становится только женатый мужчина, – заметил он, как будто это препятствовало его назначению. – Мы можем пересмотреть законы, но, если изменить те, которые относятся к богам, это сделает нас непопулярными.

– Я не говорю, что надо назначить его прямо сейчас, – возразил Марий. – Пусть мой племянник женится на твоей дочери, когда она станет женщиной, а затем будет фламином.

Цинна решил, что это подкрепит уговор о женитьбе Цезаря на его дочери.

– Да будет так. – Он поднял кубок, предлагая выпить за новую статью соглашения между ним и Марием.

Рабы поставили перед посетителями многочисленные подносы со вкуснейшей снедью.

Цезарь-младший не притрагивался к еде.

– С тобой все в порядке? – тихо спросила Корнелия.

– Кусок в горло не лезет, – сказал мальчик.

XXXIII

Храмы Греции

Дельфы, Греция

87 г. до н. э.

Сулла и его свита вошли в Грецию со стороны Эпира. Возле знаменитого Дельфийского оракула Сулла приказал легионам свернуть с дороги, что вела к лагерю Митридата.

– Хочу посоветоваться с пифией, – заявил Сулла. Больше он не дал никаких объяснений тому, почему не стремится немедленно вступить в бой.

Долабелле религиозный порыв Суллы показался странным: заминка в продвижении легионов давала Митридату время, чтобы построить войска и улучшить свое положение в Греции. Но он предпочел не спорить и передал приказ трибунам.

Дельфы с давних пор переживали упадок, однако множество паломников, не только со всей Греции, но и из таких отдаленных местностей, как Азия или Галлия, устремлялись к храму священного оракула, где жили три пифии, дававшие знаменитые предсказания о будущем.

Они поднялись по склону горы, на котором стояло святилище. Паломники расступились перед Суллой, Долабеллой и несколькими центуриями вооруженных легионеров. Некогда Сулла разграбил Олимпию, и некоторые паломники опасались, что римский военачальник опять совершит такое же бесчинство, но большинство все-таки не верило в это. Дельфы были самым священным местом, и, хотя за многие века храм переживал то расцвет, то упадок, подобный нынешнему, они ни разу не подвергались полному разграблению. Никто никогда не опасался за неприкосновенность святыни. Скорее всего, грабители боялись мести Аполлона, которому был посвящен храм, выстроенный сотни лет назад. С незапамятных времен существовал такой обычай: цари и правители всего греческого мира преподносили оракулу щедрые подношения в благодарность за предсказания, которые сбывались, либо за советы, помогавшие управлять их народами в мирные времена и, главным образом, в годы войны. Землетрясение разрушило часть храма, но все отстроили заново; затем его разграбили фокийцы, дабы отомстить за поражение, нанесенное им Филиппом Вторым Македонским, отцом Александра Македонского. Филипп заставил фракийцев вернуть награбленное, после чего оракул, храм и ближайшие окрестности вновь обрели былое великолепие. С тех пор никто не осмеливался бесчинствовать в Дельфах, не пропадало ничто, даже самая маленькая статуя.

– Мы увидим пифий? – спросил Долабелла, когда они поднимались по тропинке, ведшей к святилищу.

– Возможно, – рассеянно ответил Сулла. Казалось, его мысли были заняты чем-то другим, а вовсе не храмом: он задумчиво оглядывался по сторонам.

– Насколько мне известно, к пифиям можно обращаться только в определенные дни.

– Девять раз в год. С февраля по октябрь, единожды в месяц.

Ответ Суллы удивил Долабеллу: он не предполагал, что главноначальствующий так хорошо разбирается в дельфийском культе. Кивнув, он добавил:

– Меня всегда удивляло, почему дельфийских жриц, предсказывающих будущее, называют пифиями. Любопытное название. В нем есть что-то змеиное.

Сулла вздохнул. Невежество Долабеллы временами досаждало ему. Одно дело – ненавидеть врагов, то есть греков, или не верить в богов или оракулов, другое – не знать истории. Это было для него неприемлемо.

– Изначально святилище посвящалось Гайе, – объяснил Сулла. – Его охранял гигантский змей по имени Пифон, сын богини. Рассказывают, что Аполлон убил змея, забрал себе оракул, назвался Аполлоном Пифийским и поручил женщинам стать его жрицами, именуя их «пифониссами» или «пифиями» в память об уничтоженной твари, сторожившей храм.

– Не ожидал, что ты почитаешь этот оракул, – вставил Долабелла, по-прежнему недоумевая.

– Ничего я не почитаю, – пояснил Сулла, – но я изучал историю и, зная прошлое этого края, догадываюсь, что здесь мы найдем больше сокровищ, чем где-либо в Греции. Золотые и серебряные статуи, сундуки с монетами и всевозможные дары, скопившиеся в храме и почти не охраняемые: никто не осмеливается покуситься на них, опасаясь гнева Аполлона. Все эти ценности хранятся в главном святилище и в маленьких храмах или хранилищах неподалеку. Все греческие города, все царства, почитающие оракул, воздвигли на этой дороге свои храмы, куда стекаются подношения.

– Уж не собираешься ли ты разграбить Дельфийский оракул? – Долабелла выпучил глаза.

– По-твоему, кто-нибудь может нам помешать?

– Нет.

– Наши воины скоро увидят эти сокровища, прикоснутся к золоту и серебру. Я обещал, что война даст им богатство. Увидев, что служба приносит выгоду, они будут ожесточеннее сражаться с войсками Митридата, тебе не кажется?

Если говорить о сиюминутной целесообразности, замысел Суллы выглядел превосходно, но Долабелла колебался, движимый не то религиозными чувствами, не то простым суеверием.

– Но Дельфы… Даже Фукидид и Платон почитали оракул… Дельфы – это сердце всего мира.

– Действительно, они считаются сердцем мира. Вижу, ты знаешь хотя бы эту легенду, – отозвался Сулла, удивленный опасениями своего ближайшего помощника.

– Насколько я помню, Зевс выпустил двух орлов, – продолжал Долабелла. – Одного с восточной оконечности земли, другого с западной. Они встретились здесь, показав, что Дельфы – ὀμφαλός, пуп земли.

– Так говорят, – признался Сулла, озираясь по сторонам: он хотел удостовериться в том, что их окружают только паломники.

Вооруженных людей они встретили лишь у подножия покатой дороги, что вела непосредственно к святилищу.

Сулла посмотрел на одного из трибунов. Дальнейшие приказы не требовались. Легионеры мигом окружили вооруженных часовых и заставили их отдать мечи и копья. Численное превосходство безусловно оставалось за когортами, которые Сулла привел на вершину. Тем не менее вокруг было слишком много людей.

– Приведите сюда, к святилищу, целый легион, – обратился Сулла к другому военному трибуну. – И уберите зевак. Силой, если потребуется. Паломники должны покинуть Дельфы менее чем за час.

Трибун ударил себя кулаком в грудь и вместе с несколькими центурионами отправился выполнять приказ.

Сулла вместе с Долабеллой и отрядом вооруженных легионеров начали подниматься.

Пифониссы не появлялись.

– Может, они действительно умеют читать будущее и спаслись бегством, – заметил Сулла с уважением. – Эти жрицы умны.

Долабелла не ответил. Не отличаясь религиозностью, он был весьма суеверен и не любил поминать всуе богов, жрецов или жриц.

– Кстати, я насчитал двадцать семь, – добавил Сулла.

– Двадцать семь чего? – осведомился Долабелла.

– Двадцать семь храмов по обе стороны дороги, которая привела нас к главному святилищу. Двадцать семь хранилищ с дарами для оракула. Это больше, чем я думал. Некоторые из этих выглядят совсем как храмы.

Долабелла снова замолчал. Становилось все очевиднее, что Сулле от Дельфийского святилища нужны только деньги.

Они вошли в храм.

Был слышен шум священной воды, забираемой из расположенного рядом Кастальского источника: она струилась по желобу, проходила через львиную голову и попадала в небольшой водоем. Наверху, на видном месте, они увидели статую сфинкса, а чуть поодаль – древнее изречение Семи мудрецов на греческом: ΓνῶΘι σεαυτὸν, «познай себя».

– Отличный совет, – признался Сулла. – Рассредоточьтесь и обыщите все помещения. Берите золото, серебро, монеты, любые ценные вещи и приносите сюда, да побыстрее. Сложите у дверей каждого придорожного храма все ценности, найденные внутри. И раздобудьте повозки, чтобы все это вывезти. Золото и серебро мы переплавим и распределим между солдатами.

Так началось самое вопиющее и кощунственное ограбление, которое видели Дельфы на протяжении многих веков.

Пока легионеры выносили из храма золотые и серебряные изваяния, сундуки с монетами, шкатулки с драгоценными камнями и всевозможные сокровища, от кубков до роскошно украшенного оружия, Долабелла подошел к торжествующему Сулле. Внутри храма пахло лавром, который пифониссы использовали, впадая в оцепенение, чтобы связаться с божествами Олимпа и узнать их волю, а заодно и будущее.

– Ты действительно не боишься богов, не страшишься прогневать Аполлона? – спросил Долабелла.

Сулла медленно повернулся и посмотрел ему в глаза.

– Нет, – ответил он. – Я опасаюсь одного: что мне нечем будет платить солдатам. Но сегодня все наконец-то уладится, и в этом нам поможет Дельфийское святилище. Завтра отправимся в Афины.

Все шло прекрасно: отлично снаряженные воины Суллы, разжившись дельфийским золотом и серебром, будут преданы ему как никогда. Им предстоял поход против грозного врага, но он чувствовал себя сильным, уверенным.

Вернувшись в лагерь, Сулла удалился к себе в преторий.

Он собирался лечь спать, как вдруг в палатку вошел Долабелла.

– Что ж, Аполлон заговорил: Цинна захватил Рим, Октавиан казнен, Марий вернулся в столицу, – сделал он быстрый и безжалостный доклад.

Сидя на своем ложе, Сулла несколько раз кивнул, глядя в пол.

– Аполлон тут ни при чем, – проговорил он, не поднимая глаз. – Цинна нарушил наш договор, стоило ему взяться за дело. Следует признать, что он предприимчив и последователен.

Сказав это, он умолк. Долабелла нарушил тишину, задав недвусмысленный вопрос:

– Что нам делать?

Сулла медленно выпустил из легких весь воздух, откинул голову, потягиваясь, чтобы унять боль в шее, и внимательно изучая потолок палатки.

– Двинемся на Афины, – сказал он наконец, – затем на Митридата, а потом вернемся в Рим. Мы окрепнем и будем беспощадны к нашим врагам.

Долабелла кивнул. Замысел его наставника охватывал все разом. Вопросов не оставалось.

– Я ложусь спать, – заявил Сулла так, будто посягательство Цинны на власть, гибель Октавиана или возвращение Мария в Рим были лишь незначительными помехами, которые ни в коем случае не должны были лишить его удовольствия от спокойного сна.

XXXIV

Отдых орла

Дом семьи Гая Мария, Рим

Январь 86 г. до н. э.

Даже у самого сильного орла, летящего выше всех, однажды иссякают силы.

Консулами на этот год были избраны Цинна, во второй раз, и Гай Марий, в седьмой раз. Никто в Республике ни прежде, ни впоследствии не занимал консульскую должность столько раз подряд. Победитель Югурты, но главное – кимвров и тевтонов, идущих на Рим, сделавший эмблемами легионов орлов, которые отныне красовались на их знаменах, и изменил саму природу римского войска, заболел через несколько дней после того, как добился седьмого консульства.

Марий пролежал в постели неделю.

Ему было семьдесят с лишним лет.

Он был слаб.

Он бредил.

Ему снилось, что именно он, а не Сулла начальствует над легионами, идущими на Митридата. Жажда первенства смешивалась с лихорадкой и затуманивала сознание, лишая его чувств на много часов подряд.

Временами наступала ясность. Тогда он разговаривал с сыном, Цинной и другими вождями популяров. Серторий во главе сотен ветеранов, верных Марию, охранял дом семикратного консула и следил за порядком в городе.

– Мы одни? – спросил Марий у Сертория.

– Да, мой консул, – подтвердил тот и, увидев сомнение на лице полководца, добавил, чтобы успокоить его: – Цинна несколько часов назад вернулся домой. В атриуме ожидают твой сын и юный Цезарь. Ты сказал, что хочешь побеседовать с обоими. И со мной.

– Хорошо… – Марий говорил с трудом. – Цинна безрассуден… Он принесет неприятности… Всему делу популяров… Он слишком непреклонен… Вряд ли из этого что-нибудь выйдет…

Серторий решил помочь консулу, подсказывая нужные слова, чтобы тому не пришлось их произносить:

– Все будет зависеть от похода против Митридата, не так ли?

– Ты многому научился, – благодарно ответил Марий.

– Если Сулла разобьет Митридата, получит хорошие трофеи и разделит их со своими легионерами, у него появится войско, равного которому у нас нет, – продолжил Серторий. – Похоже, Цинна этого не понимает.

– Цинна недооценивает Суллу.

– Если Сулла победит в Азии и захватит власть в Риме, нам придется отступить, и на этот раз не в Африку.

– Не говори во множественном числе, друг мой… Меня с вами уже не будет.

Серторий сглотнул слюну, с трудом сдерживая слезы. Слово «друг» очень тронуло его.

– Куда ты собираешься податься, если Сулла обретет всю полноту власти? – спросил Марий.

– В Испанию, – ответил Серторий. – Богатая земля… и в ней есть горы. С нашими ветеранами и поддержкой, на которую я могу там рассчитывать, я добьюсь немалого могущества и стану бороться за дело популяров с помощью силы. Только тогда все изменится к лучшему. Таков мой замысел.

Гай Марий вздохнул. Ему требовалось больше времени, чем обычно, дабы все обдумать. Он медлил, но в конце концов ответил:

– Великолепный замысел.

Оба помолчали.

Они могли бы сказать друг другу многое. Серторий сопровождал Мария в бесчисленных военных походах и всегда, во всех случаях, выказывал преданность. А верность в мирные и военные времена, с учетом извечного противоборства между оптиматами и популярами, была редким даром и ценилась не меньше – а то и больше, – чем самые роскошные драгоценности.

Но ни один из двоих полководцев, закаленных в боях, искушенных в воинском искусстве и до гроба верных своему делу, ничего не сказал. Эта долгая тишина – прощальная тишина – заменяла им любые слова.

– Я хочу поговорить с племянником, – сказал наконец Марий.

Серторий встал, по-военному отдал честь и, до последнего храня молчание, развернулся и вышел из комнаты. Оказавшись в атриуме, он обратился к юному Цезарю, который вместе с отцом и сыном Мария ожидал скверных вестей.

– Консул хочет тебя видеть.

Гай Юлий Цезарь-младший посмотрел на отца – тот кивнул, – затем на Мария-младшего, который также кивнул и добавил:

– Все в порядке. Когда жар спадает, с ним можно говорить. Но будь краток, юноша.

Юный Цезарь миновал вооруженных ветеранов, охранявших дом консула, и вошел в комнату Мария, которого в благодарность за победу, спасшую Рим от вторжения варваров, называли третьим основателем города.

– Подойди ближе… Гай, – чуть слышно пробормотал прикованный к постели старый Марий.

Цезарь повиновался и сел на придвинутый к ложу стул, который только что занимал Серторий.

– У меня не так много сил… – начал Марий. – Так что я перейду… к делу… Я много раз предупреждал тебя о Сулле… Предупреждаю и сейчас… Цинна властвует в Риме и думает, что так будет всегда… Но Сулла вернется… Митридат – не враг ему и Цинне… Что еще сказать? Ты женишься на его дочери… Но пусть он выполнит свое обещание и сделает тебя фламином Юпитера… Я знаю, что это обременительно, мальчик, но поверь мне… Это необходимо для твоей безопасности: никто и пальцем не тронет жреца Юпитера… Это назначение… защитит тебя… по крайней мере, даст время… подумать… если что-нибудь изменится к худшему…

Марию пришлось прерваться. Силы его иссякали.

– Стать фламином Юпитера и беречься Суллы, – подытожил Цезарь, чтобы дядя видел, что он понимает суть его отрывистых фраз.

– Именно так, мальчик… Очень хорошо… А сейчас… позови моего сына… Этот орел полетит теперь разве что в Аид.

Цезарь встал и направился к двери, когда Марий снова заговорил, чуть слышно:

– Берегись… Долабеллы… Он так же опасен, как Сулла…

Юный Цезарь кивнул.

Марий закрыл глаза.

Цезарь вышел из комнаты и вновь прошел между двумя рядами ветеранов, столкнувшись с Марием-младшим, который направлялся к отцу.

Пока они ждали в атриуме возвращения Мария-младшего, Цезарь-старший тихо окликнул сына. Нельзя покинуть дом, не попрощавшись с тем, кому предстояло стать pater familias рода Мариев.

– Что он тебе сказал?

– Он желает, чтобы я женился на Корнелии, стал жрецом Юпитера, остерегался Суллы и Долабеллы, – ответил Цезарь-младший, перечислив все, о чем говорил с дядей.

– В нынешних обстоятельствах этот брак выгоден всем нам, и я буду настаивать на твоем назначении, даже не сомневайся, – сказал отец. – А что до Суллы и Долабеллы… Пусть боги защитят нас от них. Не знаю, будут ли Цинна и Марий-младший враждовать друг с другом настолько, что придется вмешаться, но все же следует быть начеку.

Серторий, который слышал эту беседу, хотя оба говорили тихо, держал при себе свои мрачные думы относительно будущего Цинны. Он уже обсудил с консулом то, что хотел. У него был собственный замысел: Испания.

Комната Гая Мария

Сын Мария уселся подле кровати и стал ждать, когда отец заговорит, но тот лишь метался по простыням. Гай Марий-младший положил руку ему на лоб. Ладонь обожгло жаром.

– Югурта! – вскричал Марий. – Где этот мерзавец?

– Он мертв, отец. Твои легионеры взяли его в плен и казнили в темнице, помнишь?

Гай Марий кивнул, но никак не мог успокоиться.

– А Тевтобод? Что о нем слышно? – спросил он мгновение спустя. – У него огромное войско… но нельзя двигаться на него бездумно… Надо выждать…

– Тевтобод пал в бою при Аквах Секстиевых. Ты победил его, тевтонов, кимвров, амбронов и всех, с кем тебе приходилось сражаться. Отец, ты всегда побеждал.

Казалось, Марий на несколько секунд успокоился. Перестав метаться в агонии, он снова заговорил:

– Тогда мы должны остановить… Митридата… Ты возглавишь левое крыло… Серторий – правое… Я – середину… Мы должны окружить его… всадники… как при Аквах Секстиевых… понимаешь?

– Понимаю, отец… Так все и будет.

Марий-младший не хотел ничего уточнять. Он не видел смысла объяснять умирающему отцу, что с понтийским царем в Азии сражается не он, а Сулла.

Гай Марий повернулся к сыну и мгновение пристально смотрел на него.

– Я выиграл все войны?

– Все, отец.

Гай Марий, семикратный консул, облегченно вздохнул, услышав ответ сына, затем, как и во время разговора с Цезарем, закрыл глаза.

Ему оставалось лишь несколько мгновений.

Руки перестали метаться по простыням. Тело застыло.

Гай Марий-младший вытащил из-под тоги золотую монету, осторожно разомкнул отцу губы и вложил ее в рот. Предстояло совершить остальные погребальные обряды, но Харон должен побыстрее получить свою плату, чтобы переправить через Стигийские воды того, кто был для Гая Мария-младшего величайшим, мудрейшим, искуснейшим римским полководцем всех времен. Разумеется, он не мог предвидеть будущего.

Атриум дома Гая Мария

Марий-младший вернулся к Цезарю-старшему, Цезарю-младшему, Серторию и ветеранам. Он сказал прямо, без обиняков: военный, без колебаний выкладывающий все как есть. Он объявил об этом так, как хотел бы его отец:

– Отец мертв.

Римский форум

Январь 86 г. до н. э.,

на другой день после кончины Гая Мария

Семья Цезаря возвращалась с Форума после сожжения тела Мария.

– Принесет ли это прискорбное событие хоть какой-нибудь мир? – спросила Аврелия мужа, пока они шли по направлению к Субуре в сопровождении рабов и ветеранов-популяров, бывших легионеров, сражавшихся под началом Мария, а теперь охранявших членов семейства Цезарей во имя дружбы и верности.

– Не знаю, – ответил Цезарь-старший.

Внезапно им повстречался многочисленный отряд вооруженных людей, возглавляемый относительно молодым человеком лет двадцати восьми.

– Это Фимбрия. – Цезарь-старший ускорил шаг, велев жене, сыну и дочерям следовать за собой. – Пойдемте домой.

– Кто такой этот Фимбрия? – спросил Цезарь-младший.

– Сейчас он – правая рука Цинны, а Цинна, сын мой, на деле правит Римом, подчинив себе Сенат и властвуя в народном собрании, – ответил отец и посмотрел на Аврелию. – И если Фимбрия захватит улицы Рима, то мира уже не будет. Фимбрия – самый жестокий из людей Цинны. Мы поддерживаем популяров, но ни Марий-старший, ни я не поддерживаем… точнее, никогда не поддерживали… способы, к которым готовы прибегнуть Фимбрия и сам Цинна, чтобы сохранить свою власть.

Афины

Март 86 г. до н. э.

Сулла взошел на вершину акрополя. Оттуда открывалось великолепное зрелище: для греков это было бедствием, для него – уроком. Город охватило пламя, среди всепоглощающего огня легионеры Суллы беспрепятственно предавались грабежу и насилию.

Долабелла был не слишком разборчив в средствах, но тревожился при виде того, как пылает легендарный город, так искусно украшенный Фидием и в прошлом поразительно умело управлявшийся Периклом: Сулла, его начальник, явно пустился во все тяжкие. Сначала повел на Рим легионы – неслыханное, беспримерное деяние. Затем разграбил святилище в Дельфах, а теперь поджег Афины под предлогом того, что жители будто бы радуются успехам Митридата в Греции, надеясь, что понтийский царь освободит эллинов от римского ига.

– Действительно ли это необходимо? – спросил Долабелла. Они стояли среди дыма и пламени.

– Для ведения войны – нет, – согласился Сулла. – Но если смотреть в будущее, это необходимо: мы оказываем давление на города, которые очень скоро должны решить, оставаться ли нашими союзниками или перейти на сторону Митридата. Теперь весь греческий мир прочтет мое послание: или вы с нами, или пламя поглотит ваш дом. Третьего не дано. Давай-ка уйдем отсюда, пока огонь не окружил нас и не преградил путь к отступлению.

Долабелла молча последовал за Суллой, осмысливая его жестокий, безжалостный ответ.

Domus Юлиев, Рим

Осень 86 г. до н. э.

Цинна явился к Цезарю-старшему без предупреждения, но его приняли радушно, как и прежде. И, как и прежде, с ним была дочь.

Десятилетней девочке было хорошо в этом доме, хозяйка относилась к ней так же, как к другим своим дочкам. Аврелия по-прежнему учила Корнелию греческому и была очень добра к ней.

Никто из родителей не стал просить Цезаря и Корнелию удалиться в задний атриум, пока старшие обсуждают государственные дела и другие серьезные вопросы. Им не сказали ни слова. Цезарь взял девочку за руку, и оба направились прямиком в таблинум – подслушивать.

– Уход Мария стал настоящей бедой, но я вижу, что ты хорошо управляешь городом, – дружелюбно начал Цезарь-старший. – Консулом вместо Мария назначен Луций Валерий Флакк, человек благоразумный. Это представляется мне удачным ходом: так мы успокоим наиболее враждебных к нам сенаторов из числа поборников старины.

Он не упомянул о жестоком Фимбрии, которому Цинна предоставил широкие полномочия.

– Именно потому я его и назначил, – ответил Цинна, наливая себе вина. – Флакк, несомненно, осмотрителен. Иногда мне даже кажется, что чересчур.

Никто не откликнулся на его замечание. Цезарь-старший знал, что Цинна готов пойти на крайние меры, чтобы удержать власть, и поэтому в течение нескольких месяцев поощрял возвышение Фимбрии.

– Я пошлю в Грецию новое войско, – внезапно объявил Цинна. – Не желаю, чтобы войну с Митридатом и дальше вел Сулла.

– Он одержал несколько побед, – осторожно заметил Цезарь-старший. – При Херонее и Орхомене, если не ошибаюсь. Может быть… этих побед слишком много?

Цинна улыбнулся:

– Ветеран Цезарь всю жизнь старался не занимать важные должности. – Цинна смотрел на него внимательно, следя за лицом, за руками. – Как полагают многие, это из-за того, что ты не рожден быть государственным мужем. Но я думаю иначе: ты видел, как многие добивались власти и погибали. Ты явно умнее, чем кажешься. Гай Марий постоянно бывал в твоем доме. Это навело меня кое на какие мысли. Вот почему твой совет много значит для меня, Цезарь. Как ты думаешь, стоит ли мне посылать второе войско?

Цезарь-старший отпил из кубка, напряженно размышляя. Не было смысла строить из себя невежду. Цинна раскрыл тайну его мнимой осторожности и нежелания брать на себя груз государственных решений, и Цезарь знал, что безопасность его семьи может оказаться под угрозой.

– Послать второе войско, чтобы поход против Митридата не был делом одного лишь Суллы, кажется мне неплохой мыслью, – решительно заявил Цезарь-старший.

– Я так и знал! Хвала Геркулесу! – ликующе воскликнул Цинна. – Я знал, что должен так поступить, но твое согласие доказывает, что это остро необходимо. Я поставлю Флакка во главе этого войска. Надеюсь, это не вызовет возмущения в Сенате – я хочу сказать, среди оптиматов.

– Назначить Флакка – тоже хорошая мысль, – подтвердил Цезарь-старший.

– Отлично, – продолжил Цинна. – Если бы твой сын был старше, я бы предложил ему присоединиться к новому войску. Это превосходная возможность отличиться в бою. Но твой мальчик еще слишком юн, не так ли?

– Ему четырнадцать. Да, он слишком юн для такого похода.

– Для войны еще молод, зато для женитьбы – в самый раз.

Цезарь-старший и Аврелия давно ждали замечаний на этот счет.

– Помни о нашем уговоре, друг мой, – добавил Цинна, вновь улыбнувшись.

– Я не забываю о нем, мой друг и консул Рима. Я хорошо все помню. Наши дети должны пожениться, но твоя малышка – еще не женщина. Ей только…

– Десять лет, – отчеканил Цинна, завершая фразу. В его голосе слышалось раздражение, словно девочка была виновата в том, что медленно растет. – Но скоро она станет женщиной, способной к деторождению, viri potens, и сможет возлечь с мужчиной.

Его слова больше походили на угрозу, чем на обычное высказывание.

Аврелия опустила взгляд. Никто этого не заметил. Впервые она усомнилась, что брак ее сына Цезаря и Корнелии – благоразумная затея. Цинна с каждым днем нравился ей все меньше. Марий, служивший противовесом ему, скончался. Теперь намерению верховного вождя популяров как можно скорее устроить брак Цезаря с Корнелией противостояли лишь мудрость супруга Аврелии и то обстоятельство, что у девочки еще не было женских кровотечений.

– Приглашаю всех к ужину! – широко улыбнулась Аврелия.

– С удовольствием, – сказал Цинна.

Не дожидаясь, пока их пригласят к столу, Цезарь-младший и Корнелия появились в главном атриуме, чтобы присоединиться к остальным за ужином.

Аврелия увидела, как счастливы дети, и решила до поры до времени не принимать никакого решения. Развитие событий определит судьбу предполагаемого бракосочетания.

Прибыли сестры Цезаря, чтобы также принять участие в домашней трапезе. Непринужденная беседа ослабила не только опасения Аврелии, но и скрытую напряженность в отношениях между Цезарем-старшим и Цинной – из-за настойчивого стремления последнего как можно скорее поженить детей.

Наконец ужин закончился, и Цинна с дочерью вернулись к себе, любезно распрощавшись с Цезарем-старшим, Аврелией, Цезарем-младшим и его сестрами.

Ночью, сидя на краю кровати, Цезарь-старший удивил жену неожиданным замечанием:

– Я собираюсь дать согласие на брак наших дочерей.

– Ты имеешь в виду Пинария и Бальба?

Оба уже несколько месяцев сватались к их дочерям. Первый, желавший взять в жены Юлию Старшую, был патрицием, второй же, вознамерившийся стать супругом Юлии Младшей, – плебеем. Ни тот ни другой не происходили из влиятельных семейств, но в смутные времена браки с теми, чьи родственники не занимали высоких должностей, выглядели привлекательнее, поскольку таили в себе меньше опасностей.

– Да, – подтвердил Цезарь-старший.

Аврелия кивнула:

– Значит, нам надо беспокоиться лишь об одном браке.

– Конечно.

– Самом сложном и важном.

– Самом сложном и важном, – повторил он и произнес слова, обеспокоившие Аврелию: – Что-то я устал.

Цезарь-старший никогда ни на что не жаловался. Это показалось ей странным.

Domus консула Луция Корнелия Цинны

В ту же ночь

Фимбрия явился за полночь – при оружии, с целым отрядом таких же отчаянных головорезов, как он сам, подчинявшихся его приказам.

– Консул Рима вызывал меня? – спросил он Цинну, едва переступив порог.

– Вызывал, – подтвердил Цинна и, взяв его под руку, повел в таблинум своего римского дома. – Я собираюсь осуществить свой замысел и отправить на Восток, против Митридата, второе войско.

– Хорошо, – сказал Фимбрия, показывая, что внимательно слушает, хотя не представлял, каким образом это решение может коснуться его.

– Во главе его будет Валерий Флакк.

– Флакк? Но Флакк малодушен. Он справился бы с обязанностями консула здесь, в Риме. Однако он… слаб.

– Я знаю, но именно поэтому Сенат согласится с его назначением. Поборники старины сообразят, что он не представляет угрозы для Суллы, ибо человек, подобный Флакку, не превзойдет его в войне против Митридата. Мы поставим его без труда.

Фимбрия все понимал, но не мог взять в толк, зачем посылать кого-нибудь вроде Флакка сражаться рука об руку с таким волком, как Сулла. Как только они встретятся, Сулла мигом подчинит себе Флакка.

– Знаю, знаю, – продолжал Цинна, будто читал его мысли. – Флакк станет легкой добычей для хитреца Суллы. Именно поэтому ты будешь сопровождать его в походе на восток против Митридата. Ты отправишься в качестве легата, начальника легиона. Для этого я и приказал тебе явиться сегодня ночью.

Не говоря ни слова, Фимбрия медленно кивнул:

– Консул мог бы сказать мне об этом завтра на Форуме, в курии Гостилия или…

– Конечно, – перебил его Цинна. – Я позвал тебя глухой ночью не для того, чтобы сообщить тебе о назначении, а чтобы предупредить, что во время этого похода на тебя будут возложены две задачи. Я не могу спокойно говорить о них посреди Форума, в окружении сенаторов от обеих партий.

Фимбрия стоял неподвижно – только шевельнул губами:

– Две задачи?

Цинне понравилось то, с каким вниманием слушал его Фимбрия.

– Я бы хотел назначить тебя консулом или проконсулом с империем над вторым восточным войском, но ты слишком молод, тебе еще нет тридцати. И, как мы уже говорили, на Флакка согласятся все. Твоей первой задачей будет убийство Флакка во время этого похода и подчинение себе войска. Мне все равно, как ты это сделаешь, главное, сделай это. Войско должно перейти под твое начало до прибытия в Азию.

– Что ж. Это можно устроить, – согласился Фимбрия. Мысль о том, чтобы иметь под своим началом целое войско, пришлась ему по душе. Ему обещали славу, а убийство ради славы было сущим пустяком. Даже если предстояло убить римского консула. Все равно он был слабым, негодным консулом. – Ты сказал, что у меня будет две задачи.

– Да, две, – подтвердил Цинна, но умолк, словно ему было трудно говорить вслух о втором деле. Он сел на солиум.

Фимбрия остался стоять, хотя в комнате имелось еще одно кресло. Он догадывался, какой будет вторая задача.

– Вторая задача будет заключаться в том, чтобы я одолел Митридата, верно?

Цинна медленно провел пальцами по губам и подбородку. Сглотнул слюну. Уставился в пол, затем поднял голову, устремил взгляд на Фимбрию и заговорил – медленно, не повышая голоса, но с ледяным хладнокровием и ослепительной ясностью:

– Нет, Митридат нас не волнует. В этой партии он – второстепенный игрок. Мы займемся им в свое время. Твоей второй задачей будет убийство Суллы.

XXXV

Смерть Юлия Цезаря

Domus семьи Юлиев, Рим

85 г. до н. э.

Тело отца только что сожгли.

Усталость, о которой Гай Юлий говорил супруге, обернулась недомоганием, недомогание перешло в болезнь, а болезнь – в смерть.

Цезарь, сидевший на краешке обеденного ложа, съежился и прижал руки к ушам, будто не желал ничего и никого слышать.

В пятнадцать лет он стал отцом семейства. На Сципиона ответственность легла тоже рано, но не настолько. Да он и не чувствовал себя Сципионом. Он ничего не чувствовал.

Юный Цезарь был ошеломлен. Подавлен до предела. Отец занимался важными вопросами, такими как браки его сестер. Это принесло ему последнее в жизни счастье: рождение Атии[36], дочери Юлии Младшей и Бальба. По крайней мере, отец скончался, увидев перед смертью внучку.

Цезарь по-прежнему сидел один в середине атриума, на солиуме, закрыв глаза.

Почувствовав чье-то присутствие, выпрямился на ложе, опустил руки и поднял веки.

Это была Корнелия.

– Мне очень жаль, – сказала она.

Цезарь молча смотрел на нее. Девочке было всего одиннадцать лет, но ее тело постепенно становилось женским. Безмятежная и привлекательная. Возможно, ее отец думал иначе, но Корнелия взрослела на глазах.

– Спасибо, – сказал он и знаком пригласил ее сесть в удобное кресло – cathedra – рядом с собой.

Сенат, где после отъезда Суллы всем заправляли популяры, назначил Цинну консулом в третий раз. Его соконсулом на этот год стал Гней Папирий Карбон, человек куда более умеренных взглядов. Но все знали, что Папирий – подставное лицо и в Риме властвует Цинна. Отец Корнелии.

Корнелия села рядом. Она не знала, как себя вести, что будет правильным или неправильным, но была тронута, увидев, как подавлен Цезарь: его отец подхватил лихорадку и через несколько недель скончался.

– Я одинок, – сказал Цезарь. – Без дяди и отца я пустое место.

– Нет, это не так, – быстро ответила Корнелия. – Ты храбр.

Он улыбнулся – невесело.

– Еще бы! Я умею тайно подслушивать за шторой в таблинуме. Я очень храбр, – сказал он насмешливо. – Уже вижу, как Сулла трепещет передо мной.

Корнелия не сдавалась.

– Тебе больше не нужно прятаться за занавеской, – спокойно заметила она. – Ты – отец семейства. Кто бы ни вошел в этот дом, он должен первым делом обратиться к тебе, поговорить с тобой, а ты примешь решение.

Цезарь посмотрел на нее так, будто внезапно увидел рядом с собой кого-то другого: не девочку, с которой уже много времени болтал о том о сем, а человека, на которого можно положиться. Внезапно он перестал чувствовать себя одиноким и подавленным. И… было что-то еще. Он снова посмотрел на Корнелию, которая тоже смотрела на него. Ни один не прятал глаз, не избегал взгляда другого. Они внимательно смотрели друг на друга. Цезарь испытал жажду, ту самую, которая снедает мужчин, сильнейшую, громаднейшую. Захотев притронуться к Корнелии, протянул руку к ее руке, и она не шевельнулась, хотя понимала, что сейчас ощутит прикосновение.

Они уже не раз держались за руки, когда он водил ее в таблинум, чтобы слушать разговоры взрослых, но в те времена они были всего лишь мальчиком и девочкой. Теперь же, положив руку на неподвижную руку Корнелии, лежавшую на спинке кресла, Цезарь почувствовал, как она затрепетала. На сей раз это были не руки детей, которые подслушивают старших. Желание, которое испытывал Цезарь, было вовсе не детским, и Корнелия отозвалась на него совсем не по-девичьи. Ему хотелось свободной рукой погладить Корнелию по лицу. И даже поцеловать ее. В эту минуту он испытывал множество желаний, но знал, что не должен, не может. Он догадывался, что Корнелия не станет ему препятствовать. Но они не должны. Цезарь сознавал, что желает ей только добра, и ничего не сделал.

Аврелия вошла в атриум, спокойная, как обычно, несмотря на недавнюю смерть мужа. Неподходящее время для терзаний и слез. Она подавляла их: в эти дни следовало внимательно относиться ко всему и ко всем.

– Не хочешь остаться и поужинать с нами? – спросила она у девушки.

Корнелия несколько раз моргнула, словно выходя из оцепенения, наклонила голову, снова подняла глаза и посмотрела на Цезаря.

– Ты бы хотел, чтобы я осталась? – спросила она в свою очередь, не отвечая Аврелии.

Матери Цезаря понравилось, как ведет себя Корнелия. Девушка понимала, что власть в доме семейства Юлиев, право решать, кто ужинает, а кто нет, всецело принадлежит ему.

Цезарь кивнул.

Аврелия повернулась к атриенсию и приказала принести еще одно ложе.

– Твой отец тоже придет? – спросил Цезарь.

Корнелия пожала плечами:

– Отец мало со мной разговаривает, ты же знаешь.

Она все еще пребывала во власти чувств, которые оба пережили несколько мгновений назад.

– Придет, – вмешалась Аврелия. – Цинна придет поговорить с тобой, Гай. В этом ты можешь быть совершенно уверен.

Аврелия умолчала о том, что таилось за этими словами. Ей было что скрывать: мать Цезаря, как и все в Риме, знала, что Цинна послал на Восток второе войско под началом Валерия Флакка и Фимбрии, чтобы ослабить положение Суллы во время похода против Митридата. Несомненно, это был хитрый и в государственном, и в военном отношении ход, призванный уменьшить власть того, кого больше всего боялись популяры: Суллы. Больше всего они страшились его возвращения в Рим. Если замыслам Цинны суждено было сбыться, союз Цезаря с Корнелией оказался бы чрезвычайно выгодным. А если бы Сулле удалось сорвать их, союз Цезаря с Корнелией мог, напротив, принести беду, стать клеймом, указывающим, что Цезарь – враг Суллы, подлежащий уничтожению. Аврелия была уверена, что Сулла не проявит снисходительности к зятю Цинны.

За ужином Аврелия пригласила Корнелию занять место рядом с Цезарем.

Пока что отец девушки владычествовал над Римом, и поэтому Аврелия делала все правильно. А еще она заметила, что Цезарь и Корнелия смотрят друг на друга… не так, как прежде.

XXXVI

Фимбрия против Суллы

Никомедия, Вифинийское царство, Азия

85 г. до н. э.

Он бежал, пока хватало сил.

Люди Фимбрии схватили консула Валерия Флакка в Никомедии.

Все началось в Византии, еще до пересечения границы Азии: Валерий Флакк был строг и суров со своими воинами. Он хотел как следует подтянуть легионеров, провести тщательную подготовку, чтобы война против Митридата завершилась успешно. Но Фимбрия воспользовался удобным случаем и поднял мятеж, в ходе которого получил начальствование над вторым римским войском, отправленным для разгрома понтийского царя. Тем не менее Валерию Флакку удалось бежать. Фимбрия понимал, что нельзя позволять римлянину в должности консула бродить по Азии, набирая войска или заключая союзы с местными царями. Он неустанно преследовал его, пока не заманил в ловушку в Вифинийском царстве.

Флакка крепко держали двое легионеров.

Гай Флавий Фимбрия с силой вонзил меч в его живот.

– Во имя Юпитера! – воскликнул консул, пока Фимбрия поворачивал меч во внутренностях. – Вы оба безумцы, ты и Цинна…

Он рухнул на колени в корчах, изо рта хлынула кровь, лицо исказилось от нестерпимой боли.

Фимбрия из любопытства присел рядом с умирающим консулом.

– Почему мы безумцы? – спросил он. – Неужели ты думаешь, что Митридат слишком опасен для меня или Цинны?

Валерий Флакк рухнул на бок. Он истекал кровью, но, несмотря на боль и ярость, судорожно захохотал, выплевывая кровавые брызги: его забавляла безрассудная наивность убийцы. Он понимал, что предавший его человек – мертвец, как и он сам. Только это поддерживало его дух в последние минуты.

– Митридат не…

Флакк говорил с трудом. Он напрягал лицевые мышцы, пытаясь вдохнуть побольше воздуха через нос или рот, но вместо этого проглатывал кровь. Он захлебывался.

Стоя на коленях, Фимбрия наморщил лоб и нагнулся, чтобы услышать последние слова Флакка:

– Самый опасный враг… для вас… это Сулла, – сказал преданный консул.

И испустил дух.

Флакк повалился на бок, прижав руки к животу, вокруг него растеклась лужа крови. Глаза консула были широко раскрыты, на лице читались страдание, удивление и ярость. Не нашедшие выражения чувства, которые он унес с собой в Аид.

Фимбрия поднялся на ноги, мрачный и хмурый.

Позади в ожидании указаний толпились начальники.

Он повернулся к ним:

– Мы идем на Митридата.

Римская бирема посреди Эгейского моря

85 г. до н. э.

В капитанской каюте за столом с разложенными на нем географическими картами сидели трое: Сулла, Долабелла и Лукулл. Сулла знал, что война против Митридата не увенчается успехом без надлежащей поддержки с моря. Флот понтийского царя господствовал в восточной части Внутреннего моря, поэтому Сулла поручил Луцию Лицинию Лукуллу, стороннику оптиматов, создать крупное соединение судов, которое действовало бы, опираясь на берега Африки, Египта и других восточных стран. Предприимчивый Лукулл сделал это и поддержал Суллу с моря во время нападения на Афины. Но следовало решить, как быть теперь, ибо в войну вступил новый участник: Фимбрия.

– В Никомедии он безжалостно казнил Валерия Флакка, – Лукулл излагал последние сообщения из Азии. – А затем разбил понтийского царя при Питане. Митридат укрылся в Митилене на острове Лесбос. Похоже, Фимбрия сумел заразить солдат своей необузданной яростью.

Лукулл не заикнулся о том, как надо бороться с Митридатом и тем более с Фимбрией. Стоя перед Суллой, он благоразумно предпочитал хранить молчание и получать приказы. Зато Долабелла ясно понимал, что необходимо делать, и немедленно предложил:

– Наш флот может окружить Лесбос, а войска Фимбрии и наши силы двинутся на Митридата и покончат с ним. Он больше не будет угрожать Риму.

– Это можно… – заговорил Сулла и умолк, глядя на карту. Потом добавил, так, словно речь шла о чем-то неважном и незначительном: – Но мы не станем.

Он застыл над картой, не сводя глаз с очертаний восточного побережья Внутреннего моря и границ главнейших царств: Фимбрия находился в Азии, Митридат – на Лесбосе, хотя у него также были войска в Азии, где у самого Суллы имелись корабли и пехота. Непростое положение – или, наоборот, очень простое.

– И что же нам делать? – спросил Долабелла.

Сулла поднял глаза от карты и задышал долго и глубоко, после чего спокойно заговорил:

– Предложим Митридату мир, выгодный мир, и облегчим ему бегство в его края, на берега Понта Эвксинского[37]. – Увидев изумление на лицах не только Долабеллы, но и Лукулла, он понял, что должен объяснить нечто очевидное для него самого: сейчас важен не Митридат, а Фимбрия.

– Но победа у нас в руках! – в отчаянии воскликнул Долабелла.

– Это не та победа, к которой я стремлюсь, – возразил Сулла. – Разбить Митридата при помощи второго войска под началом легата-популяра – вовсе не то, что нам нужно.

– Так что же нам нужно?

– Стереть Фимбрию с лица земли. Популяры снова захватили власть в Риме благодаря Цинне. Марий мертв, но Цинна дорвался до власти и, несмотря на наш договор, снова расширил круг избирателей, включив в него множество союзников. Похоже, это только начало преобразований. Фимбрию отправили в этот поход, чтобы помешать нам одержать полную победу, а мне – удостоиться триумфа, въехать в Рим вместе с моими легионами и пройти по городу. Он считает себя умником, однако дело закончится новой войной. Итак, начнем здесь и сейчас. В первую очередь уберем Фимбрию.

Долабелла недоверчиво покачал головой. Лукулла также охватили сомнения, хотя он не осмеливался высказать их.

– Но если предложить Митридату выгодный мир, – заметил Долабелла, – он не покроет военные расходы, а без денег мы не сможем содержать наши легионы, особенно второе войско: вижу, ты на него рассчитываешь. Без денег мы не сможем осуществить твои замыслы.

– Тут ты прав. – Сулла улыбнулся. – Разумеется, кому-то придется платить за эту войну и за войну с Фимбрией, а если посмотреть чуть дальше – то и за войну с самим Цинной, когда мы вернемся в Италию.

Митилена, Лесбос

85 г. до н. э.

Понтийский царь читал и перечитывал письмо, отправленное Луцием Корнелием Суллой. Будучи римским проконсулом, тот предлагал мир – такой, что Митридату не пришлось бы покрывать военные расходы, платить возмещение или дань. От него требовалось одно: вернуться к себе и согласиться на границы, существовавшие до войны. Митридата прижали к берегу два римских войска, его флот сильно ослаб из-за постоянных нападений кораблей Суллы и его помощника Лукулла, а потому предложение выглядело настоящим подарком. Царь плохо понимал, с чем это связано, но не стал доискиваться.

– Передай проконсулу, что я согласен, – ответил Митридат Шестой ожидавшему ответа римскому военачальнику.

Domus Юлиев, Рим

85 г. до н. э.

Когда пятнадцатилетний Цезарь предстал перед Цинной, тот сразу перешел к делу: выразил соболезнования в связи со смертью отца и напомнил, что, несмотря на печальное событие, свадьба решена, осталось лишь назначить дату.

Юный Цезарь знал, что не может и не должен возражать: будущий тесть правил всем Римом. К тому же Цезарь любил Корнелию и был счастлив, что она станет его женой. В мире, где брак был простой сделкой, ему очень повезло.

– Как только она достигнет детородного возраста, – ответил он.

– Хорошо, – кивнул Цинна. – Как мы и договаривались. Отрадно, что ты готов сдержать слово, данное отцом…

Тут в атриум вошел вспотевший посыльный, громко объявив, что должен видеть Цинну. Тот шагнул навстречу, и легионер сказал:

– Я привез новости из Азии, консул.

Хотя Цинна был не в своем доме, а у Цезаря, он вел себя так, будто все здесь принадлежало ему: стоя в середине атриума, он повернул руки ладонями вверх.

– Что за новости? – спросил он, но посыльный молчал. – Ради всех богов, легионер, отвечай! Консул среди друзей! Не так ли? – спросил он, повернувшись к Цезарю.

Юноша кивнул.

Помимо Цинны в атриуме присутствовали Аврелия, Котта, Корнелия и сестры Цезаря. Такое обилие женщин явно смущало легионера, которому предстояло передать военное донесение. По требованию Цинны он сообщил, кратко и точно:

– Фимбрия мертв, мой консул. Сулла предложил Митридату мир, тот принял его и отступил к Понту. Затем Сулла напал на Фимбрию, как на врага, и загнал в Фиатиру, что между Сардами и Пергамом. Фимбрия приказал своим отрядам вступить в бой с войсками Суллы, поскольку тот заключил мир с понтийским царем, не посоветовавшись ни с ним, ни с Сенатом, но Сулла подкупил солдат, не жалея денег, и те отказались сражаться, так что Фимбрия бежал в Пергам. Сулла нагнал его в храме Эскулапа, где Фимбрия покончил с собой. Сулла начальствует над двумя войсками в Азии и теперь, после мира с Митридатом, обещает вернуться в Рим через несколько недель.

Цинна молчал. В атриуме повисла тишина.

Римский консул, в то время – вождь популяров, держал в своих руках город, но отныне у него не было войска, чтобы дать отпор Сулле.

– Но откуда у него столько денег? – стал размышлять вслух Цинна. – Он заключил мир с Митридатом, но вряд ли понтийский царь помог ему подкупить солдат. Откуда деньги? Опять что-то украл?

Никто не осмеливался ответить, да Цинна и не ожидал ответа, поэтому дальше раздумывал молча. Его замысел – уничтожить Суллу в Азии – провалился; хуже того, Сулла сделался сильнее. Было ясно, что важные дела нужно делать самому. Он положился на Фимбрию, а тот все провалил.

Цинна снова посмотрел на Цезаря:

– Итак, свадьба состоится. А сейчас мне нужно заняться другим. – И, не глядя на дочь, окликнул ее: – Корнелия, иди за мной.

– Да, отец, – покорно ответила девушка. Уходя, она бросила взгляд на Цезаря. Тот ответил едва заметной улыбкой того, кому суждено стать ее мужем.

Отец и дочь покинули атриум Юлиев.

Аврелия догадывалась, что будущий союз, который еще несколько минут назад казался чрезвычайно выгодным, теперь мог обернуться тяжким бременем. Но как отказать Цинне? И одновременно – как можно допустить этот брак, если Сулла становится все сильнее, а его возвращение в Рим неизбежно? Если в смертельном поединке победит Сулла, муж дочери Цинны не заслужит благосклонности верховного вождя оптиматов.

Аврелия нахмурилась и сглотнула слюну.

XXXVII

Свадьба Цезаря

Рим, 84 г. до н. э.

Корнелия достигла детородного возраста.

Ей было всего тринадцать – совсем еще ребенок, – но так как она могла иметь детей, отец торопился. Приготовления к свадьбе с Цезарем начались. Выбрали день для заключения брака. Задача была непростой: римляне делили дни на dies fasti, подходящие для свадьбы или другого важного начинания, и dies nefasti, когда всего этого делать не следовало.

Римляне были суеверны, а времена стояли неспокойные, так что выбрать подходящий день, несмотря на желание обеих сторон, оказалось сложно. И все-таки этот день настал.

Обе семьи устроили sponsalia – обручение, на котором оглашался брачный договор. Обсудили приданое, а также особенности брака. Предполагалось, что союз будет cum manu, а не sine manu: тем самым Корнелия перейдет под полную власть своего мужа и перестанет зависеть от отца. Об этом просил сам Цезарь, и хотя Цинне не хотелось терять власть над дочерью, важнее было скрепить союз с родственником Гая Мария, нежели начинать долгие споры об условиях брака.

Наконец договор был подписан.

Цезарь протянул Корнелии железное кольцо, надел его на безымянный палец левой руки своей избранницы – от этого пальца, по мнению римлян, шел особый нерв прямо к сердцу. В ближайшем будущем кольцо, в соответствии с обычаем, предстояло заменить на золотое. Свадьба должна была состояться через несколько месяцев и в любом случае – не позднее чем спустя два года.

Обручение завершилось роскошным пиром, на котором обеим семьям желали счастья и процветания. То был своего рода островок добрых чувств посреди бури, бушевавшей в Риме.

Азия, 84 г. до н. э.

Все награбленное в Греции золото и серебро Сулла пустил на подкуп солдат Фимбрии. Предприятие увенчалось успехом во всех смыслах, но теперь ему требовались деньги, невероятно много сестерциев, денариев или талантов. Любых монет. Деньги есть деньги. Теперь у Суллы было не одно, а два войска, которым предстояло платить, а римская казна находилась в руках Цинны. Не желая истощать своих солдат длительной войной против Митридата, Сулла составил договор так, что понтийский царь не был обязан оплачивать расходы на войну, развязанную им и им же проигранную. Еще ни разу римляне не соглашались на такие условия, будучи победителями. Но этот мир позволил Сулле захватить власть над двумя римскими воинствами на Востоке и восстановить довоенные границы, не потеряв никого из легионеров. Сулле был нужен каждый солдат. Он готовился к новому походу на Рим. Второму по счету.

Долабелла неустанно твердил о нехватке средств. После разграбления Дельф и Афин у них еще оставалось золото и серебро, но их запасов было слишком мало, чтобы позволить себе войну с Римом, где властвовал Цинна. Солдаты, которых он приучил к щедрым и регулярным выплатам, для этого не годились.

Сулла, однако, не сдавался. Прежде чем предложить Митридату мир, он придумал, кто оплатит его следующий поход, на этот раз против Цинны. Он обязал все союзные города и царства, перешедшие на сторону Митридата после начала его войны с Римом, выплатить дань в наказание за мятеж. Точно так же Сулла поступил с римскими провинциями, жители которых были не против перейти в подданство понтийского царя. Восточные города, царства и провинции стали для Суллы источником средств. Дань взималась силой, это было настоящее разграбление Азии. Обошлось без налетов и грабежей, но пришлось угрожать тем и другим, если требуемые суммы не поступят. Сожженные недавно Афины были наглядным примером для всех, и Сулле платили исправно.

У Суллы имелись легионы, он раздобыл деньги, и его переполняла жажда подвигов.

Рим, 84 г. до н. э.

Цинна знал, что должен встретиться с Суллой, когда тот высадится в Италии. Благодаря союзу его дочери с племянником Мария он упрочил свое положение как главы популяров. Это предотвращало любые предательские поползновения в том случае, если бы он покинул город на Тибре.

Предательство волновало Цинну больше всего.

Но он смотрел не туда, куда было нужно.

Восточная часть Внутреннего моря, 84 г. до н. э.

Сулла плыл в Рим. Он решил остановиться в Греции и взять войска, оставленные там во время похода на Афины, а затем без промедления отправиться в Брундизий и начать оттуда свой поход к сердцу империи. Второй, он же последний и окончательный.

Стоя на носу корабля, Сулла всматривался в горизонт. Сзади подошел Долабелла. Сулла почувствовал его присутствие и заговорил, не поворачиваясь и не отрывая глаз от моря, от Рима:

– Все гонцы отправились в путь прежде, чем мы отчалили?

– Да.

– В Испанию, к Крассу, в Африку, к Метеллу Пию, и в Италию, к Помпею? – уточнил Сулла.

Он написал самым известным сенаторам-оптиматам в изгнании, предлагая объединить силы сторонников прежних порядков. У него имелось достаточно легионов, а главное, бесценный опыт, полученный в морских сражениях, которые давал Лукулл, и победах над Митридатом на суше – в Греции и Азии. Но Цинна – в этом он не сомневался – должен был собрать огромное войско и попытаться его остановить.

Любые дополнительные силы, будь то солдаты Метелла, Красса или Помпея, весьма пригодились бы ему. Их участие в новой войне помогло бы склонить чашу весов в его пользу.

– Послы отправились ко всем троим, проконсул, – заверил его Долабелла.

– Хорошо, – ответил Сулла, все еще глядя на море, в сторону Рима.

Domus Луция Корнелия Цинны, Рим

84 г. до н. э.

– Ubi tu Gaius, ego Gaia, – торжественно произнесла Корнелия, и брак был скреплен, хотя церемония оказалась не настолько торжественной, как хотелось Цинне.

Он прилагал все усилия для того, чтобы набрать в Италии многочисленное войско и остановить Суллу, когда тот высадится на берег, вербовал сотни, тысячи римлян и союзников, мечтавших о распространении римского гражданства на италийские племена. Именно союзники, а не римский плебс оказывали ему главную поддержку и проявляли наибольшее воодушевление. Неудивительно: Цинна даровал римское гражданство народам, проживавшим за пределами Рима, но не удовлетворил давние требования простых римских горожан, не сказав ни слова о раздаче хлеба или земель. Об этом Цинна не задумывался. Марий считал своей задачей проведение преобразований, предложенных десятилетия назад Гракхами, затем Друзом, Сатурнином и прочими плебейскими трибунами. Все они были убиты по приказу сенаторов-оптиматов. Но Цинна слишком любил власть, чтобы ею делиться. К тому же, откладывая преобразования, он встречал меньше враждебности со стороны поборников старых порядков, остававшихся в городе, и тем самым упрочивал свою власть. Суллу ожидали в скором времени, и раздавать хлеб и земли было уже поздно. Цинна полагал, что замнет этот вопрос и сможет не удовлетворять требования популяров, но следовало предпринять хоть что-нибудь, иначе его поддержка, особенно в народном собрании, грозила уменьшиться. Однако и отъезд из Рима, где оставалось множество противников преобразований, не давал ему ничего определенного.

Пока Цинна размышлял, свадьба шла своим чередом: обряд завершился, и Корнелия бросилась в объятия своей матери Аннии, умоляя не отрывать ее от родного очага. Девушка делала это очень старательно, кричала и плакала так, словно от этого зависела ее жизнь и сама мысль о том, что ее забирают в дом мужа, казалась ей невыносимой. Но все это было всего лишь притворством, устроенным в память о легендарных похищениях девственниц: ожидалось, что невеста, теперь уже жена, исполнит все на совесть.

Анния, мать Корнелии, также выказывала скорбь по поводу того, что у нее отняли дочь, но вела себя сдержаннее, поскольку всегда стремилась оставаться в тени.

Затем началось долгое шествие – deductio – к дому мужа, который отныне становился хозяином женщины: флейтисты, факельщики, родственники и друзья, трое детей… Цинна, его жена Анния и Аврелия, мать Цезаря, которая отныне представляла не только себя саму, но и покойного мужа, отца жениха, несли факел из терновника, веретено и прялку: символы жизни, которую Корнелии предстояло отныне вести под кровом Юлиев.

– Thalassio! Thalassio! – кричали сотни людей, толпившихся по обе стороны субурских улиц, по которым походило свадебное шествие.

Этим возгласом самый отважный из римлян некогда отпугивал желающих отнять у него прекраснейшую сабинянку, которую он похитил. Жениху желали удачно довести невесту до дома, не уступив ее другому.

Юный Цезарь, племянник Мария, воплощал в себе чаяния множества обездоленных римлян, которые видели или, скорее, желали видеть в нем будущего вождя, готового осуществить их мечты, оказать противодействие могущественным сенаторам и раздать земли, хлеб, богатства, обещанные Цинной и все еще не полученные. Цезарь женился, возмужал, и кое у кого зародилась робкая надежда: вдруг племянник Мария станет тем самым героем, который предъявит их давние требования Сенату, угнетавшему их при оптиматах и вовсе переставшему замечать их при популярах, предводительствуемых Цинной?

Некоторые подумывали об этом. Но таких было немного. Большинство простых римлян любовались торжеством и призывали бога бракосочетания, сына Венеры и Вакха:

– Гименей, Гименей, Гименей!

Шествуя вместе с остальными, Цинна принял ряд важнейших решений. Как только свадьба закончилась, он приказал устроить новую кровавую чистку среди сенаторов-оптиматов и их семей. В городе снова пролилась кровь. Победив Суллу и вернувшись в столицу, решил Цинна, он раздаст народу земли изгнанных и убитых. Таким образом он решит самую неотложную задачу и останется у власти… еще на какое-то время.

Участники празднества прибыли в дом Юлиев. Соседи, приветствовавшие жениха и невесту, бросали орехи в детей, возглавлявших шествие, чтобы юная пара была плодовитой. Затем одна из принадлежавших семье рабынь подала Цезарю клочок шерсти и немного масла. Цезарь протянул их юной жене, а та вручила рабыне, повсюду сопровождавшей ее. Кроме того, Корнелия вручила Цезарю несколько ассов: одна монета предназначалась для него самого, остальные – для ларов ее новой семьи.

Цезарь и Корнелия подошли к воротам дома Юлиев, стоявшего посреди Субуры.

Цезарь взял молодую жену на руки. Совсем еще девочка, она была легче перышка, а Цезарь был силен. Корнелии нравилось ощущать силу своего мужа.

Держа Корнелию на руках, Цезарь осторожно переступил через порог. Споткнуться в этот миг было бы плохим предзнаменованием, но ничего подобного не произошло. Боги благословили союз, который обещал быть счастливым и изобилующим детьми.

Цинна покинул жилище Юлиев, покинул Субуру, покинул Рим. Собрав несметное войско, он двинулся к Брундизию, где вот-вот ожидалась высадка Суллы.

Юные муж и жена наконец остались одни в атриуме дома Юлиев.

Мир вокруг них устремлялся к новой войне.

А они только что поженились.

XXXVIII

Цинна против Суллы

Восточное побережье Греции, 84 г. до н. э.

Еще на побережье Греции, пока войска садились на корабли, Долабелла спросил Суллу о ближайшем будущем:

– Как мы будем действовать?

– Так же, как с Фимбрией, – пожав плечами, ответил Сулла.

В ту же ночь солдаты отправились на триреме в Анкону, чтобы поговорить с легионерами, которых собрал там Цинна.

Рим, 84 г. до н. э.

Цезарь не сводил с нее глаз.

Взяв за руку, он повел ее по дому, как в тот вечер, когда они встретились впервые и из заднего атриума перебрались в таблинум, чтобы подслушивать разговоры взрослых о Риме и их судьбе. Свадьба, о которой в тот день договорились их семьи и о которой они узнали, притаившись среди папирусов, наконец состоялась.

Они стали мужем и женой.

Дом освещали зажженные свечи.

Ночь принадлежала им двоим, и никто их не беспокоил. Они состояли в законном браке.

На этот раз Цезарь повел ее в покои, которые отныне должны были принадлежать им навсегда. Аврелия уступила им свою спальню, ту, что занимала вместе с Цезарем-отцом. Теперь он, Цезарь-младший, был отцом семейства.

В комнате ничего не меняли, только поставили новую кровать: на свадебное ложе, lectus genialis, могла всходить лишь женщина, для которой оно предназначалось. Аврелия приказала принести новое ложе и украсить его соответствующим образом, поскольку оно посвящалось гению, способствующему плодовитости нового брака. На кровати стояла фигурка с огромным фаллосом, чрезмерно большим по сравнению со всем остальным. Статуэтка не испугала Корнелию: она забралась на ложе и уселась на нее сверху, не вводя фаллос внутрь, но чувствуя, как он касается ее вульвы. Что должно произойти дальше, она не знала.

Фигурка лежала в постели рядом с ними. Они сделали это в ту же ночь и повторяли в другие ночи, много раз, установив изваяние в углу комнаты неподалеку от кровати.

Она казалась Цезарю очень красивой.

Рядом с ним Корнелия чувствовала себя очень уверенно.

В первый раз ей было больно. Совсем чуть-чуть. Он был осторожен. Его удивило, как все отличалось от платных услуг, которая оказывала ему одна из проституток там же, в Субуре. Его восхитило новое чувство: женщина отдалась ему добровольно. Он еще не мог оценить, до какой степени жажда этого ощущения, испытываемая им всю жизнь, повлияет на его собственную будущность, а также судьбы Рима и всего мира.

В те первые ночи юный Цезарь просто спал вместе с Корнелией, всходил с ней на ложе, любил ее.

Их не занимала смертельная схватка между Цинной и Суллой: они будто жили на острове, отрезанном от всего мира. Оба лежали молча, слушая дыхание друг друга, и втайне, не признаваясь в этом друг другу, мечтали, чтобы так было всегда, чтобы они действительно жили на далеком острове, где никак не ощущается нависшая над миром война.

Главный лагерь Цинны, Анкона, Северная Италия

84 г. до н. э.

Легионеры Суллы смешались с воинами Цинны в его главном лагере. Сулла отправил их на корабле из Греции с единственной целью – посеять нужные ему мысли среди солдат Цинны.

Шла подготовка к большому решающему сражению, которое, по расчетам Цинны, должно было состояться за пределами Италии, в Фессалии, на греческой земле, тем самым он хотел отодвинуть войну подальше от Рима. Таким был его замысел, но легионеры Суллы принялись распространять слухи, что Сулла простит всех солдат из нового войска, стоявшего в Анконе, и, кроме того, заплатит большие деньги, если они перейдут на его сторону. Помимо слухов они привезли с собой золотые и серебряные монеты, показывая и даже раздавая их тем, кто готов был слушать.

– У Суллы есть много, очень много монет: сестерциев, денариев, талантов… – снова и снова повторяли легионеры.

Цинна до сих пор не расплатился с легионами, не раздал народу хлеб и землю, а это было уже его четвертое консульство: он становился высшим магистратом четыре раза подряд. Много обещаний и мало дел.

Легионеров, происходивших из римского плебса, охватили сомнения. Союзники по-прежнему стояли за Цинну, ведь он предоставил им римское гражданство. Однако Сулла сообщил, что в Италию прибыли Помпей, Метелл и Красс, три самых известных легата, сражавшихся с союзниками – те помнили их имена, помнили, как жестоко эти трое расправлялись с ними. Они наводили ужас. Цинна же почти не имел военного опыта. Так возникла опасная смесь, разъедавшая верность анконских легионов: страх перед Помпеем, Метеллом и Крассом, а также войсками, которые те привели из Африки и Испании или набирали в самой Италии; деньги, которые легко было получить, перейдя на другую сторону; отсутствие военного опыта у Цинны, тогда как у Суллы он, напротив, был огромным.

Это сочетание обещало быть смертельным.

Для Цинны.

Рим, 84 г. до н. э.

Цезарь был назначен фламином Юпитера. В какой-то мере он испытывал удовлетворение, должность была весьма почетной: жрец Юпитера считался главным среди пятнадцати фламинов. Были старшие жрецы, служившие Юпитеру, Марсу и Квирину, и младшие, отправлявшие культ второстепенных богов, таких как Вулкан, Волтурн, Флора, Церера и прочие. Жрец Юпитера главенствовал над остальными жрецами. Цезаря расстраивали лишь многочисленные запреты на передвижение по столице и за ее пределами.

И конечно, высадка Суллы в Италии, которая беспокоила его, как и остальных популяров.

Корнелии хотелось его подбодрить.

Раньше она просто обнажалась, ложилась на спину и раздвигала ноги или же неспешно целовала все тело мужа, стараясь его возбудить. Но однажды предложила сделать кое-что еще. Она видела это на спинтриях – монетах, которые египетская рабыня показала ей несколько недель назад. Рабыня уверяла, что эти монеты служат для любовных игр: на каждой изображались двое, занимавшиеся любовью в разных позах – о многих Корнелия даже не подозревала. На одной монете, которая врезалась в память сильнее других, женщина стояла на коленях перед мужчиной и вводила его отвердевший детородный орган себе в рот.

– И это нравится мужчинам? – удивилась Корнелия.

– Еще как! – воскликнула рабыня, но тут же осеклась: – Но римские матроны не должны этого делать.

– Почему?

– Не знаю, госпожа. В Египте, откуда я родом, все женщины делают это мужчинам, но рабыни, родившиеся в Риме, уверяют меня, что римская матрона так себя не ведет.

Помня о том разговоре, Корнелия нежно целовала обнаженную грудь Цезаря, как и в другие ночи, но на сей раз стала спускаться ниже, до живота и дальше. Ее губы скользили по коже, пока не коснулись основания твердого пениса. Затем она немного отстранилась и принялась целовать головку, наполненную мощью, вызывающе вздыбленную, готовую к совокуплению, но завершить поцелуй не успела: Цезарь нежно взял руками ее голову и отвел прочь.

– Нет, – сказал он.

– Тебе не нравится? – спросила она.

– Дело не в этом. – Цезарь потянул ее к себе, решительно, но осторожно, чтобы не причинить боль, и уложил рядом с собой. – Тебе не надо этого делать.

– Почему?

– Потому что уста священны. При помощи уст мы говорим, при помощи слов участвуем в спорах, общаемся, выступаем на судах и произносим речи. Уста римского гражданина и римской женщины святы. Они не должны оскверняться мужским пенисом. Ни уста матроны, ни уста гражданина.

Корнелия притихла и молча гладила его грудь.

– А тебя… ни разу не целовали… там?..

Она кивнула в сторону его возбужденного органа.

– Слишком много спрашиваешь, – усмехнулся Цезарь и запечатал ее губы своими. В ту ночь вопросов больше не было, а были только касания и стоны.

Соитие длилось бесконечно долго.

Наконец любовные игры завершились, оба влюбленных, донельзя счастливые, лежали на простынях, наблюдая за тем, как на потолке спальни трепещут тени. Огоньки свечей едва рассеивали тьму, в доме стояла полная тишина. Все спали, кроме них.

– А почему в Египте женщины так делают? – снова спросила Корнелия.

– Сосут мужской орган? – уточнил Цезарь.

– Да. Мне рассказала об этом египетская рабыня.

Цезарь улегся на бок, поглаживая ее обнаженное тело.

– По легенде, – тихо заговорил он, – египетский бог Осирис правил вместе с сестрой Исидой, своей женой, но бог Сет, завидуя могуществу Осириса, убил его. Желая убедиться в том, что жертва не воскреснет, он рассек тело Осириса на части и спрятал их в разных местах, но Исида с помощью других богов собрала все части и восстановила тело. Не нашла лишь пенис своего брата и мужа. Тогда Исида вылепила его из глины и, как только тело было собрано, своим волшебством вернула Осириса к жизни. Одни говорят, что она воскресила его, взмахнув чудесными крыльями, другие – что она подула в глиняный член или пососала его. Возможно, поэтому в Египте женщине позволяют делать такое с мужчиной.

– Где ты слышал эту историю? – спросила она.

– Не там, где ты думаешь. – Цезарь улыбнулся. – Геродот пересказывает эту легенду во второй книге своих «Историй». В библиотеке моего отца много папирусов. Я прочитал их все.

Корнелия позволяла себя ласкать, но была рассеянна.

– Ты когда-нибудь был с египетской рабыней… или… египтянкой? – Она избегала слов «продажная женщина». Они никогда не говорили о том, спал ли Цезарь до нее с другими женщинами, это было запретным предметом.

– Я никогда не был ни с одной египтянкой. – Он наклонился и поцеловал Корнелию в щеку, гладя ее живот. – И вряд ли уже буду.

Оба рассмеялись.

Он снова лег на спину.

– Но Египет очень для меня важен, – заметил Цезарь.

– Почему?

– Это ключ к Востоку, к власти над ним. По сути, это одна из причин, по которой была начата война против Митридата. Понтийский царь не только угрожал нашим восточным провинциям и Греции, но и стремился завладеть Египтом. Царство фараонов – очень богатая земля.

– Там есть золото, как в Испании? – спросила Корнелия.

– Нет, там есть хлеб.

Она в замешательстве посмотрела на мужа. Золото казалось Корнелии гораздо более ценным сокровищем, чем хлеб.

– Рим разрастается очень быстро, – пояснил Цезарь, – люди должны что-то есть. Хлеба требуется все больше и больше. Египет очень важен, – повторил он. – Он позволит всех накормить и властвовать над Востоком, если Рим когда-нибудь захочет заполучить эту часть мира.

Корнелия потихоньку задремывала.

Цезарь продолжал.

Его голос убаюкивал ее.

– Точно так же Галлия – ключ к северу. На нас всегда нападали с севера: оттуда пришел Ганнибал во времена Сципиона, кимвры и тевтоны во времена моего дяди Мария. Если бы мы действительно властвовали над всей Галлией, Рим был бы в большей безопасности. Галльских племен столько, что захватить их земли едва ли возможно, но однажды кто-нибудь задумается об этом всерьез. Я много знаю о Галлии. Марк Антоний Гнифон, мой наставник, был галлом. Он отправился в Александрию, чтобы учиться, но был родом из Галлии и с годами принялся собирать сведения о своей родине. Он рассказал мне тысячу историй. Я мог бы перечислить тебе названия всех племен, населяющих Галлию, поведать об их обычаях, образе жизни, прошлом. Гнифон был хорошим наставником. Сейчас он преподает в школе, которую сам же открыл…

Цезарь снова улегся на бок, чтобы разговаривать с Корнелией и одновременно видеть ее, но жена уже спала.

Он умолк и снова перевернулся на спину.

Глядя в потолок, он продолжал думать.

О Галлии.

И о Египте.

Главный лагерь Цинны, Анкона, Северная Италия

84 г. до н. э.

Цинна собрал своих начальников в середине лагеря. До него дошли слухи о том, что отдельные легионеры сомневаются: стоит ли сражаться с Суллой, считающимся непобедимым? Это привело его в ярость: Сулла не одолел Митридата, заключив с ним невыгодный Риму мир, позорное соглашение. Сулла одержал несколько побед в Греции, а раньше участвовал в войне против Югурты – и все. Его действия против тевтонов не увенчались успехом. Победа над ними, бесспорно, целиком была заслугой Мария. Но, хотя Цинна знал о скромных способностях Суллы как военачальника, ему было ясно, что нельзя вести огромное войско на Грецию, не убедившись заранее в его верности. Цинна все продумал: он пообещает легионерам дополнительные деньги, когда те разобьют Суллу в Греции, первую же выплату сделает прямо сейчас, чтобы его солдаты чувствовали себя увереннее.

Не желая думать ни о чем, кроме внутренних римских дрязг, он не догадывался, что Сулла переманил на свою сторону анконское войско, и не знал о размерах суммы, выданной для подкупа. Цинна обо всем узнавал последним.

Не взяв с собой надлежащей охраны, он явился на встречу с начальниками, как вдруг на пути его вырос солдат, простой легионер, и потребовал выплатить жалованье. Один из ликторов ударил солдата, но это еще больше подогрело других, которые неожиданно по собственной воле явились на собрание начальников.

Цинне хотелось побыстрее добраться до помоста и обратиться к собравшимся с заготовленной речью, поэтому он приказал ликторам расчистить себе путь.

– Дорогу римскому консулу! – воскликнул Цинна и покосился на телохранителей.

Те вступили в бой с легионерами, которые вновь и вновь вставали у него на пути, браня магистрата-популяра и требуя выплатить жалованье.

Цинна пришел в ярость.

– Глупцы, – пробормотал он сквозь зубы. – Они не догадываются, что я собирался говорить с ними именно о деньгах…

Он не понимал, что для солдат в Анконе слова или обещания отныне ничего не значат. Сулла раздал легионерам деньги, звонкие монеты, золотые и серебряные. И звон монет был единственным, к чему отныне прислушивались эти люди.

Цинне не удалось даже добраться до помоста: в ликторов и в него самого полетел град камней. Кто-то загородил его щитом, но события развивались слишком стремительно и стихийно. Легионеров, пришедших в ярость от задержки жалованья, страшила война с наводящим ужас Суллой, обещавшим пощадить их и взять к себе, если они бросят популяров и консула. А главное, солдат ободряли монеты в их сумках, данные в подкрепление обещаний. Они обнажили мечи.

Хлынула первая кровь.

Ликторов было слишком мало в сравнении с толпой разъяренных легионеров. Высшие начальники, центурионы и трибуны бездействовали. Никто из них не отдавал приказов.

Цинну окружили вооруженные солдаты.

Первый меч вонзился ему в спину.

Второй – в бок.

Еще полдюжины – со всех сторон одновременно.

Цинна упал замертво.

Он рухнул, как рушится любая диктатура: все случилось мгновенно, и лицо диктатора выражало удивление, будто он не до конца верил в происходящее.

Подкуп со стороны Суллы снова увенчался успехом.

XXXIX

Решение Аврелии

Рим, 84 г. до н. э.

Возвращение Суллы в Рим было отныне неизбежным. Вопрос заключался лишь в том, как скоро это произойдет.

Известие о смерти отца Корнелии достигло дома Юлиев.

Цезарь обнял жену, и та разрыдалась – не столько из-за смерти отца, который никогда не любил ее, сколько из-за того, что свержение консула означало конец власти популяров. В Рим прибывали посланцы Красса, Помпея и Метелла, которые вербовали людей от Испании до Италии, чтобы те присоединились к Сулле по его возвращении в Рим.

Все в доме Цезаря понимали, что настал роковой час. Сможет ли Папирий Карбон, второй консул-популяр, единственный оставшийся в живых после смерти Цинны, собрать достаточно сильное и, что важнее, надежное войско, сможет ли он противостоять Сулле и его союзникам-оптиматам?

– Мне нужно отлучиться, – сказала Аврелия.

Цезарю показалось странным, что мать решила покинуть дом в таких обстоятельствах.

– Хочу купить съестного, чтобы мы могли продержаться взаперти несколько недель, если дела пойдут совсем худо, – пояснила она. – Если Сулла вновь двинется на Рим, что-то может исчезнуть с прилавков.

Цезарь кивнул. Мать всегда отличалась предусмотрительностью.

– Возьми столько рабов, сколько понадобится, – сказал он. – Не жалей ничего для безопасности.

Аврелия собиралась в путь.

Корнелия все еще рыдала в объятиях Цезаря, сестры мужа пытались утешить ее.

Аврелия выходила за порог, когда услышала, как всхлипывает ее невестка.

– Я должна помочь, – говорила она. – Я пойду вместе с твоей матерью.

Женщина остановилась и холодно ответила:

– Я пойду одна! – И поскольку отказ прозвучал слишком резко, прибавила уже мягче: – Ты и так перенесла тяжелый удар, тебе надо отдохнуть и… – Она посмотрела на дочерей, которые, похоже, тоже задумались о том, что Корнелия права и было бы неплохо отправиться вместе с матерью. – И я бы предпочла, чтобы вы, девочки, остались дома и убрались в кладовке. Если я забуду что-нибудь купить, вы потом сходите и принесете.

Не позволив никому из домашних, кроме рабов, сопровождать себя, Аврелия вышла на улицу.

Мать Цезаря шла по переулкам Субуры. Рабы полагали, что хозяйка отправится за съестным на Бычий форум, один из крупнейших рынков города, но госпожа повела их на Римский форум, в tabernae veteres.

Лицо Аврелии выглядело каменным: Корнелия больше не была супругой, которая сближала его сына с носителями власти. Эта власть только что дала трещину, началось ее неизбежное разрушение. Ничто и никто не могло остановить Суллу. Сопротивление популяров вылилось бы лишь в предсмертные страдания, долгие и мучительные. Корнелия превратилась в обузу. Тяжелую и опасную обузу.

– Сюда я войду одна, – сказала она атриенсию, дойдя до Форума и остановившись возле неприметной лавочки, где торговали пряностями. Раб кивнул и пообещал преграждать всем путь в лавку, пока госпожа делает покупки.

Аврелия подошла к хозяину и тихо проговорила:

– Твоей жены сегодня нет? Несколько дней назад я попросила ее достать очень редкую пряность и подумала, что, возможно, мой заказ готов.

Хозяин ничего не ответил, лишь медленно кивнул и зашагал в глубину лавки. Когда спрашивали его жену, он старался не слишком усердно разузнавать, в чем дело.

Появилась еще молодая женщина с приятным лицом и безмятежным взглядом и подошла к госпоже, которая напомнила о своем заказе.

Аврелия обратилась к ней по имени, чтобы укрепить взаимное доверие.

– Мой заказ готов, Муция?

– Конечно, госпожа, но хочу еще раз предупредить, что это очень опасное зелье.

– Все яды опасны, главное, чтобы он подействовал быстро. У меня возникла серьезная трудность, но я не хочу причинять ненужных страданий. Смерть сама по себе – испытание не из легких.

– Действует быстро, – заверила ее Муция. – Но изготовить его было очень непросто…

Аврелия чуть заметно улыбнулась. Все шло так, как она задумала. Она достала мешочек с монетами и положила на стол, заваленный пряностями.

Женщина умолкла, исчезла где-то в недрах своего заведения и вскоре вернулась с флаконом в руке.

– Это смертельно? – спросила Аврелия, осторожно беря его в руки.

– Несколько капель отправят в Аид самого крепкого легионера, – заверила женщина. – Растение называется «сардония», как и остров, откуда его привезли[38], и оно смертельно ядовито. Когда все позади, лицо жертвы искажает странная улыбка[39], но главное, средство надежно и действует быстро.

Аврелия кивнула, повернулась и вышла из лавки. Теперь ее путь лежал на Бычий форум, где предстояло закупить съестное. Она спешила: нужно было приобрести все необходимое, приготовить ужин и избавиться от обузы. Чувствовала она себя прескверно. Хотя со стороны могло показаться иначе, она была очень привязана к Корнелии. Но после смерти Цинны все изменилось. В первую очередь требовалось обезопасить сына, освободить от цепей, что приковывали его к рушащейся власти. Войдя в город, Сулла будет безжалостен ко всем, кто связан со свергнутым Цинной. Аврелия шагала уверенно и поспешно. Ее снедала печаль, на сердце лежал камень, в душе было пусто, но она была настроена решительно.

Рим предназначался не для изъявлений чувств, а для дел.

И делать их следовало быстро.

XL

Приближение Суллы

Италия, 83–82 гг. до н. э.

Сулла продвигался по Италийскому полуострову, союзники следовали за ним. В его руках оказалась Кампания. Консул Норбан, назначенный популярами вместо Цинны, был свергнут. Войска другого консула, некоего Сципиона – слишком громкое имя для столь посредственного магистрата, – размещенные в Теане, бежали и перешли на сторону победоносного Суллы.

На севере, в Пицене, Метелл и Помпей разбили легионы нового консула-популяра Папирия Карбона, который заменил злополучного Норбана.

В отчаянной попытке выдвинуть против Суллы вождя, способного сплотить всех, популяры выбрали новым консулом Гая Мария-младшего. Он принял вызов и двинулся с наспех сколоченным войском к Сакрипорту, где намечалось сражение с силами Суллы и Долабеллы.

– Что будем делать? – спросили трибуны Суллу.

– Нападать, – без колебаний ответил тот.

Он видел во сне Мария-старшего, велевшего сыну избегать сражения в этот день, и счел увиденное хорошим предзнаменованием, но Долабелла придерживался другого мнения:

– Войска шли несколько дней. Им нужен отдых. Лучше подождать…

Однако Долабеллу перебили легионеры, прибывшие с дальнего конца лагеря:

– На нас напали, на нас напали!

Обманув предчувствия Суллы, Гай Марий-младший решил напасть на врагов oppugnatio repentina, не выждав ни дня, не позволив передохнуть ни легионерам Суллы, ни своим собственным.

Сулла посмотрел на Долабеллу.

– Теперь выбора нет, – согласился второй. – Будем защищаться и переходить во встречное наступление.

На этом собрание завершилось, и трибуны разошлись по своим местам, чтобы приготовиться к бою.

Битва длилась несколько часов.

Рим, 82 г. до н. э.

Аврелия так и не осуществила задуманное. Ей попросту не хватило духа.

У нее не поднялась рука. Месяц за месяцем, изо дня в день она откладывала решение: в сердце ее по-прежнему теплилась надежда, хоть и очень слабая, на то, что силам под началом консулов-популяров удастся остановить Суллу. Так прошел год.

Но становилось все яснее, что дело закончится бедой. Войско популяров терпело поражение за поражением, кольцо вокруг Рима смыкалось все теснее, и вера Аврелии в способность Мария-младшего остановить Суллу таяла… пока не улетучилась окончательно. Сын был храбрецом, но ему недоставало ни силы, ни мудрости отца. По неведомой причине Аврелия была убеждена, что дух великого Мария перешел к его племяннику, юному Цезарю, но у последнего имелся как раз этот недостаток: он был слишком юн. Ему исполнилось лишь восемнадцать, и с этим ничего нельзя было поделать.

– Как думаешь, что будет дальше? – спросила Корнелия однажды вечером.

– Цезарь отправился на Форум. Скоро принесет вести, – ответила свекровь спокойно, хотя давно уже предвидела полное поражение: прибытие Метелла из Африки и Помпея из Италии, опытность Суллы и юношеская горячность Мария-младшего не могли привести ни к чему иному.

Вот почему в один прекрасный день Аврелия приняла наконец решение, которое так долго вынашивала.

Она сама предложила юной невестке горячий мясной отвар.

– Вот, это пойдет тебе на пользу, – сказала она. – На улице холодно и сыро. У нас и так полно трудностей. Не стоит добавлять к ним простуду или слабость, правда же, малышка?

Корнелия взяла чашу обеими руками.

– Осторожнее, – предупредила Аврелия. – Отвар горячий.

Яд лучше растворяется в горячей жидкости, да и привкус его ощущается не так сильно, как в холодной.

Корнелия легонько подула на поверхность отвара. Затем медленно, бережно, чтобы ничего не пролить, поднесла край чаши ко рту и промокнула губы.

– Ой! – воскликнула девушка. – Клянусь Юпитером, это просто кипяток! Немного подожду.

Она поставила чашу на стол. Аврелия молча уставилась на отвар.

– Я хотела сказать тебе кое-что, – добавила Корнелия.

– Говори, малышка, – безмятежно ответила свекровь, не отрывая взгляда от дымящейся чаши.

– Я очень благодарна тебе за все, что ты сделала для меня за те несколько лет, которые я живу под твоим кровом, – начала девушка. – Мой отец умер, а с матерью мы никогда не были близки. Брат мой не так силен и умен, как Цезарь. Если бы я не вышла замуж за твоего сына и рядом не было бы тебя и твоих дочерей, я оказалась бы… всеми покинутой, в полном одиночестве. Мне было бы очень страшно. Сейчас я тоже боюсь. Думаю, все мы боимся победы Суллы, но я не чувствую себя одинокой. Ты относишься ко мне… как к родной дочери. Ты так тепло меня приняла. Учила греческому, всегда находила для меня доброе слово. Замужество – лучшее, что случилось со мной в жизни. А то, что ты мать моего мужа, – еще одна большая удача, о которой я не смела и мечтать.

Аврелия молча покачала головой, не отрывая глаз от чаши. Ей не хватало мужества смотреть девушке в лицо. Тем более в эту минуту.

Корнелия осторожно взяла чашу.

– Знай, я всегда буду верна семье Юлиев, не покину своего мужа ни при каких обстоятельствах и сделаю все, что пожелает Цезарь и что сочтет правильным семья Юлиев. Моя преданность не знает границ.

Аврелия вздохнула.

Корнелия поднесла чашу к губам, медленно, чтобы не пролить ни капли, и замерла, держа ее в руках. Отвар все еще дымился.

Ждать, пока отвар не остынет, быть наедине с матерью мужа, с которой они так хорошо понимают друг друга… Все складывалось наилучшим образом, и внезапно девушка решила, что сейчас подходящее время сказать Аврелии нечто важное – именно ей, а не кому-нибудь другому, ей и Цезарю.

– Я должна сказать еще кое-что… – начала она, держа чашу в руках.

– Что, малышка? – вздохнула Аврелия.

Задуманное давалось ей нелегко. После признаний Корнелии сомнения терзали ее еще сильнее, но сознание важности задачи – избавить сына от союза, ставшего губительным, – заставляло ее не отступать от принятого решения, каким бы жестоким оно ни было.

– Кажется, я беременна, – сказала Корнелия и после этих кратких, но оглушительных слов снова поднесла чашу к губам.

– Стой! – воскликнула Аврелия и вскочила с места.

Девушка вздрогнула и выронила чашу, которая вдребезги разбилась об пол. Отвар расплескался по мозаичным плиткам, стал затекать в трещины.

– Во имя Геркулеса! Простите меня! – испуганно воскликнула девушка. – Какая я неуклюжая!

– Ничего страшного, – успокоила ее Аврелия. – Мне показалось, что на чаше… пятно… а жена моего сына не должна пить отвар из грязной чаши. Ничего, попросим принести другую.

– Но эту ты подала мне сама… Прости, прости…

– Это всего лишь отвар, Корнелия. Не стоит так убиваться. Кроме того, беременная женщина имеет право переколотить все чаши в мире. – Аврелия обратилась к домашнему рабу: – Принеси еще отвара. Две чаши, мне и невестке. Я тоже хочу чего-нибудь горячего. И, ради всех богов, убери осколки с пола.

Раб подошел ближе.

– Хозяйка сама нальет отвар? – осведомился сбитый с толку раб: в прошлый раз хозяйка настояла, чтобы бульон принесли в кувшине, но разлила его по чашам собственноручно.

– Нет, сделай все сам, – ответила Аврелия и снова обратилась к Корнелии: – Забудь об отваре. Цезарь скоро вернется с Форума и принесет новости. Это куда важнее. А важнее всего – то, что ты мне сказала. Когда ты узнала?

– У меня уже три месяца нет кровотечений, – призналась девушка.

Аврелия медленно встала, подошла к невестке и нежно ее обняла:

– В следующий раз говори сразу же, хорошо?

– Да, Аврелия… Могу я называть тебя Аврелией?

– Можешь, малышка, можешь, – ответила свекровь и закрыла глаза.

Корнелия кивнула. Она все еще переживала из-за своей неловкости, но в глубине души еще раз убедилась в безграничной доброте свекрови и в том, как ей повезло обрести любящих родственников, несмотря на пошатнувшуюся власть популяров.

XLI

Прах Мария

Domus Юлиев, Рим

82 г. до н. э.

Известие о беременности Корнелии Цезарь воспринял с изумлением новоиспеченного отца и волнением молодого мужа, обрадованного скорым появлением ребенка. Каждый день он отправлялся на Форум и возвращался с новостями о продвижении Суллы по Италии, но втайне думал об одном: мир слишком мрачен для новой жизни, которую Корнелия вынашивала под сердцем. Он не знал, как изменить течение событий, которые шли вразрез с его надеждами и мечтами, грозили безопасности его семьи.

Однажды вечером он, как обычно, вернулся домой с последними известиями, не слишком хорошими: Марий-младший проявил почин и первым напал на Суллу, но в конце концов вождь оптиматов благодаря своим сторонникам в Сенате, а главное – опытным легионерам, закаленным в войне против Митридата, переломил ход сражения и одержал победу. Марий-младший укрылся в Пренесте. И это еще не все: консул-популяр Норбан давно уже потерпел поражение, а сменивший его Карбон бежал в Африку. Оптиматы Метелл, Помпей и Красс победоносно шествовали по Италии, подавляя очаги сопротивления популяров.

– Рано или поздно они присоединятся к Сулле, он войдет в Рим и возьмет власть, – заключил Цезарь.

Повисла пауза. Ни сестры Цезаря, ни его мать ничего не сказали. Наконец заговорила Корнелия.

– Я устала… Пойду к себе.

Она встала, медленно и осторожно: беременность не позволяла двигаться с прежней ловкостью.

– Я тебя провожу, – сказал Цезарь, которого всегда очень беспокоило ее здоровье.

В атриуме Юлиев сгущались сумерки.

Сумерки сгущались над Римом.

Над всеми римлянами, которые верили в дело популяров, в дело простых граждан города на Тибре.

Римский форум

Красс был первым оптиматом, прибывшим в Италию, чтобы поддержать поборников старины, присоединившихся к Сулле. Метелл и Помпей продвигались медленнее, сталкиваясь кое-где с сопротивлением союзников, не желавших признавать, что все их мечты о римском гражданстве закончились с приходом к власти Суллы, принимавшего жесткие, враждебные новым порядкам меры.

И вот Сулла вошел в Рим.

Никакого сопротивления он не встретил. Отныне ничто не могло ему помешать, кроме убеждений государственных мужей из противоположного лагеря, но убеждениями войско не остановишь. Отныне легионы Суллы распоряжались в Риме как хотели.

Но даже этого Сулле было мало. Он искал не только господства над городом и безраздельной власти. Он жаждал мести.

– Где он? – спросил Сулла сенаторов, вышедших встретить его на Форуме, перед зданием курии.

Patres conscripti растерянно смотрели на него. Даже Красс не понимал Суллу. Только Долабелла угадал желание главноначальствующего.

– Марий, – уточнил Долабелла. – Где похоронен Марий?

Сенаторы кивнули и проводили Суллу с большим отрядом легионеров к месту, где покоился прах бывшего вождя популяров. То была небольшая гробница, быстро, почти наспех возведенная на Аппиевой дороге. Борьба с Суллой не дала популярам осуществить свое изначальное намерение: возвести над останками прославленного вождя грандиозный мавзолей, под стать его громадным заслугам в государственных и военных делах.

Сулла остановился перед усыпальницей, где покоился его враг.

Слишком скромно для семикратного римского консула. И все равно ему не нравилось, что останки бывшего вождя популяров покоятся в мире.

– Тело сожгли? – осведомился Сулла.

– Да, – подтвердил кто-то из сенаторов.

– Доставайте прах, – приказал Сулла.

Легионеры выбили двери, вломились внутрь и вскоре предъявили Сулле железный сундучок, в котором хранился прах легендарного Гая Мария.

– За мной, – отрезал Сулла и зашагал прочь.

Долабелла, устремившийся следом, задал вопрос, который никто не осмеливался задать:

– Куда мы идем?

– За город. Это довольно далеко, – туманно ответил Сулла.

Путь действительно выдался неблизким. Они прошагали много миль, оставив город позади, следуя вдоль Тибра, пока не достигли места, где брал начало его приток: река Анио. Там Сулла наконец остановился.

– Теперь достаточно далеко. – Он посмотрел на легионеров, несших сундучок. – Высыпайте в воду.

На лицах солдат изобразилось сомнение.

То был прах человека, который не раз спасал город, в первую очередь от смертоносного натиска тевтонов, которые могли разрушить и уничтожить весь Рим. Развеять прах Мария над рекой означало потревожить покой настоящего героя, пребывающего в Аиде, пусть даже он был заклятым врагом Суллы и оптиматов.

Однако Сулла, судя по его взгляду, не допускал никаких возражений.

Легионеры молча проглотили свои сомнения, приблизились к берегу, вошли в воду, сделали несколько шагов, а когда вода дошла им до пояса, открыли сундучок и высыпали пепел.

– Отлично! – воскликнул Сулла.

Некоторое время он стоял, глядя на реку и наслаждаясь посмертной победой над Марием, своим ненавистным врагом, отныне побежденным, безгласным и лишенным вечного покоя. Полное торжество.

Domus Юлиев

В тот же день вечером

Узнав о том, как Сулла поступил с прахом его дяди Гая Мария, Цезарь долго молчал. Уважая скорбь друга, Лабиен оставил его наедине с Корнелией. Это он доставил печальные вести, попросив тысячу извинений за то, что стал их разносчиком.

Корнелия прошла в вестибюль, где ждал друг Цезаря.

– Думаю, тебе лучше уйти, – сказала она. – Ни разу не видела мужа в таком состоянии. Нужно время, чтобы… чтобы смириться с происшедшим.

Лабиен простился и ушел.

Корнелия вернулась в атриум, где Цезарь по-прежнему сидел в кресле рядом с имплювием, храня гробовое молчание, уставившись в покрытый мозаикой пол.

Аврелии дома не было. Она отправилась на Бычий форум – закупить съестного для всего семейства.

Корнелия медленно подошла к Цезарю сзади и обняла за плечи.

– Не знаю как и когда, – заговорил наконец Цезарь спокойным, ледяным тоном, – но однажды я отомщу Сулле. Не знаю как и когда, но однажды я отомщу им за все.

– Им? – мягко уточнила она.

– Оптиматам.

– Но гробницу осквернил только Сулла, – заметила Корнелия, опасаясь, что Цезарь решит расправиться сразу со всеми продажными сенаторами.

– Сулла совершил злодеяние, – отозвался Цезарь. – Но ни Помпей, ни Красс, ни кто-либо другой не пытались ему помешать. Все они – соучастники и отныне заслуживают моей вечной ненависти. – Он поднял взгляд и устремил его в глаза жены, полные покорности. – Корнелия, я понимаю, что они берут мзду ради обогащения, что они разгневаны на тех, кто хочет это пресечь, что они стремятся защитить свои привилегии. Я даже понимаю, что за это они готовы убить. Но осквернять могилу одного из величайших полководцев Рима только из подлой мести – на это никто не имеет права. Сегодня они перешли черту, за которой нет возврата. И однажды я тоже перейду свою черту, чтобы они отплатили кровью за все злодеяния, которые совершили. Клянусь… Юпитером.

Это была не просто клятва. Это была клятва фламина Юпитера, верховного жреца главного римского бога.

Прогремел гром, расколов небо надвое.

Хлынул проливной дождь.

– Пойдем, – сказала Корнелия и, нежно взяв мужа за руку, повела в дом.

XLII

Самая длинная ночь

Рим

31 октября 82 г. до н. э. Утро, hora tertia[40]

По всей видимости, популярам не на что было надеяться.

Сулла готовился ко множеству заседаний Сената, на которых намеревался отменить, один за другим, все законы, принятые сначала Марием, а затем Цинной и другими вождями популяров. Он не оставит от прежних порядков камня на камне. Не останется даже воспоминаний.

Да, надежды популяров улетучивались, все казалось потерянным, как вдруг произошло неожиданное. Это был удар судьбы, грозивший потрясти саму историю: самниты и луканы, италийские народы, которые не соглашались сдаться или прекратить затянувшуюся войну за права, взяли все имевшееся у них оружие и двинулись на Рим, чтобы уничтожить Суллу. Они знали, что Сулла – глава тех, кто яростнее всего выступает против равноправия союзников. Самниты решили напасть на столицу до того, как войска прочих сенаторов-оптиматов, таких как Помпей и Метелл, присоединятся к силам Суллы и Красса и сделают победу союзников невозможной.

Сулла получил известие о наступлении самнитов у самых дверей Сената. Он как раз собирался открыть первое заседание, посвященное отмене законов, принятых популярами в последние годы.

Сулла остановился.

Молча уставился себе под ноги.

Упер руки в бока.

Долабелла и Красс смотрели на него, не мигая.

Луций Корнелий Сулла медленно повернулся вполоборота. Заседание Сената придется отложить.

Domus Юлиев

В тот же день, в тот же час

Лабиен вошел в дом Цезаря; глаза его горели.

– Самниты идут на Рим! Их тысячи! Сулла с ними не справится, ему не помогут даже все его ветераны! Будет всеобщее восстание союзников. К самнитам уже присоединились луканы.

Цезарь кивнул:

– Сулла и его люди слишком рано решили, что союзники побеждены.

– Похоже на то, – согласился Лабиен. – С приходом к власти Цинны они получили права, их требования удовлетворили, однако они понимают, что Сулла все отменит.

– Вот они и взбунтовались. – Цезарь не мог сдержать гнева. – Пусть самниты разорвут на части негодяя Суллу!

Боль от осквернения могилы Мария была еще свежа, он желал Сулле худшей из возможных смертей, а его праху – величайшего из мыслимых оскорблений.

Внезапно раздался женский крик, душераздирающий, страшный, проникнутый нестерпимым страданием.

Оба повернулись в сторону жилых покоев.

Аврелия выбежала из комнаты, где сидела с невесткой, и остановилась в середине атриума.

– У Корнелии схватки! – воскликнула она спокойно, но властно. – Она совсем еще девочка, одной повитухи недостаточно. Во имя Юпитера, сын мой, отправляйся на поиски старого врача-грека.

Что-то в голосе Аврелии навело Цезаря на мысль, что роды могут пройти не слишком гладко. Мать рожала трижды. Она знала, о чем говорит.

Стены Рима

Hora sexta[41]

Сулла несколько часов подряд изучал римские укрепления, и на лице его больше не читалось спокойствия и уверенности: стены Рима были недостаточно прочными, чтобы выдержать осаду, он видел это собственными глазами. После многих лет господства над Италийским полуостровом город не слишком заботился о том, чтобы поддерживать в годном состоянии старую Сервиеву стену, возведенную в те далекие времена, когда на столицу в любой миг могли напасть.

Даже в худшие дни недавней гражданской войны, даже во время наступления тевтонов ни один участок стены не перестраивался, чтобы обеспечить надежную защиту от нападения большими силами. Считалось, что врагов Рима остановят раньше, чем те достигнут его ворот. По этой причине войска Суллы оба раза легко овладевали городом. Однако теперь обстоятельства, в прошлом благоприятствовавшие Сулле, работали против него.

– Будем сражаться снаружи, у стен, – объяснил Сулла самым верным начальникам, которые собрались в походном претории, наскоро возведенном напротив Коллинских ворот.

Среди собравшихся были Долабелла и молодой Красс.

– Стены не выдержат осаду, но они достаточно высоки, чтобы разместить лучников, которые будут поддерживать наши войска или… – Сулла на время умолк, потом заговорил снова, но уже о другом: – Битва может начаться когда угодно, мы должны быть готовы. Отчеты дозорных, расставленных мной вокруг Рима, говорят о том, что самниты идут быстро и прибудут с наступлением темноты.

– Значит, они не нападут по крайней мере до рассвета, – заметил Красс.

– Я не уверен. – Сулла покачал головой. – Лучше подготовиться к ночному сражению. Не хочу ничего делать впопыхах. Их много, и они полны решимости.

Domus Юлиев

Hora septima[42]

Корнелия кричала без умолку.

Наконец лекарь вышел из комнаты, где возле молодой женщины хлопотали Аврелия, акушерка и несколько рабынь.

– Как она? – спросил Цезарь. Он мало что знал о родах, но стенания Корнелии были отчаяннее криков обычных женщины при схожих обстоятельствах.

– Клянусь Асклепием, дела идут неважно, – сказал врач. – Ребенок выходит в ягодичном предлежании, ногами вперед, к тому же мать слишком молода, и это ее первые роды. Честно говоря… все очень непросто.

Аврелия слышала его замечание, поскольку вышла в атриум вслед за ним.

– Если она умрет… сможем ли мы спасти ребенка? – спросила она прямо.

Врач вздохнул и наморщил лоб, но ответил честно:

– Допустим, мы сделаем посмертное кесарево сечение, и, возможно, ребенок будет спасен, но сейчас все зависит от того, как пройдут ближайшие несколько часов.

– Часов? – ужаснулся Цезарь. – Но Корнелия не может страдать часами!

– Да, это тяжело, – посочувствовал лекарь, – но, по моему опыту, в таких случаях роды затягиваются. Надо готовиться к худшему. А теперь принесите еще горячей воды и чистых тряпок. И помолитесь богам, – добавил он и вернулся в комнату роженицы.

Цезарь расхаживал по атриуму, взявшись за голову.

Лабиен смотрел на друга, не зная, как себя вести и чем его утешить.

Аврелия размышляла. О многом. Возможно, ужасные роды заберут бедную Корнелию, Цезарь больше не будет связан с недавно закончившимся правлением Цинны, перестанет быть одним из тех популяров, которых Сулла попытается устранить, укрепив свою власть. Но укрепит ли Сулла свою власть? Чем обернется восстание самнитов? Смогут ли эти союзники свалить человека, с которым не справились ни Цинна, ни Марий-старший, ни Марий-младший? Однако все они начальствовали над римскими легионерами, охочими до денег. Самниты же боролись за свои права, подняли восстание, не преследуя корыстных целей. Сулле придется сражаться, как в Греции… а в битве может случиться все, что угодно…

– Известно ли что-нибудь о продвижении самнитов? – спросила Аврелия.

– По слухам, они стремительно приближаются к Риму, – ответил Цезарь. – Больше мы ничего не знаем.

– Так узнайте, – предложила Аврелия. – Здесь вам все равно делать нечего.

Она покинула атриум и вслед за врачом вернулась к Корнелии, которая продолжала кричать.

– Пошли, – сказал Лабиен. – Выясним, что происходит снаружи.

Цезарю было не до того, но он позволил себя увести. Оба вышли из дома и зашагали по улицам Рима, направляясь к старым стенам.

Перед стенами Рима

Hora octava[43]

Сулла вывел из города две трети своих легионеров: две трети ветеранов похода против Митридата, а также две трети бывших солдат Цинны, чью преданность он купил в Ноле. Он поставил их в двух местах, на большом протяжении, прикрыв обширный участок крепостных стен там, где вскоре ожидалось нападение самнитов, луканов и прочих племен, объединившихся в последней попытке добиться равноправия с римлянами.

Ветеранов Сулла подчинил Крассу, а ноланские легионы – Долабелле. Сам он стоял на вершине Коллинских ворот, наблюдая за перемещением войск. Оставленные в городе силы – треть от общего числа – были залогом того, что популяры не возьмутся за оружие и не ударят сзади, что окончательно пошатнуло бы его власть в Риме.

Солнце спускалось к горизонту.

– Вон они! – крикнул один из часовых.

Сначала вдалеке показалась пыльная полоса; затем появились первые самнитские отряды: воины быстро, почти бегом двигались к тому месту, где стояли римляне.

Сулла сглотнул слюну.

Через несколько часов должно было стемнеть.

– Принесите факелы, во имя Юпитера! – приказал он. – Хочу, чтобы здесь были все факелы Рима!

Если сражение начинается посреди ночи, надо отчетливо видеть, что происходит на поле боя.

Domus Юлиев

Hora nona[44]

Цезарь и Лабиен не смогли покинуть Субуру. Войска Суллы стояли на всех подступах к Форуму, на всех главных улицах. Вождь оптиматов велел оцепить Субуру. Он не хотел восстания в квартале, жители которого были на стороне популяров: оно могло вызвать мятеж во всем Риме.

– Вернемся домой, – сказал Цезарь.

Лабиен кивнул. Вооруженная борьба с Суллой была немыслимой. Не могли же они преградить путь войскам, окружившим квартал со всех сторон.

Друзья поспешно удалились.

Аврелия стояла в атриуме, вытирая лоб и шею.

Крики Корнелии не прекращались.

– Что-нибудь разузнали? – спросила Аврелия.

– Сулла окружил Субуру, – ответил Цезарь. – Добраться до стен невозможно.

Корнелия снова закричала.

– Во имя всех богов! – воскликнул Цезарь. – Неужели ничего нельзя сделать?

Аврелия не ответила. Ей нечего было добавить к словам врача, а роженица меж тем никак не могла разрешиться.

На стенах Рима

Hora decima[45]

Сулла видел, как легионы на двух протяженных участках готовятся к бою. Все было неплохо, но ему хотелось предусмотреть кое-что заранее.

Трибуны ожидали его приказов, поскольку Долабелла и Красс находились за пределами города, начальствуя над своими легионами.

Сулла повернулся к начальникам:

– Две трети факелов надо распределить поровну между легионерами Долабеллы и Красса, другая треть должна оставаться здесь, на крепостной стене. Все вооруженные лучники пусть тоже будут здесь, наверху.

Domus Юлиев

Hora undecima[46]

Крики Корнелии стихли.

Значит, ей стало легче, но, если она потеряла сознание и перестала тужиться, ребенок мог умереть. В итоге опасность грозила обоим: ребенку и молодой матери. Цезарь был убежден, что родится мальчик.

Он сел, точнее, рухнул на ложе: его мир разваливался на куски. Сначала рухнула власть популяров, затем явился Сулла, а теперь он теряет жену и, вполне вероятно, потеряет и сына.

– Возможно, самниты добьются того, чего не добились мы, – заметил Лабиен, пытаясь отвлечь внимание Цезаря от происходившего в комнате Корнелии.

– Чего именно? – рассеянно уточнил Цезарь.

– Победят Суллу, – отозвался друг.

На стенах Рима

Hora duodecima[47]

Надвигавшиеся на Рим самниты остановились всего в тысяче шагов от легионеров.

Последние лучи солнца тускнели и наконец погасли совсем.

Внезапно стемнело, и в море ночных теней самниты исчезли из поля зрения римлян.

Сулла напряженно всматривался во тьму. Трибун собрался что-то сказать, но Сулла поднял руку, призывая к тишине. Он прислушивался к звукам ночи.

Самниты зажигали факелы.

Сотни, тысячи ярких огоньков, подобно сверкающей мозаике, простирались во все стороны, насколько хватало глаз.

Долабелла и Красс приказали своим легионерам сделать то же самое, и вскоре их собственные факелы также рассеяли темноту.

Сулла был против дополнительного освещения. Он понимал, что совершит ошибку, если использует всю смолу раньше времени. Римляне не знали, сколько смолы припасено у врага, зато знали, сколько осталось у них самих.

– Пусть Красс и Долабелла зажгут только четверть факелов, следующую четверть используют лишь после второй стражи и так далее, – велел он трибунам, и несколько начальников отправились передавать его приказы.

Свет играл первостепенную роль в ночной битве.

Сулла шагал среди теней по вершине старых стен, окружавших Рим. Он видел все, но враги не могли его видеть.

Самниты пошли на приступ.

Domus Юлиев

1 ноября, prima vigilia[48]

В открытый двор дома Цезарей врывался грохот битвы. По звукам можно было определить, что идет яростная, ожесточенная борьба. Больше ничего нельзя было сказать наверняка. По всей Субуре, из дома в дом, ползли слухи о том, что самниты пробиваются сквозь плотные ряды римских когорт. Но… стоит ли верить слухам?

Цезарь в отчаянии мерил шагами двор. Лабиен наблюдал за ним, вновь сознавая собственную беспомощность. Душераздирающие крики Корнелии прекратились, но ни врач, ни Аврелия не выходили из комнаты, чтобы сообщить о том, как проходят роды.

Под стенами Рима

Secunda vigilia[49]

Долабелла видел, как его легионы, необученные, мало способные к бою, быстро отходят, несмотря на то что он приказал постоянно заменять воинов в первых рядах. Сам он появлялся то тут, то там, веля противостоять натиску врага и, разумеется, стараясь держаться подальше от передовой. Свирепость самнитов, сражавшихся за свою свободу и свои права, была сильнее мужества легионеров из Нолы, купленных за деньги. Вскоре все войско Долабеллы перестало держать строй.

Долабелла медленно, но неуклонно отступал вместе со своей охраной. Он вовсе не собирался жертвовать собой.

Красс, у которого в подчинении были опытные легионеры, воевавшие в Греции или в Азии, грамотно сопротивлялся, стоя на месте. Здесь самниты, похоже, не добились заметных успехов.

Сулла заметил, что легионы из Нолы дрогнули.

– Зажгите факелы! – приказал он, и вскоре на римских стенах стали видны сотни лучников, готовых выпустить стрелы.

Самниты приближались, тесня солдат Долабеллы к стенам. Некоторые легионеры разворачивались и бежали к Коллинским и другим воротам, по-прежнему открытым, чтобы поддерживать связь между внутренней и внешней частью города: Сулла мог послать подкрепление или осуществить замену.

Лучники ждали приказа стрелять по самнитам, но те пока были слишком далеко. Однако у Суллы имелось иное мнение на этот счет.

– Цельтесь в легионеров, которые ищут убежища внутри Рима! – приказал он.

Трибуны уставились на сенатора.

Но никто не осмелился возразить.

Лучники посмотрели на трибунов и других начальников, но слышно было только Суллу, который выкрикивал свои страшные приказы:

– Стреляйте в бегущих легионеров! Ради всех богов! Немедленно!

Раньше лучники целились в самнитов поверх голов сражающихся солдат, но по приказу Суллы повернулись и теперь смотрели на подножие стен.

– Стреляйте, во имя Юпитера! – настаивал Сулла.

На обратившихся в бегство легионеров обрушился стальной дождь. Более ста человек были убиты при первом же залпе. Убиты римскими стрелами. Наказание за уход с поля боя было жестоким, зато остальные, также собравшиеся бежать, мигом остановились.

Увидев это, Долабелла повернул солдат обратно и приказал отступавшим вернуться в бой.

Сулла обратился к начальникам, все еще стоявшим на вершине крепостной стены:

– Пусть стреляют в легионеров, которые осмелятся бежать или приблизиться к стенам Рима! Пусть стреляют в бегущих начальников! Во имя Юпитера, пусть они пустят стрелу в меня, если я побегу!

С этими словами он быстрым шагом спустился с городских стен и вышел на улицу, что вела к Коллинским воротам, оставив начальников в полнейшем изумлении. Всякий раз, проходя мимо открытых ворот, он отдавал решительный приказ:

– Закройте ворота!

Позади него с грохотом опускались железные решетки, наглухо запечатывая проход во внутренние кварталы Рима.

Сулла добрался до Коллинского холма.

– Как только я выйду, тотчас закройте ворота! – приказал он.

Вместе с группой верных ветеранов он направился к легионам Долабеллы.

Сулла ясно дал понять: он нарушал законы и давил на сенаторов, желая возглавить войну против Митридата, сражался в Греции и Азии, а после возвращения в Италию воевал на всем полуострове не для того, чтобы теперь, когда Рим оказался у него в руках, потерять все из-за мятежа каких-то жалких самнитов.

– Смерть или победа! – крикнул он во все горло, и десятки, сотни людей вокруг принялись вторить ему:

– Смерть или победа! Смерть или победа! Смерть или победа!

Луций Корнелий Сулла мог быть себялюбцем, государственным мужем, хитрецом, разорителем священных храмов, скупщиком голосов избирателей, мог предавать и поощрять предательство, и все это для достижения своих целей и удовлетворения своего тщеславия. Возможно, он был подлецом, продажным сенатором и даже подлым и жестоким диктатором, но кое-кем Сулла не был: он не был трусом.

Domus Юлиев

Tertia vigilia[50]

Роды перерастали в медленный предсмертный трепет.

Казалось, Корнелия умирает, а вместе с ней умирает и жизнь, которую она носила в себе.

И тут Цезарь совершил поступок, не приличествовавший его положению главы семейства, пошел на дерзость, пересек границу – не самую главную и далеко не последнюю в своей жизни: молодой муж вошел в комнату, где Корнелия, лежа на простынях, пыталась разродиться.

Увидев его, рабыни отошли от ложа. Врач повернулся, несколько озадаченный, но ничего не сказал. Все его мысли были сосредоточены на роженице.

Аврелия, похоже, была растеряна меньше остальных. Она воспитала Цезаря так, чтобы для него не существовало ничего запретного или невозможного. И не собиралась указывать ему, что он должен и чего не должен делать; к тому же он был отцом семейства, pater familias.

Рабыня, которая еще мгновение назад протирала лоб Корнелии влажными салфетками, удалилась, и Цезарь присел на освободившееся место рядом с кроватью.

– Если она не будет тужиться, я ничем не смогу ей помочь, – признался врач.

Цезарь склонился к Корнелии. Кровать была залита кровью от середины до изножья. Его жена, вся мокрая от пота, лежала с закрытыми глазами. Аврелия протянула ей чашу с водой.

– Гай здесь, – сказала мать Цезаря.

Корнелия сделала глоток и подняла веки.

По ее щекам текли слезы. Слезы боли, горя и бессилия. Корнелия не могла произнести ни слова, так она была слаба.

– Надо тужиться, – попросил Цезарь. – Ради себя, ради меня, ради малыша. У тебя получится. Я знаю, ты справишься.

Корнелия кивнула и напряглась изо всех сил, но все ее страдания вновь оказались тщетными.

– Отцу лучше выйти из комнаты, – сказал врач.

Цезарь посмотрел на мать, Аврелия кивнула. Он послушался старого грека и вышел.

Стоя рядом с Лабиеном, он вновь услышал крики Корнелии, и теперь ему казалось, что она кричит бесконечно долго.

Наконец, когда Цезарь уже не надеялся получить добрые вести в эту проклятую ночь, его мать появилась в атриуме и произнесла громко и отчетливо:

– У тебя родилась девочка.

Под стенами Рима

Quarta vigilia[51]

Сулла безжалостно расправлялся с любым, кто осмеливался начать отход.

– Я велел убивать любого, кто приблизится к стенам! – напоминал он каждому легионеру, собственноручно выталкивая на поле боя.

То ли из-за приказов, которые неустанно отдавал Сулла, то ли из-за того, что Долабелла и другие начальники были готовы выполнить эти приказы, то ли потому, что угроза застрелить каждого, кто приблизится к стенам, была не притворной, а вполне действенной, большинство легионеров вернулись, и закипел ближний бой.

Потери с обеих сторон были неисчислимыми, однако союзники не прекращали натиск, и, если бы не случилось нечто непредвиденное, они бы наголову разбили слабые ноланские легионы. Но битва разворачивалась в двух местах.

– Красс разгромил самнитов на своем крыле, теперь он собирается окружить тех, кто перед нами, и ударить по ним с тыла, – объявил трибун, посланный Крассом с целью известить Суллу о его намерениях.

Вождь оптиматов кивнул.

– Пусть Красс завершит обход, – согласился он, затем посмотрел на Долабеллу и добавил с полной уверенностью: – Победа за нами, мой друг.

Долгая ночь подходила к концу.

Как и битва.

Первые лучи солнца освещали море тел самнитов и римлян, павших в жестоком ночном бою, однако было видно, что по трупам самнитов медленно, но неумолимо идут легионы Красса, тщательно и безжалостно, как мясорубка, перетирая обессилевших союзников, которые уже сознавали всю безмерность своего поражения.

Луций Корнелий Сулла наблюдал за тем, как над Римом восходит солнце.

– Это не просто новый рассвет, Долабелла, – сказал он своему другу. – Это начало новой эпохи.

На стену поднялся Красс с охраной из легионеров.

– Я разбил врага на своем крыле. Это было несложно, – сказал он. – Через несколько часов в живых не останется ни одного самнита. Думаю, у меня все складывается лучше, чем у Долабеллы.

И он позволил себе усмехнуться.

Сулла заметил ярость на лице Долабеллы. Красс добился того, чего не удалось ему, однако Красс начальствовал над ветеранами, а Долабелла располагал лишь неопытными легионерами, которые только сейчас получили боевое крещение. В лучах восходящего солнца многое виделось ясно. Красс, честолюбивый и самодовольный, не умел отличить личную победу от общей, что однажды, в каком-нибудь сражении, должно было его погубить. Еще Сулла знал, что Долабелла никогда не поладит с Крассом. И наконец последнее предчувствие, осенившее его в то утро: отныне он, Сулла, получит все, чего пожелает.

А желал он многого.

Domus Юлиев

Hora prima[52]

– Девочка, – повторил врач.

Большинство мужчин на месте Цезаря испытали бы разочарование, но Цезаря совершенно не волновало, кто появится в семье Юлиев – наследник или наследница. Он знал, что у него еще будет время подумать об этом. Теперь его беспокоило только благополучие семьи: чтобы с новорожденной все было в порядке, но главное, чтобы поправилась сама Корнелия.

– Похоже, она потеряла сознание, – сказала Аврелия, глядя на молодую мать.

Врач передал младенца рабыне, чтобы та омыла его и запеленала, подошел к Корнелии и положил руку ей на лоб. Девушка не шевельнулась. Она казалась не спящей, не потерявшей сознание, а мертвой.

Лекарь молча покачал головой, горестно стиснув губы.

Цезарь опустился на колени рядом с женой и взял ее за руку.

– Не оставляй меня, Корнелия… – шепнул он Корнелии на ухо. – Прошу тебя, не оставляй…

Суд IV

Reiectio

На reiectio обвинитель или защита могут заявить отвод любому судье, если сочтут, что тот как-либо связан с обвиняемым, поскольку его беспристрастность при вынесении приговора ставится под сомнение.

XLIII

Совет Аврелии

Domus Юлиев, Рим

77 г. до н. э.

Через пять лет после того, как Корнелия родила дочь, все семейство Юлиев было втянуто в судебный процесс над Долабеллой.

Дом Цезаря в Субуре стал местом женских посиделок: его жена Корнелия, сестры, племянница Атия и ее мать ужинали в главном атриуме. Отец Цезаря умер, дядя Марий – тоже, а другой дядя, Аврелий Котта, избегал проводить время в их обществе, пока длилось разбирательство: будучи защитником обвиняемого, он стал противником Цезаря на суде. Оказалось, что у молодого главы рода Юлиев нет ни одного опытного и надежного друга, к которому можно обратиться за советом. Мужья его сестер, Пинарий и Бальб, лишь изредка заглядывали к Цезарю, благоразумно держась на расстоянии от зятя, осмелившегося противостоять всемогущему Долабелле. А его верный Лабиен был таким же неискушенным в этих вопросах, как и он сам. Следовало бы поискать дружественного сенатора или известного государственного мужа, выступавшего в народном собрании от имени популяров, и попросить у него совета. Но Цезарь, всегда стремившийся обманывать чужие ожидания, обратился к другому доверенному лицу, о котором говорил с Лабиеном во время поездки в Македонию: к Аврелии, своей матери. Он доверял ей безраздельно.

– Через несколько дней у меня reiectio, матушка, – начал Цезарь, решившийся наконец заговорить с ней о том, что занимало его мысли по пути из Фессалоники. – На Востоке я нашел новых свидетелей, а также сведения, подкрепляющие обвинение против Долабеллы, но все мы знаем, что суд сенаторов-оптиматов готов оправдать любое его преступление, и не важно, что я изложу в базилике и какие доказательства приведу. Я должен использовать все возможности, которые предоставляет мне reiectio.

– Но ты не можешь требовать отвода для всех судей, – заметила Аврелия. Пребывая в мрачном настроении, она сгорала от любопытства, так как догадывалась, что сын хочет спросить ее о каком-то деле.

– Не могу. К тому же их в любом случае заменят другими сенаторами-оптиматами, поддерживающими Долабеллу. Нет, я не собираюсь тратить время и силы на утомительные споры, которые вряд ли улучшат мое положение как обвинителя. Я думаю о другом способе использовать эту возможность.

– Что же это за способ? – полюбопытствовала мать.

– Хочу заявить отвод только одному человеку: Квинту Цецилию Метеллу, – торжественно объявил Цезарь.

– Председателю суда, ни больше ни меньше? – уточнила Аврелия. Говоря об очевидном, она в то же время оценивала и взвешивала замысел сына.

– Да, председателю суда. Метелл – вождь оптиматов, которого все уважают. Сулла мертв, Долабелла сосредоточен только на себе, своих удовольствиях и преступных страстях, Метелл же – мозг партии поборников старины. Один его жест, одно движение бровями, один изданный им звук – и все бегут за ним, как собачонки. Я не могу изменить весь состав суда, но могу убрать его. Я должен во что бы то ни стало удалить Метелла, но…

– Но… – подхватила Аврелия.

– Не знаю, как это сделать, – признался Цезарь, не боясь и не стесняясь рассуждать о том, для чего так и не нашел решения после четырехмесячных раздумий. Он знал, что следовало сделать, но не знал как. Он посмотрел в глаза Аврелии. – Вот почему я обращаюсь к тебе, матушка. Ты – самый умный человек из всех, кого я знаю, к тому же тебе я могу доверять. Если бы я мог, я спросил бы Цицерона или его преподавателя ораторского искусства, старого Архия, а может, другого опытного законника с Форума, сенатора, кого-нибудь из выступавших в народном собрании. Но я знаю, что в этом случае никто не будет со мной откровенен. Все слишком боятся Долабеллу, да и самого Метелла, чтобы помочь мне отвести председателя суда. Я знаю, что у тебя нет опыта в тяжбах, матушка, зато ты разбираешься в людях. Где у Метелла слабое место? С какой стороны на него лучше напасть?

Наступила пауза. Корнелия, сестры Цезаря и сам Цезарь молчали из уважения к Аврелии, которая погрузилась в свои мысли, при этом лицо ее оставалось серьезным и одновременно безмятежным.

– Все довольно просто, – изрекла наконец мать. – Метелл жаждет подражать своему отцу, во всем быть равным ему. Его отец, Квинт Цецилий Метелл Нумидийский, стал консулом. Метелл Пий, председатель суда по делу против Долабеллы, тоже консул.

– Да, и назначил его Сулла, – подтвердил Цезарь, слушавший с величайшим вниманием. – Точно так же годом ранее Сулла назначил консулом самого Долабеллу.

– Верно, – согласилась Аврелия и продолжила: – Однако Метелла Нумидийского, его отца, Сенат удостоил триумфа за победу в Африке – победу, надо заметить, спорную, хотя это уже другая история. Речь идет о войне, которую завершил твой дядя Марий, взяв в плен самого Югурту. Но главное вот что: отец Метелла был консулом, удостоенным триумфа. Метелл-младший, сенатор и председатель суда, которого ты собираешься отстранить, нынешний вождь оптиматов, стал консулом вместе с Долабеллой, но так и не удостоился триумфа.

– Этот триумф он желает заслужить, победив Сертория, ближайшего помощника моего дяди Мария, возглавившего восстание в Испании, – подхватил Цезарь, догадываясь, к чему клонит мать. – Метелл-младший вернулся из Испании на несколько недель по семейным делам, но Долабелла призвал его возглавить суд, что задержит Метелла в Риме и не даст ему вести войну. Значит, он упускает последнюю возможность возглавить войско, которое разобьет высокопоставленного мятежника-популяра, и одержать крупную победу, которая закончится вожделенным триумфом.

– Именно так, – подтвердила мать.

Цезарь молча кивнул.

Корнелия и сестры Цезаря завели речь о других делах – не из безразличия или неуважения: они знали, что разговор между матерью и сыном закончился и Цезарь теперь еще долго будет задумчиво молчать. К тому же они понимали, как необходимы Цезарю спокойствие мирного очага, голоса сестер и жены, тихо беседующих о всяких пустяках.

– Я говорил тебе, что ты умнейшая женщина из всех, которых я знаю? – спросил Цезарь, снова взглянув на Аврелию.

– Говорил, и не раз.

– Тогда исправлюсь: ты – самый умный человек среди всех мужчин и женщин. Не хотел бы я, чтобы ты была моим врагом.

– Еще бы, – загадочно подтвердила она и сразу же мило улыбнулась, развеяв дурные предчувствия, которые могли бы пробудиться в голове юного Цезаря, занятого одним: как добиться своего на reiectio.

– Испания… – задумчиво произнес он сквозь зубы.

– Но даже если ты продумаешь все, готовясь к reiectio, – заметила мать, и лицо ее вновь посерьезнело, – тебе придется отточить ораторское искусство, ибо только хороший оратор убедит Метелла покинуть суд.

– Знаю, матушка. Знаю.

Замечание Аврелии понравилось ему: если даже собственная мать не поняла, что он намеренно скомкал свое выступление на divinatio, судьи не ожидают от него блестящих речей на reiectio, а значит, никто не воспринимает его всерьез.

Он посмотрел на Корнелию, единственную, кто знал правду, кому он признался, что на divinatio нарочно мямлил и запинался. Корнелия премило щебетала с обеими Юлиями, но внимательно прислушивалась к тому, что Аврелия говорит сыну, – и с пониманием посмотрела на него.

Цезарю страстно захотелось заняться с ней любовью.

XLIV

Председатель суда

Базилика Семпрония, Рим

77 г. до н. э.

Войдя в базилику Семпрония, Юлий Цезарь сразу отметил, как мало там народу: помимо судей, подсудимого, защитников, его самого и Лабиена собралось всего несколько десятков человек, среди которых были Аврелия, Корнелия и его сестры.

– Непохоже, чтобы суд вызвал в городе оживленные толки, – пробормотал Цезарь, усаживаясь на солиум возле стола, предназначенного для обвинителей.

Лабиен устроился рядом, в таком же кресле.

– Никаких надежд, – пояснил он. – Все заранее уверены, что мы проиграли. Они не догадываются… представить себе не могут…

Лабиен не знал, как закончить, не задев самолюбия друга.

– Никто не догадывается, что после куцего выступления на divinatio и убийства первых свидетелей я способен оказать сколь-либо достойное сопротивление. – Цезарь нашел точные слова, чтобы завершить фразу. – Не так ли?

Лабиен почувствовал себя неловко:

– Клянусь Юпитером, я не виноват, что люди так думают.

– Пусть думают что хотят, – добавил Цезарь, покосившись в сторону судей. – Я тебя не виню. С какой стати тебя винить? Я выступал из рук вон плохо. И все это слышали. Смотри, а вот и Метелл.

Квинт Цецилий Метелл Пий занял место председателя в середине, как и на divinatio. Остальные сенаторы-судьи смотрели на него с неподдельным восхищением.

– Он кормит их с рук, – сказал Лабиен.

– Вот почему так важно дать ему отвод, – прошептал Цезарь и также шепотом спросил: – Наши друзья, сторонники популяров, ждут снаружи, как я тебя просил?

– Явились не все, но многие, – кивнул Лабиен. – И мне кажется, они пришли потому, что ты – племянник своего дяди.

– Да, так я и думал, – согласился Цезарь, не сводя глаз с судей. – В меня не очень-то верят. Знаю, популяры пришли, потому что я племянник Гая Мария, как в хорошем, так и в плохом смысле. Что ж, не важно, почему они здесь. Послушай: как только в своем выступлении я назову имя Метелла, выйди и сообщи им, кому я хочу дать отвод. Это привлечет внимание тех, кто явился на суд, и не только их. – Он посмотрел в сторону огромной, почти пустой базилики. – Я хочу, чтобы этот зал заполнился прежде, чем я закончу свою речь.

Преконы, служители, помогавшие председателю и судьям во время заседания, сидели напротив них.

– Вот-вот начнется, – шепнул Лабиен.

Преконы смотрели на председателя.

Во время divinatio Метелл ухитрился ни разу не раскрыть рта, однако помнил, что рано или поздно ему придется дать наставления относительно хода разбирательства – и обнаружить перед всеми свое заикание, которое доставляло ему величайшее неудобство. Вот почему перед началом reiectio он поговорил с преконами наедине, велев, чтобы они сами все разъяснили.

Цезарь заметил, что Метелл не произнес ни слова, лишь едва заметно кивнул в знак того, что разрешает начать заседание. В Риме председатель суда мог делегировать свои полномочия преконам, чтобы они, согласно его указаниям, руководили процессом, вызывали свидетелей и предоставляли слово защитникам или обвинителю.

– Favete linguis![53] – громко воскликнул один из преконов.

Все смолкли.

– В деле против обвиняемого Гнея Корнелия Долабеллы слово предоставляется защитникам, на тот случай, если кто-либо из них пожелает дать отвод одному из членов суда.

Аврелий Котта встал и, не двигаясь с места, важно проговорил:

– Защита поддерживает решение Сената относительно выбора судей. Ни мой сотоварищ Гортензий, ни я сам не желаем давать отвод ни одному из них и всецело полагаемся на их мудрость в надежде на справедливый приговор.

Аврелий Котта вернулся на место.

Служитель, руководивший преконами и обращавшийся к публике от лица Квинта Цецилия Метелла, посмотрел на председателя суда. Тот снова утвердительно кивнул.

Служитель продолжил, глядя в середину зала:

– В деле против Гнея Корнелия Долабеллы слово предоставляется обвинителю, имеющему право дать отвод кому-либо из членов суда.

Гай Юлий Цезарь медленно поднялся с места. В этот день он собирался делать все медленно – по крайней мере, до тех пор, пока зал не заполнится. Появился еще один зевака, случайный прохожий, проходивший утром мимо Форума по Этрусской улице мимо базилики Семпрония: скорее всего, путь его лежал в tabernae veteres, где он собирался что-то купить, но, увидев базилику открытой, он решил зайти и посмотреть, что там происходит. Однако, едва войдя, движимые любопытством граждане разочарованно выходили прочь: в базилике не происходило ничего примечательного, судили Долабеллу с участием крайне неопытного обвинителя… этого Юлия Цезаря. Всем было ясно, чем кончится заседание. И любопытствующие уходили восвояси.

Итак, настала очередь обвинителя.

Цезарь поднялся с кресла, вышел из-за стола, сделал несколько шагов и встал в середине зала, между обвиняемым, судом, защитниками и местом, отведенным для обвинителя.

– Спасибо председателю суда за предоставленное мне слово, – начал он, глядя на Квинта Цецилия Метелла и признавая за ним высший авторитет, хотя тот молчал и обращался к собравшимся только через преконов. Прежде чем продолжить, он набрал в грудь побольше воздуха: – Я беру слово, чтобы заявить отвод одному из судей, в данном случае сенатору, ведь в этом суде, как и во всех прочих наших судах, сенаторами являются все судьи… – Цезарь поймал на себе обеспокоенные взгляды членов суда, поскольку он ступил на зыбкую почву, коснувшись одного из нововведений Суллы: судьями теперь назначались только сенаторы, что было одним из способов влиять на решения судов. – Дело это… непростое. Я имею в виду reiectio.

Лабиен облегченно вздохнул. На мгновение он испугался, что Цезарь примется нападать на законы Суллы, вместо того чтобы сосредоточиться на главной задаче – отводе Метелла.

– Да, дело непростое, – продолжал молодой обвинитель, – поскольку у обвиняемого и судьи, которому дают отвод, есть общие интересы, а это означает, что римский сенатор может не проявить беспристрастности к обвиняемому. – Последнее слово Цезарь, казалось, произнес со злорадством, посмотрев Долабелле прямо в глаза, но это длилось всего мгновение. Он сразу же продолжил: – Да, это как бы намекает на то, что римский сенатор может проявить предубежденность. Есть ли у меня подобное подозрение или же опасение в отношении кого-либо из пятидесяти двух присутствующих здесь судей? – Он сделал короткую паузу, будто ожидал ответа, хотя на самом деле это было не так. – Ответ – нет. Обвинение не сомневается ни в непредубежденности, ни в благородстве духа, ни в беспристрастности каждого судьи. Однако…

Он остановился, повернулся и посмотрел в упор на судей:

– Однако обвинение требует отвода для проконсула Квинта Цецилия Метелла, председателя суда.

По всей базилике Семпрония, от скамей до проходов, что вели к дверям, пронесся ропот. Все разом заговорили. Цезарь знал, что искра вспыхнула. Он посмотрел на Лабиена. Его друг встал и вышел из базилики. Он должен был сообщить сторонникам популяров, собравшимся перед зданием, что обвинитель, племянник Гая Мария, готов сразиться с самим Метеллом, нынешним вождем оптиматов. И собирается, ни много ни мало, потребовать его отвода.

Новость, подхваченная толпившимися на улице популярами, распространялась из уст в уста сначала по Форуму, а затем по всему Риму. Противостояние между популярами и оптиматами никуда не исчезло, а всего лишь временно заглохло под грузом безжалостных законов, принятых Суллой. Но крошечная искра сумела снова разжечь пожар народного гнева.

Сам Метелл хранил молчание. Пусть плебс пошумит, услышав, что кто-то готов бросить вызов вождю поборников старины. Но ведь он, Квинт Цецилий Метелл, не дрогнул, когда консул Марий собрался предложить, нет, навязать соглашение у себя дома. И его не испугает отвод, которого осмеливается требовать неопытный и тщеславный юнец, сколько бы Мариевой крови ни текло в его жилах.

Цезарь знал, что должен кое-что добавить.

– Конечно, – сказал он, – я готов обосновать свой отвод при помощи разумных доводов и буду отстаивать reiectio, проявив благородство духа, непредубежденность и беспристрастность, которые, полагаю, присущи всем членам суда, включая того, кому я намерен дать отвод.

Он умолк.

Взгляды преконов ошеломленно перескакивали с молодого защитника на Квинта Цецилия Метелла. Никогда прежде они не видели, чтобы законник, будь то защитник или обвинитель, осмеливался возражать против кандидатуры председателя. Они знали, что по закону это возможно и случалось в прошлом; они слышали о таком, но никогда при этом не присутствовали.

Метелл лишь кивнул, глядя на чиновников.

– Обвинитель должен обосновать свое заявление, – сказал один из них, подкрепляя словами легкий кивок председателя суда.

Цезарь посмотрел на Лабиена, который возвращался в базилику Семпрония. Тот сжал губы и почти незаметно кивнул, сообщая другу, что большой зал действительно заполняется людьми, как того и хотел Цезарь.

Юный обвинитель возобновил речь:

– Но если я заявил, что не сомневаюсь в беспристрастности членов суда, на каком основании я требую отвода его председателя? Причина проста: я это делаю ради Рима, Рим превыше всего; благополучие родины и безопасность государства для меня важнее, чем любая тяжба и любое разбирательство, происходящие в этих стенах. В чем главная трудность сегодняшнего Рима? Какова величайшая из грозящих нам неприятностей? – Он снова умолк, сделал полный оборот вокруг своей оси, увидел, что людей стало еще больше, и наконец выдвинул главное основание для отвода: – Серторий.

Имя помощника Мария, возглавившего мятеж испанских легионов, человека, которого Метелл пытался одолеть в течение двух лет, но над которым так и не одержал очевидной победы, заставило всех замолчать. Плебеи благоговейно притихли: никто в Риме не осмеливался называть имя Сертория, изгнанного вождя популяров, партии, которая отстаивала интересы плебса, и все же молодой законник только что произнес его в середине базилики. Во время суда, посреди Римского форума. Судьи, сенаторы-оптиматы, тоже настороженно молчали, ожидая, к чему клонит обезумевший молодой обвинитель. Возможно, он добавит что-нибудь, позволяющее издать senatus consultum ultimum о его аресте и немедленной казни. Это был бы отличный способ завершить проклятый процесс.

Стоя в толпе, Аврелия сжала руку Корнелии, и та поняла, что свекровь не на шутку обеспокоена: Цезарь нарушил негласное правило, касавшееся того, о чем можно говорить на суде в Риме, управляемом оптиматами.

Цезарь прекрасно знал, какое впечатление произвели его слова.

Он чувствовал напряжение; он знал, что должен рассчитать силу своего удара.

– Сожалею, уважаемые судьи, о том, что я назвал имя Сертория, но не упоминать об источнике наших бед – значит не желать их прекращения.

Говорить о Сертории как о «беде» ни в коей мере не было преступлением в глазах оптиматов. Даже наоборот. Чего добивается обвинитель? Они терялись в догадках.

– Серторий угрожает безопасности этого римского государства, – продолжил Цезарь с нажимом на слово «этого», так что плебеи всерьез задумались: «Он хочет сказать, что могут быть какие-то еще?»

Цезарь обращался к одним и к другим, он двигался по зыбучим пескам.

– Если Серторий – худшая из бед, значит Рим обязан послать своего лучшего представителя, дабы избавить от нее всех нас. Известно, что на сегодняшний день главный кандидат в испанские проконсулы, достаточно опытный и зрелый, дабы вовремя положить конец упомянутой угрозе, – не кто иной, как Квинт Цецилий Метелл Пий, сын Квинта Цецилия Метелла Нумидийского, одержавшего некогда победу в Нумидии.

Эти слова уязвили сидевшего в зале Красса. Удачно распорядившись своими силами в битве у Коллинских ворот, он теперь считал себя лучшим военачальником из числа оптиматов. Тем не менее в эти неспокойные времена Сенат упорно считал своим вождем ветерана Метелла, якобы незаменимого во главе легионов; помимо Метелла сенаторы, как ревниво замечал Красс, слишком уж благосклонно посматривали на некоего Помпея, которому вдобавок доверял и сам Метелл.

Люди продолжали прибывать.

По большей части – простоватые, по мнению Метелла, Долабеллы и прочих оптиматов. Председатель посмотрел на Помпея, и тот все понял. Он поспешно вышел из зала, как раньше сделал Лабиен.

На Красса никто не обращал внимания – ни обвинитель-популяр, ни вожди оптиматов. Он снова с досадой подметил это всеобщее пренебрежение.

Тем временем молодой Цезарь продолжал:

– Свое прозвище Нумидиец отец нашего уважаемого председателя получил на поле брани, сражаясь за Рим, и не здесь, в базилике, а по ту сторону Сервиевой стены, за пределами города. Вы же знаете, как получают имена те, кто стяжал легендарную победу? Это случается только в решающей битве. Сципион Африканский, после которого стали увековечивать великие победы, присваивая победителю титул, который in aeternum[54] напоминал бы о его великом подвиге во славу Рима, получил свое прозвище в Африке за победу над грозным Ганнибалом. Метелл-старший – за победы над нумидийцами. И сейчас у меня два желания: во-первых, обезопасить Рим, а во-вторых, дать Квинту Цецилию Метеллу возможность сравняться с отцом, одержав великую победу и удостоившись великого триумфа в Риме. Заслуженного триумфа.

Произнеся слово «заслуженный» довольно едким тоном, он повернулся к плебеям, которые к этому времени заполнили все помещения базилики. Люди смеялись. На самом деле войну против Югурты в Нумидии завершил не Метелл-старший, это была целиком заслуга Мария, дяди юного обвинителя. По крайней мере, так думал народ. Присвоение Сенатом прозвища Нумидиец Метеллу было всего лишь способом возвысить сенатора-оптимата и затмить славу Мария, которого обожал простой народ.

Цезарь увидел, что Помпей возвращается, а с ним – десятки вооруженных людей, нанятых сенаторами-оптиматами. Они явно вознамерились показать свою силу, дабы молодому защитнику обвинения и прочим присутствующим стало ясно, что оптиматы не боятся толпы плебеев, созванных обвинителем и его сторонниками.

Напряжение нарастало.

Цезарь немного понизил голос, хотя по-прежнему говорил достаточно громко, и постарался, чтобы его слова звучали более отстраненно, более сдержанно.

– Базилика Семпрония стоит на земле, которая видела рождение Сципиона. Ее выстроил Тиберий Семпроний Гракх, зять Сципиона, женатый на его дочери Корнелии, там, где много лет назад находилось жилище самого Сципиона Африканского.

Цезарь сказал «Корнелия». Он и сам был женат на Корнелии. Он украдкой посмотрел на жену: та не сводила с него глаз, охваченная восхищением и гордостью, ее душа была переполнена страстью. Затем перевел взгляд на мать, которая также смотрела на него с гордостью и изумлением, однако если бы он всмотрелся повнимательнее, то заметил бы в ее глазах, наряду с восхищением, другое чувство, которое она силилась скрыть: страх. Восхищение вызывала его превосходная речь; удивление – громадная разница между нынешним поведением Цезаря и его косноязычным выступлением на divinatio; страх – то обстоятельство, что в глазах оптиматов сын выглядел слишком опытным, слишком мудрым, слишком опасным.

Но у Цезаря не было времени мысленно разбирать чьи-либо чувства. Главное – добиться отвода.

Метелл сглотнул слюну: упоминание о Тиберии Семпронии Гракхе смутило его. Тот был не только зятем Сципиона, но и отцом двух других Гракхов, плебейских трибунов, которые начали борьбу за права плебеев, породив то, что позже стало партией популяров в Сенате и остальных римских учреждениях. Да, ему было неловко, особенно потому, что он все еще не видел окончательной цели, которую преследовал своей речью Цезарь. Метелл не понимал, к чему клонит представитель обвинения, и это его раздражало.

Цезарь снова заговорил:

– Из земли, по которой мы ступаем, на нас взирает Сципион, а с небес за нами наблюдают боги. Отвод Квинту Цецилию Метеллу я хочу дать не для того, чтобы повлиять на суд, а чтобы обеспечить Риму наилучшую защиту: пусть наш лучший главноначальствующий противостоит мятежному Серторию, который все еще скрывается в Испании. Или же Метелл решил укрыться за этими стенами? Неужто Метелл просто-напросто… испугался?

Такими были его слова.

Во время похода против тевтонов его дядя Марий много месяцев старался делать так, чтобы его считали малодушным, считали трусом. Он упорно гнул свое, зная, что должен вести себя именно так, и цель его была важнее любых домыслов и подозрений. Устоит ли Метелл, если кто-нибудь намекнет на его трусость в присутствии остальных сенаторов? Герой ли Метелл? Происходит ли он из той же героической породы, что и Марий, способен ли выдержать оскорбление и не подыграть врагу? Или же Метелл – честолюбец, которого оскорбление уязвляет, не позволяя мыслить трезво?

В базилике воцарилась полнейшая тишина: юный обвинитель назвал председателя суда трусом.

В присутствии множества римских граждан.

– Неужели он боится уступить Серторию, – продолжал Цезарь, – лишиться столь желанной победы, не добиться триумфа, рискуя не достичь тех же высот, что его отец?

Цезарь смолк.

По его лбу и спине тек пот.

Сила, вложенная в речь, была огромной; напряжение – бесконечным. Но это не могло закончиться так просто: Цезарь должен был указать председателю достойное решение, благородный путь, чтобы тот согласился на отвод. И не только: Цезарь публично оскорбил вождя оптиматов. Если он не откажется от своих слов, ему не суждено дожить до темноты.

– Надеюсь, что нет, – продолжал Цезарь. – Я убежден, что Квинт Цецилий Метелл не испытывает страха ни перед войной, ни перед Серторием и может сравняться со своим отцом, но одновременно я думаю, что Метелл угодил в паутину судебного процесса, который не касается лично его, так что он сможет проявить беспристрастность при вынесении приговора, однако задержится здесь, в городе. И пренебрежет подлинным, самым важным долгом перед Римом: войной против Сертория. Что, в свою очередь, лишит его возможности стать вровень с отцом. Клянусь Юпитером, Геркулесом и всеми богами, я не думаю, даже не допускаю мысли о том, что Квинт Цецилий Метелл может почувствовать страх перед кем-нибудь.

Хотя и в составе отрицания, слово «страх» прозвучало дважды.

Плебеи, заполнившие базилику, мрачные судьи, сто вооруженных убийц, рассредоточенных по залу, – все молчали.

Метелл пристально смотрел на молодого защитника.

Цезарь не сдавался. Он произнес заключительную фразу:

– Председатель суда может решить, что его враг – я, однако не я удерживаю его в Риме, не я лишаю триумфа. Это подзащитный удерживает его здесь, в столице, это Долабелла стоит между ним и славой.

Когда Гай Юлий Цезарь дал понять, что его выступление закончено, вернулся к Лабиену и сел на солиум, произошло нечто невообразимое: публика, плебс, начала рукоплескать.

Продолжительные рукоплескания, непрерывные и бурные, – хлопали все собравшиеся, кроме наемников, судей и подсудимого.

Метелл перестал смотреть на Цезаря и покосился на Долабеллу. Обвиняемому необязательно было поднимать на него глаза. Он чувствовал на своем лице обжигающую ярость Метелла. Но Долабелла был занят другим: сдерживал охвативший его гнев и прикидывал, в какие дебри заведет его этот суд.

Метелл посмотрел на преконов и поднял левую руку, сложив мизинец и безымянный палец, оставив торчать средний с указательным и отведя в сторону большой. Служители поняли его. Самый опытный из них встал и перевел его знак в слова:

– В течение двух дней защитник обвинения получит от суда ответ об отводе. На этом reiectio заканчивается.

Присутствовавшие начали расходиться, оживленно обсуждая необычное заседание.

В апсиде базилики собрались судьи во главе с Метеллом.

Долабелла сидел один в середине зала, под пристальным взглядом вооруженных телохранителей.

Наемники Помпея наблюдали за происходящим с разных концов зала.

Цезарь и Лабиен задержались в отведенном для обвинителей углу, сидя за столом, где были разложены папирусы с записями.

XLV

Тени базилики

Базилика Семпрония, Рим

77 г. до н. э.

Угол обвинителей

Рабы тушили факелы, закрывали окна и двери. Члены суда, обвиняемый, защитники и обвинители еще не покинули базилику, но внутри ее уже сгущался мрак.

– Ты добился раскола среди них. Ты гений! – ликующе воскликнул Лабиен, глядя туда, где пятьдесят два судьи, включая Метелла, все еще вели жаркие споры.

– Он уступит, – сказал Цезарь.

– Кто? – спросил Лабиен.

– Метелл. Он уступит. Он жаждет вернуться в Испанию, встретиться с Серторием лицом к лицу, одолеть его и добиться долгожданного триумфа, чтобы сравняться с отцом в чести и достоинстве. Мать права. Равновесие достигнуто: моих свидетелей убили, но на reiectio я разделался с председателем, а значит, нанес ответный удар. Теперь меня волнует другое… – Он обвел взглядом зал. – Кого назначат председателем вместо Метелла.

Апсида базилики

– Разве в-в-вы не говорили, ч-ч-что он плохой оратор? – спросил Метелл, не скрывая своего возмущения.

– На divinatio он еле ворочал языком, – мрачно заметил Помпей ко всеобщему одобрению судей.

– В-в-вы ошибались, – приговорил Метелл. – Он опозорил меня перед всем Римом. Т-т-теперь у меня е-е-есть только один выход: в-в-вернуться в Испанию и победить этого проклятого Сертория.

Чем больше он распалялся, тем меньше заикался, будто гнев помогал ему забыть о своей неспособности говорить как следует.

– Ты согласишься на отвод? – спросил Помпей.

– Конечно соглашусь, – подтвердил Метелл.

– Но если ты все решил, почему попросил на ответ два дня? – полюбопытствовал Помпей; остальные судьи пришли в замешательство.

– Я знаю, что Долабелла попросит меня о-о-остаться, и мне понадобится в-в-время, чтобы его переубедить.

– И как ты собираешься его переубеждать? – настаивал Помпей. – Долабелла сказал, что он не желает видеть председателем никого, кроме тебя. Ты единственный, кому он доверяет.

– Я д-д-думаю лишь о том, кто заменит меня.

– Может, Красс? – осмелился предложить один из судей, но Метелл покачал головой. После того как Красс тщеславно ухмыльнулся у Коллинских ворот, Долабелла его не выносил.

– Тогда кто же? – спросил один из судей.

Но Метелл молчал.

Глубоко задумавшись.

Середина зала

Долабелле необязательно было присутствовать в апсиде, он и так знал, о чем идет речь. Метелл наверняка сообщал судьям о том, что вернется в Испанию. Какой же пройдоха этот молодой Цезарь! Гней Корнелий Долабелла был убежден, что теряет свою главную опору в суде. Он совсем было приуныл, но тут же взял себя в руки, вонзив в юного обвинителя ненавидящий взгляд. Предчувствие, которое он испытал под конец divinatio, полностью подтвердилось. Долабелла ясно видел: Цезарь очень опасен, как и предупреждал Сулла. Его давным-давно надо было убить. Как и во многих других случаях, ему, Долабелле, придется взять на себя эту грязную работу. Когда придет время.

Угол обвинителей

– Он смотрит на тебя, – шепнул Лабиен.

Цезарь поднял глаза и увидел неподвижно застывшего Долабеллу, который пристально смотрел на него своими цепкими глазами, будто желая проникнуть в его мысли.

– Думаю, ты просчитался, – продолжал Лабиен. – Твой враг – не председатель суда. Твоим единственным настоящим врагом был и остается сам Долабелла.

– Возможно, хотя сейчас меня прежде всего волнует то, кто будет новым председателем. Не исключено, что наш лютый враг Долабелла, – согласился Цезарь, не сводя глаз с обвиняемого, как он любил называть его на публике. – Долабелла – единственный, кто понимает, что я делаю.

– А что ты делаешь? – полюбопытствовал Лабиен.

– Захожу на врагов с другой стороны.

– Что-то я запутался…

– Война между популярами и оптиматами не окончена, друг мой, – объяснил Цезарь, все еще глядя на Долабеллу. – Они победили Мария, моего дядю, Цинну, моего тестя, Мария-младшего, но я все еще здесь. В Испании сопротивление возглавляет Серторий, я же возглавлю его здесь, и моим оружием будут слова. Ты видел, как распалился сегодня плебс? Теперь оптиматы боятся меня. Они должны знать, что здесь, в Риме, тоже идет война, но пока это видит только он, Долабелла. – Цезарь умолк, запрокинул голову и посмотрел на гигантский неф базилики, нависавший над ними в полутьме. – Смотри: при погашенных факелах и закрытых окнах здесь мрачно, но тень Долабеллы, сидящего в глубине и смотрящего на нас, – самая длинная и темная. Добиться обвинительного приговора против него сейчас важно как никогда. Когда-то осуждение Долабеллы было вопросом нравственности, справедливости. Теперь же его изгнание – вопрос выживания. Моего выживания. Я прозреваю свою смерть в той ненависти, с которой он смотрит на меня.

Reus

Долабелла

Обвиняемый

XLVI

Первое преступление: изнасилование

Дом Аэропа, вождя местной знати

Акрополь Фессалоники

Конец 78 г. до н. э.

– А-а-а! – воскликнул Гней Корнелий Долабелла, вырывая руку из зубов Мирталы. Scortum![55]

Девушка воспользовалась замешательством нападавшего, вырвалась и побежала к дверям комнаты.

Долабелла, наместник Македонии, выпрямился и медленно двинулся следом за ней. Тучный и неуклюжий, он ступал с трудом. В сравнении с худенькой девушкой он казался циклопом, столь же ужасным, сколь жестоким и отвратительным.

– Scortum, – повторил Долабелла, на этот раз сквозь зубы.

Здоровой рукой он зажимал рану, из которой сочилась кровь. Укус был нанесен сознательно, с отчаянной смелостью, порожденной смертельным ужасом.

– Откройте, откройте! – кричала Миртала, колотя молочно-белыми кулачками в запертую легионерами дверь.

– Раньше я собирался всего лишь изнасиловать тебя, но теперь сделаю это со всей жестокостью, – сказал Долабелла, приближаясь.

Миртала огляделась. Она высматривала оружие или какой-нибудь предмет, который мог бы пригодиться для защиты. Или нападения.

Долабелла все понял и остановился.

– Открывайте! – приказал он.

Его повеление сбило девушку с толку.

Двери распахнулись, но через них ворвался не ветер свободы, а холодные тени вооруженных легионеров, служителей наместника.

– Взять ее! – приказал Долабелла.

Легионеры окружили девушку. Та сдернула кочергу с одной из больших жаровен, обогревавших комнату во время холодной македонской зимы.

Солдаты приближались. Миртала яростно размахивала кочергой. Легионеры окружали ее.

– Хватайте ее, но не пораньте! – распорядился Долабелла. – Я сам пущу ей кровь!

Легионер с силой обрушил свой меч на железную штуку, в которую вцепилась девушка. Миртала, умная, красивая и хитрая, была тем не менее всего лишь слабой женщиной. Кочерга вылетела из ее рук. Когда Миртала наклонилась, чтобы поднять кочергу, римские солдаты уже держали ее с обеих сторон.

– Возьмите за руки и за ноги. Упростите мне задачу, – уточнил наместник.

Легионеры поняли конечный смысл его приказа и повалили девушку на пол: двое не выпускали ее руки, двое других стали раздвигать ей ноги…

– Дайте мне пугио, – приказал Долабелла.

Еще один солдат протянул ему кинжал.

Губернатор разорвал тунику и нижнее белье Мирталы, обнажив ее до пояса. Она отчаянно отбивалась, но солдаты держали ее так крепко, что кровь едва текла по рукам и ногам, которые постепенно немели.

– Пердикка убьет тебя! – крикнула девушка, по-прежнему силясь вырваться.

– Ах да, твой жених… Я и забыл. – Долабелла обратился к одному из солдат: – Приведите-ка этого дурачка. – Затем он снова повернулся к девушке. – Если он собирается убить меня из-за тебя, пусть хорошенько полюбуется на то, как я с тобой разделаюсь.

– Будь ты проклят… – только и успела прошипеть девушка и получила оглушительную пощечину.

– Ай! – воскликнул наместник. Он ударил девушку, совсем позабыв про рану на руке. Нужно бы сходить к врачу, когда все будет позади.

Промежность девушки была обнажена, ноги широко раздвинуты.

Легионеры ввели закованного в цепи Пердикку. Увидев свою полуобнаженную невесту, молодой македонянин попытался вырваться из рук солдат. Мирталу крепко держали двое легионеров, а римский наместник стоял на коленях перед ее распростертым телом и усмехался, собираясь ее обесчестить.

Бедняга ничего не мог поделать. Опцион ударил его кулаком в низ живота: он знал, как лишить дыхания слишком буйного пленника.

Долабелла и бровью не повел. Он дождался, когда Пердикка переведет дух и сможет все видеть как следует, после чего яростно, одним махом ввел пальцы в вагину девушки. Миртала взвыла от боли. Проникновение, хоть и предсказуемое, было первым в ее жизни. И оказалось отвратительным, жестоким и крайне болезненным: истязатель неторопливо, со знанием дела разрывал ее изнутри, вводя и вынимая пальцы. Он старался изо всех сил, стремясь причинить как можно больше боли. Кровь, сочившаяся из укушенной руки, смешивалась с кровью, вытекавшей из тела обесчещенной девственницы. Долабеллу это возбуждало.

Он улегся сверху и прошептал ей на ухо:

– Сейчас я войду в тебя… на этот раз по-другому. И оставлю внутри свое семя, чтобы у тебя родился очаровательный маленький римлянин, которого ты не заслуживаешь, но которого будешь с ненавистью вынашивать в своем чреве.

Гней Корнелий Долабелла поднялся с пола и разделся. Его пенис победно торчал. Все шло как по маслу.

– Я убью тебя, я убью тебя… – завывал Пердикка, будучи вне себя от ярости, гнева и отчаяния.

Миртала закрыла глаза и стала молиться Афродите, упрашивая богиню лишить ее жизни на этом самом месте и как можно скорее.

XLVII

Второе и третье преступления: repetundis[56] и peculatus[57]

Дворец наместника Македонии, Фессалоника

Конец 78 г. до н. э., тремя часами ранее

Долабелла восседал на кафедре, обложенный подушками.

– Чего надо? – спросил он вместо приветствия.

Несколько ободряющих слов, обращенных к представителям местной знати, были бы не лишними. Македонянам потребовались годы, чтобы смириться с римским игом, но в последнее время они показали себя хорошими союзниками в борьбе с варварскими племенами, угрожавшими Риму на берегах Данубия, особенно с фракийцами. А заодно помогали Сулле в его долгом и изнурительном походе против Митридата Понтийского. Да, несколько приветливых слов явно пригодились бы.

Но Долабелла чуял неприятности и знал, что самое лучшее – своевременно напасть, показать всю полноту своей власти, чтобы просителю или, что еще хуже, жалобщику приходилось взвешивать каждое произнесенное слово.

Юный Пердикка посмотрел на старого Аэропа. Последний, глава местной аристократии, был к тому же отцом Мирталы, его невесты. Юноша собрался было заговорить первым, но решил заручиться согласием соотечественника, имевшего опыт непростых переговоров с римскими властями и в любом случае стоявшего выше него.

Аэроп кивнул.

Пердикка вышел вперед и очутился лицом к лицу с Долабеллой. Стремясь соблюсти приличия, он держался куда почтительнее, нежели сам наместник в миг их появления.

– Я – Пердикка, со мной Аэроп, хорошо известный Риму как самый влиятельный человек среди македонян Фессалоники. Мы оба приветствуем Гнея Корнелия Долабеллу, римского наместника.

Лежавший среди подушек Долабелла перевалился на правый бок, будто желая отстраниться от собеседника и его жалоб.

– Чего надо? – повторил он хмуро и неприязненно.

Пердикка отчетливо понимал, что вежливость и уважение не принесут ему в этом разговоре ни малейшей пользы. Он решил сразу перейти к жалобам:

– Македоняне, наместник, оказались в крайне сложном положении: из-за повышения налога цены на хлеб выросли, и многие теперь не могут позволить его себе. Кроме того, дополнительный налог на починку Эгнатиевой дороги лег на нас тяжким бременем, истощив средства тех, кто больше всего нуждается. Мы, македоняне, вели себя как верные союзники Рима в войне против Митридата и фракийцев. Сенат причислил нас к друзьям римского народа. Неужто Рим так вознаграждает тех, кто помогает ему в войнах? – Увидев статуи из священного храма Афродиты, установленные по обе стороны от кафедры Долабеллы, Пердикка разволновался еще больше. – Но хуже всего то, что римские власти, обязанные заботиться о мире и безопасности верного ей македонского народа, разграбили наш священнейший храм.

Долабелла глубоко вдохнул.

Затем выпустил воздух.

И провел рукой по гладко выбритому подбородку, над которым всего час назад поработал его брадобрей.

– Позовите строителя Вета, – сказал он вместо ответа, взглянув на одного из многочисленных легионеров, охранявших присутственный зал.

Солдат, получивший приказ Долабеллы, поспешно отправился за строителем. Наместник посмотрел на Пердикку:

– Давай по порядку: хлеб подорожал, потому что были плохие урожаи и мне пришлось завозить его из Египта. Это потребовало дополнительных затрат. Люди хотят есть, и я обеспечиваю их едой, но если я закупаю пшеницу в другой стране, надо оплачивать расходы на перевозку, не так ли? Вот почему в этом году пришлось повысить налог на хлеб.

Пердикка собрался было ответить, что слова насчет неурожаев – ложь, зерно закупают не в Египте, а в самой Македонии и для чрезвычайно высокой цены, установленной наместником, нет никакого оправдания. Но, почувствовав руку Аэропа на своем плече, он понял, что лучше промолчать: перебивать наместника во время беседы, даже если тот лжет, – не лучший способ добиться желаемого.

– Теперь о починке Эгнатиевой дороги, – продолжил Долабелла. – Эта дорога, проложенная нами, римлянами, от западных портов, Диррахия и Аполлонии, до Византия на востоке, находится в ужасном состоянии. Дорога важна для Рима, но еще важнее для вас, потому что проходит через всю Македонию. Это удобный путь, вы его любите и постоянно им пользуетесь, перемещаясь из одного македонского города в другой. Я вынужден был нанять строителя, чтобы починить дорогу, разбитую вашими телегами с товарами, поскольку именно вы постоянно разъезжаете по Македонии туда-сюда. Вы пользуетесь дорогой больше всех. По моему мнению, платить за ремонт дороги обязан тот, кто ее использует. Неужели вы не считаете справедливой оплату расходов, необходимых для ее восстановления?

– При всем моем уважении, славнейший муж… – робко заговорил Пердикка. – Мы, македоняне, и так много платим Риму, и было бы разумно полагать, что часть налогов могла бы пойти на содержание дороги…

– Клянусь Геркулесом, платит тот, кто пользуется! – прервал его Долабелла, раздраженно и нетерпеливо.

Вошел легионер в сопровождении строителя, которого призвал к себе наместник. Долабелла обратился к новоприбывшему, почти не дав ему времени на размышление:

– Итак, Вет, в каком состоянии находится Эгнатиева дорога?

Строитель посмотрел на наместника, затем на македонских аристократов и уловил напряжение, особенно ясно читавшееся на лицах последних.

– Дорога в скверном состоянии, наместник, – молвил наконец Вет. – На всем ее протяжении требуется ремонт, и скоро мне понадобятся деньги, обещанные за…

– Молчать! – заорал Долабелла, предвидя, что строитель вот-вот потребует тысячи сестерциев и ассов, собранных под видом налогов на переустройство дороги: наместник хранил их в сундуках, надежно спрятанных у него во дворце. Он покосился на Вета и добавил, понизив голос: – Можешь идти. Позже мы переговорим об этом деле.

Вет сглотнул слюну, поклонился и вышел.

От Пердикки и Аэропа не ускользнуло то обстоятельство, что строитель намеревался потребовать деньги, которых так и не получил. Все было настолько просто, настолько очевидно…

– Если цена на хлеб не снизится, а деньги на починку Эгнатиевой дороги не попадут в руки строителя, нанятого для ее исправления…

Пердикка не закончил фразу.

– Тогда… что? Ну же, юноша, говори, – разъярился Долабелла. – Ты угрожаешь мне бунтом? Как те проходимцы, с которыми в прошлом сталкивались другие наместники?

Пердикка и Аэроп знали, что Долабелла имеет в виду восстание против Метелла, поднятое Александром, сыном Персея, и восстание Евфанта против наместника Гая Секстия – причиной второго стало как раз возмутительное подорожание хлеба. Но те мятежи остались в прошлом. Уже много лет македоняне не восставали против Рима.

Аэроп решил вмешаться в разговор. Преисполненный достоинства, соответствовавшего его положению, он заговорил спокойно, но твердо, сделав несколько шагов вперед и оставив позади молодого Пердикку:

– Никто не собирается поднимать мятеж, наместник и славнейший муж. Не это мы держали в голове, явившись сюда. Мы всего лишь обеспокоены тем, что новые налоги лягут тяжким бременем на македонский народ. И пришли выразить наше несогласие с налогами, поскольку считаем расходы на перевозку хлеба и починку дороги завышенными. И если римский наместник не согласится их уменьшить, нам придется обратиться к более высокопоставленным лицам, направив представителей народа Македонии в римский Сенат.

Наступила тишина.

Долабелла застыл в своем удобном кресле, уставившись в пол. Он почесал подбородок. Жалоба македонян в Сенат – неприятность, но не смертельная угроза. Дело было в другом: он, Долабелла, не так давно разгромил фракийцев на севере и теперь обратился к Риму с просьбой разрешить ему триумфальное шествие по столичным улицам. Жалоба македонян могла затруднить удовлетворение его просьбы. Но уступать он не привык.

Пердикка и Аэроп смотрели на статуи из храма Афродиты, стоявшие по обе стороны от кафедры наместника. Долабелла никак не объяснил совершенное им святотатство, а они не собирались говорить об этом. Пока что главное – деньги, считали они. От разговора о вере разгорелись бы страсти, а оба между тем полагали, что все еще можно обойтись доводами и увещеваниями.

Они ошибались.

Ошибались в корне.

Долабелла не без основания считал, что, разжигая страсти, можно договориться с кем угодно и о чем угодно. Особенно если разжечь страх.

Но даже распоследний негодяй умеет управлять чувствами и желаниями людей с ловкостью стеклодува, надувающего хрупкий стеклянный пузырь.

Наместник поднял взгляд и обратился к Аэропу:

– Если я снижу цену на пшеницу и уменьшу налоги на ремонт Эгнатиевой дороги, поклянешься ли ты, что не поднимешь бунт и не станешь жаловаться в Сенат?

Почтенный македонский аристократ оживился. Как легко он добился уступок! Он знал о прошении наместника, направленном Сенату: Долабелла мечтал о триумфе за поход против фракийцев. Возможно, наместник действительно не хотел, чтобы жалобы из его провинции поступали в Сенат именно тогда, когда patres conscripti принимают решение.

– Да, славнейший муж, – твердо ответил он. – Я обещаю, что не будет ни бунтов, ни жалоб. Снизь только цены на хлеб и налог на починку дороги.

Долабелла покачал головой:

– Мне мало простых обещаний: я хочу, чтобы ты поклялся самым священным для тебя.

Аэроп медленно кивнул. Он чувствовал себя хитрецом: еще бы, победа досталась так легко! Покосившись на статуи, украденные наместником, он рискнул произнести клятву, которая показалась ему наиболее уместной:

– Клянусь тебе… Афродитой.

Долабелла уловил намек, но пока оставил его без внимания. Он наклонился в кресле, чтобы услышать слова, и, как только они были произнесены, откинулся на подушки.

Потом вновь с сомнением покачал головой.

– Этого недостаточно, – сказал он. – Пусть он тоже клянется.

И указал на Пердикку.

Молодой македонянин невольно сделал шаг назад. Нет, он не боялся. Юный и оттого простосердечный, он не боялся ничего и никого. Ему многому предстояло научиться. Хлебнуть горя. Он отступал, как солдат, который ищет подходящее место, чтобы обрести уверенность и сразиться с врагом.

Аэроп посмотрел на него и кивнул.

– Поклянись, мальчик. Давай же, – настаивал македонский аристократ.

Пердикка нахмурился. Все это ему не нравилось. Его одолевали дурные предчувствия, но если, поклявшись не поднимать восстаний и не посылать жалоб в римский Сенат, они добьются снижения налогов, цена будет не такой уж высокой.

– Клянусь, – пробормотал он.

Долабелла улыбнулся, но снова недоверчиво покачал головой.

– Нет, так не пойдет, – перебил он Пердикку. – Поклянись так, как поклялся ваш вождь: самым священным.

Пердикка все еще хмурился. Как вовремя его будущий тесть поклялся Афродитой! Он готов был последовать его примеру, но думал не о том, как бы ловчее задеть наместника, а о том, какой все-таки замечательный отец у его нареченной.

– Клянусь Мирталой, моей невестой, для меня она – самое святое.

Долабелла несколько раз утвердительно кивнул, словно одобряя клятву. На самом деле он заранее наслаждался ударом, который собирался вот-вот нанести.

– Миртала… Ни разу не слышал этого имени, – заметил наместник с неподдельным любопытством, будто думал не о том, о чем думал на самом деле.

Молодой македонянин выпятил грудь и с достоинством принялся объяснять происхождение имени:

– Миртала – второе из четырех имен, которые мать Александра Македонского носила на протяжении жизни. Сначала ее звали Поликсеной, затем, когда она вышла замуж за Филиппа Второго, отца Александра, – Мирталой, далее – Олимпиадой и, наконец, Стратоникой.

– Ах да, – поморщился наместник, будто ему действительно была любопытна эта история. – Мать Александра… Великая македонская династия, которой вы так гордитесь, считая себя ее потомками и наследниками.

– Да, таково наше происхождение, – горделиво заявил Пердикка.

– Конечно, конечно… – примирительно заметил наместник, но вдруг голос его стал суровым и властным, он повернулся к легионерам. – Взять их!

Приказ привел в замешательство всех, и македонян, и солдат. Но в следующий миг римские солдаты подчинились, обнажили мечи и окружили растерявшихся македонян.

XLVIII

Проклятие Фессалоники

Дом Аэропа, акрополь в Фессалонике

Конец 78 г. до н. э., три часа спустя

Долабелла потянулся и всхрапнул, как обожравшаяся свинья.

Затем поднялся, упираясь руками в пол.

Все это требовало усилий.

С его члена все еще стекали семя и кровь.

Он повернулся к Пердикке:

– А ведь и правда, мальчик, твоя невеста была девственницей. Да, была…

Он рассмеялся, брызгая слюной, которая попадала на обнаженное тело Мирталы, распростертой между толстыми ногами наместника, схваченной легионерами за руки и за ноги.

По кивку своего начальника солдаты отпустили девушку.

– Приведите сюда отца этой потаскухи! – приказал Долабелла.

Девушка поспешно отползла подальше от насильника и через несколько секунд свернулась клубочком в углу, у большого окна, сквозь которое в комнату вливался яркий солнечный свет.

Туда же направился Долабелла, вспотевший и утомленный любовными подвигами. Девушку держали четверо, однако он все равно утомился. Хотелось вдохнуть свежего воздуха, проникавшего через большое окно, откуда открывался вид на Фессалонику. Они находились в доме, принадлежавшем старому и знатному македонскому роду, возведенном на вершине акрополя, на окраине города, так что окно выходило на пропасть. Зато вид был великолепным.

Миртала увидела, что наместник высунулся в окно. Недолго думая, она вскочила с пола и яростно бросилась на обидчика, чтобы одним смертельным толчком столкнуть его в пустоту, даже если для этого пришлось бы самой ринуться вниз.

В соседней комнате

Легионеры отправились за Аэропом.

– Вставай и иди, старик. Наместник требует тебя.

Отец Мирталы поднялся с табурета, который ему выдали, с ужасом думая о том, что увидит. До него доносились стенания дочери и проклятия Пердикки. Не было нужды спрашивать ни о чем. Скоро он узнает о масштабах бедствия.

Он медленно встал и последовал за легионерами. Ужас ожидал его в другой комнате. Привычная жизнь закончилась для Аэропа навсегда.

В главном зале дома наместника

Долабелла почувствовал яростный удар в спину и на миг повис над пустотой, но тут же остановил свое смертоносное скольжение к пропасти, уцепившись руками за края открытого окна.

Миртала толкала его изо всех сил. Молодая, здоровая и полная гнева, она была, однако, слишком маленькой и хрупкой, чтобы столкнуть тучного наместника в пропасть за окном.

– Стража! – завопил Долабелла.

Легионеры окружили девушку, дали ей пощечину и, швырнув на пол, оттащили в другой угол комнаты подальше от наместника, после чего принялись избивать ногами; Миртала защищалась, съежившись, прикрыв ладонями голову.

Долабелла взял себя в руки. Давненько он не видел смерти вблизи. Даже в походе против фракийцев он держался подальше от передовой. И все же на лице его змеилась едва заметная улыбка. Это было особенное утро: он чувствовал себя по-настоящему живым. Он был в ладу с самим собой. И все-таки следовало соблюдать благоразумие.

– Довольно, ради Юпитера! – сказал он легионерам, избивавшим девушку. – Прикончив ее, вы окажете ей услугу. Пусть живет себе и страдает.

Он снова рассмеялся. Он был счастлив. Да, давно он не видел смерти вблизи. Он будто бы вновь оказался в битве при Коллинских воротах, где все складывалось очень плохо для него и для Суллы, но в конце концов закончилось хорошо. Вспомнился Красс с его надменностью. Это несколько опечалило Долабеллу. Глупец полагает, что победил самнитов в одиночку, тогда как успех в том месте обеспечили отборные войска…

– Проклятие Фессалоники падет на тебя… – прошипела Миртала чуть слышно, но достаточно громко, чтобы нарушить размеренное течение мыслей наместника.

– Что ты сказала? – нахмурился он.

– Проклятие Фессалоники падет на тебя… и уничтожит! – крикнула девушка, плюясь кровью, которая сочилась из губы, разбитой сандалией легионера.

– Проклятие Фессалоники? – переспросил наместник, но тут в комнату вошел отец девушки. – Клянусь Юпитером, да это дружище Аэроп, наш хлебосольный хозяин, предводитель высокоуважаемой македонской знати. Полюбуйся, вот твоя дочь. Мы ее слегка разукрасили, к тому же она больше не девственница, но, если этот болван, твой будущий зять, женится на ней, она все равно подарит тебе внуков и обеспечит им славную жизнь, которой вы, слабаки, не заслуживаете. Конечно, жить ей придется на деньги поменьше тех, что я увезу в Рим, к тому же с маленьким римлянином во чреве и уж точно без чести. В остальном ничего страшного не случилось, не так ли? – Он подошел к старику, который не находил слов для ответа. – Но послушай… Есть еще кое-что.

Аэроп не смотрел на Долабеллу. Он видел перед собой только дочь, залитую кровью, свернувшуюся в углу.

– Старик! – крикнул Долабелла. – Может, избить заодно и тебя, чтобы ты обратил на меня внимание?

Аэроп медленно повернулся к наместнику.

– Так-то лучше, – улыбнулся тот. – Знаешь, что я сейчас сделаю?

Он умолк. Ему хотелось, чтобы собеседник нарушил молчание, о чем-нибудь спросил или просто заговорил, хотя дочь его была обесчещена, а будущего зятя держали легионеры и время от времени били кулаками в живот, чтобы он умолк и стоял навытяжку – от этих ударов у бедняги перехватывало дыхание.

– Нет, не знаю, – пробормотал Аэроп, догадываясь, что единственный способ приблизить конец истязаний – во всем подчиняться этому негодяю, который разрушил их жизнь. – Я не знаю, что сделает… наместник.

Долабелла был полностью удовлетворен при виде такой покорности.

Ему нравилось наблюдать, как предполагаемые потомки Александра Македонского ползают перед ним, забыв о чувстве собственного достоинства. Некогда его опечалило решение Суллы отправить его в этот медвежий угол, но следовало признать, что он заметно разбогател, одержал военную победу, которая, по всей вероятности, принесет ему триумф, а время от времени, как в этот день, добивался и личных побед над теми, кто считал себя могущественным, но для него был всего лишь жалкой гнилью. Все это, вместе взятое, заставляло его чувствовать себя сильнее остального мира.

– А теперь, старик, я отправлюсь в священный храм Афродиты и разграблю его подчистую: заберу все статуи и увезу в Рим, чтобы они украсили мой большой особняк в срединной части города или одну из моих роскошных загородных вилл. Прихвачу и предметы из золота или серебра, которые там хранятся, и в вашем обожаемом храме останутся лишь старые ионические колонны, на которых он держится. Вот так, старик, – повторил он, произнеся это слово презрительнее, чем прежде. – Вот что я собираюсь сделать.

Долабелла удалился.

Проходя мимо избитого Пердикки, он на мгновение замедлил шаг и прислушался.

– Почему… почему… – пробормотал юный македонянин, за что получил еще один удар в живот, от которого его стошнило.

– Отпустите его, – приказал Долабелла.

Как только солдаты отошли, Пердикка рухнул сначала на колени, затем на бок и схватился руками за живот. Он захлебывался собственной рвотой, изо всех сил раскрывая рот в поисках воздуха. К своему несчастью, он все еще слышал голос наместника, который присел на корточки рядом с ним.

– Почему я это делаю? – спросил Долабелла. Затем покачал головой, наклонился и шепнул Пердикке на ухо: – Все это я делаю, потому что могу. Понимаешь? Потому что могу.

Гней Корнелий Долабелла, римский наместник, встал и обратился к солдатам:

– Уходим.

В доме царило полнейшее отчаяние.

Аэроп увидел, что Пердикка все еще задыхается; он не стал бросаться к дочери, а вместо этого побежал к зятю и усадил его, чтобы тот отдышался. Он принял решение. Одно из важнейших решений, которые человек принимает в жизни. Одно из тех, о которых потом можно жалеть вечно.

– Спа… сибо, – сказал Пердикка, увидев рядом с собой будущего тестя.

Миртала воспользовалась кратким мгновением, снова подкралась к распахнутому окну, вскарабкалась на подоконник, повернулась к возлюбленному, бросила на него прощальный взгляд и воскликнула:

– Я не достойна тебя! Я больше никого не достойна!

Она словно увидела себя со стороны: туника изодрана в клочья, кожа расцарапана, между бедер сочится кровь. Боль беспокоила меньше всего. Перенесенное бесчестье изувечило ее до неузнаваемости. Честь ее отца, ее семьи… все потеряно. Никого не волнует, что ее принудили силой.

– Миртала, Миртала, остановись! – в отчаянии закричал Пердикка. Он все еще лежал на полу, спиной к стене, не успев опомниться от полученных ударов, не имея сил подняться и предотвратить беду. – Остановите ее! – воскликнул он, глядя то на Архелая, вбежавшего в комнату, то на Аэропа.

Оба уставились на стоявшую у края бездны Мирталу – не двигаясь с места, не пытаясь ее остановить.

Миртала посмотрела на отца. Тот был неподвижен.

Она повернулась к пропасти, Фессалоника раскинулась у ее ног. Она сделала шаг. Ее тело устремилось в пустоту. Началось падение, конец всему…

Никто не знал, что там, по ту сторону.

Никто ей этого не объяснял.

Но Пердикка неведомо как собрал остатки сил, вскочил с пола, подбежал к окну, в последний миг схватил Мирталу – сначала за край разорванной туники, потом за руку, наконец за талию – и втянул ее вглубь комнаты.

Когда его цель была достигнута и Миртала оказалась на полу, рядом с ним, юноша снова рухнул на мрамор.

– Не вздумай подходить к окну, – сказал он.

Миртала кивнула. Она не знала, как себя вести, но готова была сделать все, что велит Пердикка. Отец предпочел бы, чтобы она умерла. А Пердикке хотелось, чтобы она осталась жива. Она все еще пребывала в растерянности, но голос любимого, как луч надежды, пробивался к ней сквозь боль и бесконечное горе.

– Она будет достойна меня и всех нас, – сказал Пердикка, хотя слова давались ему с трудом.

Аэроп смотрел на него сурово, как и Архелай.

– И как ты собираешься это исправить? – спросил отец, полагавший, что дочь должна завершить начатое и броситься в пропасть.

– Мы отомстим за оскорбление, – продолжал Пердикка, приложив руку к измолоченному животу. – Покончим с этой римской собакой.

– С Долабеллой, сенатором и наместником? – почти презрительно бросил Аэроп. – Ты не знаешь, что говоришь. Это невозможно.

Но Пердикка покачал головой.

– Это возможно, – настаивал он. – Я найду способ. Долабелла будет мертв. А я женюсь на Миртале. Она наложила на него проклятие Фессалоники, а я позабочусь о том, чтобы оно исполнилось.

XLIX

Четвертое преступление: sacrilegium[58]

Фессалоника, нижняя часть города

Конец 78 г. до н. э., в тот же день

Долабелла, сопровождаемый немалой частью римского гарнизона Фессалоники, вышел из дома Аэропа в акрополе и направился в храм Афродиты, который находился неподалеку от квартала с государственными зданиями и наместнического дворца.

– Перекрыть все подступы! – приказал он начальнику гарнизона. Он хотел спокойно разграбить храм и чтобы ему никто не мешал.

Как только участок с храмом был оцеплен, он направился внутрь святилища, под великолепные ионические колонны, которые веками подпирали его своды. Во избежание неприятных неожиданностей за ним следовал целый отряд легионеров.

Долабелла стоял в середине храма и, медленно поворачиваясь на месте, любовался роскошным убранством.

– Забирайте всё, – сказал он.

Солдаты переглянулись.

– Всё, славнейший муж? – спросил один из них.

– Всё, что можно унести, – объяснил Долабелла, осматривая драгоценные статуи, барельефы, бронзовые курильницы и десятки всевозможных украшений, которые приносили сюда сотни фессалоникийских паломников. – Оставьте только эти проклятые ионические колонны. Все остальное везем в Рим.

Это были не Дельфы и не Олимпия, которые в недавнем прошлом разграбил его покровитель Сулла, однако все богатства храма Афродиты в Фессалонике отныне принадлежали только ему.

Дом старца Ореста в фессалоникийском акрополе

Он был самым старым из знатных людей города. Все советовались с ним в тяжелые времена.

Орест почти не выходил из дома. Он неустанно повторял, что за свои восемьдесят с лишним лет повидал все: войны с их победами и поражениями, сильную, свободную Македонию и Македонию под римским игом. Он жил мечтами о восстании против римской власти, но понимал, что время еще не пришло. Уйти в мир теней теперь, когда у него болели все кости, все чаще казалось ему желанной долей. Общественное благо больше не интересовало его. Как и утешение, даваемое женской лаской. Только вино время от времени вызывало у него сладкое головокружение, и он прибегал к нему все чаще и чаще.

Но если кто-нибудь являлся к нему домой и почтительно спрашивал его мнения, он выслушивал вопрошающего и давал совет.

Аэроп, Пердикка и Архелай поведали Оресту о случившемся.

Это была длинная и горькая история злодеяний, совершенных наместником; мучительной череде ужасов не было конца.

– Сейчас он грабит храм Афродиты, – подытожил Архелай после того, как Аэроп подробно рассказал обо всем.

Пердикка, все еще не пришедший в себя после жестоких побоев, едва шевелил языком, будто потратил все свои силы на спасение Мирталы в последний миг.

– Храм Афродиты, – задумчиво повторил Орест.

Не так давно он сам был одним из тамошних жрецов. Это деяние казалось ему худшим из всех. Надругательство над Мирталой, очередное изнасилование в череде многих других, было, конечно, позором, особенно для отца и жениха… Но разграбление храма Афродиты, как и невиданные налоги на хлеб и починку дороги, установленные исключительно для личного обогащения наместника, были намного более тяжкими преступлениями и для старца, и для всех македонян, кроме, пожалуй, Аэропа и Пердикки. Для жениха и отца девушки изнасилование Мирталы выбивалось из ряда привычных бедствий. Особенно тяжелым ударом оно стало для влюбленного юноши.

– Можно воспользоваться случаем и поднять восстание по всей Македонии, – предложил Архелай, который по молодости и простодушию считал римское иго чем-то временным.

Орест печально покачал головой.

– Подобные мятежи остались в прошлом, мальчик, – сказал он. – Двадцать лет назад, может быть, стоило так поступить, но не сейчас. Римляне с каждым годом становятся все сильнее, а в будущем сделаются невероятно могущественными. Они не слабеют, а только крепнут. Их власть не уменьшается, она растет. Мы можем поднять восстание, даже убить римского наместника, прежде чем он покинет Македонию, но разгневанные римляне обрушатся на нас с невиданной жестокостью и опустошат всю страну. Они правят всеми землями от Востока до Запада. И не стерпят бунта. Восстание – дурной пример для других провинций. Нет, это не наш путь. Я не стану советовать вам такого.

– Значит, сидеть сложа руки? Ради Афродиты, неужто ты предлагаешь смириться? – спросил Пердикка, распалявшийся все больше. Хотя на молодом человеке не было живого места, к нему, похоже, возвращалась прежняя сила.

Орест молча смотрел на него.

– Юноша вне себя, – вмешался Аэроп, чтобы оправдать неудачное замечание.

– Это понятно, – согласился Орест. Затем откашлялся и, тщательно прочистив горло глотком вина, изложил свой замысел: – Македония – лишь часть Рима. Мы должны обратиться к римскому правосудию и потребовать от него справедливости: пусть вернут нам все, что было украдено в храме, а также деньги, не потраченные ни на вывоз хлеба из Египта, ни тем более на починку Эгнатиевой дороги. Мы не можем требовать большего наказания, нынешние римские законы не предусматривают ничего подобного, но, возможно, хорошему защитнику удастся заставить Долабеллу заплатить крупный штраф, который собьет с него спесь и, главное, вынудит покинуть облюбованный им город.

Аэроп вздохнул. Ему, как и остальным македонянам, это наказание казалось слишком мягким.

– Такие законы нас не устраивают. Нам нужна смерть Долабеллы, только она смоет оскорбление, нанесенное моей… – ему было трудно произнести это слово, – моей… дочери. И восстановить нашу честь.

Пердикка вмешался с неожиданным оживлением:

– Этого мало! Но суд станет предлогом для нашего приезда в Рим, благодаря ему мы выследим Долабеллу, и, кроме того, мерзавцу придется появиться в общественном месте: это все, что мне нужно.

Аэропа впечатлила решимость Пердикки, но намерение юноши было чистейшим безумием.

– Он выходит на улицу только с отрядом стражников, вооруженных до зубов, – заметил он. – Напасть на Долабеллу в Риме невозможно. Даже если нападение удастся, оно обернется самоубийством: тебя прикончат на месте.

Но Пердикка был твердо убежден, что это единственный путь.

– Я еду в Рим, чтобы спасти жизнь Мирталы и отнять ее у Долабеллы. Моя собственная жизнь не имеет значения. Я за суд. Он даст мне такую возможность, какой больше не представится.

– Ладно, – продолжил Орест. – Девушка, как вы утверждаете, наложила на него проклятие Фессалоники. Возможно, это поможет, но пока нам нужен суд и… Я не знаю…

Орест умолк.

Наступила тишина.

Старик размышлял.

– Что тебя беспокоит? – Аэроп осмелился прервать его задумчивость.

– Это будет непросто, – заметил Орест, словно очнувшись ото сна. – Сложно найти римского патриция, готового обвинить всемогущего Долабеллу. Он должен быть отчаянным смельчаком… или безумцем. А может, тем и другим одновременно.

Порт Диррахий

Три недели спустя

Долабелла покинул Фессалонику со всей возможной поспешностью. Недовольство налогами на хлеб, который в действительности не нужно было завозить из Египта, а также поборами, взимаемыми за восстановление Эгнатиевой дороги, где не обнаружилось ни малейших признаков починки, сделали его крайне непопулярным. Изнасилование дочери аристократа и разграбление храма Афродиты усугубили дурную славу Долабеллы среди македонян, и все указывало на то, что в любой миг может начаться всеобщее восстание. Вот почему Долабелла срочно покинул город.

Следуя по Эгнатиевой дороге с востока на запад, в направлении Диррахия, Долабелла самолично убедился в том, что она находится в плачевном состоянии. Несколько раз его повозки, груженные статуями, золотыми и серебряными изделиями, многочисленными припасами, застревали в глубоких выбоинах. К счастью, Долабеллу сопровождало несколько центурий, и дюжие легионеры собственноручно вытаскивали мулов, застрявших в трещинах между расколотыми плитами или в колдобинах: это позволяло ему быстро двигаться в сторону Рима.

И все же Долабелла был доволен. Каждая расколотая плита, не дождавшаяся починки, каждая колдобина, каждый обветшалый мост означали, что он присвоил выделенные на них деньги. Какое ему дело до состояния дороги, которую он, скорее всего, больше не увидит? Важно богатство, о котором он прежде и не мечтал: в прошлые годы он уже нажился на запретах Суллы и отъеме имущества популяров, но лучшим подарком диктатора было его назначение наместником Македонии. Только теперь, в порту Диррахий, когда им понадобился огромный корабль, целая квадрирема, чтобы доставить награбленное в Рим, Долабелла полностью осознал, сколько добра он скопил за время своего наместничества в этой далекой провинции.

Он пребывал в приподнятом настроении. Сидя на пристани перед столом, который поставили рабы, чтобы он мог отдохнуть, и потягивая вино, он наблюдал за погрузкой. Через несколько часов начнется прилив, он отправится восвояси и вместе со своими богатствами окажется вдали от враждебных македонян, наблюдавших за ним издалека.

И все-таки одна мысль не давала ему покоя.

– Через час все будет готово, – доложил Секст, капитан корабля, нанятого для возвращения в Рим.

– Что такое проклятие Фессалоники? – небрежно осведомился Долабелла, подзывая раба, чтобы тот налил капитану вина.

Капитан, только что выглядевший счастливым и беззаботным, поскольку рассчитывал получить приличные деньги за относительно недолгое и безопасное путешествие, наморщил лоб, и на лицо его легла тень беспокойства.

– Сказка, которая в ходу среди моряков, но… почему она привлекла внимание наместника Македонии?

– Это мое дело, – довольно грубо отрезал Долабелла, но тут же смягчился и добавил уже дружелюбнее: – Просто из любопытства. Много раз слышал о ней, – солгал он, – и хотел выяснить, что имеется в виду. Я думал, что такой морской волк, как ты, знает, но, видимо, ошибся.

Эти нехитрые слова, как ни странно, задели самолюбие капитана и возымели действие:

– Фессалоника была дочерью великого царя Филиппа Второго, отца Александра Македонского, – начал капитан. – Зачатая от наложницы, она приходилась великому завоевателю Востока всего лишь сводной сестрой, но тем не менее обожала брата. Они редко бывали вместе, поскольку Александр все время проводил с Аристотелем, а затем отправился с войском в Персию и Индию. Девушка получила свое имя в честь победы отца на Фессалийской равнине. Греческое слово «нике», означающее «победа», соединили с названием равнины: «Фессалия нике», Фессалоника. После смерти Александра произошло много чего: его военачальники, как всем известно, разделили империю между собой. Кассандр захватил Македонию, разрушил Пидну и основал новый город на берегу моря. Он убил Олимпию Мирталу, мать Александра, взял в жены его единокровную сестру Фессалонику и назвал в ее честь новый город, столицу Македонии.

– Но в этой истории нет ничего ужасного, – заметил Долабелла, который пока не понимал, что именно девушка, изнасилованная несколько недель назад, может использовать для своего проклятия.

– Это еще не все, наместник, – продолжил капитан. – Рассказывают, что однажды Александр вернулся к сестре и принес ей волшебную воду из Источника вечной молодости, а может быть, просто подал ей сосуд с этой водой, обладавшей особенной силой. Одни говорят, что Александр омыл ею волосы сестры, другие утверждают, что это сделала сама Фессалоника. Как бы то ни было, после смерти Александра его сестра так горевала, что решила покончить с собой и бросилась в море, но тут произошло нечто непредвиденное: Фессалоника не утонула, а превратилась в русалку, которая с тех пор плавает у берегов Греции, приближается к кораблям и спрашивает моряков на своем языке: Ζει ó βασιλιάς Αλέξανδρος, то есть…

– «Жив ли царь Александр?» – прервал его раздосадованный Долабелла. – Я знаю греческий. Продолжай.

Капитан кивнул:

– Русалка надеется услышать: Ζῇ καί βασιλεύει καί τόν κόσμον κυριεύει[59]. Если звучит этот ответ, все хорошо и она позволяет кораблю идти дальше, если же ей отвечают, что Александр мертв, Фессалоника превращается в ужасную горгону и баламутит воды с такой яростью, что приходит сильнейший шторм, корабль терпит крушение, и все моряки гибнут. – Капитан на мгновение умолк и сделал глоток вина. – Сам я русалок не встречал, хвала богам. В тавернах ходят слухи о моряках, которые встречались с русалкой Фессалоникой и уверяли, что выжили лишь потому, что дали правильный ответ, но, скорее всего, эти россказни – плоды избыточного винопития. Полагаю, на самом деле Фессалоника умерла от руки одного из своих сыновей. Судя по всему, причиной была ревность, поскольку мать предпочитала одного сына другому… – Капитан снова прервался и сделал еще глоток, затем поставил пустую чашу на стол и добавил: – В море водятся странные существа. Кто знает, что в этой истории правда, а что нет.

Долабелла ничего не сказал. Он молча глядел на море.

Капитан воспринял молчание наместника как желание остаться в одиночестве и встал, чтобы попрощаться.

Мысли Долабеллы быстро сменяли одна другую: внезапно он почувствовал, что надо торопиться. Вода в заливе оставалась спокойной, но лицо его омрачилось. Он знал правильный ответ. Если корабль повстречает русалку, которую призвала дочь Аэропа, он скажет одно-единственное слово, но все же…

– Пусть выгружают вещи, – приказал Долабелла и, заметив удивление капитана, добавил: – Возвращаемся в Рим по суше.

Суд V

Prima actio

Первое судебное заседание

L

Первый свидетель Цезаря: Марк

Базилика Семпрония, Рим

77 г. до н. э.

Земля.

Цезарь рассматривал пол базилики Семпрония.

Ее здание стояло на земле, по которой некогда ступал Сципион Африканский, о чем Цезарь напомнил на reiectio. Это было важно: вызвать дух Сципиона, чтобы остаться после этого жуткого суда живым для общества. А может, просто живым. Ему было нелегко, особенно после убийства главного свидетеля – строителя Вета, которому поручили починку Эгнатиевой дороги, а также жреца храма Афродиты в Фессалонике, но после триумфальной reiectio, на которой он добился отвода Метелла, и поездки в Македонию, где обнаружились три новых свидетеля, он впервые подумал, что победа возможна. И это придавало ему сил.

Цезарь поднял взгляд.

Судьи еще не вошли. Первым появится новый председатель.

Цезарь оглянулся: сидевший рядом Лабиен просматривал папирус с вопросами, которые они подготовили для свидетелей, упомянутых в prima actio. Prima в широком смысле этого слова: то было первое судебное заседание после споров о выборе защитников и судей, но также – и в первую очередь – первое судебное заседание для него, Цезаря.

Теперь он смотрел на публику: вот его мать, жена и сестры. Мать, сосредоточенная, молчаливая, не сводила глаз с дверей, откуда должны были появиться судьи, тоже гадая, кто избран председателем. Корнелия же смотрела только на Цезаря; казалось, из глаз у нее вот-вот потекут слезы. Всего несколько дней назад она умоляла мужа отказаться от участия в суде, опасаясь за его жизнь. Он признался, что его красноречие на reiectio всполошило оптиматов и сам Долабелла больше не считает его мелкой сошкой. Жена твердила, что Аврелия думает так же, и умоляла пойти на попятную, хотя с самого начала полностью поддерживала его. На отказ он, конечно, не согласился бы, к большому огорчению молодой жены, которая сейчас стояла среди толпы, молча глядя на него красными от слез глазами, все еще умоляя, на что-то надеясь…

Справа от Корнелии Цезарь видел сестер, которые тихо переговаривались между собой. Они также выглядели обеспокоенными.

– Идут, – пробормотал Лабиен.

Цезарь посмотрел на дверь базилики Семпрония: свиту из пятидесяти двух судей возглавлял Помпей.

– Помпей? – воскликнул Лабиен в полнейшем недоумении. – Не слишком ли он молод?

Но оба знали, что в Риме законы о минимальном возрасте и о доступе к государственным или судебным должностям применялись по-разному, в зависимости от человека.

– В этом есть смысл, – тихо заметил Цезарь. – В войне против союзников Помпей проявил жестокость и решительность. Теперь они хотят убедиться в том, будет ли он столь же решителен на суде.

– И столь же неумолим… – добавил Лабиен.

Цезарь кивнул и посмотрел на настройщиков клепсидр, водяных часов, которые отмеряли время, отведенное защитнику или обвинителю для выступления, изложения своих доводов либо допроса свидетеля.

– Думаешь? – спросил Лабиен.

– Помпей способен на все, – мрачно пробормотал Цезарь. – Устранив Метелла, мы получили менее опытного, но, возможно, более безжалостного председателя. На суде никогда не знаешь в точности, выигрываешь ты или проигрываешь… Когда настанет моя очередь, проследи, чтобы настройщики не хитрили с клепсидрами: возможно, они попытаются отнять у меня время.

– Договорились.

Цезарь скосил глаза налево: защитники Котта и Гортензий смотрели на него, как на жертву. Во взгляде дяди читалась печаль, во взгляде Гортензия – насмешливое презрение.

Римский форум

Накануне вечером

Среди теней, в городе, таком же бескрайнем, как тьма на его улицах, глубокой ночью шагала женщина. Быстрая походка говорила о том, что это скорее девушка, нежели матрона. Наконец женщина остановилась у tabernae veteres. Ее сопровождали вооруженные рабы, готовые защитить хозяйку при встрече с ночными разбойниками. Тем не менее риск был велик. Угрозу представлял не столько Форум, где можно было бродить ночью – возможно, из-за близости храма Весты, внушавшего трепет даже злоумышленникам, к тому же охраняемого стражей, – сколько обратный путь в Субуру, квартал, который она покинула. Возвращаться в Субуру ночью было опасно для жизни, но римлянкой двигало как раз стремление сохранить жизнь. Не свою собственную, а жизнь человека, которого она любила слишком сильно, чтобы допустить его самоубийство в суде, где его разорвут на части, откуда он не выйдет живым, если одержит победу. Вот почему она, презрев опасность, решилась на этот отчаянный шаг, на это… предательство.

– Госпожа… – обратился к женщине один из рабов, завидев приближавшихся незнакомцев.

– Спокойствие, – властно произнесла она.

Из ночных сумерек, подобно злоумышленникам, вынырнули фигуры Гортензия и Аврелия Котты, возглавлявших зловещую процессию.

– Спокойствие, – повторила она.

Слуги застыли; их руки крепко сжимали спрятанные под туниками кинжалы, клинки и ножи – все, что нужно для убийства.

Базилика Семпрония, Рим

Суд над Долабеллой, prima actio

И вот наконец вышел первый свидетель. На вопросы Цезаря он отвечал четко и внятно. Строитель Марк рассеял все сомнения: Эгнатиева дорога от Диррахия до Фессалоники, столицы Македонии, и дальше на восток, до самого Византия, находилась в ужасном состоянии. Проехать было почти невозможно, если только в повозке не сидело несколько человек, способных подналечь и вытолкнуть ее из ямы – бесчисленное множество их покрывало проезжую часть. Мосты были полуразрушены, плиты расколоты или вовсе отсутствовали, там и сям попадались камни, скатившиеся со склонов во время осыпей. В течение многих лет строитель не получал на починку ни сестерция, и если бы кто-нибудь заявил обратное, это было бы ложью.

Строитель говорил твердо и неумолимо.

Его свидетельство было надежным, как скала.

Долабелла взимал налог якобы на починку дороги, но строитель отрицал, что на ее восстановление выдавались какие-либо деньги.

Цезарь сел. Он был спокоен, невозмутим, уверен в себе. Поездка в Македонию стоила потраченных усилий.

– Теперь очередь защиты, – объявил Помпей, который, в отличие от Метелла, не прибегал к помощи преконов, чтобы дать слово очередному выступающему.

Гней Помпей говорил без помощников и говорил хорошо. Он не заикался и, к удивлению Цезаря, выслушал показания Марка спокойно, будто не придавал значения его словам.

Аврелий Котта поднялся, вышел в середину зала и посмотрел на строителя, сидевшего в нескольких шагах от него, ближе к судьям.

Публика, заполнившая обширный зал базилики, внимательно слушала.

– Марк… ты строитель, верно? – спросил Котта, рассеянно глядя в пол.

– Верно, – подтвердил тот.

– Тот самый Марк, которого несколько лет назад наняли для общественных работ?

– Именно так. Я руководил починкой городских акведуков и некоторых зданий на Форуме, – спокойно ответил он, гордясь своим послужным списком.

Цезарь тоже сохранял спокойствие, хотя и догадывался, куда клонит Котта.

– Так ты и есть тот самый строитель Марк, которой после прихода к власти Суллы и назначения Долабеллы управляющим общественными работами остался без заказов?

– Да, но…

– Суд требует от свидетеля ответа на заданный вопрос, а не доводов, возражений или пояснений, не относящихся к тому, о чем его спрашивают, – быстро прервал его Котта. – Иными словами, строитель, давший показания против Гнея Корнелия Долабеллы, – Котта старался не называть Долабеллу «обвиняемым», как при первой же возможности делал его племянник Цезарь, – остался без заказов, когда Долабелла лично начал их раздавать. Это так?

– Это так, но он расторг контракты со мной без всяких оснований, просто для того, чтобы предоставить выгоду своим друзьям… – попытался оправдаться Марк, несмотря на предупреждение.

– Клянусь Юпитером, для нас не важны причины, по которым, как утверждает свидетель, Гней Корнелий Долабелла разорвал свои контракты на общественные работы! – воскликнул Котта и сразу же продолжил, не давая Марку вставить ни слова: – Долабелла мог разорвать контракт по разным причинам: ему не понравилось, как ты выполнял заказы раньше, или ты превысил смету, или случилось что-нибудь еще. Суд волнует лишь то, что у свидетеля имеется явная причина для личной неприязни к моему подзащитному. Таким свидетелем могут управлять гнев и желание отомстить ему.

Марк покачал головой и попытался возразить, но Котта говорил без умолку, засыпая его вопросами:

– Действительно, с какой стати строитель Марк отправился в Македонию? Почему он с таким рвением осматривал Эгнатиеву дорогу? И главный вопрос: кто оплатил его дорогостоящую поездку? Такое долгое путешествие требует немалых денег, и не сестерциев, а серебряных денариев. Чтобы оценить правдоподобность показаний свидетеля, суд должен знать, кто оплатил поездку строителя Марка в Македонию.

Марк сглотнул слюну. Он провел тыльной стороной ладони по пересохшим губам. Лгать в римском суде смысла не имело. За дачу ложных показаний предусматривалось суровое наказание, но, кроме того, солгавшего на суде стал бы презирать весь город, а навлечь на себя общественное презрение было не лучшим способом получить новые контракты от римского государства.

– Гай Юлий Цезарь оплатил мою поездку, – признался он наконец.

– Обвинитель?

Котта показал пальцем туда, где сидел его молодой племянник.

– Он самый, – подтвердил строитель.

Цезарь встал.

– Строитель, нанятый Долабеллой, – громко и быстро заговорил он, не спрашивая разрешения у председателя, – способный лично подтвердить, что не имел возможности заняться починкой Эгнатиевой дороги, поскольку для этого ему не предоставили никаких средств, был найден мертвым: кто-то воткнул кинжал ему в спину. Вот почему за подтверждением плохого состояния дороги мне пришлось обратиться к другому строителю…

– Слово предоставляется защитнику, – властно заявил Помпей.

Цезарь молчал, но не садился.

– Я мог бы попросить молодого обвинителя не перебивать меня, но это не имеет значения, – продолжил Котта с самодовольством человека, полностью владеющего положением. – Мы все сожалеем о смерти предыдущего свидетеля, и тем не менее обвинитель мог бы найти человека, который помогал убитому строителю. Но нет, куда проще, удобнее и надежнее нанять, подчеркиваю, нанять другого свидетеля, другого строителя, который заведомо испытывает неприязнь к моему подзащитному, и хорошо ему заплатить, чтобы он говорил по подсказке обвинителя. – Он повернулся к строителю. – Как жаль, что по нашим законам лжесвидетельство не карается должным образом, но боги позаботятся о возмездии для того, кто лжет ближним перед справедливым судом! Клянусь Юпитером, это не свидетельство, а нагромождение купленной лжи!

Он умолк.

Цезарь собирался заговорить, но тут вмешался Помпей:

– У обвинения есть другие свидетели?

Цезарь понял, что председатель суда не принял его заявление. И что бы он ни сказал, Помпей не изменит своего решения.

Он уставился в пол.

Вздохнул.

Ему нужно было привести мысли в порядок.

LI

Второй свидетель Цезаря: Орест

Базилика Семпрония, Рим

77 г. до н. э.

Цезарь хотел было поспорить с Коттой, но, по правде говоря, не знал, как правильно сделать. К тому же Помпей не позволил ему продолжать. Котта подорвал доверие к показаниям строителя одним лишь намеком на то, что они будто бы куплены.

Цезарь смутился.

– У обвинения есть еще свидетели? – повторил Помпей, который, похоже, наслаждался растерянностью юного Цезаря, племянника Гая Мария.

– Орест, жрец храма Афродиты в Фессалонике, – прошептал Лабиен другу. Цезарь кивнул, по-прежнему глядя в пол, сделал глубокий вдох и взял себя в руки.

– Обвинение… – Он сглотнул слюну, покачал головой и посмотрел в глаза Помпею. – Обвинение вызывает Ореста, почтенного жреца храма Афродиты в Фессалонике, – проговорил он громко и четко и на несколько минут сел, чтобы передохнуть и собраться с мыслями. Старик тем временем занял место на скамье, предназначенной для свидетелей.

– Похоже, они отлично подготовились, – заметил Лабиен. – Все ответные доводы тщательно продуманы.

– Нет, – возразил Цезарь, – просто они знают то, чего не должны знать. Откуда им известно, что мы оплатили поездку строителя? Что с Марком разорвали контракты после того, как Долабелла с Суллой пришли к власти? Все это можно было выяснить, но мы прибыли из Македонии всего несколько дней назад, они едва успели узнать имена новых свидетелей. Это… странно. Они хорошо осведомлены. Кто-то очень постарался.

Лабиен не знал, что ответить.

Перед судом предстал старый Орест.

Римский форум

Накануне ночью

– Спокойно, говорю вам, – еще раз повторила женщина.

Рабы застыли, все еще сжимая под туниками рукояти кинжалов. По правде сказать, у них не было ни малейшего желания вступать в поединок: двух неизвестных тоже сопровождали рабы, едва ли не в большем числе. Если два отряда бросятся друг на друга с ножами, многие с обеих сторон погибнут. Вот бы хозяева выяснили отношения на словах! Но хозяйка держалась спокойно и уверенно.

– Что ты хотела нам рассказать? – полюбопытствовал один из неизвестных.

– Я расскажу вам все, что вы пожелаете, только бы Цезарь потерпел поражение в суде, – ответила она. – Что вам угодно знать?

Двое переглянулись, по-прежнему скрываясь в тени капюшонов. Наконец один повернулся к женщине. Он хотел спросить ее, почему она предает Цезаря, но передумал и перешел сразу к делу:

– Нам нужны имена новых свидетелей со стороны обвинения, мы должны узнать о них как можно больше. Главное – их слабые места.

Будто усомнившись, правильно ли она поступает, предавая Цезаря, женщина беспокойно повертела головой, всматриваясь в ночные тени, и наконец остановила взгляд на лицах, неразличимых под капюшонами.

– Хорошо, – сказала она.

И заговорила.

Базилика Семпрония, Рим

Суд над Долабеллой, prima actio

Цезарь медленно встал. Он очень рассчитывал на показания свидетеля, но после вмешательства Котты слова Марка не имели никакой цены. После встречи с Орестом в Македонии Цезарь полагал, что старик станет его главной опорой на суде. Но потом все изменилось. Старый жрец готов был ему помогать, он сделал бы что угодно, лишь бы правосудие свершилось и Долабеллу постигла заслуженная кара за его жестокость и злодеяния, но он был уже дряхл, а путешествие из Македонии в Рим – сначала по проклятой Эгнатиевой дороге (от которой осталось одно название, что бы ни утверждали защитники), затем на корабле и по суше из Южной Италии до Рима – похоже, окончательно подорвало его здоровье. Цезарь не был уверен, хватит ли у старика сил явиться в базилику Семпрония на prima actio, но силы нашлись. Тем не менее молодой защитник сомневался, стоит ли принуждать его давать показания. Орест несколько раз приходил к Цезарю, ужинал с его женой, матерью, сестрами, Лабиеном и другими гостями, читал им отрывки из Софокла и Еврипида. Воодушевление старика тронуло всех, но было заметно, как быстро он устает. Слышал он плохо. Вопросы приходилось задавать по несколько раз, а в последние дни стало очевидно, что он забывает недавние события и разговоры, которые велись накануне, хотя помнит случаи из отдаленного прошлого. Как бы то ни было, предыдущие свидетели были убиты, показания строителя опровергнуты, и Цезарю оставалось лишь обратиться за помощью к бедному старику. Он должен был использовать любую возможность.

Цезарь вышел в середину зала и заговорил с Орестом громко и внятно, четко произнося каждое слово и глядя ему в лицо, чтобы старик видел движения его губ и сразу понимал, о чем идет речь.

– Тебя зовут Орест, и ты был жрецом храма Афродиты в Фессалонике, на восточном побережье Македонии. Правда ли это?

– Правда, – подтвердил старик несколько надтреснутым, но довольно бодрым голосом.

– Учитывая твой возраст и честную, достойную жизнь, которую ты вел столько лет, в родном городе тебя уважают, так? – спросил Цезарь, не сводя с него глаз и очень медленно произнося каждое слово.

– Да, люди меня уважают.

– Они приходят к тебе обсуждать важные вопросы, просить совета?

– Так они обычно и делают, все верно.

Цезарь кивнул. Медленно повернулся, посмотрел на обвиняемого, сжал губы и вернулся к свидетелю:

– А правда ли, что, когда Пердикка, Архелай и Аэроп, знатные горожане, пришли к тебе за советом, что делать с наместником Гнеем Корнелием Долабеллой, обвиняемым, также присутствующим в этом зале, ты посоветовал обратиться к римскому правосудию, дабы избежать жестоких столкновений в вашей провинции?

– Верно, это я и посоветовал.

Цезарь снова кивнул и покосился на судей: несмотря на готовность полностью оправдать Долабеллу, сенаторы с неподдельным любопытством прислушивались к словам бывшего жреца. Цезарь с самого начала предполагал, что сенаторы непременно прислушаются к такому свидетелю, как почтенный старец, к тому же жрец, воспитанный и хорошо образованный. Было трудно, даже, пожалуй, невозможно заставить их отказаться от оправдания Долабеллы, но сомнения и угрызения совести стали бы трещиной в непроницаемой броне, с которой Цезарь столкнулся в этот день.

– А правда ли, что обвиняемый Гней Корнелий Долабелла в бытность свою наместником ввел налоги на починку Эгнатиевой дороги, которая так и не была произведена, и на перевозку пшеницы, якобы доставляемой из Египта, а в действительности – из самой Македонии, похитил статуи и другие ценные вещи из храма Афродиты в Фессалонике и, не удовлетворившись всеми этими злодеяниями, изнасиловал Мирталу, молодую аристократку, до тех пор целомудренную и благонравную девицу?

– Да, наместник сделал все это, – подтвердил Орест, стараясь, чтобы его слабый голос звучал как можно тверже.

Его слова прозвучали негромко – у старика не хватало сил, – но правдоподобно, достоверно и убедительно. Римские сенаторы почувствовали себя неуютно. Опустив глаза, они сделали вид, что поправляют подушки и тоги, удобнее устраиваясь в своих креслах.

– Свидетелю, который это утверждает, я ничего не платил, – продолжал Цезарь, – его поездку в Рим македоняне оплатили из тех небольших, заметьте, средств, которые оставил им обвиняемый. – Цезарь не упускал случая назвать Долабеллу именно так. – Орест не питал неприязни к обвиняемому до того, как тот приехал в Македонию и, к сожалению, вмешался в его жизнь и жизнь других македонян. Этот почтенный бывший жрец, честно и праведно проживший долгую жизнь, уважаемый достойнейшими людьми Македонии и уважающий наши законы, наше правосудие, столкнувшись с вполне объяснимым гневом некоторых македонян, требовавших отомстить несправедливому и бесчестному наместнику, осквернявшему имя Рима везде, где бы он ни оказался, советует своим согражданам не бунтовать, не поднимать восстания против римской власти, а довериться нашим законам, нашему правосудию и в этом суде, нашем суде, разоблачить преступления обвиняемого в надежде на справедливый приговор. Этот почтенный и склоняющийся перед законом человек, которого мы видим перед собой, указывает на обвиняемого Гнея Корнелия Долабеллу как на виновника ужасающих злодеяний, тем более мерзких, что все они совершались посредством власти, данной ему Римом для честного правления, а не для унижения граждан, для поддержания их благополучия, а не истощения их средств, для обогащения, а не разграбления римской провинции. У защиты может возникнуть соблазн оправдать преступления обвиняемого под тем предлогом, что насилие имеет место всегда, что любые земли подвергаются разграблению и опустошению во имя высших целей, таких как победа в войне. Возможно, вы захотите напомнить, что сам Сулла, по законам которого проходит это разбирательство, разграбил храмы Олимпии и Дельф, но все мы знаем, что перед ним стояла высшая цель – собрать средства для содержания войска, брошенного против грозного Митридата Понтийского. А в Македонии сейчас мир, и ничто не может преуменьшить, оправдать или смыть преступления, совершенные обвиняемым Гнеем Корнелием Долабеллой против жителей этой римской провинции. Все, что делал обвиняемый, было в его собственных интересах, а не в интересах римского государства.

Затем Цезарь подробно расспросил Ореста о статуях, похищенных из храма Афродиты, попросил описать, как на его глазах изваяния грузили в наместнические колесницы, а также перечислить, какие еще сокровища забрали из храма. Старик рассказал обо всем в подробностях, неторопливо, но правдоподобно, не очень громко, но вполне понятно. К тому же было заметно, что его обуревает едва сдерживаемый гнев из-за ограбления храма, столь священного для него и всех македонян.

– Клянусь Юпитером, больше никаких вопросов! – воскликнул Цезарь, довольный ответом старого жреца.

– Все прошло отлично, – сказал Лабиен, когда он сел рядом.

– Да, – согласился Цезарь, наливая себе воды из кувшина, – но меня волнуют вопросы Котты. И то, как Орест поведет себя после них. Он вспотел. Видишь? Он измотан. Возможно, мне следовало быть более кратким.

Лабиен посмотрел на Ореста: старик действительно вспотел и выглядел усталым.

– Возможно. Но говорил он очень убедительно. И его слова необходимы нам.

Цезарь кивнул и отпил воды.

Аврелий Котта поднялся с места и встал напротив свидетеля, уставившись в пол. Опытный защитник казался растерянным, но это был внешний эффект. Он начал говорить, глядя на собравшихся и повернувшись к свидетелю спиной – тот не мог видеть его губ и лица.

– Итак, теперь мы должны поверить, что сей дряхлый чужеземец, – Котта произнес эти два слова презрительно, но по-прежнему сдержанно, – видел, как наместник Долабелла совершил святотатство, разграбив священный храм. Не так ли, старик?

Орест не отзывался. Котта назвал его «дряхлым чужеземцем», зная, что благородный и почтенный старик произвел благоприятное впечатление на многих судей; прежде чем разнести его в пух и прах, он желал убедиться, что сведения, полученные им прошлой ночью, верны. Он все еще опасался, что предполагаемая предательница водит его за нос. Котта был предельно осторожен.

– Я спросил, старик Орест, должны ли мы верить твоим показаниям, – настаивал Котта, стоя спиной к свидетелю: все в зале отлично слышали его, хотя он не повышал голоса.

Свидетель по-прежнему не отвечал.

– Любопытно, старик-чужеземец не желает отвечать из презрения к моим вопросам, к защитнику или к суду? Или ты понимаешь только латынь обвинителя, но не мою?

Аврелий Котта повернулся к свидетелю и судьям.

Орест молчал. Он был человеком воспитанным. Латынь не доставляла ему затруднений, хотя его родным языком был греческий. Но поскольку Котта не смотрел ему в лицо, произносил слова недостаточно громко и отчетливо и говорил, повернувшись к нему спиной, старик молчал, сбитый с толку: он не знал, начался новый допрос или еще нет.

– А может, старик плохо слышит? – обратился Котта ко всем присутствующим.

По залу пробежал ропот.

Помпей посмотрел на одного из преконов. Тот встал и потребовал тишины:

– Favete linguis!

Голоса смолкли.

– Ради всех богов, слышать не обязательно, чтобы опознать того, кто грабит храм, – продолжил Котта, распаляясь все сильнее. – Чтобы узнать того, кто якобы совершает преступление, достаточно просто видеть. Не будем больше мучить почтенного старца.

Он позволил себе улыбнуться. Его сотоварищ Гортензий, сидевший в углу, отведенном для защитников, тихонько хихикнул, и публика залилась смехом.

Котта назвал старика «почтенным»: было ясно, что он старается выставить Ореста бесполезным мешком с костями. Речь его звучала тем более насмешливо, что он всякий раз указывал на уважение, которым тот пользовался в обществе.

– Орест! – продолжил он, произнося каждое новое слово как можно громче и отчетливее, будто разговаривал с глухим, к тому же слабоумным. – С какого расстояния ты наблюдал за тем, как наместник грабит храм Афродиты?

Защитник пристально смотрел старцу в лицо. На вопрос, прозвучавший всего в нескольких шагах от него, Орест ответил незамедлительно:

– Наместник оцепил всю площадь, – объяснил он, – но я лично видел, как он выходил из храма Афродиты вместе с легионерами, несшими статуи и остальные сокровища.

– С какого расстояния? – повторила Котта, по-прежнему достаточно громко.

– Не помню… около пятидесяти шагов. Может, чуть меньше…

– Ага. – Защитник повернулся к публике, снова взглянув на свидетеля и добавил, повысив голос: – Итак, в этом помещении есть сестры обвинителя. Знаком ли с ними свидетель?

– Знаком, – признался Орест.

Цезарь насторожился. Лабиен тоже.

– Живя в Риме, я ужинал у обвинителя, – уточнил свидетель.

– Прекрасно, – согласился Котта. – Не вижу в этом ничего дурного. Вопрос в другом, – продолжил защитник защиты. – Свидетель знаком с двумя женщинами, которые сегодня присутствуют в зале и находятся менее чем в тридцати шагах от нас. Я прекрасно вижу их. Не мог бы свидетель указать на этих женщин?

Орест понял вопрос и осмотрел публику, но его зрение притупилось с годами, и он видел лишь смутные овалы, недостаточно четкие, чтобы опознать кого-либо.

– Может ли свидетель со своего места, – продолжил Котта еще язвительнее, – указать хотя бы на одну женщину, находящуюся среди публики?

Орест морщил лоб, но все расплывалось в тумане.

– Сейчас не могу, – признался он. – Мое зрение сильно ухудшилось за последние несколько недель. Раньше я видел гораздо лучше.

– Разумеется… – Котта не глядел на Ореста и не повышал голоса, однако большинство собравшихся разбирало его слова – слышал он, конечно, тоже гораздо лучше, и мы должны в это поверить.

– Что?.. – спросил Орест. – Я плохо расслышал конец предложения… Или это был вопрос?

Гортензий снова расхохотался, а вслед за ним – и немалая часть присутствующих. Больше всего Цезаря опечалило то, что засмеялись многие сенаторы, члены суда.

Котта не умолкал.

Он снова повернулся к свидетелю и заговорил громко и ясно, желая, чтобы тот как следует расслышал его:

– Вчера свидетель ужинал у обвинителя?

Орест собрался было ответить, но застыл с приоткрытым ртом под пристальным взглядом судей, моргая и ничего не говоря.

– Свидетель может быть откровенным, – спокойно продолжал Котта. – Свидетель имеет право обедать, ужинать и общаться с защитником, вызвавшим его в суд для дачи показаний. В этом нет ничего плохого.

Орест по-прежнему молчал.

Котта решил объяснить его молчание:

– Возможно, свидетель не помнит, ужинал он вчера у представителя обвинения или нет.

Орест собирался подтвердить это, но знал, что признание поставит его в невыгодное положение.

– Так ужинал ли вчера свидетель у обвинителя?

Посреди огромной базилики вопрос прозвучал сурово и беспощадно.

Римский форум

Прошлой ночью

– Кто был сегодня вечером в вашем доме? – к удивлению женщины, спросил один из людей в капюшонах.

– Какое это имеет отношение к делу? – спросила женщина; пойдя на предательство, она, однако, не собиралась давать им никаких сведений, кроме тех, что требовались для поражения Цезаря в суде.

– Это поможет мне на завтрашнем допросе, – объяснил человек в капюшоне.

Ночь была так же черна, как помыслы людей в этой части Римского форума, рядом с tabernae veteres.

Базилика Семпрония, Рим

Суд над Долабеллой, prima actio

Орест силился, но не мог вспомнить и на всякий случай решил солгать.

– Да, вчера вечером я ужинал у защитника по македонскому делу.

– Это неправда! – воскликнул Аврелий Котта.

Защитник не мог сказать, откуда ему это известно, но, дав понять Оресту, что знает о нем больше, чем тот сам может вспомнить, поверг его в полное замешательство. Котта прекрасно осознавал, что ведет себя жестоко по отношению к старику, но на суде нет места состраданию.

– Свидетель вчера не ужинал с обвинителем, – продолжал Котта, – однако сам он этого не помнит. Помнит ли свидетель, завтракал он сегодня утром или нет?

– Конечно, я всегда завтракаю, – сказал Орест, хотя не был уверен в этом. Воспоминания о далеком прошлом казались более яркими и четкими, память же о вчерашнем дне была туманной, размытой. Он ничего не понимал. Что с ним?

– Помнит ли свидетель, что ел на завтрак, что на обед? Козье молоко, каша, мясо, орехи, может быть, вино? – не унимался Котта.

Орест не помнил, что ел на завтрак, и даже не был убежден в том, что вообще завтракал. Еще одна ложь явно не могла пойти ему на пользу – защитник, по всей видимости, знает о нем все.

– Не помню, – признался он.

Цезарь покачал головой. Память Ореста за последние месяцы действительно ослабла, но раб не мог сообщить об этом. Это что-то совсем личное… Кто же его предал?

Котту осенила превосходная мысль:

– Помнит ли свидетель, кого из публики я просил его указать на этом допросе?

Орест вроде бы помнил.

– Да.

Котта провела языком по пересохшим губам и снова спросил:

– Кого же я просил указать?

Орест открыл было рот, но замер, не произнеся ни слова.

– Кого? – напирал Котта.

Полная тишина в зале.

– Я не помню, – признался Орест через несколько секунд.

Котта знал, что больше вопросов не потребуется.

Он повернулся к публике, затем к суду и заговорил резко, как человек, который, по его мнению, излагает неоспоримые доводы:

– Этот человек ничего не слышит и не видит, даже не помнит, о чем его спрашивали несколько мгновений назад. Обвинитель попытается убедить нас, что умственные способности свидетеля ухудшились недавно, в последние недели, но я думаю, что это не так. Судьи Рима, мы имеем дело не с почтенным старцем, бывшим жрецом священного храма Афродиты в Фессалонике, а с дряхлым существом, лишенным слуха, зрения и памяти. Можем ли мы верить тому, что этот свидетель якобы видел и слышал? Верить, что он к тому же запомнил происходившее в Македонии несколько месяцев назад? Итак, сначала обвинитель предъявил нам свидетеля, купленного на его деньги, затем старика, который ничего не видит, не слышит и не помнит, приказав тому повторять собственные слова. Тоже купленный свидетель – полоумный старик, лишенный памяти и напичканный ложными сведениями. Обвинитель наверняка заставил его вызубрить все это. Я знал, что обвинитель молод и неопытен, но, честно говоря, ожидал от него большего.

Произнеся это, Аврелий Котта важно прошелся по базилике, как консул на триумфальном шествии по улицам Рима, и занял место в углу рядом с Гортензием, который горячо пожал ему руку.

Среди участников обвинения витал дух полного разгрома.

– Я думал, они знают многое о наших свидетелях, – тихо сказал Лабиен Цезарю, – но теперь ясно, что они знают все.

Цезарь не ответил. Он оглядывал собравшихся в поисках предателя. Вот печальные сестры, вот мать, похожая на египетскую мумию – торжественная, неподвижная, молчаливая, – вот его молодая жена Корнелия, которая плачет, избегая его взгляда. Почему Корнелия старается не смотреть на мужа?

– Остались только показания девушки, – продолжал Лабиен. – Что будем делать? Вызовем ее?

По залу пронесся ропот. Множество людей обсуждали последнего свидетеля. Им было ясно, что обвинения ничего не стоят.

Старый Орест, растерянный, подавленный, погруженный в себя, брел туда, где его ждали Пердикка, Аэроп и Архелай. Он плохо понимал, что происходит, но чувствовал: случилось нечто ужасное.

Громовой голос Помпея, председателя суда, перекрыл нестройный гул:

– Есть ли у обвинения другие свидетели?

Цезарь молчал.

Вопрос председателя навис над ним, как меч, который вот-вот рассечет его шею.

– Вызовем свидетельницу? – тихо спросил Лабиен.

– Придется. Больше у нас ничего нет… – пробормотал Цезарь, поднимаясь.

LII

Третий свидетель Цезаря: Миртала

Базилика Семпрония, Рим

77 г. до н. э.

Цезарь дал Миртале выговориться, почти не задавая ей вопросов. Рассказ девушки был достаточно ясным, подробным и откровенным. Девушка говорила ровно, без слез, но едва сдерживаемое волнение делало ее слова еще более убедительными. Ее выступление, не очень продолжительное, было губительным для Долабеллы. Обвиняемый, поведала она, вошел в ее дом и, воспользовавшись тем, что поблизости не было ни отца, ни жениха, избил ее, повалил на пол, а потом изнасиловал, пока ее держали легионеры. Затем она рассказала о том, как пыталась покончить с собой и как жених спас ее в последнее мгновение; теперь единственная ее надежда на утешение и покой – приговор римского суда, который накажет насильника. От этого решения зависит ее честь.

– Хорошо, – кивнул обвинитель.

Ему нечего было добавить. История девушки не походила на показания подкупленного свидетеля или забывчивого старика. Миртала была молода, выступала убедительно и знала, о чем говорит: наместник оскорбил и унизил ее, использовав власть и силу для совершения отвратительного преступления.

Цезарь сел и внимательно посмотрел на защитников, ожидая, что его дядя Котта снова встанет и станет задавать вопросы свидетельнице, но тот сидел с рассеянным видом. Зато Гортензий, сжав губы и важно кивая, якобы в знак согласия со словами девушки, медленно поднялся и степенно, с тщательно рассчитанной невозмутимостью человека, у которого все предусмотрено и продумано до мелочей, приблизился к месту, где стояла Миртала.

– Женщина, – сказал Гортензий. – После купленных показаний и безумного старика, потерявшего память, обвинение предлагает нам выслушать женщину.

Цезарь наморщил лоб: римский закон позволял женщине давать показания на суде. Это было отнюдь не ново. Он не ожидал такого со стороны защиты. Как далеко они намерены зайти?

Римский форум

Прошлой ночью

– Итак, твоих слов достаточно, чтобы опорочить свидетелей, – сказал человек в капюшоне отлично поставленным голосом, – однако мы должны знать, собирается ли девушка, которую якобы изнасиловали, давать показания или нет.

В это мгновение женщина, выложившая им все подчистую, почувствовала себя особенно скверно. Сообщать что бы то ни было о девушке казалось ей еще большим предательством. Но она была готова на все ради спасения Цезаря.

– Да, девушка собирается дать показания, – подтвердила она.

– Раз так, – вмешался второй человек в капюшоне, – ты должна дать нам сведения, которые принизят ее в глазах суда.

Базилика Семпрония, Рим

Суд над Долабеллой, prima actio

Гортензий владел своим зычным голосом так умело, что могучее эхо его слов разносилось по всему обширному залу, где судили Долабеллу.

– Итак, сейчас мы с вами должны поверить показаниям женщины. – Он заговорил еще громче, театрально взмахнув руками. – Женщины! – Заметив, что обвинитель вот-вот вмешается, чтобы напомнить очевидное: женщина имеет право давать показания наравне с мужчиной, Гортензий опередил его и заговорил громко и быстро, с самодовольным видом расхаживая по залу. – Конечно, женщина может давать показания в суде. Я всегда считал это нелепостью, но все же… – он развел руки, повернув их ладонями вверх и глядя на публику, – но все же таков римский закон. Мы все это знаем. Пусть так и будет. Женщина. Хорошо, но давайте вернемся к ценности таких показаний. Должен ли я напоминать присутствующим, что первая женщина, Пандора, была отравленным даром Зевса, о чем повествуют древнейшие поэты? Женщина – главная причина раздора не только между нами, несчастными смертными, и между вечными богами, которые за нами наблюдают, помогают нам и время от времени наказывают нас. Прометей украл священный огонь и передал его людям, но предупредил наших предков, чтобы они не принимали никаких подарков от Зевса. Прислушались ли наши предки к его словам? Нет. И дар Зевса пришел в виде женщины, Пандоры. Эпиметей принял этот подарок, взял Пандору в жены и даже имел от нее потомство. А что сделала Пандора? Откупорила знаменитую амфору и выпустила на свободу напасти, которые мучают нас по сей день, в том числе ложь, которая, как ни странно, также является богиней, воплощенной в Апате, по-нашему – Фраус, потому что она мать обмана и мошенничества. Пандора, Фраус и так до наших дней – женщина приносит только несчастья, в этом случае – ложь и обман. Даже Минерва солгала Улиссу, когда тот наконец добрался до Итаки, обманула его, заявив, что Пенелопа нашла нового мужа. И только когда проницательный Улисс обнаружил, что с ним разговаривает изменившая свою внешность богиня Минерва, она перестала лгать и сказала правду. Но в том-то и дело, что такова природа женщины, даже богини: склонность ко лжи. Вот что предлагает нам сейчас молодой обвинитель по этому делу, по этому запутанному делу. Клянусь всеми богами, даже в Троянской войне была виновата женщина! Это все, чем располагает обвинение?

Цезарь молчал. Речь Гортензия застала его врасплох, у него не было ответных доводов. Его оглушила горечь предательства и измены, к тому же, как он все отчетливее осознавал, предала его именно женщина… Может, его собственная жена, которая знала подробности, упомянутые защитниками Долабеллы? С Корнелией он делился всем. Беседы с женой, при полном доверии между ними, успокаивали его. Нет, этого не может быть. В голове крутился водоворот мыслей, и Цезарь ничего не ответил. Просто промолчал.

Гортензий почувствовал себя увереннее, заставив противника замолкнуть. Затем повернулся к Миртале, которой пока не задал ни одного вопроса.

– Когда к тебе домой пришел наместник, в какой одежде ты была, женщина? – осведомился защитник защиты.

– Какая на мне была одежда? – удивленно повторила Миртала.

– Мы имеем дело еще с одним глухим свидетелем? – Гортензий повернулся к публике. – В Македонии, как видно, начинают страдать с юных лет.

Он рассмеялся, а вместе с ним – многие из присутствующих и почти все судьи.

– На мне была туника! – крикнула Миртала, чтобы перекричать смех.

Гортензий снова повернулся к ней.

– Надо же: она видит, слышит и даже говорит, – издевательски заметил он, вызвав еще один взрыв смеха. Но внезапно его лицо стало суровым. – Всего лишь туника? В таком наряде молодая македонянка по обычаю встречает мужчин?

– Нет, обычно я надеваю сверху мантию наподобие паллы, которую, как я вижу, носят римские женщины, когда выходят из дома.

– Но ты была одета в простую тунику и открыла дверь, – настаивал Гортензий.

– Он был наместником Македонии, – объяснила Миртала и, ко всеобщему удивлению, вызывающе добавила: – Я должна была не впускать в свой дом наместника, назначенного Римом для управления Фессалоникой? Так я должна была поступить?

Гортензий неподвижно стоял перед девушкой.

В зале воцарилась тишина.

Цезарь кивнул, восхищенный ее смелостью.

– Вопросы, девушка, задаю я, – наконец сказал Гортензий. – Свидетель, в данном случае свидетельница, должен ограничиться ответом, но, поскольку ты спрашиваешь, я отвечу: женщина, считающая себя порядочной, не открыла бы дверь; она приказала бы открыть рабыням, а сама отправилась бы в свои личные покои, чтобы приодеться, и не предстала бы перед наместником в столь легкомысленном и вызывающем виде. Вот как следовало вести себя, девушка. Но ты решила предстать перед наместником не в целомудренном виде, а как продажная женщина, и отдалась ему как последняя шлюха, поскольку стремилась опорочить его перед всеми.

– Если я отдалась наместнику как шлюха, то он забыл мне заплатить, – возразила Миртала, вновь проявив дерзость, обескуражившую как защитника, так и присутствующих в зале.

Цезарь неподвижно смотрел перед собой. Храбрость девушки вызвала у него уважение, но мысли были заняты другим.

– Они все знают, – тихо сказал он Лабиену.

– О чем?

– О том, что она встретила его в легкомысленной одежде, – шепотом объяснил Цезарь. – Я говорил это только одному человеку.

Лабиен сглотнул слюну и не ответил.

Гортензий продолжил допрос. Он вел себя напористо, яростно: ему хотелось стереть следы дерзости с лица этой молодой женщины, которая осмелилась перечить ему в суде, в его вотчине.

– А был ли в доме кто-нибудь еще, когда ты впустила наместника?

– Нет, но я не могла его не впустить…

Гортензий не позволил ей закончить, оглушив ее потоком обвинений:

– Ты открыла ему полуголая, приняла его одна, когда мужчин в доме не было – ни отца, ни брата, ни других родственников мужского пола. Тебе это было выгодно, и ты нарочно все подстроила. – Затем повернулся к публике, не останавливая пылких обличений: – Она обманула наместника, охмурила, желая осрамить, как я и предполагал. Все это не более чем уловка чужеземцев, желающих опорочить наше правление в Македонии. Эти люди хотели поднять бунт. Они лишь делают вид, что подчиняются нашим законам, на самом же деле искусно пытаются подорвать наш авторитет изнутри. Они гораздо опаснее, чем вооруженные воины на поле брани, где их громили римские легионы. Они хотят уничтожить нас здесь, в Риме, разрушить наше правление, рассчитывая на содействие подлинных врагов Сената, – он покосился на Цезаря, – которые, не то в силу извращенности своей натуры, не то по наивности – не знаю, что хуже, – дают поддержку, прикрытие и слово этим лжецам, этой лживой женщине, и где? Здесь, в самом сердце Рима, в базилике Семпрония, на Форуме нашей столицы.

Миртала открыла было рот, чтобы произнести слова, которые, по ее мнению, были чрезвычайно важны – она не могла отказаться впустить наместника провинции, – но Гортензий поднял обе руки, чтобы заставить ее замолчать, и девушка, опечаленная неудачной попыткой защитить себя от несправедливых обвинений, чувствовавшая себя совершенно одинокой, умолкла.

– Женщина, девушка, – добавил Гортензий, – должна не только быть порядочной, но и вести себя должным образом, – произнес он как приговор.

– Этот человек меня изнасиловал! – в отчаянии воскликнула Миртала и указала на Долабеллу. – Изнасиловал и сломал мне жизнь…

Она разрыдалась. Безжалостный Гортензий подошел к ней почти вплотную и прокричал, брызгая слюной, капли которой, казалось, падали ей на лицо.

– Все это ложь! Выдумки развратницы, водящей за нос мужчин, которая теперь выжимает притворные слезы, пытаясь нас растрогать! – Он склонился перед Мирталой, чтобы говорить на уровне ее ушей, будто собирался поведать секрет, но потом заговорил во весь голос, так, чтобы слышал весь зал: – Слезы тебе не помогут. – Он снова рассмеялся и обратился к суду: – Один свидетель куплен, другой беспамятен и безумен, а третий получил по заслугам. Таковы показания, представленные обвинением.

Миртала плакала.

Лица судей были непроницаемы.

Помпей обратил внимание, что в базилике темнело. Было уже поздно. Лучше, подумал он, продолжить в другой день.

Цезарь смотрел на Корнелию.

LIII

Предательство близкого человека

Рим, 77 г. до н. э.

Цезарь быстро шагал через город. Путь с Форума, от базилики Семпрония до дома в Субуре, он проделал незаметно для себя, глядя перед собой широко открытыми, немигающими глазами, плотно стиснув зубы. Его душила ярость.

Верный Лабиен едва поспевал за ним.

Они молчали и за всю дорогу не проронили ни слова. Лабиен никогда не видел Цезаря в таком гневе.

Добравшись до дома Юлиев, молодой pater familias ворвался в атриум, как дикий лев на venatio. Однако никто не собирался охотиться на этого зверя – по крайней мере, тем вечером. Сейчас охотился он сам.

– Где она? – спросил он растерявшихся рабов. Даже Лабиен не сразу сообразил, кого он имеет в виду.

– Где она? – повторил Цезарь.

Лабиен вспомнил, какими глазами тот смотрел на публику: Цезарь был уверен, что в его поражении виновен один из домашних, сообщивший защитникам сведения, необходимые для очернения его свидетелей. Стало понятно, что друг подозревает собственную жену.

– Ради всех богов! – воскликнул Цезарь. – Где Корнелия?

Рабы по-прежнему не знали, что ответить.

– Что ты задумал? – осторожно спросил Лабиен.

Он не верил, что Корнелия способна предать Цезаря, и поражался тому, что друг может так думать.

Цезарь был вне себя: он бросился обыскивать внутренние покои, затем спальни – свою собственную, Корнелии и матери, но никого не нашел.

– Корнелия! – завопил он. – Она все знала, я все ей рассказал, я рассказал ей о каждом из моих свидетелей, и она… она!.. – бессвязно выкрикивал он.

Лабиен молчал, пытаясь осмыслить случившееся.

Цезарь повернулся к рабам.

– Матери, сестер и жены хозяина нет дома, – быстро доложил атриенсий, пытаясь хоть чем-то помочь хозяину. – Они еще не вернулись с Форума. Сказали, что сразу после суда заедут к родителям молодой хозяйки – навестить ее мать, которая, кажется, захворала…

– Так пошлите кого-нибудь, приведите ее сюда! – выпалил взбешенный Цезарь.

Взяв себя в руки, он не стал бить несчастного раба, который упал на колени, испугавшись его гнева.

– В чем дело, что происходит? – Это была Корнелия. Она вошла в атриум. – К чему такой крик? – спросила она тем же милым и невинным голосом, что и всегда.

Его звук немного успокоил Цезаря.

Корнелия шагнула к нему и принялась оправдываться:

– Твоя мать задержалась в моем доме… Ну, то есть в моем старом доме, у моей матери, которая плохо себя чувствует. Я решила побыстрее вернуться, потому что день был очень тяжелым и я хотела встретиться с тобой как можно скорее. Твои сестры скоро придут.

Словно подтверждая правдивость ее слов, в атриуме появились сестры Цезаря. Увидев его лицо, они испугались. Бесконечно любившая Цезаря, молодая и простодушная, преданная и верная, Корнелия не могла понять, какую ярость он испытывал в эту минуту. Она не могла представить, чтобы Цезарь мог так плохо о ней подумать, тем более – чем-то обидеть ее или оскорбить. Корнелия видела, что он зол, разъярен, это было очевидно, но ей казалось, что причина всему – суд. Защита без малейших усилий разделалась со всеми его свидетелями. Несомненно, это был скверный день для него.

– В чем дело, Гай? – спросила она, все еще простосердечно, но уже начиная догадываться, что в ее отсутствие произошли некие события.

– В чем дело? Ты спрашиваешь, в чем дело? – повторял Цезарь, бесцельно расхаживая по атриуму и размахивая руками. Наконец он остановился и пристально посмотрел на жену: – Разве ты ничего не видела?

– Что я должна была видеть? – спросила она очень серьезно и напряженно.

– Показания всех моих свидетелей, одно за другим, были опровергнуты защитниками Долабеллы, которые знали об этих людях все, – объяснил Цезарь и повторил: – Все!

Корнелия медленно присела на край обеденного ложа.

– Они все знали, Корнелия, – продолжил Цезарь. – Они знали то, что я рассказывал только тебе.

Молчание.

Напряженное. Тягостное.

Лабиен боялся того, что может сделать Цезарь.

Корнелия боялась только одного: того, что Цезарь мог подумать о ней.

– Ты думаешь, что это я тебя предала – рассказала все защитникам Долабеллы?

В глазах ее стояли слезы, но она держала себя в руках.

Цезарь подошел – медленно, с непроницаемым лицом.

Лабиен встал между ними.

– Ты сейчас сам не знаешь, что делаешь и говоришь, – сказал он.

– Отойди, – бросил Цезарь. – Это касается только меня и моей жены.

Лабиен смотрел другу в глаза, пока тот не моргнул; затем Лабиен очень медленно, неохотно отошел в сторону, хотя был готов вмешаться в случае надобности.

Цезарь присел перед Корнелией на корточки, чтобы сравняться с ней ростом, поскольку она все еще сидела на ложе.

– Нет, – отрезал он на удивление трезво, спокойно и холодно, но, когда продолжил, в его голосе все еще чувствовалась сдерживаемая ярость. – Нет, я не думаю, что ты ходила к защитникам Долабеллы. Не верю, что ты предала меня сознательно. Как я могу подумать так о тебе?

Корнелия кивнула, тихо плача от сильнейшего напряжения, но уже с некоторым облегчением. Она догадывалась, что означает сдерживаемая ярость мужа в сочетании со словами.

– Ты не веришь, что я предала тебя намеренно, но думаешь, что я говорила с кем-то о свидетелях и сболтнула то, что дошло до ушей защитников Долабеллы и стало причиной бедствия на сегодняшнем суде. Вот что ты думаешь.

Цезарь вздохнул.

– Да, я так думаю, – подтвердил он.

Корнелия снова кивнула; слезы беззвучно катились у нее по щекам.

– Я ни с кем не говорила и не обсуждала того, что ты мне рассказал, – заверила она, все еще беззвучно рыдая и одновременно перебирая в уме все беседы, которые вела за последние несколько дней, стараясь припомнить, что и кому сообщала.

– Подумай хорошенько, Корнелия, – властно настаивал Цезарь, вновь с нарастающей яростью. Но теперь ее ослабляли слезы и растерянность жены, чувствовавшей себя виновной в его бедах. Теперь это был гнев, смешанный с состраданием. Гнев, смешанный с любовью. С разочарованием и любовью.

Корнелия силилась вспомнить…

– Нет, я ни с кем не говорила о свидетелях, – повторила девушка, и тут вдруг кое-что пришло ей на ум, – вот только…

Она не закончила.

– Только… что? – Цезарь схватил ее за обе руки, не угрожая, а лишь умоляя сосредоточиться на ответе.

Но Корнелия уже знала ответ. Внезапно все встало на свои места, однако догадка была столь ужасной, что она не могла вымолвить ни слова. Она лихорадочно искала другое объяснение, хотя чувствовала, что уже знает правду.

– Возможно, кто-то из рабов слышал, как мы разговариваем… – предположила она, но не потому, что действительно так думала, а из желания выиграть время и как следует поразмыслить над тем, верны ли ее предчувствия… такие пугающие. – Да, наверняка кто-то из рабов подслушивал под дверью, как мы в детстве, помнишь?

– Когда узнали, что нас собираются поженить? – горько усмехнулся Цезарь, желая убедиться в том, что правильно понял молодую жену.

– Например, – подтвердила Корнелия.

Не сводя с нее глаз и по-прежнему не вставая, Цезарь огляделся: в атриуме присутствовали атриенсий и другие рабы.

– Думаешь, кто-нибудь из рабов шпионил за нами? Значит, я должен допросить их одного за другим, пока не заставлю предателя признаться?

Цезарь медленно встал.

Итак, рабы. Неужели один из них – предатель? Его отец, а затем и мать всегда были образцовыми хозяевами. В доме Юлиев никто не подвергался несправедливому наказанию, а после кончины отца несколько старших рабов получили свободу по его завещанию. У Юлиев рабы чувствовали себя куда вольготнее, чем в любом другом доме. К тому же хозяева щедро вознаграждали их деньгами, сестерциями, которые те могли приберечь и впоследствии купить себе свободу. Таким был уговор, который всегда приносил добрые плоды. Цезарь не ожидал предательства от домашних рабов. Но если жена настаивает, их следует допросить…

Однако Корнелия покачала головой, и Цезарь снова присел перед ней на корточки.

Она не могла допустить несправедливости.

– Нет, я не думаю, что это рабы, – пробормотала она. – Не думаю, что это кто-то из них. Рабы преданы тебе, я уверена.

Атриенсий и остальные слуги с облегчением вздохнули. Сами того не замечая, они в страхе прислушивались к разговору. То, что молодая хозяйка их защищала, произвело на них сильное впечатление. Куда проще было бы взвалить всю вину на рабов.

Цезарь снова обратился к жене.

– Ты о чем-то умалчиваешь, – сказал он. – Ты знаешь, кто предал меня. Ты с кем-то разговаривала. С кем? На Форуме? На рынке? Может, ты что-то говорила своей матери, когда ее навещала? Или общалась в базилике с кем-нибудь из сенаторов? С ветеранами моего дяди Мария, которые всюду вас сопровождают? С кем ты говорила, Корнелия? Если не рабы, значит ты кому-то что-то сболтнула. Почему ты молчишь? Кого выгораживаешь?

Он снова схватил ее за руки, сжимая совсем легонько, но так, что она почувствовала, как сильно его бешенство, вызванное ее молчанием. И поняла, что он будет спрашивать, спрашивать и спрашивать, пока не получит ответ. Но ответ был слишком ужасным, правда была слишком неприглядной, чтобы выдать ее, поэтому она молчала, молчала и рыдала без остановки, а он спрашивал и спрашивал:

– С кем, Корнелия? Ради всех богов! Я не виню тебя, но ты должна мне признаться, с кем разговаривала! С кем ты обсуждала свидетелей? С кем?

– Она говорила со мной, – прозвучал голос взрослой женщины.

Цезарь повернулся и увидел на пороге атриума прямую, решительную фигуру. Это была мать. Он оставил в покое молодую жену, встал и подошел к Аврелии, ничего не говоря, только глядя ей в глаза с недоумением и недоверием.

Аврелия отдала свою паллу встретившему ее атриенсию, страшно обрадованному тем, что хозяйка наконец пришла и вот-вот разберется, кто виноват.

– Корнелия рассказала мне о Миртале во всех подробностях, – объяснила Аврелия, как обычно холодно и невозмутимо. – Я заметила, что ты чем-то встревожен, спросила ее, в чем дело, и она сказала: ты сомневаешься, надо ли заставлять Мирталу давать показания, тебя тревожит то, что она приняла Долабеллу одна и без одежды, которую римский суд счел бы достаточно целомудренной. Я поняла, насколько забывчив и немощен Орест, видя его здесь, в атриуме, на обедах, я знала о том, откуда взялись средства на поездку Лабиена и Марка в Македонию. У меня были все сведения, и я сообщила их защитникам Долабеллы. Моему брату, твоему дяде.

Аврелия подозвала рабыню и попросила воды. Ожидая ее, продолжила:

– Неужели тебе могло прийти в голову, будто Корнелия обсуждала твоих свидетелей с кем-то посторонним? – продолжила она. – Эта девушка поклоняется земле, по которой ты ступаешь, Гай. Клянусь всеми богами, Корнелия умна и предана тебе до крайности! Разве способна она на промах, подобный тому, в котором ты ее заподозрил? Может ли твоя юная жена обсуждать с кем-либо, кроме меня, такой щекотливый вопрос, как уязвимость твоих свидетелей?

Цезарь сел на ложе напротив нее.

Во дворе послышался детский голосок:

– Мама, мама!

Крошка Юлия, которую сопровождала служанка, подошла к матери и обняла ее колени.

– Крики напугали ее, моя госпожа, и она убежала, – оправдывалась рабыня.

Корнелия обняла дочь, ничего не ответив.

– Вставай, дорогая, иди к себе в комнату и жди мужа. Возьми с собой девочку, – велела Аврелия невестке.

Корнелия молча кивнула и, как все прочие, потрясенная происходящим, вышла из атриума вместе с дочкой. Аврелия посмотрела на рабов и Лабиена:

– Вы все, идите к себе или займитесь делами. А ты, Лабиен, ступай домой. Завтра будет новый день, и ты, как всегда, сможешь присутствовать на суде вместе с моим сыном. – Она вздохнула и добавила: – Ох уж этот проклятый вечный суд.

Все безропотно подчинились.

Аврелия буквально излучала властность, что делало ее повеления неоспоримыми. Она не привыкла распоряжаться в присутствии сына, но, когда все-таки делала это, даже Цезарь не осмеливался ей возражать.

На этот раз он тоже промолчал.

Аврелия и Цезарь остались одни в атриуме. Мать стояла, сын сидел, время текло медленно и тяжело, тишину нарушало лишь потрескивание вечерних факелов, зажженных рабами.

– Если тебе угодно, можешь меня наказать, – сказала наконец Аврелия.

– Зачем ты говоришь такое, матушка?

Она вздохнула и уселась рядом с сыном.

Оба, подавленные, сидели друг подле друга, испытывая разочарование, сознавая, что потерпели поражение.

– Почему ты это сделала?

Аврелия снова встала, повернулась и, отводя взгляд от сына, чего обычно не делала, прошлась по атриуму, силясь объяснить ему свой поступок и одновременно понять саму себя.

– Я хотела тебя спасти. Если ты выиграешь этот суд, они не оставят тебя в покое, ибо увидят в тебе нового вождя популяров, нового Мария. В начале суда я думала, что, проиграв, ты рискуешь лишь будущими должностями, и мне было тебя жаль, но все-таки ты решил выступить на стороне обвинения. На divinatio ты был ужасен, но я сразу поняла: в тот день ты притворялся, чтобы обвинителем выбрали тебя, скверного оратора, а не умницу Цицерона. И твой замысел сработал. Трибунал назначил тебя обвинителем, но затем, на reiectio, во время речи, обращенной к Метеллу, я поняла, что ты можешь выиграть суд или, по крайней мере, сильно переполошить судей, горстку сенаторов-оптиматов, купленных Долабеллой. Это было сложно и маловероятно, но, как я понимала, все же возможно. У тебя имелись надежные свидетели, и ты собирался нащупать в защите Долабеллы множество слабых мест. Чтобы помешать тебе одержать победу, я тайно встретилась с защитой и сообщила брату достаточно сведений, чтобы опорочить твоих свидетелей. Так они и сделали. Сейчас я знаю, что ты не выиграешь, но я видела, как смотрел на тебя Долабелла сегодня во время суда. Этот взгляд появился в его глазах на reiectio. В тот день он приговорил тебя к смерти, он только и ждал, когда закончится проклятый суд, который свел нас всех с ума и заставил меня пойти на предательство, чуть не убил тебя и поссорил с Корнелией, самым преданным тебе человеком. И что вышло из всего это? Ничего. Я хотела спасти тебя своим предательством, но даже здесь опоздала. Долабелла доберется до тебя, как только сможет. Я лишь причинила боль тебе, Корнелии, всем нам. Я ошиблась.

Аврелия прилегла на солиум. Ей хотелось пить, горло пересохло, но она не желала, чтобы какой-нибудь раб нарушил их уединение. Войдя в атриум, она велела подать воды, но затем выпроводила всех, отменив тем самым первый приказ. Она молчала.

– Ты ошиблась, предав меня; я ошибся, обвинив Корнелию. Мы оба были не правы.

– Оба, – подтвердила Аврелия.

Цезарь встал с ложа, сел в кресло, поближе к матери, и провел руками по лицу.

– Что ты собираешься делать, сынок?

– Хорошенько отдохнуть и все обдумать. Ты совершенно права, матушка, этот суд сводит нас всех с ума и настраивает друг против друга: меня против дяди Котты, тебя против меня, меня против Корнелии. Я должен успокоиться и мыслить ясно. – Он посмотрел ей в глаза. – Мне больше не нужно опасаться предательства, так ведь, матушка?

– Конечно. Если ты придумаешь способ выиграть суд, я не буду тебе препятствовать и ничего никому не скажу.

– Хорошо. Хочу прилечь и поспать… Но перед этим попросить прощения у Корнелии. – Он встал, подошел к Аврелии, остановился рядом и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. – Спокойной ночи, матушка. Спасибо, что попыталась меня спасти. – Он говорил с ней тихо, шепотом. – Я останусь жив, вот увидишь. Ты воспитала меня победителем. – Он зашагал прочь, но на выходе из атриума обернулся. – Меня уже приговаривали к смертной казни, помнишь?

– Помню, – ответила она. – Сулла.

– Сулла, – повторил он.

Цезарь покинул атриум и отправился в спальню. Корнелия ждала, свернувшись калачиком на кровати, и все еще переживала из-за произошедшего. За маленькой Юлией присматривала рабыня, и муж с женой остались наедине.

Он присел на кровать, все еще не смея к ней прикоснуться.

– Мне очень жаль, – сказал Цезарь. – Ничто из того, что я могу сделать или сказать, не оправдает моего сегодняшнего поведения.

Корнелия села на кровати, обхватив ноги руками и положив подбородок между колен.

– Однажды ты рискнул ради меня жизнью, – сказала Корнелия.

– Да. Из-за Суллы.

Все вертелось вокруг Суллы.

– Ты все еще любишь меня так же крепко?

Подобный вопрос считался неподобающим для римской матроны. Она не могла и не должна была его задавать, но их брак – оба были так молоды, особенно она, – был необычным, по крайней мере, если говорить о чувствах. Эти двое с самого начала испытывали взаимную привязанность, питали друг к другу неудержимую страсть. По римским обычаям девушку-подростка, почти девочку, выдавали за мужчину лет тридцати или сорока. Ее выдали замуж за юношу, тоже почти подростка. И они искренне влюбились друг в друга.

– Да, я люблю тебя так же, – подтвердил он. – Не знаю, что на меня нашло. Мать права: сам удивляюсь, как я мог тебя заподозрить. Ты слишком умна, чтобы обсуждать мои тайны за пределами семьи. Ты не могла себе представить, что моя мать на такое способна. Ты ни в чем не виновата.

– Да, никто не ожидал такого от твоей матери, хоть я и понимаю, что она всего лишь хотела тебя спасти, – здраво рассудила Корнелия.

– Все равно я не должен был тебя подозревать, – настаивал Цезарь. Он замолчал и поднес руки к вискам.

Корнелия приблизилась, убрала от висков его большие, ледяные на ощупь ладони и положила свои, маленькие, но теплые.

– У тебя снова болит голова? – нежно спросила она.

– Да, время от времени. Иной раз просто раскалывается. Но твои руки всегда унимают боль.

Некоторое время они не шевелились: он сидел на краю кровати, она, полуобнаженная, стояла на коленях позади него, прижав ладони к его вискам, снимая боль.

Цезарь расслабился. Боль ушла. Такое с ним случалось, но к врачу он не обращался.

– Этот суд сводит меня с ума, – признался Цезарь.

– Нет, – повторила Корнелия, растирая ему виски, – нет, любовь моя, ты сошел с ума в тот день, когда из-за меня столкнулся с Суллой. Но я люблю тебя таким: отчаянным безумцем, который думает, что может противостоять всему и всем. Сумасбродом, который считает, что с таким отъявленным мерзавцем, как Долабелла, нужно бороться. Я люблю тебя таким, каков ты есть.

Цезарь вздохнул.

Она продолжала массировать ему виски, нашептывая на ухо:

– Тебе двадцать три, но ты как будто прожил сто лет, любовь моя. Ты столько пережил, столько страдал и боролся, тогда и сейчас…

– Не знаю… может быть, – согласился он.

Потом закрыл глаза.

Суд был проигран. Он повел себя как безумец, согласившись вступиться за македонян. А может быть, как говорила Корнелия, он сошел с ума из-за Суллы. Сколько всего довелось ему тогда пережить…

Цезарь чувствовал, как пальцы Корнелии касаются его висков. Ее вера в него оставалась неизменной. Она была его убежищем.

Глаза его были закрыты. Да… все вертелось вокруг Суллы, покровителя Долабеллы… Суллы… Луция Корнелия Суллы…

Memoria quarta[60]

Сулла

Смертельный враг Мария и Цезаря

Дважды консул

Диктатор Рима

LIV

Вверенные богам

Рим

Конец 82 г. до н. э., за пять лет до суда над Долабеллой

Корнелия оправилась от родов спустя много дней. Оказалось, что произвести на свет ребенка в пятнадцать лет совсем непросто. Она выжила, но была крайне слабой. Измученной. События, происходившие в Риме, тоже не слишком радовали.

Цезарь, постоянно находившийся рядом, приносил множество плохих новостей: победа Суллы у Коллинских ворот – лишь малая доля того, что произошло в те ужасные дни, когда популяры были разбиты, а союзники разгромлены и обращены в бегство. Оптиматы победили. И главное, город Пренесте, где укрывался сын Гая Мария, не выдержал их осады и пал. Никто ничего не знал наверняка, и было неясно, покончил ли Марий-младший с собой, или же его убили.

– В любом случае он мертв, – мрачно подтвердил Цезарь.

Он решил избавить выздоравливающую жену от последних новостей, бередивших столицу: Сулла потребовал доставить ему из Пренесте голову Мария-младшего, чтобы насадить ее на кол и выставить на Форуме, как он поступил в недалеком прошлом с головой плебейского трибуна Сульпиция во время первого похода на Рим. Отныне он решил звать себя Феликсом, «счастливчиком», давая понять, что примирения не будет. Он ликовал: победа была всесторонней, популяры потерпели полное поражение, Рим отныне принадлежал ему.

Корнелия с усилием встала и прошлась по комнате. Цезарь осторожно поддерживал ее.

– Гай Марий мертв; его сын мертв; твой отец мертв; мой отец мертв; Серторий, наша последняя надежда, правая рука Мария, бежал в Испанию, где борется за жизнь. Сулла единовластно правит городом. Его власть не знает границ. Здесь, в Риме, мы в ловушке, Гай, нынешний Рим принадлежит Сулле. Он придет за нами. Он убьет нас. Ты – племянник Гая Мария, а я – дочь Цинны. К тому же мы муж и жена. Он убьет нас всех. И нашу малышку Юлию тоже.

Цезарь не знал, как ее утешить. Намек на гибель новорожденной дочери заморозил кровь в жилах, остановил течение мыслей.

Аврелия вошла в комнату и услышала скорбные стенания невестки, не стихавшие ни на минуту. Она подошла и обняла Корнелию, пытаясь успокоить ее:

– Будет непросто. Очень непросто. Наша надежда – выдержка и сплоченность. Гай жив и полон сил, малышка. Вместе мы найдем способ пережить этот ужас.

Ее слова как будто успокоили Корнелию, которая наконец замолчала и из объятий Аврелии переместилась в объятия мужа. И вдруг, словно предчувствуя что-то, произнесла:

– Ты нас защитишь, Гай. Не знаю, как именно, но защитишь. Ты – потомок Энея. Боги помогут тебе.

Цезарь обнял ее и закрыл глаза.

Перед ним стояла сложнейшая задача – защитить жену, мать, дочь, сестер. Это была его прямая обязанность как главы семейства. Никого не волновало, что он – восемнадцатилетний юнец, а Сулла – всемогущий сенатор с неограниченными полномочиями. Противостоять ему в одиночку было бы самоубийством. Надеяться на богов? Корнелия призывала богов на помощь… Весь Рим был в руках Луция Корнелия Суллы, смертельного врага Юлиев и всего, что они олицетворяли. Кто же поможет ему против Суллы? Стоит ли рассчитывать на богов? Цезарь был религиозен, как и все римляне, но сознавал: одних жертв вряд ли будет достаточно, чтобы утихомирить Суллу, не говоря уже о том, чтобы собрать необходимые силы и противостоять ему. И все же…

Цезарь напряженно думал.

Войско, брошенное на Митридата, утрачено: Сулла принял начальствование раньше Мария. Второе войско, посланное на Восток, – тоже: Сулла подкупил центурионов и солдат. Легионеры Цинны также подкуплены Суллой. Самнитов перебили у Коллинских ворот, воинов Мария-младшего уничтожили в Пренесте. Но войско богов никуда не делось. Сила, управляющая земными делами…

Возможно, это было последнее остававшееся у них войско.

Корнелия подсказала ему правильную мысль.

А Марий, где бы он ни был, защищал их.

– Как он был умен… – пробормотал Цезарь.

– Кто?! – хором воскликнули мать и жена.

Цезарь посмотрел на них, и глаза его блеснули.

– Марий.

– Марий? – растерянно переспросила Корнелия.

– И мы не одиноки, – добавил Цезарь – Ты права, Корнелия: боги нам помогут. Юпитер поможет.

LV

Диктатура Суллы

Здание Сената, Рим

82 г. до н. э.

– Как долго продлится диктатура? – осмелился спросить Долабелла, единственный сенатор, способный вот так прямо говорить с Суллой.

Сулла стоял посреди просторного зала курии Гостилия. Вопрос не застал его врасплох: они заранее условились, что Долабелла задаст его после выступления Суллы перед patres conscripti. Появится возможность недвусмысленно заявить, что он прибыл в Рим и намерен остаться в нем, что он захватил власть окончательно и не намерен расставаться с нею.

– Что значит «Как долго продлится диктатура?» – риторически переспросил Сулла, стоя в середине зала, затем широко улыбнулся. – Столько, сколько потребуется.

На этом заседание Сената завершилось.

Произнеся эти слова, Сулла также имел в виду, что на сегодня с него хватит. Продолжат на следующий день. Он задумал провести множество заседаний и принять все необходимые законы, чтобы завладеть римскими учреждениями. Последовательно и настойчиво. Но в то утро ему прислали из города Пренесте желанный подарок, который уже выставили на Форуме. Сулле хотелось его видеть. Прямо-таки не терпелось.

Сенаторы вышли из курии, чтобы вместе с ним посмотреть на «подарок», а Сулла принялся размышлять над своим восхождением, поистине стремительным. Сперва он возглавил оптиматов, но затем, став вождем самых упорных поборников старины, распространил свою власть на весь Рим, надзирал за всем, и партия популяров, к которой принадлежал юный Юлий Цезарь, превратилась в ничто.

Сулла улыбался: он последовательно стал помощником Мария в Африке, официально являясь его квестором, трибуном в войне против кимвров и тевтонов, римским претором, наместником Киликии и, забираясь все выше, сделался одним из верховных вождей в гражданской войне. И так вплоть до назначения консулом. Приобретая все больший вес в государственных и военных делах, он отнял у Мария начальствование над римскими легионами, отправленными на Восток для борьбы с Митридатом, грозным понтийским царем: тот постепенно захватывал Грецию, однако Римский сенат опередил хитрого монарха. Сулла повел возмущенных легионеров на Рим, чтобы отстранить Мария и единолично возглавить войну на Востоке. Марий и его союзник Цинна воспользовались его отсутствием, чтобы установить в Риме правление популяров, однако после смерти Мария и возвращения с Востока Суллы, заключившего договор с понтийским царем, популяры потерпели поражение в гражданской войне – жестокой, но чрезвычайно успешной для Суллы, достигшего своих целей.

Сулла провозгласил себя диктатором Рима.

Власть популяров было решено истребить в корне, чтобы никогда больше не возникало разговоров о предоставлении гражданства и права голоса новым союзным Риму городам или сословиям, не связанным с сенаторами-оптиматами.

Диктатура не считалась нормальным явлением. Уже более века, с тех пор как во время Второй Пунической войны Гаю Сервилию вручили неограниченные полномочия, в Римской республике не было диктаторов. Отсюда и удивление patres conscripti.

Но Сулла с невозмутимой улыбкой беседовал с ближайшими и наиболее влиятельными сенаторами, вошедшими в его правительство.

– Отныне мы решаем, что до́лжно, а что нет, – говорил он, хотя даже его самые верные сторонники начинали догадываться: что должно, а что нет, решает сам Сулла. – Итак, нами установлен новый порядок, новая… как бы это сказать? Новая действительность.

Повисла тишина.

Никакого противодействия. Ни намека на инакомыслие. Страх лишает людей дара речи.

Все вышли на Форум.

Там, в середине города, на виду у всего Рима, красовалась насаженная на кол голова Мария-младшего.

Сулла медленно приблизился, наслаждаясь мгновением. Сначала он оскорбил прах Мария. Теперь перед ним торчала отрубленная и вздернутая на кол голова его сына. В эти мгновения Сулле стало ясно: пришло время передохнуть.

– «Нужно сначала стать гребцом, а потом управлять рулем»[61]. – Он рассмеялся, повернулся спиной к голове и направился к дому, чуть не плача от счастья. Итак, он покончил со своим заклятым врагом Гаем Марием, а теперь и с его сыном. Это событие предстояло отметить.

Domus Суллы, Рим

По пути в дом новопровозглашенного диктатора Долабелла затеял разговор. Ему хотелось больше узнать о том, как будет выглядеть новый порядок, то есть правление, полностью соответствующее ожиданиям самых отъявленных оптиматов.

– И какие шаги ты собираешься предпринять? – начал он.

– Отменить в Сенате все законы популяров, один за другим, – объяснил Сулла. – Однако нельзя забывать и о правосудии.

– О правосудии?

– О составе судов. Кого только не встретишь в наше время в суде! Всадники и даже выходцы из других сословий. Суды порой крайне враждебны к сенаторам, что создает немало трудностей, однако постепенно эти трудности исчезнут, а значит, мы сможем делать что угодно – править, как хотим, принимать любые законы. И никто не посмеет нас судить, а если посмеют, мы не понесем ответственности.

Сулла улыбнулся. Долабелле казалось, что все куда сложнее.

– И как ты собираешься решить этот вопрос безопасно для каждого из нас?

– Издам закон, по которому суды должны состоять из сенаторов, и только из них.

Сказав это, он преспокойно зашагал к дому.

Долабелла не мог не восхититься смелостью Суллы. Новый диктатор упрощал все трудное до немыслимого предела. Стало понятно, что покровитель Долабеллы намерен уничтожить любые силы и учреждения, могущие противостоять новому режиму, новой действительности, о которой он упомянул этим утром.

– Остается Серторий, – тихо заметил Долабелла, шагавший рядом.

– Верно. Серторий – серьезный вопрос, который тем не менее со временем будет решен. Сейчас он далеко, в Испании. Мы пошлем кого-нибудь туда. Того же Метелла, жаждущего триумфа. Победа в Испании над Серторием могла бы обеспечить ему триумф, о котором он мечтает, дабы сравняться с отцом. – Сулла, казалось, говорил больше для себя, чем для Долабеллы. – Верно, пошлем Метелла. Однако меня больше беспокоят незавершенные дела здесь, в Риме.

Эти слова озадачили Долабеллу, но они как раз прибыли в дом Суллы, так что он решил подождать, устроившись на ложе рядом с диктатором, и позже расспросить его об этих загадочных делах.

– Так что за незавершенные дела? – спросил Долабелла, решив, что настала подходящая минута.

Рабы принесли подносы с едой – нежнейшее мясо с ароматными соусами – и стали разливать вино.

Сулла не ответил на вопрос.

Точнее, ответил, но не словами. Он посмотрел вправо, туда, где расположились его дочь Эмилия и зять Ацилий Глабрион. На самом деле Эмилия была ему не дочерью, а падчерицей, дочерью Цецилии Метеллы, недавно скончавшейся супруги диктатора. Но Сулла заботился о ней, как о родной дочери. И не потому, что испытывал к девушке особую привязанность, а потому, что именно так должен был вести себя отчим в соответствии с римскими обычаями. Ацилия Глабриона, молодого сенатора, ждала блестящая будущность, более того, он был зятем диктатора. Тем не менее именно на нем остановились глаза Суллы.

Долабелла, внимательно наблюдавший за своим покровителем, молча кивнул. Ацилий. Да, это могло быть одним из тех незавершенных дел, на которые намекал Сулла: молодой сенатор осмелился упрекать тестя, самого Суллу, за то, что он провозгласил себя диктатором, не указав, на какой срок берет единоличную власть. Многие другие также придерживались мнения, что после правления популяров Риму нужна сильная рука, однако единоличную власть следует ограничить во времени. Но никто не осмеливался высказывать подобные соображения публично, тем более что Сулла проявлял крайнюю жестокость, расправляясь с врагами. Количество убитых популяров исчислялось сотнями и продолжало расти. Те, кто противостоял Сулле, все чаще подвергались проскрипциям и лишались имущества, однако это пока не стало всеобщим явлением. Долабелла осмелился спросить Суллу о продолжительности диктатуры, но ни разу не поставил ее под сомнение, тем более публично. Даже этот вопрос был заранее согласован с самим Суллой. Ацилий же, хоть и был поборником старины – в противном случае Сулла не выдал бы за него падчерицу, – опасался того, что его тесть сделается полновластным диктатором. Присвоенный Суллой титул как нельзя более красноречиво отражал его возможности и полномочия: dictator legibus scribundis et rei publicae constituendae, то есть «диктатор для написания законов и укрепления республики». Самодержавная власть. Без какого-либо упоминания об ограничении по времени.

– Ацилий… – начал Сулла.

Долабелле были хорошо знакомы эти обертоны в его голосе. Он приподнял брови и вздохнул, уставившись на дно кубка. Голос Суллы не предвещал для молодого человека ничего хорошего: Ацилий ошибался, полагая, будто пребывает в безопасности и может упрекать диктатора лишь потому, что он его зять.

– Ацилий! – повторил Сулла, не привыкший окликать никого дважды.

– Да… отец, – наконец отозвался Ацилий.

Сулла улыбнулся:

– Как думаешь, произнеся слово «отец», обращенное ко мне, ты находишься в безопасности?

В триклинии воцарилась тишина.

Гости перестали есть и пить.

Рабы застыли, как изваяния; слышалось лишь журчание воды в фонтане, украшавшем дом. Голос Суллы, резкий и жесткий, обездвижил всех.

– Я не понимаю… – начал было Ацилий, но рука Эмилии остановила его.

Она знала, что не стоит перечить отчиму, тем более в присутствии гостей. Что бы ни сказал муж, это лишь усугубило бы положение.

– Ты полагаешь, Ацилий, что сын может публично порицать отца за то, как отец ведет государственные дела? – спросил Сулла.

Ацилий убрал руку из-под ладони жены; сам того не ведая, он разорвал последнюю нить, связывавшую его с Суллой. Эмилия сжалась на ложе, будто желала отгородиться от мужа и не дать гневу отчима обратиться против нее.

Молодой человек уже понял, к чему все идет, но решил, что тесть обрушился на него слишком уж сильно.

– Возможно, я был не прав, выбрав место для обсуждения продолжительности вашей… диктатуры, но думаю, что указать предельный срок…

– Ты думаешь, мальчик, что твое мнение кого-нибудь волнует? – перебил его Сулла, обращаясь к нему с подчеркнутым пренебрежением: несмотря на молодость, Ацилий все еще числился сенатором. – Клянусь Юпитером, оно не волнует никого. Если бы ты проявил такую дерзость в разговоре с глазу на глаз, я бы мог сделать тебе выговор, также в отсутствие посторонних, но ты порицал меня публично. Всего несколько недель назад популяры свободно распоряжались в Риме. Потребовалась долгая гражданская война, чтобы я вернул власть сенаторам – тем, кому сами боги повелели управлять нашим городом, республикой и ее провинциями, – и все это лишь для того, чтобы меня порицал член моей семьи? Нам, оптиматам, в первую очередь необходимо единство. И ты его нарушил. – Сулла умолк, не торопясь, не обращая внимания на тишину в триклинии, допил свое вино и наконец вынес приговор: – Встань и ступай прочь, Ацилий, и больше никогда не возвращайся в этот дом.

Молодой человек, все еще лежавший на ложе рядом с женой, был ошеломлен. Он посмотрел на Эмилию, затем на тестя.

– С сегодняшнего дня вы в разводе, – объявил Сулла.

Ацилий, все еще с приоткрытым ртом, медленно поднялся.

– Она беременна, – пробормотал он. – Мы собирались сказать тебе сегодня вечером.

Сулла лишь вытянул руку с пустым кубком. Раб поспешно приблизился, чтобы наполнить его. Сулла сделал большой глоток, поставил кубок на стол и снова впился глазами в Ацилия.

– Ладно, мальчик, ты уже все сказал, – сказал он. – Уходи. Твое счастье, что ты отец будущего ребенка моей падчерицы Эмилии, – это единственное, что спасет тебе жизнь. А теперь, во имя Юпитера, убирайся из моего дома!

Ацилий Глабрион, не сказав ни слова, даже не попрощавшись с женой, ушел с домашнего пира диктатора Суллы. Он понял, что неожиданно впал в немилость.

После ухода Ацилия обстановка разрядилась. Гости вернулись к трапезе, музыканты, оживлявшие ее, вновь заиграли на своих инструментах. Все расслабились. Только Эмилия безмолвно и безучастно смотрела в невидимую точку. Она любила Ацилия и знала, что ее муж, теперь уже бывший муж, упрекал отчима справедливо, хотя, конечно же, неудачно выбрал для этого время. Эмилия была беременна и разведена; у ребенка не будет отца. А еще она была испугана. И на всякий случай не открывала рта.

– Не слишком ли ты был… суров с Ацилием? – осмелился спросить Долабелла. – В конце концов, он член твоей семьи… Был им, – вовремя поправился он.

– Нет, мой друг. Я не был суров. Я был строг, но действовал разумно, имея в виду интересы государства, – возразил Сулла. – Если я так резко пресекаю разногласия внутри своей семьи, все те, кто не принадлежит к ней, дважды подумают, прежде чем спорить со мной, так ведь?

– Несомненно, ты прав, – кивнул Долабелла, пока раб подливал ему вина. – Так что же, все дела теперь доделаны?

И снова Сулла ответил на вопрос не словами: теперь у него была падчерица, которую предстояло выдать замуж. Конечно, первым делом – развод, но это решится к утру: если ты диктатор, тебе намного проще разбираться с законом. Главное, что Эмилия… доступна. Отличный повод для укрепления связей, заключения выгодных политических союзов. Сулла имел надежных сторонников, таких как Долабелла, но в Риме водились и другие орлы, летавшие весьма высоко: было бы неплохо держать их при себе, связав брачными узами.

Под внимательным взглядом Долабеллы диктатор медленно повернул голову и остановил взгляд на одном из почетных гостей – Помпее, который растянулся на соседнем ложе.

Он торопливо размышлял, перебирая в уме события и действия, которые тщательно обдумал и взвесил. Последний прогон перед вынесением окончательного решения: Помпей был одним из стремительно возвышавшихся молодых сенаторов. Некогда он отличился на поле боя. За жестокость и безжалостность в войне против союзников ему, юному патрицию с безграничным честолюбием, дали прозвище adulescentulus carnifex, «молоденький мясник». Сулла знал, что делает: именно таких людей он желал иметь в своем окружении. Приближалась старость, и он собирался насладиться годами спокойствия, предшествующими смерти. Для сплочения Рима вокруг правящего сословия сенаторов-оптиматов требовались сильные, безжалостные люди, способные хладнокровно карать, казнить без суда и следствия, а если необходимо – развязать кровопролитную войну. Во время недавней гражданской войны у Помпея хватило здравого смысла встать на сторону Суллы; он ловко и сноровисто распоряжался тремя легионами, сражавшимися с войсками Мария и остальных популяров. И наконец, Помпей был не обычным изнеженным аристократом, а homo novus: его отец стал первым в роду, кто попал в Сенат. Помпеи не страдали родовой спесью, как большинство присутствовавших на пиру гостей и оптиматов в целом. Для этого честолюбивого легата и государственного мужа родство с Суллой означало бы серьезное продвижение на служебном поприще, его cursus honorum выглядел бы отныне многообещающим в рядах самых закоренелых поборников старины.

Помпей почувствовал, что взгляд Суллы устремлен на него, и выдержал этот взгляд без высокомерия, сдержанно и доброжелательно. Как будто читал его мысли. По правде говоря, он во многом разделял убеждения Суллы. Но в присутствии всемогущего диктатора следовало проявлять благоразумие, и он терпеливо ждал, пока тот не заговорит первым.

– Ты, Гней Помпей, возьмешь в жены мою дочь Эмилию.

Не дожидаясь согласия, Сулла отвел взгляд от того, кого выбрал в зятья, и обратился к рабам, требуя принести еще вина и еды для всех гостей, потому что в семье ожидалась новая свадьба. О том, что Помпей уже женат, не было сказано ни слова.

Эмилия вздохнула. Она не испытывала никаких чувств к избраннику отчима, но брак с одним из ближайших союзников Суллы внушал некоторые надежды. Ребенок, которого она носит во чреве, будет защищен: это ее успокаивало.

Помпей размышлял, потягивая вино. Он не дал согласия на предложение Суллы, но было очевидно, что диктатор не примет отказа. Сам Помпей был женат на Антистии. Этот брак также был заключен по расчету и поначалу выглядел как сделка. Помпей помнил, что его обвинили в злоупотреблениях и растрате при разделе трофеев, доставшихся римлянам после разграбления Аскула. Его могли судить и сурово наказать, поскольку при распределении военной добычи не были соблюдены римские законы и обычаи. Оставалось одно: не дожидаясь разбирательства, после недолгого ухаживания жениться на Антистии, дочери председателя суда, перед которым он должен был предстать.

Помпей глотнул вина. Его хитрость удалась на славу: все обвинения были сняты. Но неожиданно он полюбил молодую женщину, которая оказалась хорошей супругой. Ему вовсе не хотелось ее бросать, не говоря уже о том, что это было бы вопиющей несправедливостью по отношению к ней. Однако возражать Сулле значило нарваться на крупные неприятности.

Гней Помпей поднял кубок и воскликнул:

– За мой счастливый союз с Эмилией, дочерью Луция Корнелия Суллы, диктатора и спасителя Рима!

– Замечательно сказано! – отозвался Сулла, тоже поднимая кубок. Его примеру последовали остальные гости.

Все выглядели счастливыми.

Антистии рядом не было.

Помпей смотрел в никуда. Сегодня он не вернется домой – переночует у кого-нибудь из друзей, также сидевших за столом у Суллы, и сообщит Антистии о разводе письмом. Женщины впечатлительны, особенно в подобных вещах, и Помпею не хотелось вдаваться в ненужные объяснения. Антистии придется покинуть дом, он же вернется несколько недель спустя – возможно, уже с Эмилией в качестве новой супруги.

– А теперь? – тихо спросил Суллу Долабелла. – Все дела завершены, и притом удачно, не так ли?

Но Сулла решительно покачал головой.

– Нет, – сказал он, – осталось еще одно дело, но в другом месте.

– Что же это за дело? – полюбопытствовал Долабелла.

– Цезарь, – отрезал Сулла.

Долабелла наморщил лоб, искренне удивившись:

– Цезарь? Гай Юлий Цезарь? Ты имеешь в виду этого мальчика? Но он никто. Он не участвовал ни в одном походе, не выступал ни на одном суде, люди даже не знают, умеет ли он говорить. Тебя действительно беспокоит этот юноша… если не ошибаюсь, девятнадцати лет?

– Восемнадцати, – поправил его Сулла, который успел собрать все сведения о молодом человеке, ставшем предметом их разговора, и добавил: – И он фламин Юпитера.

– Фламин Юпитера? – От удивления Долабелла даже растерялся. Неужели Сулла впал в беспамятство и у него начиналось бредовое расстройство? – Но этот сан не предполагает какой-либо власти.

– Фламин Юпитера – почетная должность, его уважают и плебеи, и знать, и вообще весь народ, – возразил Сулла.

– Его назначили Марий и Цинна, вожди популяров. Если это так беспокоит тебя, отмени назначение. Отныне у тебя есть полная власть. Неограниченная. Стоит только приказать, и мальчишка перестанет быть жрецом Юпитера.

– Этого недостаточно, – заметил Сулла.

Они говорили один на один. Гости говорили о том о сем, но Долабелла слышал только своего покровителя. Он пытался понять, остается Сулла по-прежнему умнейшим человеком, от которого он многому научился, или выжил из ума. Если так, возможно, пришло его время – его, Долабеллы… Но Сулла продолжил:

– Нет, лишить его должности недостаточно. По правде сказать, мне бы хотелось переманить его на нашу сторону, в нашу партию. Как Помпея. Я прикажу Цезарю развестись с дочерью Цинны, одного из самых враждебных нам вождей популяров, и жениться на какой-нибудь римской патрицианке, дочери сенатора-оптимата, из тех, кто разделяет… наш взгляд на происходящее.

Долабелла наклонил голову, вздохнул и подвел итог:

– Я все-таки думаю, что ты преувеличиваешь.

– Нет, я не преувеличиваю, – настаивал диктатор. – Этот молодой Цезарь – племянник Гая Мария. Никто не знает, на что он способен. Я хочу, чтобы он был за нас. А не против нас.

Долабелла медленно покачал головой. Марий был великим вождем популяров и по-прежнему оставался легендой Рима. Но после смерти Мария-младшего, сына Мария-старшего, Гай Юлий Цезарь был единственным из его остававшихся в живых родственников, который представлял из себя кое-что. Сулла вовсе не потерял рассудка, он сохранял проницательность и осторожность, мог предвидеть будущие опасности: человек, который благодаря хитрости и чутью добился полной власти над Римом.

– Может быть, ты и прав, – согласился Долабелла и отпил вина, но внезапно его лицо омрачила тень сомнения. – Что, если молодой племянник Мария, этот Гай Юлий Цезарь, откажется разводиться?

На это Сулла сказал всего одно слово, повернув руки ладонями вверх:

– Тогда…

Он не закончил.

Долабелла не нуждался в разъяснениях.

LVI

Развод Цезаря

Domus Юлиев, Рим

82 г. до н. э., через несколько дней после пира у Суллы

– Смирись, – повторила Корнелия, съежившись в углу, как испуганная зверушка; но для пятнадцатилетней девушки голос ее звучал на удивление спокойно. – Смирись и не ропщи.

Она спрятала лицо в ладонях, силясь подавить рыдания. На словах она пыталась дать Цезарю свободу, но выражение ее лица, движения тела, слезы на глазах говорили о том, что она умоляет его остаться с ней.

В семействе этого восемнадцатилетнего юноши, насколько помнил Сулла, не было ни одного взрослого мужчины, у которого он мог бы попросить совета: Гай Марий, его великий наставник, научивший его разбираться в государственных и военных делах, умер четыре года назад, отец Цезаря – три года назад, а отец Корнелии, Цинна, погиб во время гражданской войны два года назад. Оставались Цезарь, Корнелия, Лабиен и лишь двое взрослых, имевших собственные суждения. Двое взрослых, которые расходились во мнениях относительно того, что надлежит делать юному Цезарю: его дядя Аврелий Котта и Аврелия, его мать.

Центурион Суллы, прибывший к Цезарю с приказом явиться к диктатору, невозмутимо стоял, ожидая, что юноша немедленно последует за ним. В его голосе звучало нетерпение. Он бесцеремонно вошел в дом и сразу изложил послание Суллы:

– Луций Корнелий Сулла требует присутствия юного Гая Юлия Цезаря в своем доме, чтобы обсудить его развод с Корнелией, дочерью преступника Цинны, а также новый брак с патрицианкой, соответствующей его положению, – выпалил он, после чего закрыл рот и застыл как статуя в середине атриума Юлиев, осиротевшей семьи, где так не хватало опытного pater familias, способного противостоять внезапному вторжению диктатора в их частную жизнь. Или подсказать, как действовать разумно и осмотрительно.

Молодой Цезарь встал рядом с Корнелией и положил руку ей на плечо.

– Соглашайся на развод и уходи, – сказала она, почувствовав тяжесть его руки. – Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за нас, – повторила она, собравшись, уже более убежденно.

Аврелия посмотрела на сына: даже великому Сципиону Африканскому, которому в ранней молодости пришлось взять на себя ответственность за семью и стать pater familias, исполнилось к тому времени двадцать пять лет. А Цезарю было всего восемнадцать, и он имел противником всемогущего Луция Корнелия Суллу. Что мог он сделать без отца, без Цинны, своего тестя и прежде всего без дяди Мария, кроме как слепо подчиниться диктатору? То же самое советовал ее брат Аврелий Котта.

– Мальчик должен немедленно явиться к Сулле, – провозгласил он, – и подчиниться его воле. Он не может поступить иначе.

Аврелии казалось, что это разумно. Но в холодном взгляде сына она прочла решимость, неукротимый внутренний бунт, который рано или поздно должен был толкнуть его на жестокое противостояние с Суллой. Эту битву он не сможет выиграть. Аврелия воспитывала своего сына так, чтобы он никогда не сдавался, ни перед кем не сгибался, шел до конца… Но она не могла себе представить, что все это выпадет ему так рано, а его враг будет таким грозным.

– Что ты думаешь, матушка? – спросил Цезарь.

Аврелия кивнула, но ничего не ответила, задумчиво расхаживая по атриуму: если бы ей в свое время удалось отравить Корнелию, все было бы проще, но девушка носила под сердцем дитя и была матерью ее внучки. Кроме того, Корнелия всегда была предана семье. О том, чтобы убрать ее, теперь не шло и речи. Хорошо ли, плохо ли – как показали нынешние обстоятельства, это было плохо, очень плохо, – но Корнелия принадлежала к семейству Юлиев. Следовало действовать иначе.

Она обратилась к центуриону, который с важным видом застыл посреди атриума:

– Мой сын скоро отправится к Сулле, но ему нужно как следует подготовиться к встрече. – Аврелия держалась покорно, но в голосе пробивались властные нотки, подобающие хозяйке дома, и опытный военный безошибочно их уловил. – Нам нужно ненадолго уединиться. Полагаю, тебя не затруднит подождать моего сына на улице?

Центурион поразмыслил. У него был четкий приказ: не позволять членам семьи Цезаря, приглашенного к Сулле, проявлять своевластие. Его одолевали сомнения.

– У тебя есть оружие, центурион, и оно на виду, – продолжала мать Цезаря. – На виду у фламина Юпитера. Это святотатство. Ты не боишься богов?

Военный по-прежнему молчал, но при этом прикрыл краешком плаща висевший на поясе меч, чтобы его не было видно.

– Я могу подождать снаружи… Но со мной вооруженная центурия, – предупредил он. – И ни одна дверь не остановит нас, если в ближайшее время не появится тот, кого требует к себе Сулла.

– Он появится, – кивнула Корнелия. – А теперь, прошу тебя…

Она указала на дверь. Посланец ударил себя кулаком в грудь, развернулся и покинул сначала атриум, а затем и дом. Рабы заперли дверь и задвинули толстый засов, который, как объявил центурион, не выдержал бы напора восьмидесяти вооруженных солдат.

– У нас несколько минут. – Аврелия оглядела каждого из присутствующих. – Мы должны ими воспользоваться.

Все пристально смотрели на нее. Даже бедная Корнелия, казалось, пришла в себя после пережитого ужаса, открыла глаза, и в ее зрачках зажглась надежда.

– Гай, – начала Аврелия, подходя к сыну, – ты выйдешь из дома и отправишься к Сулле. Я позабочусь о Корнелии, позабочусь как подобает, об этом не нужно беспокоиться. Не ходи к Сулле один. – Она повернулась к Лабиену. – Настало время проверить, истинные у него друзья или нет. Пойдешь с моим сыном к Сулле? Это рискованно. Может быть, даже смертельно опасно.

Лабиен ответил без колебаний.

– Я пойду с Цезарем, – сказал он твердо. Во имя дружбы, во имя страсти и ярости, которую вызывал в нем диктатор. Если Сулла схватит Цезаря, он обязан быть рядом, даже если это будет стоить ему жизни. Лучше умереть так, чем пасть на колени перед незаконной диктатурой, которая уничтожает все на своем пути.

– Хорошо. – Аврелия повернулась к брату. – Ты уже высказал свое мнение, и это разумно: Гай должен дать согласие на развод с Корнелией и жениться на той, кого укажет Сулла, но Цезарь… – она посмотрела на сына, – поступит так, как подскажут ему разум и сердце, сделает, что должно, и я чувствую, что он собирается отказать Сулле по двум причинам: я воспитала его так, чтобы он ни перед кем не сгибался, и потом… мой мальчик любит Корнелию. – Она посмотрела на девушку. – И это хорошо, потому что девушка всегда была верна нашей семье, и, по справедливости, мой сын должен ответить верностью на верность. – Она подошла к невестке. – Не волнуйся, дорогая: Сулла пока не убивает женщин и детей. Не потому, что не хочет, а потому, что это сделало бы его непопулярным. Пока ему хватает того, что он отнимает у нас землю, имущество и деньги и делает нашу жизнь невыносимой. Но в Риме у нас много друзей, мы не пропадем, так что не бойся. – Затем она снова обратилась к Цезарю: – Забери деньги, все, что у нас есть.

– Матушка, я ничего не возьму. Эти сестерции, это золото понадобятся тебе, чтобы…

– Нет, сын мой, – перебила его мать, – эти деньги пригодятся тебе гораздо больше, чем нам. Уж поверь. Кроме того, если ты все же решишься перечить Сулле, сюда явятся те же легионеры, которые ждут тебя у ворот, и отнимут все ценное, что есть в доме. Так что забирай все с собой; ты непременно найдешь деньгам хорошее применение. – Она со вздохом умолкла, поразмыслила, подняла голову. – Так и порешим. Да защитят тебя боги, сын мой. Не забывай, что мы ведем свой род от Энея. Будь храбрым, но благоразумным. Справедливым, но не простодушным. Помни советы дяди Мария. Он рассказывал мне о ваших беседах: пусть тебя назовут трусом, главное – в конце концов победить. Итак, мы обо всем переговорили. Тебя ждут. И ждут с нетерпением. Иди. Ступай налегке. Я доставлю тебе деньги, где бы ты ни был. А теперь уходи.

Гай Юлий Цезарь кивнул:

– Погоди, матушка. Осталось еще кое-что. – Он посмотрел на Корнелию, которая по-прежнему сидела с опухшими от слез глазами, и опустился на корточки перед ней. – Я должен попрощаться с тобой, Корнелия. Мать говорит правду: я люблю тебя всем сердцем и буду любить всегда. Что бы ни случилось, какие бы сплетни ты ни услышала, помни обо мне только это.

Он встал и направился в кубикулу матери, чтобы забрать хранившиеся дома мешочки с золотыми и серебряными монетами, с досадой вспомнив: остальное спрятано на загородной вилле, которую, несомненно, в ближайшее время отнимут.

– Я с тобой, – подтвердил Лабиен, когда Цезарь вернулся в атриум.

Цезарь улыбнулся. Друг в такие времена ценнее золота. Но и деньги всегда нужны. В любую минуту.

– Ты уверен?

– Как в детстве перед дракой.

Он расхохотался, и смех ободрил их всех.

– Ну, тогда вперед.

Они направились к двери. Внезапно Цезарь остановился.

– Мой апекс, – сказал он.

Корнелия встала, быстро прошла в их общую спальню, взяла особую шапочку – апекс, – полагавшуюся жрецу Юпитера, вернулась в атриум, где ее ждали муж, Лабиен и остальные, подошла к мужу и надела апекс ему на голову.

В вестибюле возле двери стоял человек в белой тоге, державший в руке фасции – пучок перевязанных шнуром прутьев, на которых крепился топор. Этот пучок символизировал силу, поскольку один прут легко сломать, но множество прутьев, связанных вместе, сломать невозможно. Когда они выходили за пределы померия, срединной, священной части города, ликтор или особый стражник нес этот топор, привязанный к фасциям, но в границах померия это не разрешалось. Мало кому дозволялось ходить по улицам города на Тибре в сопровождении одного или нескольких ликторов: эдил имел при себе двух ликторов, претор – шесть, консул или диктатор – двенадцать. Сулла же объявил, что его как диктатора всюду будут сопровождать двадцать четыре ликтора – еще один знак того, что его диктатура не соответствовала римским обычаям. Фламина Юпитера мог сопровождать только один ликтор, зато жрец был единственным римлянином, удостаивавшимся подобной чести, помимо эдилов, преторов, консулов и диктатора.

Цезарь посмотрел на ликтора.

– Один ликтор против двадцати четырех, состоящих при Сулле. – Он позволил себе улыбнуться и добавил: – Хорошо видно распределение сил.

Но даже эти мысли не остановили его. Он приказал рабам поднять тяжелый засов и вышел наружу. Там его и Лабиена окружили восемьдесят легионеров центурии, чтобы охранять на пути к жилищу Луция Корнелия Суллы, диктатора, хозяина и полновластного господина Рима.

Цезарь заметил, что у всех легионеров под плащами виднеются мечи. И что солдаты с любопытством косятся на его апекс и на ликтора. Он знал, что идет на смертельную схватку, но дядя Марий наблюдал за ним из Аида. Он был фламином Юпитера. Готов ли Сулла покуситься на жреца верховного бога?

LVII

Предложение Суллы

Domus Суллы, Рим

82 г. до н. э.

Цезарь и Лабиен прибыли к Сулле в окружении легионеров. Дом Суллы был гигантским и насчитывал не один и не два, а целых пять атриумов. Первый служил прихожей. Там они столкнулись с Помпеем, который выходил после приема у своего нового и единственного начальника. Помпей уже сделал все необходимое для завершения развода с Антистией и женился на Эмилии, падчерице Суллы.

Встретившись, Цезарь и Помпей впились глазами друг в друга.

Цезарь с вызовом посмотрел в глаза Помпея – пристальные, ледяные, как у медузы, будто бы предназначенные для того, чтобы обездвижить противника. Скрещение взглядов длилось всего несколько мгновений, но оба отлично поняли друг друга.

Помпей удалился, не удостоив прибывших ни словом.

– Он нас презирает, – шепнул Лабиен.

Цезарь ничего не ответил, только задумчиво кивнул: он знал о разводе и повторном браке Помпея. Если этот кровожадный и жестокий человек настолько быстро поддался давлению Суллы, не стоит ли и Цезарю поступить так, как советует его дядя Котта?

– Проходите!

Центурион, ранее явившийся домой к Цезарю, велел им проследовать во второй атриум, который диктатор использовал для публичных приемов. Цезарь, Лабиен и ликтор вошли в него. К их удивлению, атриум был почти пуст. На стоявших рядом ложах возлежали двое: сам Сулла и Долабелла, его правая рука. Все указывало на то, что в новом году Сулла назначит Долабеллу римским консулом.

Больше никого не было, если не считать легионеров, расставленных по углам гигантского двора. Цезаря, Лабиена и ликтора несколько раз обыскали, чтобы избежать неприятных неожиданностей. Присутствия стольких легионеров не требовалось, у Суллы имелась лишь одна цель: запугать. Воины были символом диктатуры, установившейся в Риме и явно не собиравшейся исчезать в ближайшем будущем.

Цезарь заметил, что ни один из легионеров не сделал попытки спрятать свое оружие.

Долабелла встал с ложа.

– Ради Юпитера, кто это у нас здесь? А, грозный племянник Гая Мария. – Он подошел к Цезарю и, оказавшись в паре шагов от своего гостя, начал медленно ходить вокруг него. – Однако я не вижу ничего пугающего. По-моему, Луций, – добавил он, повернувшись к Сулле, – ты преувеличиваешь.

Он покосился на Лабиена, равнодушно отвел взгляд и вернулся на ложе.

За все это время Сулла не проронил ни слова. Он сосредоточенно жевал орехи и сыр, лежавшие на подносе перед ложем.

Ликтор, которого Долабелла будто бы не заметил, сделал несколько шагов в сторону, оставив Цезаря и Лабиена одних в середине атриума. Он был всего лишь ликтором и не чувствовал себя героем.

– Вы голодны? – рассеянно спросил диктатор, не глядя на них, но используя множественное число. Это означало, по крайней мере, что он обращается к обоим: Цезарю и Лабиену. Он ничего не упускал из виду. Заметил он и сопровождавшего их ликтора, и апекс жреца Юпитера на голове Цезаря.

В ответ на вопрос Суллы Лабиен покачал головой, Цезарь же с достоинством ответил:

– Да, мы голодны: изголодались по свободе… славнейший муж.

Сулла перестал жевать.

Наступила напряженная тишина. Требование свободы было слишком смелым вызовом, остроту которого не могло смягчить обычное уважительное обращение к римскому сенатору.

Сулла поковырялся в зубах: там застрял крошечный кусочек миндаля, причинявший ему неудобство. Наконец он избавился от помехи, вытолкнув ее кончиком языка и отправив в горло вместе с глотком вина.

– Я имел в виду обычный голод… желание что-нибудь съесть, – проговорил он, поставив кубок на стол и по-прежнему не глядя на гостей.

– Нет, в еде мы не нуждаемся, – сухо ответил Цезарь.

– Хорошо, – согласился Сулла. – Раз так, перейдем прямо к делу, которое привело тебя сюда, юный Гай Юлий Цезарь. Знаешь ли ты, почему я заставил тебя явиться?

– Знаю… славнейший муж.

Сулла улыбнулся.

– Я бы предпочел более точный ответ, юноша, – заметил диктатор Рима.

Цезарь глубоко вдохнул, выдохнул и наконец ответил на заданный вопрос – упорствовать не было смысла:

– Луций Корнелий Сулла обеспокоен моим браком с Корнелией, дочерью Цинны, у которого, в свою очередь, был уговор с Гаем Марием, моим дядей. Оба – заклятые враги Суллы, сенатора, а теперь диктатора Рима. Как сообщил центурион, Сулла желает, чтобы я развелся с женой и немедленно связал себя узами брака с какой-нибудь юной патрицианкой из семьи оптиматов, разделяющих его представления о том, как должна управляться Республика, являющихся истовыми поборниками старины и выступающих против всего, что отстаивал мой дядя в течение многих лет: перераспределения богатств, передела земель между гражданами Рима и предоставления римского гражданства гораздо большему числу людей по сравнению с тем, что есть сейчас. Я изложил дело вкратце, но, думаю, передал суть.

Сулла задумался. Он сосредоточенно жевал кусок сыра и внимательно изучал своего молодого собеседника, стоявшего с дерзким, как обычно, видом.

Долабелла с удовольствием наблюдал за этим откровенно неравным поединком. Смешная сторона происходящего заключалась в том очевидном для него обстоятельстве, что Цезарь как будто не замечал своей бесконечной ничтожности, полного убожества перед лицом всемогущего и неумолимого Суллы. Возможно, подумал он, мальчик не выйдет из атриума живым. Молчание Суллы не предвещало ничего хорошего для pater familias рода Юлиев.

– Да, это вполне исчерпывающий ответ, – согласился Сулла, говоря, как всегда, холодно, отстраненно, задумчиво.

Снова наступило молчание.

– Но я не собираюсь этого делать, – осмелился нарушить его Цезарь.

– Чего именно? – уточнил Сулла с величайшим спокойствием.

– Разводиться с женой.

Луций Корнелий Сулла невозмутимо вздохнул, оторвал свое тучное тело от ложа, двинулся к своему собеседнику и, подойдя почти вплотную, молча отвесил ему звонкую пощечину. Несмотря на преклонный возраст тирана, он – то ли из-за внезапности, то ли потому, что его ручищи все еще были сильными, – до крови разбил Цезарю губу.

Лабиен шагнул вперед, собираясь вмешаться, но тут из всех четырех углов атриума, где царил полумрак, выступили десятки вооруженных легионеров и обнажили мечи. Лабиен не тронулся с места. Цезарь также воздержался от резких движений.

Сулла неспешно вернулся на ложе. Долабелла улыбался, принявшись за очередной кубок.

– Это тебе за дерзость, – уточнил диктатор. – Я понимаю, почему ты отказываешься развестись с женой и жениться на патрицианке, дочери какого-нибудь уважаемого сенатора, которую я выберу для тебя, но я не потерплю, чтобы неопытный и дерзкий adulescens смотрел на меня свысока в моем собственном доме. Ты все понял, юноша? Или попросить одного из легионеров разъяснить тебе смысл моих слов самым доходчивым и надежным способом?

Цезарь быстро проглотил слюну, а вместе с ней и свою гордость. Не было ни малейшего смысла получать взбучку. Кое-чему он научился у дяди: не надо лезть в бой, если не уверен в победе.

– Я все ясно понял, славнейший муж, – признался он. – Но меня удивляет, что правитель, считающий себя защитником древних римских обычаев, осмеливается дать пощечину жрецу Юпитера.

Сулла едва заметно улыбнулся и пренебрежительно махнул рукой:

– Я видел твой апекс и заметил ликтора, однако твое назначение фламином Юпитера при Цинне, как и все, предпринятое Цинной, выглядит для меня сомнительно. Во имя Юпитера, к которому ты так усердно взываешь, вернемся к сути нашего разговора: не собираешься ли ты развестись с дочерью несчастного Цинны?

Цезарь тщательно обдумал ответ.

– При всем уважении… не собираюсь, славнейший муж.

– При всем уважении, – насмешливо повторил Сулла и посмотрел на Долабеллу. – Ты слышал? При всем уважении…

Он хохотнул, многие легионеры в атриуме тоже захохотали. Эти ветераны похода против Митридата прошли вместе с диктатором полмира и чувствовали себя причастными к его радости и ярости, смеялись вместе с ним, были орудием его гнева. Смотря по обстоятельствам.

Смех был унизительным для Цезаря, но он промолчал. Его удивляло то, как мало уважения проявляет Сулла к его жреческому сану. Такого он не ожидал.

Сулла снова поднялся с ложа.

Долабелла внимательно смотрел на диктатора: в нем угадывалось нечто необычное. Он редко поднимался с ложа даже один раз, обыкновенно не вставая во время официальных приемов, и никогда – дважды. Это случилось впервые.

Диктатор медленно приблизился к Цезарю. Губа молодого римлянина все еще кровоточила, алые капли стекали по подбородку и падали на мозаичный пол. Вождь поборников старины оказался на том самом месте, где несколько мгновений назад ударил Цезаря, и снова занес руку. Цезарь закрыл глаза и отвернулся, но не отступил, готовый принять новый удар. Второй пощечины не последовало. Он открыл глаза. Сулла стоял перед ним, молча почесывая ухо.

– Ты меня презираешь, – сказал диктатор. – Ты меня презираешь, потому что считаешь себя лучше меня, лучше его. – Он указал на Долабеллу и снова встретился взглядом с Цезарем. – Ты считаешь себя лучше, чем все сенаторы-оптиматы, вместе взятые. Ты думаешь, что обладаешь нравственным превосходством над нами, потому что заботишься о римском плебсе, обо всех этих голодранцах, в чьих жилах не течет патрицианская кровь, которые бедны, ибо рождены, дабы прислуживать нам, как и все прочие жители Италии, незаслуженно требующие гражданства. Ты считаешь себя лучше, справедливее, мудрее меня, думаешь, что ты – более достойный гражданин Рима, чем я. Но ты не справедливее, не мудрее и не лучше меня. В твоих жилах течет кровь твоего дяди, величайшего предателя, которого знал Рим, готового положить конец естественному порядку вещей, но я существую именно для того, чтобы вернуть все в изначальное состояние: мы, старейшие патрицианские семейства, начальствуем и повелеваем, управляем римским государством. Я существую для того, чтобы установить новый порядок, позаботиться об исчезновении всякого инакомыслия, и во имя этой высшей цели готов применить столько силы и принуждения, сколько потребуется. Ты презираешь меня, потому что я действую с помощью силы. Ты презираешь меня, потому что считаешь себя добродетельнее, чем я, но в тебе, юноша, есть то, чего не видишь даже ты сам, а я вижу. – Сулла подошел еще ближе, пока его благоуханное дыхание не коснулось ноздрей Цезаря. – Но ты не видишь, не способен уловить, что ты такой же, как я. Возможно, пока еще это не проявилось, но у тебя есть все задатки для того, чтобы стать похожим на меня, и если я позволю тебе достичь зрелых лет, ты в конечном счете сделаешься таким же, как я. – Он отошел на пару шагов и на мгновение отвернулся от Цезаря, но вскоре заговорил снова: – А вот я тебя не презираю. Я умею судить о тебе беспристрастно. Я вижу тебя насквозь и хочу, чтобы ты был на моей стороне. Чтобы создать этот новый порядок, нам, знатным сенаторским родам, нужно, чтобы лучшие римляне были с нами, но для этого ты должен поклясться мне в покорности и полнейшей верности, а для начала – развестись с дочерью Цинны и жениться на той, кого я тебе подберу. Я даю тебе возможность, мальчик, и это гораздо больше, нежели ты заслуживаешь. Хорошенько подумай, прежде чем дать ответ.

На этом Сулла завершил свою речь. Вернувшись на ложе, он взял кубок и отпил вина, ожидая ответа Цезаря.

– Я не такой, как ты, славнейший муж, и боюсь, что при твоем правлении я никогда не стану сенатором. И я сожалею об этом. Мое восхождение по лестнице должностей даже не начнется, если я не дам тебе слово, и все-таки я не собираюсь разводиться с Корнелией.

– Почему? – спросил Сулла, охваченный неподдельным любопытством. – Мне назло?

– Я не люблю получать приказы от кого бы то ни было, славнейший муж, но есть еще одна важная причина.

– Какая же?

– Я люблю свою жену.

– Это был брак по расчету, устроенный твоим дядей и Цинной. – Сулла развел руками и поднял брови, изображая полное непонимание.

– Как бы то ни было, славнейший муж, я люблю жену, я поклялся ей в верности и соблюдаю свою клятву.

– Я тоже соблюдаю свои клятвы, – повторил Сулла с ледяным спокойствием. – Я поклялся, что новому порядку не будут угрожать ни родственники, ни приспешники Мария. Остается еще Серторий, бывший помощник твоего дяди, окопавшийся в Испании, но этот вопрос я решу, даже не сомневайся, а ты останешься здесь, в Риме.

Цезарь ждал приговора.

– Можешь идти, – заявил Сулла, к его удивлению.

Цезарь моргнул и нахмурился. Легионеры убрали мечи в ножны и отступили в углы атриума. Цезарь покосился на Лабиена, который по-прежнему смотрел на него с недоверием. Оба поспешно зашагали к выходу. Ликтор бросился за ними, пока диктатор не передумал и не решил казнить обоих, а может, и всех троих прямо здесь, на месте.

Сулла и Долабелла остались одни, если не считать многочисленной стражи, охранявшей атриум.

– Почему ты его отпустил? – спросил Долабелла. – Если он тебя так беспокоит, почему бы не убить его немедленно?

– Не здесь. Не у меня дома. В Риме по-прежнему много популяров. И пусть лично я не признаю его назначения фламином, его последователи и весь плебс видят в нем жреца Юпитера. Сначала я должен разобраться с этим, отстранить его от священства, пока же посмотрим, как он себя поведет. Нужен лишь повод, чтобы обвинить его в чем угодно, потом устроить разбирательство, ходом которого мы будем управлять, а затем мы его казним. Действовать согласно закону спокойнее и… надежнее.

LVIII

Смертельный удар

Domus Юлиев, Рим

82 г. до н. э.

– Почему ты вернулся? – спросила мать.

– Я хочу доказать, что никого не боюсь, – решительно ответил Цезарь.

– А следовало бы, мой мальчик, следовало бы бояться. И даже очень, – наставительно проговорил Аврелий Котта.

Лабиен, проводивший друга до дома, ничего не сказал: он молча смотрел, как Цезарь подошел к жене и обнял ее. По щекам Корнелии текли слезы. Она была напугана.

– Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня, – пробормотала она, всхлипывая.

– Дело не только в нашем браке. Даже не будь я женат на тебе, он бы ненавидел меня точно так же. Главное – я племянник Мария. – Цезарь посмотрел на мать. – Марий меня предупреждал, но я не поверил: как он сказал, они никогда не простят мне того, что я его племянник.

Аврелия вздохнула. Сыну стоило бы уехать из Рима, но он был упрямым. Или решительным. Храбрым – или безумным. Что ж, время покажет.

Не прошло и двух дней, как в атриум дома Юлиев прибыл гонец из Сената. Цезарь прочитал послание. Рядом были мать, дядя Котта, молодая жены Корнелия и верный Лабиен.

– Они сообщают, что лишили меня священства. Я больше не фламин Юпитера, – объявил он. – Он не остановится ни перед чем. Ничто не вызывает у него почтения. Кроме силы.

– Я думала, будет хуже, – заметила Аврелия.

– Отстранение тебя от священства – только начало, – парировал Котта.

Никто ничего не сказал.

Брат Аврелии был прав. Но все это обещало быть небыстрым. Действуя тщательно, как врач, вырезающий сложнейшую опухоль, Сулла стремился лишить Юлия Цезаря права участвовать в общественной жизни Рима. А может, и вовсе лишить его жизни.

– Сулла не признавал моего назначения фламином, так как считал, что все законы и назначения Мария и Цинны не имеют силы. Он цепляется за внешнюю сторону дела, чтобы оправдать свои действия одновременно перед сенаторами и плебсом… – Цезарь помолчал, прошелся по атриуму; внезапно остановился и окинул взглядом собравшихся. Глаза его блеснули. – Хорошо, я буду играть на их доске, их фишками, по их правилам, при их новом правлении. Я попробую стать квиндецемвиром священнодействий, quindecimvir sacris faciendis, – решительно объявил Цезарь, будто начальник, ведущий войско в бой. – Эта должность не так почетна, как должность фламина Юпитера, но квиндецемвира выбирает весь народ через комиции, а не Сенат. Сулла не властен над комициями. Исход этих выборов будет зависеть от воли народа.

Все изумились. По мнению Котты, Цезарю предстояла неравная и бессмысленная борьба, но Аврелия понимала, что сын твердо намерен не сдаваться. Это восхищало ее, но в то же время она опасалась риска, которому Цезарь подвергнет себя, выставив свою кандидатуру: Сулла истолкует это как публичный вызов его власти.

Domus Суллы

Несколько дней спустя

– Что, говоришь, он сделал? – спросил удивленный Сулла.

– Выдвинулся в квиндецемвиры, – повторил Долабелла. – В эту жреческую коллегию избираются через комиции, над которыми мы, сенаторы, не властны. Это откровенный вызов.

– Да уж, – согласился Сулла. – Но избирателей можно подкупить, как и наших сотоварищей в Сенате. К тому же за гораздо меньшие деньги: пусть приобретут столько голосов, сколько потребуется, главное – чтобы его не избрали. Да, и прикажи изъять имущество. Пусть он лишится денег и не сможет соперничать с нами в торгах за голоса. – Сулла задумался. – У Цинны было полно денег; пусть отнимут приданое, которое получила его дочь, выйдя замуж за Цезаря. Ему не на что будет купить избирателей. Это лишит его сил. – Он улыбнулся сквозь зубы. – Как забавно.

– Что именно?

– Делать его все более одиноким, брать в кольцо – постепенно, не торопясь. Это будет похоже на медленное удушение. Так веселее.

Долабелла кивнул и вышел из атриума, чтобы дать необходимые распоряжения слугам, ожидавшим в прихожей. Все должно было делаться четко и быстро: предстояли выборы, и следовало купить голоса.

Domus Юлиев

Пятнадцать дней спустя

Цезарь смотрел в пол. Он сидел на ложе, не растягиваясь на нем. Мать, молодая жена, дядя Котта и Лабиен слушали его молча.

– Я все испортил, бросив вызов Сулле. Он не просто изъял имущество нашей семьи, но и лишил Корнелию ее приданого. И в квиндецемвиры меня так и не выбрали. Сулла купил столько голосов, сколько требовалось. Простых людей, народ подкупить так же несложно, как и сенаторов.

Он выделил голосом последние слова, будто в свои восемнадцать лет пережил откровение или на него хлынул ледяной ливень действительности, промочивший его до костей. Те самые люди, за чьи права он боролся, бросили его ради горстки сестерциев. Был ли смысл в этой борьбе?

Аврелия прекрасно знала своего сына. Ей было ведомо, о чем она думает.

– Народ Рима достоин того, чтобы за него сражаться, – заговорила она. – Кого-то можно купить за деньги, но это не означает, что все страждущие, голодающие и угнетаемые корыстными сенаторами не заслуживают защиты. Однако этого удара, сынок, ты не вынесешь. Тем более сейчас, когда Сулла достиг вершины могущества. Главное – твоя жизнь. Замысел остается прежним: ты покидаешь Рим как можно скорее. На те деньги, что у нас остались. В ближайшее время Сулла велит задержать тебя. Сначала он хотел сделать тебя всеобщим посмешищем на выборах, теперь борется с тобой лично. Возьми все наши деньги и уезжай из Рима. Золото в мешочках по-прежнему в твоем распоряжении. Наши друзья обязательно помогут Корнелии, твоей дочери, сестрам и мне.

Подавленный поражением Цезарь кивнул, по-прежнему сидя на краю ложа.

– Это не сломало тебя, сынок, – добавила мать, – ты не развелся с Корнелией, чего Сулла желал больше всего, и не перешел на его сторону, но он взял верх. Беги из Рима сейчас же, а я постараюсь сделать все возможное, чтобы ты мог вернуться. А если не выйдет, есть другой выход, но потребуется терпение.

– Что за выход, матушка?

– Сулла немолод. Он скоро умрет. И тогда тебе представится удобный случай, но до тех пор я постараюсь сделать все, чтобы он разрешил тебе вернуться. А теперь – прочь из Рима, пока не стало поздно.

LIX

Беглец

Аппиева дорога, Рим

81 г. до н. э.

Они вышли под прикрытием ночных теней. Аппиева дорога вела на юг. Всматриваясь в сумрак по обе стороны дороги, они с Лабиеном шагали по старым плитам, уложенным столетия назад. Они боялись ночной стражи, но успели сбежать, покинув Рим за несколько часов до того, как Сенат постановил задержать Юлия Цезаря. Это давало им преимущество во времени.

– Дорогу рано или поздно придется починить, – заметил Цезарь.

Лабиена удивило это замечание. Цезарь был прав. Скверное состояние дороги уже стало предметом обсуждения в Сенате, но из-за споров между популярами и оптиматами смета на ее восстановление так и не была утверждена.

– Что ж, – заметил Лабиен, – давай сосредоточимся на твоем выживании, как сказала бы твоя мать. Аппиевой дорогой займешься потом.

Он сказал это в шутку, но Цезарь ответил серьезно:

– Да, однажды дойдет очередь и до нее.

Он пристально смотрел на старые, выщербленные плиты.

Лабиен удивился. Это было свойственно его другу: говорить неожиданные вещи тогда, когда их не рассчитывают услышать.

Они ускорили шаг.

Ночь окутывала их со всех сторон.

Луны не было, стояла непроницаемая темнота. Они шли почти на ощупь, следуя по старой дороге.

Прошло несколько часов, и наконец они оказались вдали от города.

– Скоро рассвет, – сказал Лабиен.

Оба были измотаны.

– Верно, – подтвердил Цезарь. – Давай сойдем с дороги и немного передохнем.

Domus Суллы, Рим

– Он сбежал, – объявил Долабелла, стоя перед диктатором.

Никто не мог найти Цезаря в городе на берегах Тибра.

– Зря мы тянули время, – заметила Сулла. – Надо было предвидеть, что, провалившись на выборах, он сбежит.

– Следовало действовать раньше, – осмелился Долабелла, – надо было настоять, чтобы Сенат постановил схватить его до децемвирских выборов.

Но Сулла покачал головой:

– Нет, это не выход. Велеть задержать того, кто потерпел поражение в выборах, – не то же самое, что велеть задержать победителя.

– Выборы были… нечестными, – робко вставил Долабелла.

Лицо Суллы исказила гримаса презрения.

– В жизни так много нечестного… Конечно, об этом будут судачить, но для общества он отныне – неудачник, что нам и требовалось. Даже его последователи будут разочарованы – они-то видели в нем вождя, который заменит Мария или Цинну в борьбе против нас. Если бы он был умнее, сбежал бы несколько недель назад, сразу после разговора со мной. Ему не следовало участвовать в выборах: он сбежал бы, оставшись незапятнанным в глазах своих приспешников. Какими бы ни были выборы, честными или нет, теперь они видят, что он бессилен против меня, против нас, ибо у этих людей много желаний и притязаний, но мало мозгов.

Долабелла покачал головой. Каждое слово Суллы, как и прежде, звучало разумно.

– Сколько у нас легионеров в Италии? – спросил диктатор.

– Сто двадцать тысяч, – ответил Долабелла. Войско, сражавшееся с Митридатом на Востоке, а затем с популярами во время гражданской войны, как и анконские легионы, – все они оставались в Италии, укрепляя режим Суллы.

– Хорошо. Достаньте его хоть из-под земли. Приведите этого Цезаря ко мне, живого или мертвого. Поставьте передо мной на колени или бросьте его труп к моим ногам. Пусть на него как следует поохотятся. Как охотятся на волков и других лютых хищников.

Италия

Несколько недель спустя после указа о задержании Цезаря

Доля беглеца тяжела, безотрадна, мучительна. Когда же надежда остается лишь на то, что твой преследователь умрет, а ему при этом пятьдесят семь лет, тобой овладевают уныние и чувство поражения.

– Но Сулла много ест, – заметил Лабиен, когда они сидели возле костра посреди гор. – Он толст и постоянно пьет вино. Предается бесконечным оргиям. Очень может быть, что на одном из пиров его хватит удар.

Лабиен не покидал Цезаря. Он был единственным, кто знал его местонахождение и доставлял ему пищу в самые отдаленные места. Цезаря беспокоило, что Лабиен рискует, поддерживая его, помогая с едой, но во время своего бегства он сознательно не появлялся в жилищах прочих друзей, знакомых семьи Юлиев и последователей Мария. Все они находились под наблюдением. Лабиен больше не возвращался к себе, останавливаясь у знакомых в многолюдной Субуре. Лабиену было легче скрыться в толпе, для Цезаря же город был неподходящим местом: тысячи легионеров ходили дозором по улицам, следили за всеми въездами и выездами.

Цезарь знал, что друг серьезно рискует, но без Лабиена он бы просто погиб. Мать дала ему много денег, но наведаться в город или поселок, чтобы купить на рынке съестное, было слишком опасно: повсюду рыскали легионеры Суллы.

Время шло.

Вскоре давление стало невыносимым.

– С каждым днем все труднее уклоняться от дозорных, – сказал однажды Лабиен. – Клянусь всеми богами, вчера на выезде из Рима меня едва не окружили. На дорогах стало еще больше стражников. Сулла собирает отряды, целые центурии, чтобы прочесывать горы по всей Италии. Он приказал заглядывать под каждый камень. Возможно, тебе надо уйти подальше. На Восток или… – он не был уверен, стоит ли это говорить, но добавил, – или в Испанию, к Серторию.

– Я думал о том и другом, – признался Цезарь, глядя на горизонт: с их холма открывался роскошный вид на закат. – На Востоке меня будут выслеживать не так усердно, но все италийские порты охраняются. Пытаться сесть на корабль очень опасно. Скорее всего, кто-нибудь узнает меня и выдаст легионерам Суллы еще до того, как корабль отчалит в Грецию или Азию. Отплыть в Испанию не менее сложно, а если я присоединюсь к Серторию, Сулла сочтет это еще большей дерзостью и жестоко отомстит моей жене, дочери, матери, сестрам… Я не могу этого допустить.

Лабиен вздохнул. К сожалению, Цезарь говорил правду.

– Но кольцо смыкается все теснее, – в отчаянии настаивал он.

– Знаю, – снова подтвердил Цезарь. – В общем, так: я решил уйти в болота.

Оба умолкли.

– Это очень опасно, – нарушил тишину Лабиен. – Там тлетворный воздух. Заболеешь или умрешь.

– Здесь я уже мертв. Смотри. – Он указал вниз: около тридцати легионеров медленно взбирались по склону, осматривая каждый комок земли, переворачивая каждый камешек: они неукоснительно выполняли приказ Суллы.

Лабиен и Цезарь переглянулись и обнялись.

– Увидимся здесь через две недели, – сказал Цезарь. – Я пойду в противоположном направлении – на север, к болотам. Туда легионеры не сунутся, страшась лихорадки. Со мной ничего не случится. А ты спокойно иди им навстречу. Они ничего тебе не сделают, если ты будешь один.

– Береги себя, ради Юпитера.

– Я выживу, – улыбнулся Цезарь, затем собрал все припасы, которые принес друг, прихватил бурдюк с водой и отправился в сырую и заболоченную местность, простиравшуюся на север: никто в здравом уме не совался туда, ибо там его ждали только болезнь и смерть.

Убежище Цезаря в болотах

Две недели спустя

Увидев Цезаря впервые после его ухода на болота, Лабиен заметил, что друг очень исхудал и ослаб. Столь явные перемены он объяснил для себя пережитыми лишениями и нехваткой еды – но, когда, простившись с Цезарем, стал спускаться по склону, меж тем как тот устремился обратно в необитаемые, сырые и темные края, Лабиен сообразил, что две недели назад принес другу достаточно пищи для относительно сытого существования: buccellati, галеты легионеров, которые почти ничего не весили и отлично сохранялись даже в сыром месте, хлеб, сыр, орехи, вяленое мясо, бурдюк с чистой водой.

Теперь же Лабиена испугали не только крайняя худоба, темные круги под глазами и печальный взгляд Цезаря, легко объяснимые скитаниями среди неприютных болот: юный глава семейства Юлиев обильно потел и дрожал.

– Ты болен, – сказал Лабиен. – Идем со мной на нашу виллу.

– Нет! – решительно возразил Цезарь. – Во имя Юпитера! Это крайне опасно… для всей твоей семьи…

Он говорил прерывисто. Каждое слово давалось ему с трудом.

Лабиен поразмыслил. Ему приходилось думать за себя и за друга, который отныне был не в силах рассуждать здраво: вести его к себе на виллу действительно было очень опасно, но… существовал ли другой выход?

– Главное, не возвращайся на болота, – посоветовал Лабиен после долгих размышлений; совет прозвучал как приказ. – Проведи остаток ночи здесь. Завтра я приведу врача, посмотрим, что он скажет. Договорились?

Цезарь не ответил – лишь молча кивнул, сев на землю и кутаясь в чистые одеяла, принесенные другом.

Тит Лабиен оставил больного Цезаря с тяжелым чувством, но в тот день больше ничего не мог для него сделать. Он спустился с горы и на обратном пути к дому зашел в соседний поселок за доктором-греком, который врачевал всю его семью. Выйдя за пределы города, они миновали таверну, полную легионеров. Многие из них знали, кто такие этот молодой человек и сопровождавший его пожилой мужчина.

Корнелий Фагит был опытным центурионом и обладал острым чутьем охотника на людей. Недаром когда-то он занимался поимкой сбежавших рабов. Дело свое он знал. Но награда за никому не известных невольников была небольшой, и в конце концов он решил записаться в войско: служба давала более надежные средства к существованию.

Как и прочие солдаты, Корнелий знал, что юный Лабиен – ближайший товарищ Цезаря, самого знаменитого беглеца во всей Италии, и, получив приказ стоять на страже, смекнул, что разумнее всего быть поближе к загородной вилле, принадлежавшей семейству, чей старший отпрыск – друг сбежавшего Цезаря. Тем не менее его люди не обнаружили ничего подозрительного; по крайней мере, так ему докладывали. С годами служба давалась Корнелию все тяжелее, погоня за беглецами утомляла его все больше, и он не вдавался в объяснения своих подчиненных, однако в тот день чутье заставило его насторожиться.

– Вперед, – велел центурион.

Его люди неохотно последовали за ним. Они отлично проводили время в таверне, но центурион был прав: они уже несколько дней не выходили в дозор.

– Мы следили за ним и раньше, и все без толку, – стал оправдываться один из легионеров, имея в виду Лабиена. – Либо он возвращается домой, либо уходит в горы на охоту.

– В горы? – повторил Корнелий, следуя за Лабиеном и его спутником по оживленной дороге: разделявшее их расстояние было достаточно велико, а обилие повозок позволяло двигаться незаметно.

– Да, те самые, за которыми начинаются болота.

– И вы, конечно же, шли за ним везде? – спросил Корнелий, ускоряя шаг.

– Да, но только до виллы, – объяснил опцион, чувствуя, что они где-то допустили промах. – Когда он поднимался в горы, мы шагали за ним полдня. Затем возвращались и ждали возле виллы: он всегда возвращался с добычей. Вот почему…

– Вот почему вы ни с того ни с сего пришли к выводу, что он ходит на охоту и только на охоту. Брал ли он с собой какие-нибудь вещи, воду, снедь, когда шел в горы? – спросил центурион, все больше злясь на подчиненного начальника.

Опцион заморгал.

– Да, и немало… Но мы думали, это припасы, нужные для охоты.

– А когда он возвращался с этой своей охоты?

Опцион сглотнул слюну.

– На следующий день, – тихо признался он.

– А вам не приходило в голову, что он берет с собой слишком много припасов на одну ночь? – заключил Корнелий Фагит, возмущенный тупостью своих подчиненных. Он ругал себя за то, что не проявил должного рвения и не поставил слежку как надо.

Но тут произошло то, что полностью поглотило внимание центуриона и заставило его, к облегчению опциона, забыть о разговоре: Лабиен и лекарь свернули с дороги и направились в горы.

– Неужто на охоту теперь ходят с врачом? – спросил Корнелий, не ожидая ответа ни от кого из своих людей. – Клянусь Юпитером, меня окружают одни глупцы!

Склон горы, убежище Юлия Цезаря к югу от Рима

Лабиен и врач обнаружили Цезаря на земле. Он лежал на боку, съежившись, дрожал и перебирал руками свои одеяла. Всех троих плотно обступала ночная тьма.

– Как давно ты в таком состоянии? – спросил доктор, присаживаясь на корточки рядом с дрожащим юношей.

– Пару дней… А сегодня утром совсем… плохо… Мне все хуже, – объяснил Цезарь прерывающимся голосом.

Врач осмотрел его лицо, положил руку на лоб и снова спросил:

– У тебя не впервые такой жар?

Цезарь покачал головой.

– Держится около четырех дней? А может, еще дня четыре до этого?

Цезарь посмотрел на него изумленно:

– Да… Это случалось пару раз… Но потом проходило…

– Болезнь не уйдет, пока ты здесь, мальчик. – Доктор посмотрел на Лабиена. – Во имя Асклепия, у него болотная лихорадка[62]. Это от дурных испарений, которые выделяет гнилая вода. Мы должны забрать его отсюда, иначе ему будет все хуже и хуже. Он молод и, если завтра на рассвете мы перенесем его в сухое место, наверняка поправится, но если останется здесь, умрет. Вода и пища – это еще не все. Он должен покинуть это место.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал Лабиен.

– На твоей вилле мне появляться нельзя… К тому же они никого не должны видеть рядом со мной… – Цезарь предвосхитил мысли своего друга. – Тот, кто мне поможет, будет казнен.

Доктор широко раскрыл глаза. Внезапно он понял, что молодой человек, охваченный жаром, и есть тот самый беглец, которого всюду разыскивают легионеры.

– Знаете, пойду-ка я… – пробормотал он. Возвращаться ночью без света было опасно, он мог заблудиться или упасть в овраг, но греческий врач больше всего страшился возмездия Суллы. – Заплати мне, как условились, и больше не проси помогать этому беглецу.

Лабиен сердито посмотрел на лекаря. Лунный луч осветил опечаленное лицо грека, когда тот протянул руку ладонью вверх, чтобы взять монеты.

– Заплати ему… – велел Цезарь. – Из моих денег.

Он указал на один из мешочков с денариями и сестерциями, которые мать заставила его взять с собой.

Едва сдерживая ярость, Лабиен вытащил несколько монет и вложил в руку врача.

– Не сердитесь на меня. – Тот явно устыдился того, что не может лечить больного, нуждающегося в помощи. – Сулла требует доставить твоего приятеля к себе живым или мертвым, и я никоим образом не желаю иметь с ним дела. Не впутывай меня, прошу. Положи ему на лоб холодную тряпку. Это уменьшит жар, хотя бы немного. А на рассвете перенеси его в другое место. По утрам лихорадка отступает.

Лабиен ничего не сказал.

Доктор обхватил пальцами монеты, вложенные в его ладонь, и исчез в ночных сумерках.

– Да посрамят его боги, и пусть он кончит свои дни в овраге, – сердито буркнул Лабиен.

– Этот человек… не виноват в том… что боится, – пробормотал лежащий на земле Цезарь. – Виноват Сулла… Не ругай того, кто нам помог…

Лабиен сел рядом с другом и смочил тряпку пресной водой из бурдюка.

– Ты слишком великодушен ко всем, – заметил он, расправляя пропитанную водой ткань. – Твоя щедрость ко всем без разбора однажды погубит тебя.

Больше в ту ночь разговоров не было. У Цезаря не было сил спорить, а у Лабиена – желания говорить что-нибудь еще.

Лабиен уснул.

Цезарь бодрствовал.

То ли из-за лихорадки, то ли из-за крайней слабости его вдруг начали одолевать сомнения: какой смысл в его бунте, в стремлении ни за что не подчиняться Сулле? Не проще ли последовать примеру Помпея, уступить давлению, развестись с Корнелией и жениться на той, кого выберет тиран? Чего он добьется своим сопротивлением, упрямством, постоянным непослушанием? Разве Корнелии, матери и всей семье не станет лучше, если он согласится покорно выполнять приказы Суллы? Корнелия, конечно, будет страдать, и сам он тоже, но не проще ли ей развестись с ним, чем влачить свои дни, будучи замужем за мятежником, беглецом, которого сам Сулла объявил врагом римского государства?

Цезарь обливался потом.

И сомневался, сомневался во всем.

Теперь он сам не знал, что правильно, а что неправильно.

Но ведь Корнелия не желала разводиться. Она согласилась на развод лишь из стремления защитить его. Даже мать поддерживала его в бунте против тирана, да и Лабиен не отступил, помогая во всем. Но зачем все это юноше, которому еще не исполнилось двадцати? За кого они его принимают?

Он повернулся на бок и съежился, как зародыш во чреве.

На самом деле он знал, каким видят его другие и, прежде всего, сам Сулла: он племянник Гая Мария, величайшего из популяров, единственного человека, которого Сулла по-настоящему боялся всю свою жизнь. Мысли потекли по новому руслу: почему всемогущий диктатор обрушился на него с такой яростью? Что, если его судьба, как предсказывала мать, великолепнее, чем он ее представлял? Если Сулла боится его настолько, что послал десятки тысяч легионеров прочесывать всю Италию, возможно, он, Юлий Цезарь, действительно опасен.

И это его взбодрило.

Он – племянник Мария, и он оправдает надежды матери, жены, сестер, всей своей семьи и друзей. Он не может их подвести, прекратить сопротивление, сдаться. Он не сделал этого, когда на него напал Серторий – на Марсовом поле, под пристальным взглядом Мария. Цезарь понял, что именно желал выяснить Марий тогда, в Риме, осыпая его бесконечным градом ударов: дядя хотел посмотреть, как поведет себя племянник – сдастся, будет молить о пощаде или покажет, что он из тех, кто никогда не сдается в бою, не уступает, что бы ни случилось.

Он происходил от Энея, Марса и Венеры.

Затем он вспомнил, как обошелся Сулла с прахом дяди, осквернив его могилу. Да, в тот миг он, Цезарь, поклялся себе, что никогда, ни за что не покорится тирану: его судьба – сражаться с Суллой и прочими диктаторами, которые придут ему на смену. Его судьба – изменить Рим.

Посреди этих размышлений Морфей наконец заключил его в свои объятия и Цезарь уснул.

Склон горы

На заре

Лабиен проснулся с первым утренним светом и огляделся, словно что-то учуял.

– Во имя Геркулеса, они идут! – воскликнул он и встряхнул спавшего Цезаря, измученного лихорадкой.

– Кто?

– Легионеры. – Лабиен посмотрел вниз, на подножие горы. – Либо за мной следили, либо врач нас предал, либо то и другое. Они уже близко. – Он повернулся к Цезарю. – Ты должен бежать. В болота, если необходимо.

Цезарь покачал головой:

– Нет… Я не могу… Я очень слаб… И этот врач, предатель он или нет, знал, о чем говорил… Болота сейчас не помогут… Я просто не встану…

– Но тогда они схватят тебя, отведут к Сулле и…

Цезарь перебил его. На рассвете лихорадка отступила, как и предсказывал врач; мысли прояснились.

– Забирай мои деньги и беги. Ты успеешь.

– Я не собираюсь тебя бросать. Тем более сейчас, когда ты слаб и одинок. И зачем мне твои деньги? Какой в них смысл? Ты бредишь. Должно быть, от лихорадки.

– Нет, сейчас я чувствую себя лучше и все вижу ясно. – Цезарь встал и посмотрел на приближавшихся легионеров. – Деньги мне ни к чему. Солдаты немедленно все отберут. А если ты их прибережешь, они помогут выкупить меня. Большая часть моего состояния, которое я забрал у матери, спрятана на твоей вилле, возьми и эти деньги тоже. Уходи, ступай к себе и скоро получишь весточку от меня. Они не выдадут меня Сулле. Вот увидишь. Последние выборы кое-чему меня научили: любого человека можно купить за хорошие деньги. – Он улыбнулся. – Я учусь у врага. Сулла – ничтожество, но у этого ничтожества можно поучиться тому, как считать на несколько ходов вперед.

Лабиен наконец-то понял замысел друга. Рискованно, но смысл есть. Он не стал возражать – взял деньги, положил руку Цезарю на плечо, затем молча развернулся и ушел, скрывшись среди деревьев. Легионеры, поднимавшиеся по склону, его не заметили.

Цезарь сидел и ждал, когда его задержат.

Вскоре его окружили вооруженные солдаты.

– Кто здесь главный? – спросил Цезарь так, словно был не беглецом, а начальником.

– Я.

Корнелий Фагит добрался до вершины холма с трудом и теперь никак не мог отдышаться. Он определенно был слишком стар для подобных приключений.

– Я хочу все обсудить. Наедине, – предложил Цезарь.

– Не думаю, что ты в состоянии что-либо обсуждать, беглец, – возразил Корнелий, досадуя из-за того, что для поимки этого разыскиваемого преступника пришлось столько лазать по горам.

– Я в состоянии обсуждать многое, но главное – наедине, – настаивал Цезарь.

Центурион втянул ноздрями воздух и посмотрел на солдат. Те служили под его началом не один месяц и поняли, что означает этот взгляд. Они отошли на достаточное расстояние, чтобы их начальник и беглец могли побеседовать с глазу на глаз.

– Тебе было трудно подниматься на холм, – заметил Цезарь.

– Это не холм, а гора, – возразил центурион.

Цезарь позволил себе улыбнуться:

– Нет, центурион, это всего лишь холм, но годы берут свое. Пора бы тебе уволиться из войска, получить заслуженный отдых… А вместе с ним – хорошее вознаграждение.

Корнелий не нуждался в разъяснениях:

– О какой сумме идет речь?

Цезарь решил сразу перейти к делу. Перед ним был военный. Это ему нравилось. Простотой обращения центурион напоминал его дядю Мария.

– Достаточной для того, чтобы тебе хватило на всю оставшуюся жизнь и не было нужды снова записываться в войско.

Корнелий задумался. Ему оставалось служить всего несколько месяцев, и он подумывал о том, чтобы бросить это занятие, но требовались деньги. В последние годы он получал хорошее жалованье, однако бережливость не входила в число его добродетелей, а вино и шлюхи были дорогим развлечением для римского военачальника.

– Я должен также купить молчание моих людей, – заявил он.

– Сколько их?

– Центурия. Восемьдесят человек.

Цезарь оглянулся: с Корнелием явилось едва ли тридцать легионеров.

– Здесь нет и половины, – заметил он.

– Но остальные тоже должны помалкивать. Надо заткнуть рот целому отряду, только так мы добьемся своего. Купить молчание только этих солдат – не выход.

Цезарь кивнул:

– Согласен. Тридцать серебряных денариев каждому из твоих людей. И три тысячи тебе.

– Три тысячи серебряных денариев? Ты предлагаешь мне бедную жизнь, спокойную, но очень скромную. Я хочу пятьдесят денариев для каждого из моих людей и пятнадцать тысяч себе.

– Насчет людей согласен. А тебе хватит и шести.

– Двенадцать.

– Давай так, – предложил Цезарь спокойно и хладнокровно, хотя на кону стояла его собственная жизнь, – по сорок денариев каждому из легионеров и восемь тысяч тебе.

Сорок денариев для легионеров показались Корнелию отличной суммой; его люди охотно согласились бы. Оставалось увеличить взятку для себя.

– Девять тысяч мне.

– Восемь тысяч пятьсот.

– Восемь тысяч восемьсот, – настаивал Корнелий.

– По рукам, – согласился Цезарь, – сорок серебряных денариев каждому из твоих людей и восемь тысяч восемьсот тебе.

– Давай деньги.

Цезарь расхохотался.

– Чтобы ты перерезал мне горло прямо на холме? – воскликнул он, подавляя смех. – Отведи меня в сухое место, подальше от этих проклятых болот, и я скажу тебе, куда отправить легионера с посланием от моего имени. Через три дня ты получишь деньги для них и для себя самого.

Он знал, что на четвертый день лихорадка вернется. К тому времени он должен был оказаться на свободе.

Корнелий сжал губы и нахмурился:

– Клянусь Юпитером, будь что будет, но если на третий день я не получу обещанного, то закую тебя в цепи и самолично доставлю к Сулле.

– Ты получишь деньги, – решительно заявил Цезарь.

Палатка Корнелия Фагита

Три дня спустя

Лабиен вошел в палатку центуриона. В правой руке он сжимал мешочек с деньгами Цезаря. Послание друга содержало точные распоряжения насчет того, что и как делать. Лабиен сделал несколько шагов вглубь палатки и положил мешочек с двенадцатью тысячами серебряных денариев на стол, на который центурион поставил свой кубок с вином.

– Здесь вся сумма? – нахмурился он.

– В этом маленьком мешочке не поместятся двенадцать тысяч денариев, – заметил Цезарь. – Разумеется, нет. – Он посмотрел на друга. – Ты сделал все, как я велел?

Лабиен кивнул и повернулся к выходу:

– Остальное у рабов, охраняемых его легионерами.

– Давай-ка выйдем, – сказал центурион и жадно потянулся за кубком.

– Я бы не стал открывать принесенные моим другом сундуки в присутствии всех этих людей, – проговорил Цезарь. – Кое-кому такое распределение денег может показаться несправедливым.

Корнелий Фагит посмотрел на Цезаря и усмехнулся:

– Клянусь Геркулесом, ты прав!

Он вышел из палатки и приказал рабам перенести сундуки внутрь шатра. Лабиен воспользовался этим, чтобы поговорить с Цезарем с глазу на глаз:

– Откуда ты знаешь, что он нас отпустит?

– Ему все надоело – и войско, и война. Он ничего не выиграет, сдав нас властям. Сулла не отличается щедростью. И все это знают. Он отпустит нас и даст по сорок денариев каждому солдату, а я снова подамся в бега. Нищий, зато свободный. За это можно и выпить.

Цезарь взял со стола кувшин и пару стоявших с ним рядом чистых кубков, потом спокойно разлил вино, будто был не задержанным, а чуть ли не начальником центурии.

– Центурион пробудет здесь несколько месяцев, пока не придет время покинуть войско. Сделает вид, что старательно выслеживает беглеца. Несколько недель будет притворяться, что вовсю работает, попивать вино, радоваться полученной взятке вместе со своими солдатами, а затем беззаботно удалится на покой.

Цезарь протянул кубок другу:

– Выпьешь со мной? За мою губительную свободу?

Тит Лабиен покачал головой и взял кубок, протянутый улыбающимся Цезарем:

– Либо тебя лишила ума лихорадка, либо ты спятил от внезапной свободы.

Но Цезарь не согласился с ним:

– Ни то ни другое, друг мой. Просто я узнаю все больше о человеческой природе. – Он осушил кубок, поставил его на стол и посмотрел на Лабиена. – Итак, я снова беглец.

LX

Первая победа

Первая победа досталась Цезарю не на поле боя. Это была тихая победа, одержанная во время болезней и лишений, когда он целыми днями, неделями, месяцами скитался по самым негостеприимным уголкам Италии – вечно в бегах, вечно в бегах… в ожидании смерти или дозволения вернуться в Рим.

Domus Суллы, Рим

81 г. до н. э.

Великая весталка, претор Марк Эмилий Лепид, Аврелий Котта и даже мать Цезаря пришли в то утро к дому Луция Корнелия Суллы, дабы вымолить прощение для юного беглеца. Красс, Метелл и другие вожди оптиматов также просили Суллу прекратить преследование – не из милосердия, а потому, что неспособность поймать Цезаря усиливала популярность юноши, осмелившегося бросить вызов главе новой власти. Сулла хорошо понимал это, но все же…

Когда Аврелия покинула атриум, диктатор облегченно вздохнул. С ним оставались Долабелла и Помпей, которые также присутствовали на приеме.

– Что думаешь, Долабелла? – спросил Сулла. Помпея он удерживал возле себя в память о его доблести на поле брани, однако считал, что тот слишком молод, и не спрашивал его мнения относительно государственных дел.

– Даже не знаю, что сказать, – начал Долабелла. – Ясно, что за Цезаря просят мать и его дядя Аврелий Котта, самый умеренный из всех Юлиев. Он сумел убедить нас в том, что прощение умерит волнение в рядах популяров, подавленных и возмущенных захватом государственных учреждений. Но они уговорили великую весталку, а значит, дело юного беглеца превращается в нечто очень значительное. Похоже, того же мнения придерживаются Красс и Метелл. Почему к ним примкнул Лепид, я и вовсе не понимаю.

– Лепид колеблется, – сказал Сулла. – Знает, что я не слишком его ценю и намерен сдерживать его восхождение. Он очень честолюбив, хочет отдавать приказы, а не выполнять их. Я убежден, что он готов пойти на выборы в качестве вождя обезглавленной и раздробленной партии популяров. Есть ли лучший способ завоевать расположение популяров, чем требовать у меня прощения для племянника величайшего из их вождей?

– Вполне возможно, – кивнул Долабелла. – Однако, несмотря на колебания Лепида, мы покончили с популярами здесь, в Риме. Осталась Испания, где по-прежнему бунтует Серторий, любимый военачальник Мария. Одновременно меня беспокоит способность этого Цезаря вовремя исчезать, ускользая из наших рук. Создается впечатление, будто он хочет поднять популяров на борьбу с нами здесь, в Италии. Никаких военных сил, только поддержка общества, да и то слабая, но, возможно, это всего лишь вопрос времени… – Он подумал, прежде чем произнести последнюю фразу, но все-таки произнес ее: – Да, пожалуй, было бы уместно подумать о прощении.

Сулла вздохнул и повернулся к Помпею. В кои-то веки тому предстояло высказаться о государственных делах.

– Я согласен с Долабеллой, – сказал Помпей. – Цезарь – пустое место. Это бесконечное, бесплодное преследование придает его особе излишнюю важность, на что сегодня уже указывали Красс и Метелл.

Сулла молча покачал головой; на лице его зазмеилась грязная ухмылка.

– Клянусь Юпитером великим и всесильным, какими же глупцами бываете иной раз вы двое… Впрочем, как и все остальные… – Диктатора приводила в отчаяние всеобщая неспособность правильно оценивать обстановку. – Речь идет о племяннике Гая Мария, самого страшного врага, с которым когда-либо сталкивалась римская аристократия. Гай Марий чуть не покончил с властью сенаторов. Кажется, вы это позабыли, а ведь не прошло и года, как мы сражались с его приверженцами в Италии. К тому же, как вы сами утверждаете, его сторонники все еще сражаются против нас в Испании под началом Сертория.

Сулла на мгновение умолк. Ему нужно было собраться с мыслями: по его мнению, помилование Цезаря было ошибкой, но он не мог пойти против всех тех, кто поддерживал новую власть. Никто не понимал, что за сила кроется в этом юноше. Сулла помнил, с каким вызовом он на него смотрел. Когда восемнадцатилетний мальчишка осмеливается не мигая смотреть в глаза всемогущему диктатору, это означает, что его притязания безграничны. Неужели другие этого не видят?

– Будь что будет, – снова заговорил Сулла, – я помилую этого проклятого Юлия Цезаря. Однако единственная причина, вынуждающая меня принять подобное решение, заключается в том, что мы больше не можем выставлять себя глупцами, потому что – здесь Гней Долабелла прав – время идет, а наши сто двадцать тысяч легионеров явно не могут его разыскать. Не хочу способствовать его возвышению в глазах других, созданию легенды о человеке, который сейчас – ровным счетом никто. Да, он действительно не участвовал ни в известных общественных делах и ни в каких военных сражениях, и все же вы оба ошибаетесь. Все ошибаются, считая его ничтожеством: если он не умрет молодым, то вырастет и станет сильным, и тогда над нами нависнет огромная опасность. Но я – старый пес. Именно вам, тебе, Долабелла, или тебе, Помпей, предстоит иметь дело с тем, над кем вы сейчас потешаетесь, кого вы сейчас презираете. Меня это не коснется. Моя ярость, мое нутро требуют продолжать охоту, но разум подсказывает, что прощение, так или иначе, обеспечит мне спокойствие в последние годы жизни: я хотя бы на время развею легенду о несокрушимости Цезаря. Никому не под силу бороться с легендами. Надо сделать все возможное, чтобы о враге не сложилось мифа, в который можно поверить, в котором можно черпать надежду. Без мифа нет надежды, а без надежды враг побежден. Ради этого я прощаю Цезаря здесь и сейчас, но запомните мои слова: почему вы не имеете права презирать этого Юлия Цезаря?

Сулла на мгновение умолк и сделал добрый глоток вина. Потом поставил кубок на стол напротив ложа и пристально посмотрел в глаза Долабелле, а затем Помпею:

– Nam Caesari multos Marios inesse[63].

Суд VI

Secunda actio

Второе судебное заседание

LXI

Заявление Долабеллы

Базилика Семпрония, Рим

77 г. до н. э.

Цезарь разбирал исписанные папирусы, лежавшие на столе у представителей обвинения. Краем глаза он видел, что его друг, сидевший справа, внимательно изучает публику.

– Людей очень много, – заметил Лабиен. – И позвали их не мы.

– Ты бы предпочел, чтобы их было меньше? – рассеянно полюбопытствовал Цезарь, просматривая записи.

Лабиен промолчал.

– Твое молчание я расцениваю как согласие: ты бы предпочел, чтобы публики было меньше, – продолжил Цезарь на удивление спокойно. – После провала на prima actio ты думаешь так: чем меньше людей станут свидетелями моего нового несчастья, тем лучше. Неправда ли? Не ошибаюсь ли я, истолковывая твои мысли подобным образом?

Лабиен помедлил, прежде чем ответить:

– Нет, не ошибаешься.

Цезарь оглянулся: Долабелла восседал в середине зала, готовый к выступлению; судьи во главе с Помпеем также расселись по местам, а его жена, мать и сестры, сидевшие среди публики, смотрели на него со смешанным чувством восхищение и тревоги. Цезарь приветствовал их легким кивком и слегка вымученной улыбкой: он окончательно помирился с матерью, но боль от предательства все еще терзала его сердце. Он понимал, что на первом заседании мать предала его, страшась, что он навлечет на себя гнев Долабеллы; но поскольку тот в любом случае собирался поквитаться с Цезарем после суда, мать полагала, что следует постараться как можно сильнее опорочить его. Непростая задача. О том, чтобы добиться осуждения, больше никто не думал. Но, несмотря ни на что, Цезарь все еще питал какую-то надежду и страстно желал поединка с Долабеллой – пусть и словесного, – который предстоял ему в то утро.

– Гортензий встает, – предупредил Лабиен.

Цезарь наблюдал за защитником, все еще погруженный в свои размышления: примирение с Корнелией было полным. Она простила мужа, несмотря на то что он усомнился в ней. Во время суда Корнелия была его опорой, целительным бальзамом и источником силы.

– Ты все уже точно решил? – спросила жена на рассвете, помогая ему надеть тогу. – Собираешься наброситься на Долабеллу?

– Собираюсь, – ответил он и повернулся к ней: Корнелия заканчивала поправлять тогу. – Знаешь что? Как ни странно, своим предательством на prima actio мать подарила мне вторую возможность.

Юная жена посмотрела на него, нахмурив лоб.

– Не понимаю, каким образом, – искренне призналась она.

– Для Долабеллы, защиты, судей и общественности существует два Юлия Цезаря. Они видели двух совершенно разных ораторов: сначала косноязычного, который на divinatio позволил Цицерону разнести себя в пух и прах, чтобы добиться назначения обвинителем, но публика об этом не знает; затем – блестящего Юлия Цезаря на reiectio, где я добился отвода Метелла. Все гадали, который из двух Юлиев Цезарей – настоящий, тот, что одержит верх на суде, и теперь, после провала на prima actio, где Гортензий и Котта подорвали доверие ко всем моим свидетелям, судьи, защитники, обвиняемый и общественность убеждены, что я – недотепа, который еле бормотал на divinatio и prima actio.

– Значит, сегодня вернется мой настоящий Юлий Цезарь, блестяще выступивший на reiectio, храбрый и смелый человек, которого я люблю больше жизни, который чуть не погиб из-за меня, отказавшись подчиниться Сулле? – спросила Корнелия, заранее зная ответ.

– Именно так, сегодня вернется твой настоящий Юлий Цезарь. Храбрый, смелый, которого ты любишь. Тот, кто вступился за тебя перед Суллой. Но сегодня я поквитаюсь с его хищной собакой, с Долабеллой.

– Да защитят тебя боги.

Корнелия обхватила его своими маленькими руками, прильнула к нему и что-то прошептала на ухо.

Это было в тот день утром.

Цезарь моргнул, отгоняя посторонние мысли.

– Начинается, – объявил Лабиен.

Долабелла целую клепсидру отвечал на вопросы торжествующего Гортензия. Цезарь внимательно слушал каждый ответ, каждое слово обвиняемого, подмечая все мелочи – решительные утверждения, непринужденное обращение с защитником, вызывающие взгляды в зал. Долабелла чувствовал себя уверенно. Он говорил спокойно, был доволен собой и тверд в своих суждениях.

Защита вызвала его для дачи показаний как главного и единственного свидетеля.

– Обвинение утверждает, что Эгнатиева дорога находится в плохом состоянии во всей провинции Македония. Это так? – спросил Гортензий.

– Совершенно верно, – признал Долабелла, к удивлению Цезаря и Лабиена, которые тем не менее быстро сообразили, что обвиняемый все продумал заранее. – Да, она в плохом состоянии, но не до такой степени, чтобы по ней нельзя было проехать, как было заявлено. Такой она была и в то время, когда я прибыл в провинцию. Но благодаря починке, которую начал я, состояние ее улучшилось, хотя, несомненно, предстоит еще большая работа.

– Прекрасно, – похвалил его Гортензий. – Кое-что проясняется. Получается, что налоги на починку дороги были использованы целенаправленно.

– Разумеется, – подтвердил Долабелла.

– А налоги на доставку хлеба из Египта шли на оплату его перевозки, верно?

– Точно.

– Хорошо. Предстоит прояснить еще два обстоятельства, на которых основывается обвинение против бывшего правителя Македонии, бывшего консула и сенатора, заслужившего в свое время триумфальное шествие по улицам Рима, – подытожил Гортензий, кратко изложив достойный cursus honorum своего подзащитного. – Итак, остаются две неясности: во-первых, ограбление храма Афродиты в Фессалонике, а во-вторых, ложь, которую распространяет в этом зале незамужняя и не девственная молодая македонянка, настоящая бесстыдница, мягко говоря. Но сначала о храме: разграблен ли храм Афродиты в Фессалонике, столь священный для македонян?

– Разграблен, – снова признался Долабелла. – Но это случилось до того, как я приехал в город. Македоняне не религиозны и не привыкли заботиться о своих святынях. Когда я прибыл в столицу провинции, то обнаружил, что из храма пропали статуи и все сокровища.

– Да будет так, – продолжал Гортензий, ни минуты не сомневаясь в утверждениях подзащитного и принимая их как неоспоримую истину. – Таким образом, остается опровергнуть или подтвердить лишь обвинения македонянки, опозоренной, как она сама заявила в суде. Может ли бывший наместник Македонии пролить свет на это событие и объяснить, что именно произошло между ним и этой женщиной?

– Все очень просто: она заманила меня к себе, – ответил Долабелла. – Мне показалось странным, что молодая женщина, тем более аристократка, взяла на себя смелость пригласить меня в свой дом, но из вежливости согласился. Когда я пришел, она встретила меня одна, облаченная в одежду для плотских утех, и с самого начала вела себя соблазнительно. Я вдовец. Я решил откликнуться на ее любовный призыв. Если она не боится позора, это ее дело. Скорее всего, она рассчитывала, что я повезу ее в Рим и обеспечу ей роскошную жизнь в своем доме, но я предпочту македонянке любую римскую женщину.

Он расхохотался. Вслед за ним хихикнули допрашивавший его защитник, кое-кто из публики и даже судьи.

Миртала, Пердикка, Аэроп, Архелай, Орест и прочие македоняне угрюмо молчали и сжимали кулаки, едва сдерживая ярость; ложь Долабеллы и смех судей усиливали ее с каждым мгновением, превращая в смертельную злобу.

– Думаю, все предельно ясно, – сказал Гортензий, когда смешки стихли. – У защитников больше нет вопросов, и они не станут вызывать дополнительных свидетелей. Защита не желает затягивать этот театр и лишний раз утомлять судей.

Затем Помпей предоставил слово обвинению.

Цезарь не встал. Он остался сидеть, пристально глядя на Долабеллу.

Они не обменялись ни словом. Точно так же не разговаривали они пять лет назад, когда Сулла вызвал Цезаря к себе и принимал его в обществе Долабеллы. Они переглядывались, наблюдали друг за другом, но не разговаривали. Говорил только Сулла.

Наконец Цезарь встал и медленно вышел в середину зала.

Окинул взглядом публику.

Поглубже вдохнул.

Наконец раздался его мощный голос:

– Testis unus, testis nullus[64], – начал молодой обвинитель. – Единственный свидетель приравнивается к отсутствию свидетелей. Защитник желает скрыть свою неспособность предоставить свидетельства, подтверждающие слова обвиняемого, дабы не затягивать дело, которое считает чем-то вроде театрального представления. Заметьте, для защиты все происходящее в этом зале – представление, насмешка, фарс. Кто же для него тогда судьи, участвующие в этом так называемом фарсе? Но нет, я не стану продолжать, я уже вижу, что защитник обвиняемого вот-вот встанет и велит не вкладывать в его уста слов, которых он не произносил. Итак, вернемся к защите, к ее единственному свидетелю, то есть к самому обвиняемому. – Он повернулся к Долабелле. – У меня было несколько свидетелей, способных подтвердить обвинение, как я уже объяснял несколько дней назад на divinatio, но двое главных, жрец храма Афродиты, служивший там во время правления обвиняемого в Македонии, и строитель, которого обвиняемый нанял якобы для починки Эгнатиевой дороги, двое свидетелей, могущих поведать о том, как обвиняемый разграбил храм и не вложил ни сестерция в починку римской дороги, пересекающей Македонию, были убиты… Заколоты неизвестным злодеем… – Он повторил эти слова, подошел к столу, стоявшему в углу для защиты, где сидел Лабиен, развернул один из папирусов, достал чистый, блестящий кинжал и показал всем. – Точно такие же кинжалы, воткнутые в спины свидетелей, отняли у них жизнь. Это все, что оставили наемные убийцы на месте своего гнусного злодеяния. Кинжал, подобный этому.

Долабелла молчал. Пока обвинитель лишь намекал, что оба убийства могли быть следствием его распоряжений. Ему было любопытно, осмелится ли Цезарь облечь свой намек в слова.

Цезарь тоже молчал, решительный и спокойный. Долабелла приговорил его к смерти… Так почему бы не пуститься во все тяжкие?

– И я уверен, что эти кинжалы, – он снова поднял и показал пугио с острым сверкающим лезвием и белой рукоятью из слоновой кости, – были использованы для убийства наемниками Гнея Корнелия Долабеллы, виновного в этом деле.

Гортензий поднялся ipso facto.

– Обвинение голословно и бездоказательно, – возразил он. – Быть может, нашего подзащитного собираются сделать соучастником всех убийств, которые ежедневно совершаются в Риме и в его многочисленных провинциях?

Цезарь повернулся к Гортензию.

– Думаю, не всех, – сказал он, рассмешив часть публики.

Помпей посмотрел на преконов. Заседанием грозило стать неуправляемым. Старейший из преконов встал и потребовал тишины:

– Favete linguis!

Смех прекратился. Цезарь возобновил свою речь, не дожидаясь, когда председатель даст ему слово.

– Нет, не всех, но я твердо убежден, что наемники, убившие моих свидетелей, вонзившие кинжалы в спины невинных людей, состояли на жаловании у обвиняемого. – Он пристально посмотрел на Долабеллу. – Разве не так?

По лицу Гнея Корнелия Долабеллы расплылась улыбка. Наивность юного обвинителя казалась ему почти невероятной. Нужно было всего лишь опровергнуть его слова, и дело с концом. Убедительные показания знаменитого римского сенатора против лепета безвестного и неопытного мальчишки.

– Нет, я не приказывал убивать этих людей. К тому же весь Рим знает, что мои наемники не носят кинжалов с рукоятью из слоновой кости: рукояти их острых кинжалов выкрашены в красный и черный. Они совсем не похожи на тот, который показывает обвинитель, утверждая, что кинжалы, которыми закололи его свидетелей, принадлежали моим людям.

Цезарь неподвижно стоял в середине зала. Мгновение-другое он выглядел удивленным, так, будто бы вновь потерпел поражение. Но прежде чем в зале поднялся ропот, он снова заговорил.

– Кинжал, который я держу в руке, принадлежит мне, – сказал он. – Это подарок моей жены. Кинжалы, воткнутые в спины свидетелей обвинения, выглядели иначе. Я сделал вид, что этот кинжал принадлежал убийцам, но нет. – Он медленно подошел к столу, за которым сидел Лабиен, и встал так, чтобы публика и судьи увидели два кинжала с засохшей кровью на остриях, лежавшие под папирусами, которые он снял и отложил в сторону.

Цезарь опустил кинжал, подаренный Корнелией, взял за острие два кинжала, лежавшие на столе обвинения, и поднял их так, чтобы рукояти, красная и черная, были хорошо видны.

– Вот кинжалы, которыми убили свидетелей обвинения: обвиняемый сам сообщил, что именно такими обычно пользуются его наемники. И у меня есть живые свидетели, могущие подтвердить, что это действительно те самые кинжалы, которые нашли в спинах убитых македонян, жреца и строителя.

Долабелла пошевелил губами, не открывая рта и учащенно дыша. Он посмотрел на Гортензия и Котту. Гортензий встал.

– Это ничего не доказывает. Это косвенное свидетельство, – возразил он. – Такими кинжалами пользуются не только наемники нашего подзащитного. Мы даже не можем быть уверены, что эти кинжалы – действительно те самые, которыми убили свидетелей.

Цезарь улыбнулся. Он вынудил Долабеллу дать, почти бессознательно, показания против себя самого.

– Возможно, это косвенные доказательства, но что именно они доказывают или не доказывают, решают не защита и не обвинение, а пятьдесят два судьи, потому что мы не в театре, не на фарсе, не на представлении в Большом цирке, а в суде, в базилике Семпрония. – Он повернулся к судьям. – К показаниям, представленным обвинением на prima actio, я добавляю показания обвиняемого… против себя самого. – Он снова повернулся к Гортензию. – Неужели на этот раз защитники начнут утверждать, что обвиняемый лжец? Или что он безумный старик и не помнит, в какие цвета окрашены рукояти кинжалов, которыми пользуется его личная охрана? Это было бы забавно.

И снова по залу разнесся смех.

Под пристальным взглядом Помпея преконы снова призвали публику к порядку, и в базилику Семпрония вернулась тишина.

Все думали, что допрос обвиняемого закончен, поскольку обвинитель направился в свой угол, как вдруг Цезарь встал, обернулся и посмотрел на Долабеллу:

– Последний вопрос: считает ли обвиняемый, что македоняне заслуживают справедливости, нашей справедливости?

Обвиняемый откинулся на спинку кресла и повернул голову, не переставая косо поглядывать на Цезаря. Вопрос был неожиданным и, по сути, не относился к делу. Разумеется, согласно римским законам македоняне имели право привлечь к суду бывшего наместника своей провинции при посредничестве другого римского гражданина – например, Цезаря, согласившегося выступить обвинителем с их стороны. Так все и было. И вдруг юный защитник просит его дать ответ на этот внешне простой вопрос.

Долабелла не усмотрел подвоха. Он не видел, как, выражая свое мнение, можно настроить против себя суд, желавший его полного оправдания; не видел он и того, каким образом высказывание по этому вопросу могло ему навредить. Выпрямившись, он громко ответил:

– Честно говоря, я считаю, что македоняне, как и любой неримский народ, не заслуживают того, чтобы на них распространялось наше правосудие. Рим – для римлян, и римские законы должны применяться только к римлянам. Тем более, если речь идет о народе побежденном и слабом, как эти македоняне, которые пали и уже не поднимутся. Они живут памятью о прошлом, более или менее ярком, но забывают, что теперь их судьба напрямую зависит от нашей воли. Александр, их великий Александр, уже много веков мертв и похоронен в…

Он собирался произнести слово «Александрия», поскольку именно там находилась гробница великого македонского завоевателя, но мощный раскат грома, прокатившийся по базилике, заставил его замолчать. Гром прогремел неожиданно. Рассветное небо было безоблачным. Возможно, облака набежали чуть позже. Долабелла не допускал мысли о том, что могла быть другая причина. Тем не менее он умолк.

Затаив дыхание и приоткрыв рот, бывший правитель Македонии смотрел на публику и молча вращал глазами, пока внезапно не поймал устремленный на него ненавидящий взгляд юной Мирталы.

Он видел, как она обратилась к одному из своих спутников-македонян, но не мог расслышать слова. И все-таки он их угадал.

– Он это сказал, – шепнула Миртала Пердикке, и сердце ее забилось от ярости и торжества. – Он это сказал.

Цезаря, как и всех остальных, тоже удивил внезапный гром, однако его не мучила совесть за то, что он изнасиловал девушку, которая наложила на него проклятие Фессалоники. Над ним не нависала угроза, мешавшая заявить во всеуслышание, что Александр мертв. Цезарь вновь обратился к обвиняемому, не обращая внимания на грохот.

– Хочется знать, что думает обвиняемый по поводу всего этого суда: вероятно, по его мнению, он вовсе не должен был состояться, – сказал он с ехидной улыбкой.

Грома больше не было слышно.

Долабелла оторвал взгляд от Мирталы, повернулся к Цезарю, отогнал мрачные и дикие мысли о том, что слова о смерти Александра совпали с неожиданным раскатом грома, предвещавшим проливной дождь, и ответил:

– Я чту законы, а значит, уважаю суд. – Он не хотел, чтобы судьи заподозрили его в том, что он ставит под сомнение их авторитет. Вообще-то, он ни во что не ставил и разбирательство, и окончательное решение суда по его делу, но, несмотря на презрение к судьям и данную им взятку, понимал, что сейчас не время обнаруживать свои истинные помыслы или выставлять кого-либо на посмешище: не мог же он унизить судей пред всем честным народом. – Я имел в виду лишь закон, которым пользуются иностранцы, предъявившие мне обвинения. Лично я изменил бы этот закон, однако он существует, и я его уважаю. Я чту законы.

– И вот мы подошли к сути дела, – кивнул Цезарь. – Действительно ли обвиняемый соблюдал законы, когда правил Македонией? – Прежде чем уступить место Долабелле для встречных возражений, он вернулся в свой угол и произнес свои последние слова на этом суде: – У меня больше нет вопросов.

LXII

Заключительный довод защиты

Базилика Семпрония, Рим

77 г. до н. э.

Завершающая часть допроса Долабеллы вышла особенно впечатляющей. Гортензию было ясно: надо изгладить из памяти собравшихся явное признание самого Долабеллы в том, что это он приказал убить первых свидетелей обвинения. Его собирались оправдать, но тем не менее суд был публичным, а обстановка в Риме – напряженной, в базилике собрался народ: значит, следовало сделать так, чтобы Долабелла предстал в наилучшем виде, а Цезарь выглядел как можно более ничтожным.

В условиях скрытого противостояния между оптиматами и популярами – этот дремлющий вулкан мог начать извергаться в любую минуту – Долабелла, как понимали защитники, платил им не только за благоприятное для него решение, но и за то, чтобы о нем перестала ходить дурная слава. Чтобы добиться оправдательного приговора, бывший наместник Македонии не нуждался в услугах лучших защитников. Но он нуждался в них, чтобы его бесчинства выглядели как действия хорошего, справедливого правителя.

Гортензий поднялся, готовясь произнести последнюю речь в защиту Долабеллы.

Аврелий Котта же под конец prima actio решил держаться как можно незаметнее. У него было тяжело на душе, когда он сражался со своим юным племянником и очернял его в глазах всего Рима. Все это не нравилось Котте, но его вины тут не было: не он ли тысячу раз предупреждал Цезаря, что не стоит принимать предложение македонян и становиться обвинителем в деле Долабеллы? Однако останавливать таран римского правосудия было поздно. Гортензий собирался разнести в пух и прах то немногое, что осталось от Цезаря. Трюк с кинжалом и то, как Цезарю удалось загнать Долабеллу в угол, были блестящими образцами ораторского искусства и хитроумия, но не более того: мимолетное блистание разума перед громом и молниями, которые Гортензий готов был обрушить на обвинителя. Короткая, но грозная буря.

– Итак, уважаемый суд, – начал Гортензий: во время своей заключительной речи он прохаживался по залу и размахивал руками, – что мы имеем? Буду точен и краток – вовсе не потому, что считаю наш суд фарсом, как намекнул обвинитель, полагая, что мы с обвиняемым… то есть, – быстро исправился он, – сенатором и бывшим наместником Долабеллой… – Он испытывал беспокойство, нелепое беспокойство после своей случайной, но верной по сути оговорки. – В общем, я буду краток, – повторил он, стараясь сосредоточиться на речи, – потому что ясно осознаю невиновность моего подзащитного и бездоказательность обвинения, настолько ясно, что не вижу необходимости приводить сложные доводы, которые отвлекли бы нас от главного, от свидетелей обвинения. Это строитель, чьи показания были ловко и своевременно куплены обвинителем, поскольку именно он, так или иначе, оплатил поездку указанного строителя в Македонию; это дряхлый, лишенный памяти старик, который говорит бессвязно, еле видит и плохо слышит; и, наконец, это… женщина… Но женщина, – продолжил он, помолчав, – женщина, как мы все знаем, склонна к самой наглой лжи, если не к самому грубому преувеличению. Не говоря уже о том, что она не замужем и не девственна. Это все, что удалось собрать обвинению. То есть, в общем, ничего. Ни одного свидетельства, достойного того, чтобы его принял во внимание римский суд. А что мы имеем с противоположной стороны? Почтенный сенатор, бывший консул, победитель фракийцев, наместник, который заботился об улучшении условий жизни в своей провинции, закупавший продукты в Египте, чтобы предотвратить голод, восстановивший разрушенную Эгнатиеву дорогу; теперь его хотят выставить виновным в неумолимом упадке Македонии, некогда переживавшей славные времена, но ныне идущей прямиком к общественному и хозяйственному упадку из-за ущербности тамошнего народа, который грабит свои храмы и думает только о том, чтобы свалить свой позор, свою немощь, свои преступления на ни в чем не повинных римлян. Итак, я прихожу к выводу, что Гней Корнелий Долабелла совершенно невиновен в том, в чем его несправедливо обвиняли на заседаниях этого суда. Суда, который тем не менее кое на что пролил свет. – Он повернулся к Цезарю. – Мы ясно увидели, что неприязнь племянника Гая Мария к сенаторам-оптиматам передалась ему по наследству и соответствует его неописуемому невежеству и подлости. Это не суд по делу о злоупотреблениях, а грубое, неумелое и злонамеренное политическое преследование.

Гортензий закончил речь и сел рядом с коллегой по защите.

Аврелий Котта не стал поздравлять его, но все же кивнул, благодаря за краткость и точность. Речь Гортензия никто не назвал бы блестящей, он бывал и вдохновеннее, но, к несчастью для племянника Котты, в глазах его дяди выступление Гортензия было вполне разумным и не допускающим возражений. Даже если Долабелла был виновен, племянник не сумел подкрепить свои обвинения с достаточным умением и мастерством… Но у Котты не было времени на дальнейшие размышления. Цезарь уже стоял в середине зала. Котта с искренним любопытством гадал, что он скажет в свое оправдание, пытаясь спасти то, что спасти невозможно.

LXIII

Заключительная речь Цезаря

Первый гражданин.

В его словах как будто много правды.

Второй гражданин.

Выходит, если только разобраться, —

Зря Цезарь пострадал[65].

Шекспир. Юлий Цезарь. Акт III, сцена 2

Базилика Семпрония, Рим

77 г. до н. э.

Цезарь обратился к суду, устремив взгляд на Помпея:

– Я не буду краток, я буду честен. Я не буду краток, я буду пространен, ибо перечень преступлений, совершенных обвиняемым, слишком обширен. – Впившись взглядом в обвиняемого, он назвал его praenomen, nomen и cognomen – так, что каждое слово прозвучало дерзко и оскорбительно. – Гней… Корнелий… Долабелла. – Он снова посмотрел на председателя, не дожидаясь, когда тот предупредит его о сроке, назначенном для последнего выступления. – Я буду пространен и честен, но в пределах времени, отведенного клепсидрой для моей заключительной речи.

Помпей молча выдержал его взгляд.

Цезарь начал речь.

Против лжи, убийств и всеобщей продажности у него были только слова.

– Я думаю, что для правильного понимания того, чем мы занимаемся на суде в базилике Семпрония, посреди Римского форума, мы должны ответить на очень простой вопрос: что или кого мы судим? Чем мы руководствуемся в этом деле? Что решается в эти дни? – Он говорил, сложив на груди руки, глядя поочередно то на публику, то на судей, то на защитников, то на обвиняемого, медленно поворачиваясь и неспешно прохаживаясь по залу. – Вот три вопроса, но по сути все три относятся к одному и тому же: о чем идет речь на этом разбирательстве? На первый взгляд, дело касается незаконных действий обвиняемого, когда он был наместником в Македонии. Так все выглядит со стороны, и эти вопросы, безусловно, лежат в основе наших споров. Тем не менее это разбирательство – нечто гораздо более значительное, более важное. Это орех, спрятанный внутри толстой и твердой скорлупы, надежно оберегающей его во время созревания. Дело в том, что скорлупа, защищающая орех, не менее важна, чем он сам: без нее не было бы ни этого суда, ни понимания природы преступления или, лучше сказать, преступлений, за которые сегодня судят обвиняемого Гнея Корнелия Долабеллу. Эта скорлупа – Рим и римское правосудие. Оба они также предстали сегодня перед судом. За нами, за тем, что мы утверждаем и защищаем, пристально следят не только присутствующие здесь судьи, обвиняемый, защитники, я сам и публика. К нам и к нашим словам приковано внимание не только всех жителей Македонии, но, осмелюсь утверждать, населения всех провинций, находящихся под властью Рима. Все они пристально следят за нами, за тем, что мы делаем, какие приговоры выносим, потому что стремятся вникнуть в суть наших законов и выяснить, как далеко простирается наша справедливость. В испанских провинциях, в Цизальпийской Галлии, в Африке, по всей Италии, на Сардинии или Сицилии, в большей части Греции и, несомненно, в Македонии все знают, и знают очень хорошо, сколь велика сила нашего оружия, доблесть наших легионов, мудрость наших легатов на поле брани. Благодаря этому оружию и нашим легионам упомянутые народы подчинились нам и теперь желают знать, кто мы – просто завоеватели или же правители, а поскольку править можно по-разному, они желают знать, справедливы мы или несправедливы, достойны того, чтобы навязывать свои законы, или недостойны того, чтобы принимать их в подданные. Это и есть то главное, что мы с вами сегодня хотим выяснить. При близоруком взгляде может показаться, что мы судим плохого правителя за совершенные им преступления, но если посмотреть шире, помня, что именно нам, римлянам, надлежит вершить судьбы других народов, мы поймем, что́ на самом деле решается сегодня: заслуживаем ли мы, римляне, во имя Юпитера, Марса, Венеры и прочих богов, твердо и разумно править всеми этими народами.

Наступила полная тишина.

– Дым… – прошептал Гортензий своему коллеге по защите. – Пустые слова.

– Пустые слова, – согласился Котта, – однако блестящие. И люди его слышат.

Он указал на публику, сделав едва заметный, но недвусмысленный кивок, который заставил Гортензия повернуться к горожанам, наводнившим в то утро базилику Семпрония.

Действительно, речь Цезаря о смысле этого разбирательства поразила всех присутствующих, особенно тех, кто стоял за популяров, требовавших преобразований и передела богатств: таких было большинство. Цезарь затронул саму природу римской власти, и граждане желали видеть, как далеко он зайдет, критикуя образ правления, введенный Суллой и увековеченный оптиматами.

Македоняне слушали Цезаря затаив дыхание, поскольку это касалось их непосредственно, однако слова обвинителя тронули судей и прочих поборников старины, желавших сохранить прежние порядки, при которых над всем царила и всем распоряжалась горстка оптиматов: они внимательно следили за тем, как далеко зайдет молодой защитник в нападках на существующую власть.

Так или иначе, всех захватила вдохновенная речь Цезаря.

Помпей знал об опасениях оптиматов и, будучи председателем суда, а после отбытия Метелла в Испанию – вождем наиболее косных сенаторов, был готов ради приличия разрешить Цезарю высказаться, прерывая его в случае надобности – не все можно говорить во всеуслышание.

Цезарь чувствовал, что не только взгляды, но и мысли всех собравшихся устремлены к нему. Хорошо это или плохо, его время пришло.

– Защитник Гортензий вкратце сообщил нам, почему он считает нужным оправдать подсудимого по всем обвинениям. Ради краткости он свел длинную череду преступлений к незначительным упущениям, не связанным непосредственно с его действиями: да, храм Афродиты разграблен, однако, по мнению защиты, это случилось еще до прибытия обвиняемого в Фессалонику. Да, пшеницу якобы завезли из Египта, однако это голословное утверждение, его подкрепляют лишь показания со стороны защиты, принадлежащие самому Долабелле. Да, моих первых свидетелей убили, однако это всего лишь случайность; я привел новых, но один подкуплен мной, второй – безумный старик, третий – женщина; так или иначе, защита отвергает их. Следовательно, обвиняемый невиновен. Вот каковы их доводы – будто македонянам, прибывшим сюда из Фессалоники, не на что было потратить те скромные средства, которые остались у них после пребывания алчного Долабеллы в их провинции, кроме как на оплату дорогостоящего разбирательства по вымышленным преступлениям. А опозоренной женщине хочется одного: публично унизить себя перед сотнями незнакомых людей. Кому может прийти в голову, что эти македоняне и эта женщина готовы потратить деньги впустую или пойти на ненужное унижение ради собственных выдумок?

Цезарь остановился. Поднес левую руку ко рту. Ему нужна была вода, но он не хотел идти за чашей. Пока рано. Он позволил гневу увлечь себя, но тщательно следил за своей речью и сумел зажечь сердца многих присутствующих, склонных верить ему, а не защитникам Долабеллы. Он читал это в глазах собравшихся, которые напряженно смотрели на него. Значит, надо продолжать в том же духе.

И он продолжил.

Речь захватила его самого.

– Итак, я не буду краток. – Он посмотрел на настройщиков клепсидр и быстро взглянул в глаза Помпею. – Я прошу председателя суда, чтобы он велел настройщику отойти от водяных часов, которые отсчитывают время, отведенное для моей речи. Если защитник не использовал все время, которое у него имелось, это не означает, что я не имею права сполна использовать свое. Клепсидры полны, все шесть. И я позабочусь о том, чтобы они опорожнялись, как положено, одна за другой, но поскольку они готовы, я не вижу необходимости в присутствии настройщика.

Помпей посмотрел на обвинителя, строго и бесстрастно.

Как и предполагал Цезарь, Помпей действительно велел настройщику кое-что сделать с часами перед заключительным выступлением обвинителя на случай, если его потребуется сократить. Помпей не предполагал, что молодой обвинитель обратит внимание на такие подробности. Тем не менее, столкнувшись с прямым и публичным вызовом Цезаря, Помпей, чувствовавший на себе пристальное внимание публики, столпившейся в базилике Семпрония, был вынужден кивнуть настройщику; тот встал и отошел на несколько шагов. Память о дерзкой выходке юного Цезаря Помпей запрятал в глубине сердца. Он был не из тех, кто забывает или прощает дерзости.

Стоя в середине зала, Цезарь тоже кивнул. Затем поднял правую руку и пригладил свои длинные волосы. Ему нравилось ощущать их прикосновение к коже, хотя он понимал, что теряет их с угрожающей скоростью. Это его беспокоило. Склонность к преждевременному облысению пугала, но сейчас он был занят другими вещами, другими делами. Он оставил волосы в покое и продолжил:

– Нет, я не буду краток, но и не буду излишне пространен. Я стану держаться золотой середины, но все-таки перечислю все, что здесь произошло: ни защита, ни обвиняемый не допускают, что Долабелла присвоил деньги от налогов, собранных на починку Эгнатиевой дороги, при этом даже сам обвиняемый признает, что ее проезжая часть в плохом состоянии. В свое оправдание он заявил, что, когда прибыл в Фессалонику, дорога была еще хуже. Клянусь всеми богами: за два года управления провинцией можно не только починить дорогу, но и проложить новую! Если бы все наместники, преторы, консулы и проконсулы управляли настолько же умело, как Долабелла, Рим был бы отрезан от остального мира, не осталось бы ни единой дороги, позволяющей куда-нибудь добраться. Власть наместника такова, что он может соорудить две дороги, ведущие из Диррахия в Византий, одну для проезда туда, другую – для проезда обратно.

В базилике снова раздался смех.

Довольно продолжительный.

Преконам пришлось приложить все усилия, чтобы восстановить тишину.

Цезарь воспользовался паузой, подошел к столу обвинителя и сделал то, чего хотел давно: припал к воде. Он пил медленно. В горле пересохло от множества сказанных слов, а кроме того, сказывалось огромное напряжение.

Он вернулся в середину зала.

Все взгляды были обращены на него.

– Защита не только отрицает присвоение обвиняемым государственных средств, но также недооценивает моих свидетелей и мои доводы. «Они ожидали от меня большего». Так мне и сказали. Они высокомерно пренебрегли даже словами опозоренной молодой женщины, сказанными здесь, перед всеми. Они издевались над ней, обвиняли во лжи, причем защита ссылалась лишь на то, что свидетель – женщина. Дабы подкрепить свои доводы, защитник Гортензий привел примеры из мифов, случаи, когда женщины отрицательно влияли на ход истории. Подборка, если хотите, явно предвзятая. Ведь точно так же мы могли бы упомянуть другие случаи, когда женщина вела себя иначе и вовсе не была виновна в бедах, преследующих нас поныне. Более того, вспоминая богов и события прошлых лет, мы приходим к выводу, что женщине можно доверять так же, как и мужчине, если не больше.

– Это надлежит доказать, – перебил его Гортензий; он встал и развел руками, издав деланый смех, который, однако, подхватили лишь несколько человек, сочувствовавших оптиматам и разделявших их взгляды.

Цезарь вышел вперед, принимая брошенный ему вызов:

– Напоминаю защитнику, что клепсидры отсчитывают мое, а не его время. Как бы то ни было, давайте поговорим о порядочности – или непорядочности – женщины и начнем с того, что бог обмана Долос – не женщина, а мужчина. Женщину часто упрекают в непостоянстве и ветрености, однако в самой «Одиссее» говорится, что Пенелопа оставалась верна своему мужу Улиссу, пока его не было на Итаке: она подвергалась суровому испытанию на верность и преданность, которое, мне кажется, выдержали бы лишь немногие мужчины.

Цезарь прервался и пристально посмотрел в глаза Помпею.

Весь Рим знал, что председатель связал себя узами брака с Антистией, своей первой женой, чтобы руководить по своему усмотрению судом во главе с его тестем, а затем бросил жену по приказу Суллы. Помпей уж точно не был примером верности. Он был верен только своим амбициям.

Помпей ничего не сказал, однако отметил про себя, что Цезарь предпринял очередной натиск, делая все возможное, чтобы выставить в неприглядном виде обвиняемого, а заодно и председателя. По-видимому, приговор его больше не волновал.

Намекнув на непостоянство Помпея, Цезарь продолжил:

– Пенелопа оставалась верна. До самого конца. Но это еще не все. Мы помним, что Рим основали потомки Энея и что Эней произошел не от бога, а от богини – самой Венеры. Рим божественен: в его жилах струится кровь богини. Но есть и другое божество, к которому мы относимся по-особому, – прямо здесь, всего в нескольких шагах от базилики, мы воздвигли круглый храм во имя богини Весты. В храме этого женского божества хранится самое священное, что было в нашей истории, – огонь Весты: покуда горит его пламя, Рим незыблем. Давайте спросим себя: кому мы поручили защиту священного пламени, от которого столько зависит? Мы могли бы поставить возле него дюжих легионеров или ветеранов нашего могущественного войска. Могли бы доверить его охрану гладиаторам или другим бойцам, которые защищали бы священный огонь ценой собственной жизни. Но нет, с древних времен заведено, что священное пламя Весты охраняют и поддерживают шесть девственных жриц. Именно им мы доверили защиту священного пламени. Шести женщинам: весталкам.

Цезарь умолк. Это была чистая риторика. Он хотел всего лишь проверить, найдутся ли у Гортензия новые возражения, но нет: ему удалось заставить защиту замолчать. У Цезаря как будто получилось переломить ход суда.

Первая клепсидра опустела. Закапала вода во второй.

Гай Юлий Цезарь с достоинством возобновил свою речь:

– Кое-кто осмелился даже утверждать, что именно женщина – Елена – и ее неверность стали причиной кровопролитной Троянской войны. Это, конечно, так, если опираться на Гомера и его «Илиаду», но если обратиться к Еврипиду, который повествует о тех же событиях, следуя, в свою очередь, Стесихору – позволю себе посоветовать защитнику ознакомиться с этими сочинителями, – мы узнаем, что Елена не имела отношения к войне, в которой погибло столько невинных людей. Я мог бы спорить часами, цитируя греческих и римских сочинителей из далекого и недавнего прошлого в доказательство того, что многие женщины не ветрены и не лживы. – Он покосился на клепсидры: из шести осталось четыре, однако вторая опустела подозрительно быстро. – Но я не желаю утомлять суд и отвлекать его от основного предмета нашего разбирательства. Я всего лишь хочу подчеркнуть, что Миртале, молодой македонянке, чья честь осквернена обвиняемым, взявшим ее силой, можно верить или не верить, но ей ни в коем случае нельзя отказывать в доверии лишь по той причине, что она женщина. – Он приблизился к Гортензию, продолжая говорить. – Я тоже ожидал большего от защиты. Собственные ошибки или промахи я могу оправдать тем, что это мой первый суд, но защитники подсудимого не имеют подобного оправдания, ведь они в первую очередь – искушенные законники. В недостатке опыта их точно не упрекнешь, однако у их подзащитного нет ни должных свидетельств, ни живых свидетелей, – он подчеркнул это слово, – готовых дать показания в его пользу даже ценой золота, которое обвиняемый сумел незаконно скопить, грабя и притесняя. Объяснить это очень просто: перед нами – вор, вымогатель, убийца. Самый отъявленный преступник.

По залу прокатились рукоплескания.

И впервые послышались крики: «Преступник».

Было очевидно, что люди не испытывают теплых чувств к Долабелле. Требовалось всего лишь зажечь в них пламя обиды, гнева, мести. Долабелла олицетворял собой тиранию Суллы, победу оптиматов и поражение популяров, Гракхов, Друзов, Сатурнина и многих других вождей, пытавшихся вступиться за народ. Долабелла символизировал поражение Мария. А сейчас говорил племянник того самого Мария. И говорил отменно.

Помпей посмотрел в сторону двери, на ветерана бывших легионов Суллы. Отставной начальник кивнул и направился к двери, чтобы обратиться к кому-то, находившемуся снаружи. Помпей предвидел, что обвинитель попытается взбудоражить плебс, и у него имелись наготове средства, чтобы в случае необходимости подавить волнения.

Цезарь видел, как несколько десятков мужчин в обычной одежде, но наверняка вооруженных чем-то более основательным, нежели обычные ножи, рассредоточились по залу. Он должен был тщательно взвешивать каждое слово. И говорить серьезно, прямолинейно, жестко.

Он поднял руки.

Оскорбления в адрес Долабеллы прекратились. Голоса умолкли.

Гортензий встал и снова перебил Цезаря. Он видел, что тот слишком сосредоточен, слишком сильно властвует над собравшимися. Необходимо было опровергнуть его доводы, нарушить ход его мыслей, сделать безвредной его риторику.

– Женщинам нельзя доверять, – настаивал защитник Долабеллы. – В каждой из них живет Клитемнестра, убившая, как мы помним, своего мужа Агамемнона, когда тот вернулся с Троянской войны.

Цезарь медленно опустил руки.

Очередное вмешательство Гортензия не вызвало в нем ни гнева, ни удивления. Он знал, что защитник Долабеллы в отчаянии. Теперь он, Цезарь, руководил ходом заседания. Клитемнестра из мифа была неверной женщиной и убийцей. Ее история переходила из уст в уста, но, как правило, излагалась не полностью.

Цезарь как раз собирался перейти к сути своей речи, скорее посвященной государственным делам, а не разбирательству как таковому, но не желал оставлять без ответа пример женской неверности, воплощением которой Клитемнестра была в сознании большинства присутствующих.

– Да, Клитемнестра, жена Агамемнона, – заговорил Цезарь, медленно приближаясь к тому месту, где восседал Гортензий, – убила своего мужа. Вопрос в том, действительно ли это было убийство – споры об этом не умолкают. Убила… или казнила. Ибо о Клитемнестре, представляемой как противоположность верной Пенелопе, никогда не рассказывают всего: она убила Агамемнона, своего мужа, но тот вернулся из Трои с любовницей Кассандрой, и, хотя само по себе это недостаточное основание для мужеубийства, все забывают о том, что Агамемнон принес в жертву свою младшую дочь Ифигению, дабы боги были милостивы к нему во время Троянской войны. Агамемнон убил собственную дочь, плод его союза с Клитемнестрой. Можно часами спорить о том, правильно ли поступила Клитемнестра, отомстив за смерть Ифигении, но несомненно одно: у Клитемнестры имелись веские причины убить Агамемнона. Точно так же Миртала, юная македонянка, имеет причины обвинять в изнасиловании Гнея… Корнелия… Долабеллу.

Молчание.

Молчание Гортензия.

Тишина в зале.

Цезарь медленно переместился в середину базилики.

И снова поднял руки, однако больше никто не осмелился его перебить.

– Но в начале своей речи, – продолжил обвинитель, – я говорил о том, что рассматриваемое нами дело простирается далеко за пределы преступлений, совершенных Гнеем Корнелием Долабеллой. Это разбирательство касается нас самих, представления о том, что есть Рим и какую справедливость готовы мы нести себе и тем, кем управляем. Мы способны завоевывать новые земли силой оружия, но сохранить завоеванное сможем только благодаря могуществу нашего правосудия, одинаково справедливого для всех, а не для горстки избранных. Приходят на память слова, которые Фукидид вкладывает в уста Перикла, когда этот прославленный правитель произносит свою знаменитую речь в память о соотечественниках, погибших в долгой Пелопоннесской войне. Итак, Перикл говорит, и говорит замечательно: Χρώμεθα γὰρ πολιτείαι οὐ ζηλούσῃ τοὺς τῶν πέλας νόμους, παράδειγμα δὲ μᾶλλον αὐτοὶ ὄντες τισὶν ἢ μιμούμενοι ἑτέρους. καὶ ὄνομα μὲν διὰ τὸ μὴ ἐς ὀλίγους ἀλλ’ ἐς πλείονας οἰκεῖν δημοκρατία κέκληται· μέτεστι δὲ κατὰ μὲν τοὺς νόμους πρὸς τὰ ἴδια διάφορα πᾶσι τὸ ἴσον (…) Ἀνεπαχθῶς δὲ τὰ ἴδια προσομιλοῦντες τὰ δημόσια διὰ δέος μάλιστα οὐ παρανομοῦμεν, τῶν τε αἰεὶ ἐν ἀρχῇ ὄντων ἀκροάσει καὶ τῶν νόμων, καὶ μάλιστα αὐτῶν ὅσοι τε ἐπ’ὠφελίᾳ τῶν ἀδικουμένων κεῖνται.

Но Цезарь обращался не только к судьям, которые отлично знали греческий, он хотел – более того, жаждал – донести эту мысль до римского народа, представленного множеством граждан, едва вмещавшихся в четырех стенах базилики Семпрония. Процитировав Фукидида, пересказывающего слова Перикла, он тут же перевел сказанное, чтобы его могли понять все присутствующие:

– «Наш государственный строй не подражает чужим учреждениям; мы сами скорее служим образцом для некоторых, чем подражаем другим. Называется этот строй демократическим, потому что он зиждется не на меньшинстве, а на большинстве (демоса). По отношению к частным интересам законы наши предоставляют равноправие для всех. Свободные от всякого принуждения в частной жизни, мы в общественных отношениях не нарушаем законов главным образом из страха перед ними и повинуемся лицам, облеченным властью в данное время; в особенности же прислушиваемся ко всем тем законам, которые существуют на пользу обижаемым»[66].

Цезарь сделал еще одну паузу, чтобы слушатели постепенно усвоили смысл его слов; он помнил, что обязан направить их мысли в нужное русло. И продолжал спокойно, медленно, без спешки, хотя вода в клепсидрах стремительно иссякала:

– Вдумаемся как следует в смысл этих слов. Возможно, мы не называем демократическим наш способ правления в Риме и за его пределами, но совершенно очевидно, что наши законы имеют ту же направленность, что и законы, упомянутые Периклом: мы обязаны защищать интересы не избранных, а большинства. Во всяком случае, в моем толковании. Есть еще кое-что важное, и я уверен, что мое мнение разделяет все, кто слушает меня сегодня: мы хотим быть образцом для подражания, а не подражать чужим образцам. И это главное. Как показывает наш горький, болезненный для всех римлян опыт, забывать о том, что при управлении следует учитывать не только собственные интересы, но и интересы множества окружающих, – серьезнейшая ошибка. Несколько лет назад марсы подняли восстание, к которому присоединились многие наши италийские союзники, причина же была одна: эти народы не считали наше правление справедливым. После ужасающего кровопролития мы заключили с ними договор, ибо наши законы распространяются и на них, теперь же мы обязаны уяснить, что наши законы касаются не только италиков, но и народов всех провинций, управляемых Римом, куда мы посылаем наместников, представляющих нас и наш способ правления. Наш представитель, наш наместник должен править образцово, потому что он находится там не сам по себе и не ради своих интересов, как наверняка полагал обвиняемый: для этих провинций, в данном случае для Македонии, он – представитель всех и каждого из нас, граждан Рима. Македоняне явились сюда, так как чтут законы, которые мы приняли для себя и распространили на другие народы, и воспринимают их как свои собственные. Недовольные правлением корыстного наместника Долабеллы, которого, к сожалению для всех нас и для них тоже, мы отправили в Фессалонику, они тем не менее не поднимали бунт, не применяли силу. Вот почему очень важно поступать справедливо по отношению к обижаемым, как Перикл называет тех, кто страдает от несправедливости. Но есть еще кое-что…

Он подошел к столу, за которым сидел внимательно слушавший его Лабиен. Друг наполнил водой чашу, Цезарь взял ее и сделал пару глотков. Пустую чашу он поставил на стол. «Вода», – машинально отметил он. Посмотрел на клепсидры: их оставалось три. Настройщик стоял в стороне как ни в чем не бывало, но Цезарь догадывался, что, несмотря на предупреждение, он что-то проделал с часами: вода иссякала слишком быстро. Вторая клепсидра опустела за считаные мгновения – по крайней мере, так показалось Цезарю. Он повернулся к обвиняемому. Долабелла ерзал в своем кресле, будто никак не мог удобно устроиться. Цезарь счел это добрым знаком.

Глаза Помпея бегали по залу: он смотрел на вошедших, которых сам же вызвал, чтобы сохранять порядок на случай, если кто-нибудь перейдет от возмущения к насилию; на защитников; на настройщика клепсидр; на публику; на самого Долабеллу; и наконец на Цезаря.

Взгляды обоих – председателя и обвинителя – встретились.

Цезарь вернулся в середину зала и продолжил:

– Как я сказал, есть еще кое-что. Перикл говорит о страхе. Какой же страх он имеет в виду? Совершенно определенный: страх перед законом. Перед нарушением закона. А страх очень важен при управлении человеческой волей. Страх, который внушают наши легионы на поле битвы, заставляет врага наступать или же отступать, но именно страх наказания за нарушение закона удерживает нас от продажности, составляющей счастье подлецов вроде Долабеллы, для которого беззаконие – как грязь для свиньи.

– Преступник! Долабелла – преступник!

– Свинья!

Публика вновь прервала речь Цезаря оскорблениями в адрес обвиняемого. Ни разу прежде обвинитель не проявлял такой резкости и такой прямолинейности в своих нападках, и это еще больше разжигало в них желание осудить Долабеллу.

Помпей покосился на дверь. Появились новые люди, явно вооруженные так же хорошо, как и пришедшие ранее, хотя по-прежнему не было видно ни мечей, ни кинжалов. Тем не менее Цезарь чувствовал, что в главном зале базилики Семпрония все сильнее пахнет металлом. Он почему-то был совершенно уверен, что Пердикка, Архелай, Аэроп и остальные македоняне бродили по городу и явились в то утро на суд при оружии, как и люди Помпея.

В бурном море скрестившихся взглядов Цезарь упустил из виду один-единственный – тот, который Долабелла бросил на своего раба, стоявшего в дальнем углу. Тот поспешно вышел из тени и приблизился к одному из преконов, в то время как другие служители продолжали призывать публику к порядку, добиваясь воцарения в заре тишины.

Прекон взял небольшой сложенный папирус, переданный ему рабом Долабеллы, и протянул его председателю, но никто не обратил на это внимания среди яростных криков и оскорблений, которые со всех сторон сыпались на обвиняемого; виновником всего этого так или иначе был Юлий Цезарь, натравивший на него толпу.

Помпей взял сложенный папирус, развернул и молча прочитал:

Habeo ingratissimum sensum tenendi Caii Marii nouam incarnationem ante me in medio basilicae. Iam scis quod cum iuueni Caesare faciendum erit. Sulla recte dicebat[67].

Помпей не видел, откуда взялся папирус, к тому же подписи не было, но, прочитав записку, он немедленно направил взгляд на Долабеллу.

Обвиняемый вел себя так, будто он тут ни при чем, а происходящее в зале ни в коей мере его не касается. Сидя в кресле, он с чрезвычайным вниманием изучал свои ногти. Долабелла уже решил убить Цезаря, как только закончится этот фарс, поскольку воспринимал это судилище именно так; от этой мысли он наконец расслабился, сидя перед пятьюдесятью двумя судьями, которым предстояло оправдать его или осудить. Нет ничего лучше твердого решения: оно помогает обрести спокойствие. Долабелле больше всего нравилось принимать решения относительно жизни и смерти тех, кто осмеливался ему перечить. И в особенности – относительно того, как и когда будет уничтожен злейший враг. Записка, переданная Помпею, ни в коей мере не содержала в себе просьбу казнить Цезаря, едва закончится суд. Это была обычная вежливость старшего из оптиматов по отношению к Помпею, новому вождю их партии. После смерти Суллы Долабелла не спрашивал разрешения ни у кого, ни по какому поводу.

Цезарь снова приблизился к столу, за которым сидел Лабиен, чтобы выпить еще воды.

– Настройщик… – тихо сказал друг.

Цезарь повернулся к клепсидрам: настройщик стоял в отдалении, но было заметно, что он переместился чуть ближе. Цезарю понимал, что в минуты суматохи он подкручивает клепсидры, и теперь его время, если можно так выразиться, побежит еще быстрее. Появилось ощущение, что начался обратный отсчет срока его жизни, вплоть до предопределенного конца. Жестокого конца. Вопрос лишь в том, как много он успеет сказать, прежде чем иссякнет вода в оставшихся клепсидрах. И как много сделать, прежде чем иссякнет его жизнь.

Цезарь возвратился в середину зала.

Повернулся к суду.

Тишина, на которой так настаивали преконы, мгновенно восстановилась.

– Да, дорогие судьи, этот суд касается не только Долабеллы, но и самой сути того, кто мы есть, более того – кем мы хотим быть: завоевателями или освободителями? Хотим ли мы быть тиранами или героями, как Дарий Первый или Александр, которые не только покоряли земли, но мудро и справедливо правили ими, за что их любили и ценили во всех провинциях их империй? Вот что решает суд. По Аристотелю, подлинный правитель – политическое существо, тот, кто стремится к добродетели и готов действовать из соображений всеобщего свойства. Мы принимаем решения или выносим приговор о невиновности или виновности не по личным причинам, а исходя из интересов всех, кого касается это дело: с одной стороны, обвиняемого, с другой – пострадавших. Мы не можем проводить различия между римскими и неримскими гражданами, не говоря о том, что последние согласились применять наши законы, относясь к ним как к своим собственным. Я не раз слышал на Форуме слова о том, что следует разработать больше законов для случаев, подобных рассматриваемому нами, но я уверен, что это неприемлемо. Чем больше законов, тем больше взяток. Речь идет не о принятии бесконечного множества законов, а о том, чтобы соблюдать уже имеющиеся. Но я знаю, все мы знаем, – он повернулся к публике и медленно обвел зал руками, как бы упоминая каждого из присутствующих, – что обвиняемый тайно воздействует на суд, что обвиняемый, можно сказать, покупает судей, подвергает их всевозможному давлению, желая заставить суд оправдать его преступления. На память приходит изречение Плавта: «Iniusta ab iustis impetrari non decet»[68]. Но я надеюсь, я верю, я хочу верить, что судьи Рима справедливы, а то, к чему склоняет нас Долабелла, если слегка изменить слова достопочтенного Плавта, мягко говоря, неприемлемо.

Он глотнул воздуха. Посмотрел на клепсидры. Время летело стремительно. Оставалось всего две клепсидры. Цезарь мог бы возмутиться, но он уже владел умами и душами собравшихся. Разумнее было идти до конца. Даже несмотря на спешку из-за водяных часов, с которыми что-то сделал настройщик.

– Я собрал свидетельства и улики, доказывающие неправомерные действия Гнея Корнелия Долабеллы, но если у кого-то остались сомнения, взгляните не на его поведение в прошлом, а на то, как он ведет себя в настоящем: вечеринки, пирушки, расточительность, непозволительная роскошь, продажные женщины, всевозможные излишества – вот чем занимается обвиняемый изо дня в день. Вернемся к великому Плавту: «Male partum, male disperit»[69]. Так оно и есть. Если бы Долабелла сколотил свое состояние трудом и стараниями, он бы использовал деньги более осмотрительно и разумно, но его нынешняя расточительность и бесстыдное выставление напоказ своего богатства – следствие неясного, скрытого от всех, преступного происхождения денег: их украли у македонян посредством незаконных налогов и грабежа святилищ. И если мы оправдаем преступления, совершенные обвиняемым в Македонии против македонян, сославшись на то, что обвиняемый – римский гражданин, этот преступник будет угрожать нам всем, здесь, в Риме. Таким образом, к суду можно применить высказывание «multis minatur qui uni facit iniuria»: совершая несправедливость по отношению к одному, он угрожает многим[70]. И если суд оправдает преступления Долабеллы, он совершит несправедливость по отношению ко всем нам, к гражданам Рима, которые стремятся соблюдать законы, а также ко всем македонянам, которые приняли наши законы и обычаи. Время от времени я мысленно возвращаюсь к словам: Δεῖ ἐν μέν τοῖς ὅπλοις φοβερούς, ἐν δὲ τοῖς δικαστηρίοις ἐλεήμονας εἶναι, с которыми полностью согласен. Да, «нужно быть безжалостным на поле брани, но снисходительным в суде». Но стоит уточнить: снисходительным к кому? – Говоря это, Цезарь держал в уме то, чему научил его Цицерон несколько месяцев назад: следует быть защитником, а не обвинителем. – И я отвечу вам, судьи: будьте снисходительны к обиженным, к македонянам. Представитель защиты пользуется всяким удобным случаем, дабы публично назвать меня accusator, потому что я и в самом деле обвинитель Долабеллы, но здесь и сейчас я – гораздо более значительное и важное лицо: я – защитник македонян, пострадавших от ужасающей несправедливости. Что я имею в виду под словом «несправедливость»? Тягостную, бесконечную череду несправедливостей, творимых продажным Долабеллой. И если я защищаю македонян, то делаю это ради общего блага всех римлян и неримлян, подчиняющихся законам справедливого Рима, который все мы так любим. Я больше не защитник македонян, я – защитник справедливости, защитник всех граждан Рима, уставших наблюдать, как продажный сенатор уходит от ответственности, совершив бесчисленные преступления и опорочив имя Рима в подвластной ему провинции, создавая тем самым питательную среду для мятежа и войны, вместо того чтобы устанавливать римский мир.

Молчание.

Цезарь неподвижно стоял в середине зала.

Все взгляды были прикованы к нему.

Он продолжил:

– Мы были безжалостны к македонянам на поле битвы, но теперь, в справедливом суде, мы должны быть снисходительными и чуткими, внимательно рассматривать их жалобы, если они справедливы, как в данном случае, выслушивать их обиды и наказывать их врагов. Все пятьдесят два члена этого суда – сенаторы, взявшие имя оптиматов, поскольку считают себя лучшими из лучших. Но коли так, ради всех богов, докажите это! Итак, corruptio optimi, pessima[71]. – Он понизил голос, но все равно четко произносил каждое слово. – Итак, уважаемые iudices, докажите, что вы против творящегося беззакония, и вспомните изречение Демокрита: Μούνοι θεοφιλέες, ὅσοις ἐχθρόν τὸ ἀδικέειν. Воистину, «боги любят врагов несправедливости». Да будет так: пусть у богов найдутся причины любить и нас, граждан Рима, и македонян, и всех, кто находится под нашим управлением, а мы научимся их уважать. Даже в лучшей корзине среди отборнейших яблок может затесаться одно гнилое. Если удалить его, остальные и дальше будут радовать глаз и нёбо, а если оставить в корзине, все яблоки очень скоро сгниют.

Он еще раз посмотрел на клепсидры: у него осталась только одна, и та была на исходе…

– Я действительно верю в справедливость. Я действительно верю в Рим. Я знаю, что защитники пытались утаить истинное положение вещей, скрыть преступления обвиняемого, запутать дело, но помните, судьи: Η Δίκη γάρ καὶ κατά σκότον βλέπει. Помните, уважаемые члены суда, что «правосудие видит даже в темноте». И будучи судьями, будучи представителями правосудия, сквозь вымыслы, нагроможденные защитой, вы должны разглядеть великий позор и огромное презрение обвиняемого ко всему справедливому, достойному и благородному. Вот почему я молю богов, чтобы они просветили этот суд и Гней Корнелий Долабелла был осужден за все его отвратительные преступления, чтобы мы удалили из нашей столицы самое гнилое, самое зловонное и мерзкое яблоко, какое только можно себе представить! Гнилое яблоко, которое принесет Риму не богатство и процветание, а лишь ненависть и бунт всех, кто пострадал от его продажной власти!

На мгновение он умолк. Ему нужно было отдышаться, прежде чем завершить свою речь, прежде чем сказать самое важное.

Зал загудел. Кто-то хаял Долабеллу, кто-то рукоплескал, но Цезарь поднял руку и заставил всех замолчать.

Он провел пальцами по отросшим волосам.

Повернулся к публике и отыскал глазами Корнелию, которая прочла любовь в его взгляде. Затем повернулся к матери – та чуть заметно кивнула – и наконец встретился взглядом с Долабеллой, увидел ненависть в его глазах.

Юлий Цезарь сделал глубокий вдох. У него заканчивалось время. Его голос наполнил базилику:

– На этом суде судят не только Долабеллу и его преступления, как я уже говорил. На этом суде происходит нечто гораздо большее. Я – не просто защитник македонян. Я – защитник Рима. Представители защиты пытались убедить нас в том, что Долабелла и есть Рим, но это не так. На этом суде Рим – это не Долабелла, Рим – это не вы, судьи. Это я представляю Рим и народ Рима. И сегодня, здесь и сейчас, Рим – это я.

Он поднял руки.

В последней клепсидре упали последние капли.

Публика бурно захлопала.

Помпей был мрачнее ночи.

Долабелла сдерживал себя, хотя его снедало бешенство.

Корнелия была взволнована.

Аврелия – горда, но испугана.

– Ты был великолепен! – воскликнул Лабиен, как только Цезарь сел рядом с ним. – Как на Лесбосе.

Рукоплескания не стихали. Цезарь посмотрел на Лабиена горящими глазами, сердце его бешено колотилось. Он решительно ответил:

– Как на Лесбосе.

Memoria quarta[72]

Лабиен

Друг Цезаря

Помощник главноначальствующего во время завоевания Галлии

LXIV

Земля Сафо

Митилена, остров Лесбос,

восточная часть Внутреннего моря[73]

78 г. до н. э., за год и несколько месяцев до суда над Долабеллой

Равным богам кажется мне блаженный муж, который тебя

обнимает и молча внимает твоему серебряному голосу

и твоей смеющейся улыбке…

Сколь драгоценной и прекрасной была жизнь, прожитая

нами вместе.

В то время, украшенная гирляндами фиалок и сладких роз,

ты лежала подле меня со своими вьющимися локонами[74].

Цезарь свернул папирус и уставился в море.

Чтение Сафо на острове, где родилась великая греческая поэтесса, казалось ему самым естественным в мире поступком. Они собирались вступить в бой с войсками митиленцев, защищавшими крепость от нападения римлян, но эти стихи Сафо, обращенные к ее возлюбленной, напомнили Цезарю о теплом теле жены, о ночных ласках Корнелии, его верного друга, о ее улыбке на рассвете. Воспоминания успокоили его и зарядили бодростью на весь предстоящий день, который обещал быть напряженным: на остров только что прибыл проквестор Луций Лициний Лукулл, возглавлявший римское войско в этих краях, и вызвал их с Лабиеном в свою палатку. Цезарь предчувствовал, что предприятие будет опасным.

Было ли ему страшно?

Нахмурившись, он отложил в сторону папирус со стихами Сафо.

И чуть заметно кивнул, вслушиваясь в глубокую тишину раннего утра на востоке Внутреннего моря.

Да, ему было страшно.

Он боялся не чего-то определенного, а сразу многого: боялся потерпеть неудачу, обмануть ожидания других, не оказаться достойным племянником Гая Мария; боялся, что легионеры не станут подчиняться из-за его молодости, поскольку ему едва исполнился двадцать один год, хотя его, как и Тита Лабиена, назначили трибуном латиклавием, вторым начальником в легионе после легата; и, конечно, боялся самой схватки, того, как поведет себя на передовой, увидев собственными глазами неприятеля, кровь и насилие. До этого он участвовал только в стычках и учебных боях, будь то на Марсовом поле или в полевом лагере на Лесбосе. Но теперь ему предстояло испытать себя в сражении с врагами Рима: совсем другое дело. Никаких наставников, никаких засад на вражеских водоносов или разведывательные отряды мятежников, поднявшихся против Рима. Он знал наверняка: теперь все будет всерьез.

Некоторые города Азии и острова Эгейского моря[75], а также небольшие царства восстали против Рима, воспользовавшись тем, что ему пришлось сосредоточить свои легионы на Понте для войны с Митридатом. Сенат отдал приказ, казавшийся Цезарю вполне очевидным: покарать восставшие народы, которые воспользовались ослаблением Рима во время гражданской войны между Суллой и Марием. Война между оптиматами и популярами подорвала положение римлян в Азии, и теперь приходилось возвращать утраченное.

Лесбос среди прочих предал доверие Рима. Его жители – возможно, на них не стоило полагаться, но они были вовсе не глупы и знали о карательных походах римлян на близлежащие города, а также о том, насколько опытен и искусен Луций Лициний Лукулл, которому сам Сулла поручил поддерживать римское владычество на Востоке, – укрылись в митиленской крепости, стоявшей на берегу самой большой бухты острова. Они укрепили стену и башни, запаслись хлебом и другими припасами, вырыли глубокие колодцы, чтобы иметь у себя пресную воду и выдержать осаду, обещавшую быть долгой и упорной. Они знали, что могут проиграть, но могут и выиграть. Несмотря на могущество Рима, Лесбос был малозначительным владением, а войска предстояло направить во множество мест. Митиленцы верили: если они продержатся несколько месяцев, может случиться так, что когорты Лукулла потребуются в другой области, более важной для Рима, или же потери и усталость осаждавших позволят начать переговоры и добиться прощения Сената – например, в обмен на постоянное присутствие легионеров на Лесбосе. Это выглядело бы как поражение, но такое поражение помогло бы им выжить, избежать пожара и полного уничтожения их жилищ, семей и всего имущества и походило бы скорее на победу. Они знали, что римляне жестоко мстят предателям, но знали и о том, что главное для них – целесообразность: если осада окажется долгой и мучительной, многое станет возможным.

Вот почему маленькая крепость сопротивлялась уже не одну неделю.

Юлий Цезарь услышал за спиной шаги.

Он знал, кто это, и поднялся на ноги, отложив Сафо и отведя взгляд от моря.

Затем как следует пристегнул меч к поясу и повернулся.

– Наконец-то я тебя нашел, – сказал Лабиен.

– Я не прячусь. Просто хотелось почитать в живописном месте, – ответил Цезарь. – Я собирался выпить, но ждал тебя, чтобы разделить вино с тобой.

– Ха-ха-ха-ха! Клянусь Геркулесом, это замечательно! – обрадовался Лабиен.

Лабиен, как обычно, сопровождал Цезаря, на сей раз в восточном походе.

По просьбе великой весталки и десятков членов семьи, друзей, известных граждан Сулла простил Цезаря. Уступив против воли, он предложил Цезарю уехать из Рима, по крайней мере на время. Сулла желал укрепить свою власть над городом на Тибре, и притаившийся в окрестностях племянник Гая Мария мог ему помешать. Цезарь принял прощение Суллы, пусть оно и влекло за собой изгнание. Это было не ссылкой, видом публичного наказания, а своего рода долгим путешествием, совершаемым по просьбе диктатора.

Цезарю разрешили провести дома несколько недель после многомесячных странствий; он оправился от болотной лихорадки, насладился близостью жены, смехом дочурки Юлии, обществом сестер и мудрыми советами матери. Pater familias рода Юлиев отлично провел свой недолгий отдых. Но вот настал день, когда Цезарь в последний раз обнял жену, поцеловал дочь, получил благословение матери, простился с сестрами и отправился восвояси. На этот раз его путь лежал на Восток.

– Ты где? – Голос Лабиена застал врасплох Цезаря, погруженного в свои мысли.

Они только-только укрылись в своих палатках после короткой прогулки от пляжа до военного лагеря. Прогулки, во время которой Цезарь молчал.

– По правде сказать… я был в Риме, – признался он, – думал о семье.

Лабиен кивнул, но задал еще один вопрос, мигом избавивший друга от горькой тоски по дому и заставивший вернуться в настоящее:

– Думаешь, нам поручат еще какие-нибудь переговоры?

Цезарь в это время разливал вино. Протянув Лабиену кубок, он задумчиво уставился на выход из палатки. Стоило им прибыть на Восток, как Лукулл немедленно отправил их в Вифинию, чтобы они от его имени потребовали у царя Никомеда Четвертого корабли для усиления римского флота в восточной части Внутреннего моря. Цезарь выполнил поручение. Он знал: по империи поползли нелепые слухи о том, что ради запрошенных Лукуллом кораблей он переспал с самим царем. Слухи эти наверняка распространяли враги Цезаря в Риме, чтобы навредить ему в глазах всех граждан, но в первую очередь его беспокоило то, что они дойдут до ушей Корнелии и она может подумать о нем что-нибудь.

– Она не поверит, – сказал Лабиен, будто прочитав мысли своего друга.

Пассивную содомию, когда один мужчина отдает себя другому, римляне строго осуждали.

– Ты имеешь в виду Корнелию? – очнулся Цезарь.

– Корнелию, – подтвердил Лабиен.

Цезарь кивнул. Это было правдой: она бы никогда в такое не поверила. Другие – да, но только не она. И Аврелия, его мать, не поверила бы тоже.

Тем не менее царь Вифинии, известный своей изощренной похотью, действительно делал Цезарю красноречивые намеки, со временем все более настойчивые, и даже заявил, что в противном случае тот не получит корабли. На это последовал ответ: раз так, он, Цезарь, вернется, предстанет перед проквестором Луцием Лицинием Лукуллом и сообщит об отказе. И пусть он, Цезарь, будет считаться неспособным к государственным делам и получит более низкую должность в войске: Лукулл соберет легионы, отправится в Вифинию и напомнит царю, что договор о предоставлении кораблей Риму необходимо выполнять, а он, проквестор, не из тех, кто спокойно принимает отказы.

Цезарь вспомнил, как оскорбили Никомеда Четвертого эти слова – тот выгнал его из приемного зала. Однако на следующий день ему принесли записку от самого царя с подробными сведениями о том, где будут находиться вифинийские корабли, предназначенные для передачи Риму. Никомед Четвертый сдержал свое слово. Тем не менее слухи о том, что Цезарь переспал с царем, распространились по всей Азии. Лукулл не спрашивал Цезаря, как тот получил корабли. Проквестора, человека практичного, заботил не способ, а исход.

– Сначала семья, теперь воспоминания о нашем поручении в Вифинии, – снова заговорил Лабиен. – Ты способен думать о том, что делается здесь и сейчас?

Цезарь улыбнулся.

– Как думаешь, они пошлют нас еще к кому-нибудь? – повторил Лабиен.

Цезарь покачал головой.

– Нет, – ответил он. – Лукулл желает завершить осаду, и я предчувствую, что для этого он собирается привлечь нас.

– Отправить в бой?

Цезарь кивнул.

Лабиен понимал серьезность происходящего. Гадкие слухи не убивали, а вот мечи, копья и стрелы были смертельно опасны. Он тоже еще ни разу не участвовал в бою. Оба были новичками. Друзья молча выпили, не обменявшись взглядами.

LXV

Приказы Лукулла

Римский лагерь у Митилены, остров Лесбос

Палатка проквестора Азии

78 г. до н. э.

Разумеется, все важные решения насчет осады должны были приниматься в претории – именно оттуда управляли войсками, переброшенными на Лесбос. Было бы закономерно, если бы пропретор Минуций Терм, поручивший приказ уничтожить последний очаг сопротивления Риму, созвал бы туда трибунов и прочих военных начальников.

Все это было бы закономерно. Так делалось всегда.

Но в Митилену на особом корабле, входившем в состав римского флота в Эгейском море, прибыл Луций Лициний Лукулл, беспокойный проквестор Римской республики на Востоке и, что еще более важно, правая рука всемогущего Суллы в этой части света. Лукулл сражался вместе с Суллой против союзников и Митридата Понтийского, а также в недавней гражданской войне. Этого было достаточно. Сулла слепо доверял этому загадочному человеку, немногословному, замкнутому и суровому.

Минуций Терм официально был главноначальствующим, и все же он обливался потом, стоя перед проквестором в середине палатки, где должны были храниться деньги для войска. Но для диктатора Суллы деньги были ключом ко всякому начинанию, и он предпочитал назначать своих приближенных квесторами или проквесторами, а не преторами, легатами или военными трибунами. Минуций Терм прекрасно знал это, как и то, что затянувшаяся осада Митилены, не позволявшая восстановить римское господство на Лесбосе, сильно беспокоит Суллу, который все знал, над всем надзирал, всего хотел, несмотря на болтовню о его уходе из общественной жизни. Прибытие Лукулла в Митилену не предвещало ничего хорошего для Минуция Терма, который опасался, что из-за скромных военных успехов его восхождение по лестнице должностей, государственных и военных, замедлится. Или даже прекратится in aeternum. В худшем случае, видя неспособность Минуция овладеть островом за короткое время, Сулла мог наказать его за недобросовестность.

– Как ты догадываешься, Минуций, – начал Лукулл без всяких вступлений и приветствий, – Римское государство недовольно развитием событий в этом маленьком уголке Эгейского моря.

Минуций Терм знал, что, говоря о Римском государстве, Лукулл имеет в виду Суллу.

– Город, проквестор, укреплен куда лучше, чем кажется на первый взгляд. Стены надежны. Не скажу, что они неприступны, но с теми силами, которыми мы располагаем, я не вижу иного способа добиться успеха, кроме долгой и изнурительной осады.

Лукулл, который тоже был на ногах, уселся на удобную кафедру в глубине палатки, рядом со столом, где стояли наполненные вином кубки. Их было два. Тем не менее проквестор не счел нужным пригласить собеседника побаловать себя дарами Вакха.

Лукулл молча пригубил вино.

Сделал долгий глоток.

Отставил кубок.

Снова посмотрел на пропретора.

– Длительная осада усиливает сопротивление Митилены и превращает Лесбос в главный очаг восстания на Востоке, где по-прежнему восхищаются Митридатом: понтийский царь выступил против Рима, потерпел поражение и заключил договор с римским государством, но поддержавший его Лесбос по-прежнему несокрушим. Это не нравится Сенату. Твое небрежение, Минуций, вызывает недовольство… Рима.

Пропретор сглотнул слюну, уверенный, что «недовольство Рима» означает «недовольство Суллы». Рима Минуций не боялся, но Сулла, мстительный в отношении тех, кто не оправдывал его ожиданий, вызывал у него неподдельный страх. Он ничего не мог с собой поделать и поднес тыльную сторону правой руки ко лбу, чтобы вытереть пот.

Лукулл улыбнулся. Он произвел на пропретора именно то впечатление, на которое рассчитывал.

– Но мне известно о твоей старательности, Минуций Терм, и… в Риме о ней тоже знают. Мы дадим тебе еще одну возможность взять город.

– Благодарю, проквестор. Я сделаю все, что проквестор сочтет наилучшим.

Удобно устроившись в кресле, Лукулл посмотрел ему в глаза:

– Я придумал, как сломить сопротивление жителей острова, но для этого мне понадобится пара молодых военачальников… смелых, отчаянных. Вот я и подумал об этом Юлии Цезаре и его приятеле, который вечно ходит с ним.

– Его зовут Тит Лабиен, проквестор.

– Да, именно так. Хочу с ними поговорить.

Минуций Терм собрался выйти из палатки, чтобы позвать молодых трибунов, но Лукулл поднял правую руку:

– Я взял на себя смелость позвать их сам, как только устроился здесь. Жду с минуты на минуту.

Пропретор молча кивнул.

Упомянув о Цезаре и Лабиене, Лукулл не произнес больше ни слова и молча уставился на стеклянную вазу с красными плодами, доставленными на корабле из Керасоса.

– Может, вина? – спросил наконец пропретор.

– Да, спасибо, – согласился Лукулл.

Пропретор заметил, что кубки были из чистого золота. Взяв один из них, он вспомнил, что посуда, которой Лукулл пользовался во время своих перемещений по Востоку, была золотой. Проквестор, как и прочие оптиматы, любил роскошь.

Они выпили и заговорили о погоде. Это не было пустой беседой: от того, идет ли дождь или нет, зависело нападение на осажденный город.

– Они здесь, – сказал центурион, выглядывая из-за занавеси, прикрывавшей вход в палатку.

– Пусть заходят, – приказал Лукулл.

Пропретору не терпелось узнать, как будут развиваться события и что еще задумал Лукулл. Выбор того, кому доверили осуществлять новый замысел, немало удивил его, поскольку сам Сулла называл молодого Гая Юлия Цезаря врагом Рима, хоть позже и простил. Видимо, Сулла понимал, что рано или поздно ему придется прекратить гонения на врагов, и решил проявить великодушие, начав с Юлия Цезаря. Так или иначе, Минуция смущало то, что посланник Суллы вызвал к себе человека, навлекшего на себя ярость диктатора, хотя и прощенного позднее, причем выглядело это так, будто именно Цезарю поручают взять город. Определенно, Минуций был озадачен. Он не понимал, в чем тут подвох.

Цезарь и Лабиен стояли навытяжку у входа.

Лукулл все еще сидел на своей кафедре. Вина прибывшим военачальникам он не предложил. Да те и не ждали.

На самом деле Юлий Цезарь не ждал ничего хорошего от доверенного лица Суллы, но начальство вызвало его к себе, и ему оставалось только подчиниться. Лукулл поручил ему непростое дело в Вифинии. Он знал, что его и на сей раз ожидает нечто особенное и, возможно, еще более опасное.

– Мы снова встретились, трибун, – бросил ему Лукулл.

– Да, проквестор.

И Лукулл заговорил, сначала глядя в пол, затем на Минуция и наконец на Цезаря и Лабиена. Подробно рассказав о том, как решено взять Митилену, он объяснил, что требуется от вызванных в палатку трибунов.

Минуций морщил лоб и время от времени прихлебывал из кубка, не перебивая проквестора. Цезарь и Лабиен слушали стоя и обменивались удивленными взглядами, но также ни разу не перебили проквестора.

– Есть вопросы? – спросил Лукулл, закончив свою речь.

Минуций воззрился на дно пустого кубка, Лабиен отрицательно покачал головой, но Цезарь осмелился высказать кое-какие сомнения:

– Видимо, проквестор поручает трибуну Лабиену и мне выполнить самую рискованную часть замысла.

– А также самую ответственную, – улыбнулся Лукулл.

– Верно, проквестор, – признал Цезарь, – но я бы предпочел сделать это… в одиночку.

Лукулла не удивило высказывание молодого трибуна. Раз этот представитель семьи Юлиев осмелился перечить самому Сулле, он не станет молчать ни в чьем присутствии, если ему что-то будет непонятно.

– Я предоставляю вам обоим возможность совершить подвиг, – возразил Лукулл. – Неужели трибун Юлий Цезарь желает славы для себя одного и отказывается поделиться ею даже с теми, кто считает себя его друзьями?

Лабиен слушал неожиданный для него спор, жадно ловя каждое слово.

– Не совсем так, проквестор, – продолжил Цезарь. – Я бы предпочел взять весь риск на себя.

– Трибун Юлий Цезарь боится? – спросил Лукулл, развязно улыбаясь.

– Прокуратор может думать обо мне все, что угодно. Я всегда выполняю приказы. – Вспомнив, как он отказался по требованию Суллы развестись с Корнелией, что послужило причиной многих бед, уточнил: – Военные приказы.

В палатке стало тихо.

– Я готов выполнить задачу, поставленную проквестором, – впервые вмешался Лабиен, – вместе с трибуном Юлием Цезарем.

– Хвала Юпитеру. – Лукулл встал и подошел к столу, чтобы налить себе еще вина. – Похоже, твой приятель по невзгодам решительнее, чем ты, Цезарь.

Тот покосился на друга.

– Я знаю, что это рискованно, – стал оправдываться Лабиен под разъяренным взглядом Цезаря, который не ожидал, что Лабиен будет настаивать на участии в этом безумии. – Но я не собираюсь оставлять тебя одного. Мы пойдем вместе.

– Не кажется ли тебе, Минуций, что трибун Лабиен более решителен и смел, чем трибун Цезарь? – произнес Лукулл, усаживаясь на кафедру с наполненным кубком; свое вино он слегка разбавил водой. – Понятное дело, замысел сопряжен с определенным риском, но Сулла через меня предлагает Гаю Юлию Цезарю полностью искупить свою вину. Выполни порученную задачу, возьми Митилену, и я отправлю хвалебный отчет о твоих военных подвигах, который прибудет в Рим, а также в Путеолы, где проживает Сулла, удалившийся от общественной жизни.

Вновь воцарилось молчание.

– Неужто Гай Юлий Цезарь в самом деле… боится? – повторил Лукулл.

Цезарь ответил не сразу, но голос его звучал твердо.

– Да, – сказал он. – Но я выполню приказы.

Цезарь и Лабиен вышли из палатки.

Два высших начальника остались наедине.

– Похоже, парень трусоват, – заметил Минуций Терм.

Луций Лициний Лукулл провел кончиками пальцев левой руки по губам, глубоко задумался и наконец ответил:

– Вряд ли. Только смельчак признается начальству, что боится схватки и рискованного поручения. Этот Юлий Цезарь кажется мне… странным.

Нахмуренный лоб проквестора говорил о том, что он и сам сомневается в приказе, отданном молодому трибуну. Но Лукулл был всем обязан Сулле. А Сулла не любил, когда его распоряжения не выполнялись досконально.

Римский лагерь у стен Митилены

По дороге в палатку трибунов Цезаря и Лабиена

– Во имя Геркулеса! Зачем ты встрял? Это я должен искупить вину перед Суллой, а не ты, – гневался Цезарь. – Ты должен был согласиться со мной и не лезть на рожон, а остаться с основными силами, когда начнется это безумие.

Но Лабиен, не теряя самообладания, ответил с достоинством, так тщательно обдумав свои слова, что удивился даже Цезарь:

– Мне тоже нужно искупить вину перед Суллой. Я твой друг, я ношу на себе это клеймо и с ним умру. Сулле ненавистен не только ты, но и все твои близкие, которые так или иначе поддерживают тебя. Отступать поздно. Единственное, что я могу сделать, – помочь тебе оправдаться перед Суллой, перед Римом, перед Сенатом и сделать все возможное, дабы твое имя просияло в истории Рима. Тогда я тоже смогу просиять. Вместе мы добьемся больших успехов. И я уверен: когда кто-нибудь станет писать о твоих подвигах, ему придется указать имена тех, кто был с тобой рядом, и он вспомнит про меня, а имя мое будет занесено в анналы. Память обо мне не угаснет. Но сейчас мы должны сосредоточиться на Митилене и сохранении собственной жизни, чтобы вернуться в Рим и оправдать возложенные на нас надежды. Подумай о Корнелии, – может, это тебя подбодрит.

Цезарь остановился, но Лабиен продолжил шагать, исполненный решимости: возможно, он неправильно оценивал риск, но, несомненно, был вернейшим из друзей.

Почувствовав, что Цезарь отстал, Лабиен обернулся:

– Идем быстрее. Мне так хотелось выпить хотя бы один кубок вина, но проквестор не слишком гостеприимен.

Цезарь рассмеялся. Искренний смех помог ему отчасти снять напряжение, накопившееся за время нелегкой беседы.

– Пойдем, – сказал он. – Во имя Юпитера, нам обоим надо выпить.

LXVI

Смертельная опасность для Цезаря

Римский лагерь у Митилены, остров Лесбос

Палатка проквестора

78 г. до н. э.

Лициний Лукулл и Минуций Терм остались один на один в палатке проквестора.

– Любопытный образ действий, – заметил пропретор, – он поможет взять Митилену, но…

– Но что? – спросил Лукулл. – Говори, ради Юпитера. Терпеть не могу незаконченные предложения.

– Но у этого замысла есть слабое место, – осмелился сказать Минуций.

– Что еще за слабое место?

Пропретор понимал, что собеседник не успокоится, пока он не выложит все.

– Течение и ветер над островом… могут нам помешать, – рискнул заметить он. – Кораблям будет непросто совершать повороты и возвращаться с войсками, как ты задумал.

– Неужели?

Лукулл выпрямился в своем кресле с высокой спинкой.

Выражение лица и едкая насмешливость, с которой он произнес последнее слово, неожиданно навели Минуция Терма на мысль: Лукулл, опытный мореплаватель, наверняка обнаружил бы все эти сложности, подойдя со своими кораблями к Лесбосу. Проквестор знал, что морское течение и переменчивый утренний ветер могут затруднить передвижения римского флота и, следовательно, задержать его возвращение, если все пойдет так, как Лукулл объяснил молодым трибунам. Минуций Терм вытаращил глаза и застыл с открытым ртом: он осознал суть замысла и подлинную цель действий Лукулла.

– А если наш флот задержится из-за течения и ветра, молодой трибун Гай Юлий Цезарь окажется в окружении врага, солдат у него будет слишком мало для защиты, и тогда…

– Он будет уничтожен, – отрезал Лукулл и добавил: – Это то, о чем просил меня Сулла. Сулле плевать на Лесбос, Митилена ему не нужна, хотя рано или поздно нам придется ее взять. Вот его главное желание, которое должно исполниться: увидеть мертвым дерзкого юнца, бросившего ему вызов в Риме.

Минуций Терм хорошенько обдумал его слова, прежде чем заговорить:

– Но Сулла простил Цезаря.

– Ты сам хоть раз в жизни менял свое решение, Минуций?

Пропретор вздохнул, поставил бокал на стол и кивнул.

– Да, бывало, – признался он. – Но не насторожило ли Цезаря упоминание о Сулле во время разъяснения боевой задачи? Убежден, он что-то почувствовал. Он молод и не участвовал в боях, но отлично понимает, когда с ним ведут себя честно, а когда…

Минуций нашел подходящее слово, но не решился его произнести.

– Злоумышляют против него, – подытожил Лукулл. – Вещи нужно называть своими именами, хотя Сулла предпочел бы назвать это «казнью». Я был готов к тому, что упоминание о нашем прославленном вожде может насторожить Цезаря, но такова просьба Суллы. Он желает, чтобы Цезарь оказался в окружении врага и понял, что угодил в ловушку, как дитя, как глупец, хуже того, как простак, и, будучи на пороге смерти, истекая кровью, наконец-то осознал, что все это подстроил он, Луций Корнелий Сулла.

– Но, ради всех богов, разве Цезарь не мог догадаться обо всем сразу и отказаться от задачи?

– Здравая мысль, – согласился Лукулл. – Но Цезарь не может не подчиниться: изложенный мной замысел – это приказ, который я отдал, а ты одобрил, приказ его начальства. Наверняка он что-то предчувствует, но не понимает задуманного нами, поскольку уверен, что мы не станем рисковать пятьюстами легионерами только для того, чтобы устранить его. У Цезаря благородная душа, а благородный человек не понимает, что враг способен на поступок, который трудно оправдать с точки зрения нравственности, лишь для того, чтобы покончить с ним. Но для Суллы, для меня и, надеюсь, для тебя тоже цель оправдывает средства. Честно говоря, ничто не наводит меня на мысль, что этот молодой племянник Мария в будущем станет грозным врагом, но мысль о нем не дает покоя Сулле, и я не рискну препятствовать исполнению одного из самых заветных желаний Суллы. Он желает смерти Цезаря, и Цезарь завтра умрет. А теперь давай выпьем еще вина, затем прикажи легионерам быстро свернуть лагерь и начать погрузку на корабли. Пришло время послать защитникам Митилены сообщение о том, что мы, римляне, завтра на рассвете снимаем осаду. Разумеется, это не более чем притворство.

Минуций Терм опрокинул свой кубок, дабы никто не усомнился в его верности Сулле. Лукулл пил, заглушая мысль о том, что скоро они пожертвуют пятьюстами легионерами ради уничтожения одного-единственного человека, неугодного Сулле. В тот вечер Лукулл изрядно опьянел: его терзали угрызения совести, и он готов был утопить их в вине, лишь бы выполнить проклятые приказы Суллы.

LXVII

Невыполнимое задание

Митилена, остров Лесбос[76]

78 г. до н. э.

Городские стены

Часовые напряженно всматривались в рассветный горизонт. Все выглядело как обычно, и вдруг один из самых молодых солдат, чье зрение отличалось особенной остротой, нахмурился и принял недоверчивый вид.

– Они уходят, – сказал он, сначала тихо.

– Что ты говоришь? – переспросил его один из самых старых часовых.

– Римляне… – произнес молодой, теперь уже громче. – Они погрузились на свои корабли и уплывают.

Все посмотрели туда, куда указывал юный часовой.

– Клянусь Деметрой! Мальчик прав! – подтвердил начальник отряда, выделенного для охраны крепостной стены. Деметру, богиню-мать, необычайно почитали в этих краях.

Вдали белели паруса удалявшихся римских кораблей, а прямо напротив крепости, в двух тысячах шагов от города, виднелся покинутый лагерь.

Дворец сатрапа в Митилене

Сатрапом и стратегом, то есть единоличным правителем острова Лесбос, Анаксагора назначил сам Митридат Шестой, понтийский царь, гроза римлян в восточных землях. Великий монарх, управлявший судьбой всего региона от Понта Эвксинского до Сирии и от границ с Парфией до греческих берегов, решил наградить Анаксагора островом за победу в битве у горы Скороба, где Митридат разгромил римские когорты, восстановив свое господство над всеми этими землями. Власть его пошатнулась несколько лет назад, во время походов Суллы, но снова окрепла после перемирия, предложенного римским вождем, который желал поквитаться с Марием и италийскими популярами. Митридат железной рукой правил Востоком вплоть до очередного наступления, предпринятого римлянами под началом Лукулла. Распоряжение о нем отдал сам Сулла после того, как расправился со своими врагами. Сулла намекал Митридату из далекой Италии, что мирный договор был заключен в свое время не для того, чтобы понтийский царь по-прежнему властвовал над Востоком, а для того, чтобы у Суллы оставались время и силы на борьбу с врагами, римскими популярами. Получив полную власть над Сенатом и прочими государственными учреждениями, Сулла снова отправил легионы на Восток.

Так или иначе Анаксагор жил припеваючи, пил прославленное местное вино, ложился с рабынями (и не только рабынями), устраивал бесчисленные пиршества, пока Рим не отправил на остров сначала пропретора Минуция Терма, а затем проквестора Лукулла. Анаксагор чувствовал, что праздник, его праздник, окончен, но до поры до времени не догадывался, что в конце концов будет казнен римскими солдатами. Длительное сопротивление островитян обеспечивало ему покой. Оставалось увидеть, что предпримет Митридат, сколько жертв готовы понести римляне в ходе длительной осады и не отступят ли они с Лесбоса. Вот почему новости, поступившие в то утро с крепостной стены, так взволновали его.

– Они уходят? Вы уверены? – спросил Анаксагор, восседая в середине большого зала для приемов на удобном троне, заваленном подушками.

– Да, оберегатель нашей земли! – подтвердили часовые, поочередно опускаясь на колени перед своим повелителем.

– Я лично проверил, оберегатель, – подтвердил Питтак, второй по старшинству начальник на острове. – Поднялся на крепостную стену и увидел паруса римских кораблей, удаляющихся от берега.

Анаксагор откинулся на спинку трона. Думать было трудно. После вчерашней ночи мучило похмелье, к тому же все утро он развратничал с юной рабыней. Он устало провел рукой по лбу.

– Принесите воды, – приказал он, пытаясь собраться с мыслями.

Ему очень не нравился Питтак, воин и человек с темным прошлым. Анаксагор познакомился с ним в Анатолии, и тот, якобы стремясь снискать расположение жителей Лесбоса, взял себе прозвище древнего мудреца, почитаемого в этом городе. Раньше Питтака звали… Анаксагор покачал головой, не в силах вспомнить. Да и не очень-то было надо.

– А ты что думаешь, Феофан? – спросил Анаксагор, устремив взгляд на другой конец зала.

Феофан был вождем местной знати. Внутренний голос подсказывал Анаксагору, что римляне для него предпочтительнее Митридата, но Феофан был умен и давал ценные советы, к тому же служил связующим звеном между понтийскими войсками и митиленцами. Пока что он приносил немалую пользу, стараясь, чтобы островитяне сохраняли верность войску, занявшему их страну, – иначе говоря, Митридату.

– Я тоже побывал на крепостной стене, и римляне в самом деле отвели свой флот.

Анаксагор заметил, что Феофан очень точно подбирает выражения.

– По-твоему, они всего лишь делают вид, что уходят, а их воины тем временем сидят в засаде, но со стены мы ничего не видим?

– Это возможно… мой господин, – признал Феофан, не прибегая к обращению, положенному при беседе с сатрапом Митридата, – но римский лагерь и впрямь кажется покинутым…

– К тому же там не так много места, чтобы спрятать войска, – перебил его Питтак.

– Возле моря есть небольшой лесок, – возразил собеседник.

– Ты сам сказал: небольшой, – настаивал Питтак. – В нем могут укрыться триста, самое большее четыреста человек, но не целый легион, до вчерашнего дня стоявший лагерем у наших стен.

Анаксагор вздохнул: как обычно, два его высших советника схлестнулись друг с другом. Один из рабов принес воду. Сатрап припал к бронзовой чаше, покрытой свинцом. Утолил жажду. Оттолкнул раба и направился к советникам.

– Вполне возможно, римлянам пришлось отступить из-за усталости, а может, их легион понадобился где-то еще. Власть Митридата здесь прочна, и он, подобно римлянам, наказывающим города, которые его поддерживают, сам нападает на союзников Рима. Однако уход римского флота может быть лишь частью замысла, хитрой уловкой. Что, если римские войска ночью переместились на дальний конец острова, чтобы мы поверили в их отступление, а потом нападут и застанут нас врасплох? Как бы то ни было, во имя Аполлона, мы должны выяснить, куда они подевались. – Он помолчал и наконец объявил свое решение: – Пойдем туда с войском и выясним, что к чему.

– Пошлем дозорных, – предложил Питтак.

– Разумеется, но, если римляне действительно караулят в засаде, дозорных могут уничтожить, а у нас не так много людей, чтобы жертвовать впустую хотя бы одним воином, не говоря уже о целом отряде. Безопаснее выдвинуться с основными силами и прочесать остров. Оставим на стенах лучников. И вот еще что: ворота должны оставаться открытыми на случай быстрого отступления – вдруг римские солдаты и вправду скрываются где-то на Лесбосе?

Питтак собрался было возразить, но Анаксагор повысил голос:

– Во имя Аполлона! Таково мое решение!

Все в зале поклонились сатрапу.

– Питтак, подготовь вылазку и выстави лучников. Будешь управлять городом в мое отсутствие. Феофан, ты пойдешь со мной.

Спорить было не о чем.

Лес у моря, в двух тысячах шагов от стен Митилены

– Что будем делать? – спросил Тит Лабиен, с беспокойством глядя в сторону ворот Митилены. – Они выходят со всем войском.

– Так и было задумано, помнишь? – повторил Цезарь, поочередно глядя то на вражеских воинов, то на морской горизонт. – Они ушли слишком далеко.

– Кто? – спросил Лабиен, не сводя глаз с митиленского войска.

– Наши корабли. Лукулл и Терм уплыли слишком далеко.

– Но все должно выглядеть так, будто мы действительно отступаем.

– Разумеется. Но мне это не нравится, – продолжил Цезарь. – Останемся пока здесь, среди деревьев. Первым делом враги отправятся в лагерь, покинутый нашими войсками, чтобы посмотреть, нельзя ли там чем-нибудь поживиться.

Тит Лабиен видел, как напряжено лицо друга. Он посмотрел в сторону моря: и в самом деле, ни единого римского паруса. Они остались на острове с когортой в четыреста восемьдесят человек, чтобы наброситься на врага, когда тот выйдет из города, и помешать ему быстро вернуться к стенам, после того как римские корабли вернутся с основными силами. Но… если Лукулл и Терм задержатся, Цезарь, он сам и остальные будут разбиты.

Взгляды Лабиена и Цезаря на секунду пересеклись.

– Если корабли не появятся… все пропало. Но пока будем делать, как велел Лукулл, – сказал Цезарь.

От Лабиена не ускользнуло это «пока».

LXVIII

Посланник

Митилена, остров Лесбос

78 г. до н. э.

Головная трирема римского флота, вдали от берега

Выйдя на просторы Эгейского моря и отплыв от Лесбоса на несколько миль, Луций Лициний Лукулл наблюдал за тем, как тают очертания острова. Тем не менее приказа о возвращении он не отдавал.

– Раз мы не видим берега, они нас тоже не видят, – заметил Минуций.

– Паруса подняты, – отозвался проквестор, указывая на главную мачту корабля: попутный ветер надувал паруса и уносил их все дальше от Лесбоса. – И потом, таков замысел. Не забывай о нашей главной задаче.

– Не забываю, проквестор, но, с твоего позволения, мы отошли слишком далеко, и так же думают легионеры на корабле. Мы оставили на суше наших товарищей, и все ждут возвращения, чтобы им не пришлось сражаться одним. Все надеются, что мы успеем… вовремя.

Лукулл кивнул, но по-прежнему настаивал на своем:

– Я сам решу, когда наступит подходящее время, и…

– Лодка! – крикнул один из часовых.

Проквестор и пропретор оглянулись и вскоре увидели небольшую лодку с двумя легионерами на борту.

– Гонцы из Рима, – объявил Минуций Терм.

– Вижу, – согласился Лукулл. – Пусть поднимутся на борт и пройдут в мою каюту. А пока идите прочь от Лесбоса.

Покинутый римский лагерь

Анаксагор расхаживал по римскому лагерю с видом победителя.

Опытный воин, он знал, что в глазах подчиненных всегда обязан выглядеть бдительным и храбрым вождем. Сатрапа не волновало неожиданное отплытие римлян. Это могло означать только одно: его владыка, царь Митридат, напал на врага где-то в другом месте, и тот собирает войска, разбросанные по всему Востоку; а вероятнее, всемогущий понтийский царь вынудил римлян снова уйти из Азии, как несколько лет назад, когда он договорился с Суллой.

Сатрап мрачно огляделся. Самое время заняться добычей. Из-за поспешного бегства римляне едва успели собраться и лагерь попросту бросили. Всюду виднелись всевозможные предметы: кузнечные молоты и клещи, кухонная утварь, несколько мечей и кинжалов – но никакого золота или серебра. Это расстроило Анаксагора. Зато солдаты обнаружили ряды мешков с пшеницей, которые, несомненно, пришлись бы очень кстати – за время осады у митиленцев истощились запасы съестного.

– Они нашли что-то еще, – сообщил Феофан, указывая на воинов, столпившихся чуть поодаль.

Анаксагор не отпускал от себя Феофана, поскольку догадывался, что тот склоняется на сторону римлян, и боялся оставить город на его попечение: тот запросто мог запереть ворота, оставив снаружи войска, верные Митридату. Несмотря на свое честолюбие, Питтак хранил верность понтийскому царю и позаботился бы о том, чтобы ничего подобного не случилось, – предатель имел бы дело не с ним, а с самими Митридатом, объятым гневом.

– Пойдем взглянем, – предложил Анаксагор.

Окруженный стражниками, он направился туда, где что-то привлекло внимание его подчиненных.

Головная трирема римского флота, каюта проквестора

– Вот-вот явится посыльный, – заметил Минуций Терм. – Он уже поднимается на корабль.

– Отлично, – кивнул Лукулл, но, словно уловив в словах пропретора неуверенность, способную расстроить его замыслы, тут же задал вопрос: – Ты оставил в лагере копья, как я велел?

– Да, более полутора тысяч готовых к использованию копий, – подтвердил Терм.

– Хорошо.

Лукулл устроился в большом кресле с подушками в ожидании посыльного. Как раз в эту минуту вошел опцион.

– Вести из Рима, проквестор, – объявил он.

– Пусть войдет, – приказал Лукулл и обратился к Минуцию Терму: – Оставь меня с ним наедине.

Приказ задел начальническую гордость пропретора, но, помня о том, что перед ним закадычный друг Суллы, он по-военному отдал честь, прижав кулак к груди, готовый убраться восвояси. Он уже двинулся к двери, когда проквестор дал еще одно указание:

– И пусть флот поворачивает. Пришло время начать возвращение на Лесбос. Иначе, как ты сам заметил, воины могут подумать, что мы покинули товарищей, а нам это не с руки.

Терм повернулся к проквестору, кивнул и вышел из каюты. На выходе он столкнулся с посыльным, сжимавшим свернутый в трубку, запечатанный воском папирус. Но следовало выполнять распоряжение, и Терм шагнул на ступеньку лестницы, что вела на палубу.

Лес на Лесбосе, берег моря

– Пора? – спросил Лабиен.

– Рано, – ответил Цезарь. – Пока мы не увидим паруса наших кораблей, которые возвращаются на Лесбос.

Лабиен решил, что это разумно.

Впереди, однако, виднелась ровная, ничем не прерываемая линия горизонта.

Покинутый римский лагерь

– Это что, копья? – недоверчиво спросил Феофан, глядя на загадочные трофеи, найденные людьми Анаксагора.

– Целая гора, мой господин, – сообщил один из солдат. – Около тысячи, а может, и больше.

– Странно, – пробормотал Феофан. – Зачем оставлять столько копий? Потерянные мечи, оброненные кинжалы – чего только не случается в спешке! Но гора брошенных копий меня удивляет.

– И они хороши, – добавил Анаксагор, поднимая один из пилумов, будто хотел взвесить его или понять, как ловчее ухватиться за рукоятку, и метнуть оружие в воображаемого врага. – Отличные римские копья!

Феофан растерянно заморгал. Его делом были история и чтение книг, а не война.

– Римские копья созданы для того, чтобы вонзаться во вражеские щиты: либо убивают, либо ранят, либо выводят из строя защитное вооружение. Извлечь их из щита крайне непросто.

У Анаксагора находка не вызвала подозрений. На войне случается всякое, и брошенные копья – отнюдь не самое необычное.

– Возьмите их, – приказал он своим людям.

Головная трирема римского флота, каюта проквестора

Луций Лициний Лукулл прочитал письмо, доставленное из Рима.

Затем еще раз.

– Во имя Юпитера! – воскликнул он сквозь зубы и тут же обратился к посыльному: – Когда?

– Месяц назад, проквестор.

– Хорошо. Не выходи из каюты и ни с кем не разговаривай. Здесь есть вода и немного еды. Ты все понял?

– Так точно, проквестор.

Посыльного, казалось, не удивило поведение начальника. Учитывая то, что произошло в Риме – точнее, к югу от Рима, – он считал это естественным.

– Это все меняет, – пробормотал Луций Лициний Лукулл, медленно вставая и направляясь к двери. – Все, – повторил он, поднимаясь на палубу.

LXIX

Страх Цезаря

Митилена, остров Лесбос

78 г. до н. э.

В лесу у моря

– Вижу первые паруса, – тихо сказал Лабиен и выразительно взглянул на друга.

– Да, – ответил Цезарь. – Скоро они будут здесь, хотя я бы предпочел выждать еще немного.

Лабиен посмотрел в сторону покинутого лагеря.

– Но митиленские солдаты вот-вот вернутся в город, – заметил он.

Оба пристально рассматривали вражеское войско. По приблизительным подсчетам, в нем было две, может быть, две с половиной тысячи солдат. Значит, превосходство противника будет намного большим, нежели ожидалось.

– Вышли всем скопом, – сказал Цезарь, облекая в слова их общие мысли.

– Они осторожны, – заметил Лабиен.

– Этот Анаксагор знает, что делает, – продолжал Цезарь, – и мне это не нравится. Чует ловушку. Жаль, что наши корабли все еще далеко, но ты прав: если мы не нападем сейчас, расчеты проквестора пойдут прахом. А нас с тобой будут судить за своеволие и за невыполнение приказов.

Они знали имя митиленского вождя благодаря тому, что римляне вели с Анаксагором переговоры о сдаче города. Этого так и не случилось, и больше они ничего не слышали о сатрапе. Теперь Цезарь отметил про себя, что им противостоит столь же хитрый, а главное, благоразумный воин, как его дядя Марий.

– Значит, выходим? – снова спросил Лабиен.

Гай Юлий Цезарь провел тыльной стороной левой руки по лбу.

Он вспотел.

Боялся ли он?

Да, боялся.

Но это не нарушало четкий ход его мыслей.

То, что им предстояло, не напоминало ни потешную битву на Марсовом поле, ни упражнения в военном лагере.

Это была война. Настоящая. Без правил и ограничений.

Цезарю впервые в жизни предстояло участвовать в бою.

Ему был двадцать один год.

Лабиен давал указания шести центурионам когорты, а он все еще не мог двинуться с места, неподвижный, застывший.

Он сглотнул слюну. Сципион впервые сражался в возрасте семнадцати лет. И спас собственного отца. А он трясется от страха в ожидании битвы.

Нет, видимо, он не создан для ратных подвигов.

Его судьба – Римский форум, слова, речи, базилики, где отправляют правосудие.

Если, конечно, ему суждено пережить это утро.

– Люди готовы, – объявил Лабиен, становясь рядом с ним.

Но Цезарь молчал и не двигался.

Лабиен понял, в каком он состоянии.

– Я тоже боюсь, – тихо признался он. – Для меня это тоже первая битва. Ты же знаешь. Но пора действовать, друг мой. Нам предстоит испытание. Нас учили сражаться. Это наш удел. Не только сражения, но и они тоже.

Гай Юлий Цезарь молчал, охваченный паникой.

Тит Лабиен не знал, что сказать. Он подумывал о том, чтобы возглавить эти шесть центурий и подождать, пока начавшаяся битва не увлечет его друга. Но именно Цезарь должен был вести людей в бой как военный трибун. А он по-прежнему не мог шевельнуться.

Лабиену пришла в голову спасительная мысль. Он приблизился к Цезарю вплотную и шепнул ему на ухо четыре слова:

– Ты – племянник Гая Мария.

Но даже это, похоже, не сработало: племянник Мария по-прежнему был неподвижен, как статуя, и вместе с Цезарем застыла… вся мировая история.

LXX

Глаза Рима

Путеолы, Кампания, к югу от Рима

78 г. до н. э., за месяц до битвы при Митилене

На закате Гней Корнелий Долабелла прибыл в Путеолы к Луцию Корнелию Сулле. Несмотря на то что он добирался от Остии до местной гавани по морю, а не по суше, путь показался ему тяжелым и утомительным. Как и его покровитель, он любил роскошь и удобства, но поездка был необходима: Сулла вызвал его к себе в Путеолы – добрый знак. Это могло означать только одно: власть. Официально решения принимал Сенат, но все знали, что судьбы Рима вершились на вилле, где уединился Сулла, сославшись на здоровье. На самом деле это был хитроумный ход, позволивший ему укрыться от интриг перенаселенного и трудноуправляемого Рима. Всю власть Сулла передал обновленному Сенату, отменив принятые популярами законы, которые расширяли полномочия других учреждений и лиц – народного собрания, плебейских трибунов. После преобразований всем распоряжался Сенат. Даже сам Сулла в итоге отказался от своей диктатуры, положив конец чрезвычайному положению. Однако, не будучи диктатором, он пристально следил за действиями Сената.

Путеолы – нечто среднее между роскошной виллой и крепостью – было гораздо проще защитить от беспорядков, чем вечно бурлящий, многолюдный Рим. Виллу Суллы, его оплот, охраняли бывалые легионеры, которых бывший диктатор бросил сначала на Митридата, а затем, во время гражданской войны, на Мария. Крошечный городок был полон солдат, и по пути порта до виллы Долабелла пять раз предъявлял письмо с подписью Суллы на сторожевых постах, преграждавших путь к жилищу самого могущественного человека в Римской республике.

Наконец Долабелла добрался до места.

Он миновал громадные деревянные ворота в стене, окружавшей виллу. Полсотни кипарисов тянулись в небо по обе стороны от шедшей в гору извилистой дороги, которая вела к обширной террасе с видом на залив. С террасы открывалось великолепное зрелище: порт Путеол, дома, храмы и большой военный лагерь, где размещалась основная часть войск, верных Сулле. Добраться до него самого в случае беспорядков было бы крайне сложно, если вообще возможно. Бывший диктатор проявил немалую прозорливость, выбрав уединенное место в прибрежном городке, где у него имелся небольшой флот из трирем, всегда готовых к отплытию в какой-нибудь далекий уголок Внутреннего моря, дабы Сулла мог набраться сил, вернуться и возвратить себе власть. Совсем недавно один из консулов, Эмилий Лепид, взбунтовался и перешел на сторону популяров, выступая за принятие законов, противоречащих установлениям Суллы. С подачи Лепида плебсу бесплатно раздавали хлеб, на родину возвращались изгнанники, распределялись земли, некогда взятые в казну и переданные ветеранам, а некоторым популярам полностью возвращали их имущество.

– Минуту, – сказал сопровождавший его раб.

Ожидая, Долабелла вспоминал недавнее прошлое. Его покровитель проявил большую предусмотрительность: руководя событиями из Путеол, Сулла добился того, что сначала Лутаций Катулл, а за ним Гней Помпей разгромили войска, которые мятежный консул Лепид собрал в Италии. Лепид бежал на Сицилию и был убит, а его соратник, подобно многим другим популярам в те годы, отправился искать убежища в Испанию, где Серторий, бывший приближенный Мария, все еще удерживал большую часть земель, на которых вспыхнуло восстание против Рима, несмотря на попытки Метелла покончить с ним.

Долабелла размышлял. Сулла наблюдал за всеми этими потрясениями отсюда, из своего спокойного и безопасного убежища.

– Сюда, славнейший муж. – В зал вошел атриенсий гигантской виллы, из которой управлялся весь римский мир.

Долабелла прошел через несколько комнат, богато украшенных фресками со всевозможными сельскими, охотничьими и любовными сценами, пересек два атриума с портиками и широким имплювием в середине и наконец достиг прихожей, что вела в главный атриум. Двери были заперты.

– Славнейший муж должен подождать здесь, хозяин выйдет к нему. Вот вода и вино, мой господин.

Сенатор Долабелла остался в одиночестве. Он подошел к столу, где стояли кувшины, и налил себе немного вина, разбавив его водой. Как только раб удалился, двери закрылись. Никакие шорохи или шаги не заглушали звуков, разносившихся по воздуху. Долабелла услышал сухие щелчки, после каждого раздавался крик боли. Кого-то наказывали. Он сразу узнал этот звук, поскольку сам частенько приказывал подолгу пороть рабов плетью, если те, как ему казалось, выполняли свои обязанности недостаточно тщательно.

Снова щелчки.

Сухие, четкие удары кожаной плети по человеческому телу. И новые крики. На этот раз другие, не те, что прежде. Пороли нескольких рабов. Или нет. Это были женщины. Пороли рабынь. Женщин-рабынь. В этих ударах и криках была своя последовательность: некий ритм, определенная упорядоченность.

Внезапно двери атриума распахнулись. Появился Луций Корнелий Сулла, облаченный в нарядную пурпурную мантию. Двери за ним закрылись, но бывший диктатор повернулся и сказал несколько слов, обращаясь к тем, кто остался внутри.

– Дождитесь моего возвращения, прежде чем продолжить порку, Валерия, – сказал он. – Я не хочу пропустить ни единого стона моих рабынь.

– Все, что пожелаешь, любовь моя, – послышался из-за двери чувственный женский голос, томно растягивавший слова, скорее всего под действием вина. Или опиума? У Суллы могло случиться все, что угодно.

– Долабелла! – воскликнул Сулла, поворачиваясь к другу. – Спасибо, спасибо, спасибо, что добрался до меня. Знаю, что это сопряжено с огромными неудобствами, но здесь в тысячу раз безопаснее, чем в Риме. Я не погибну, подобно многим, в потасовке возле Форума, развязанной заговорщиками и злопыхателями. Предоставлю это другим, тем, кто ошибочно доверяет сенаторам.

Он расхохотался во все горло. Несмотря на свои шестьдесят лет и большой живот, он по-прежнему двигался бодро и казался кем угодно, только не человеком, готовым хоть немного ослабить туго натянутые вожжи единовластия.

– Всегда приятно увидеть Суллу, даже если для этого приходится плыть по морю или все время наталкиваться на стражников. Я привез тебе письма из Рима.

Долабелла протянул ему связку сложенных и запечатанных папирусов.

– Что-нибудь от Лукулла? Вести с Востока? – спросил Сулла с неподдельным любопытством.

– Нет, оттуда нет известий. – Долабелла сник; он не любил разочаровывать своего покровителя. – Письма от Катулла и Помпея. Они покончили с восстанием Лепида.

– Знаю, знаю. Оба отличились, особенно Помпей, – заметил Сулла. – Ясно, что среди прочих Помпей – восходящая звезда. Он сделает все возможное, чтобы мои законы как можно дольше оставались в силе и наши привилегии сохранялись. Теперь единственное, что меня заботит, – новости от Лукулла, с Востока, – сказал диктатор, в чьем голосе прозвучала едва уловимая нотка раздражения. – Положи письма вон на тот стол, где стоят кувшины, и как следует поговори со мной.

Долабелла послушался и положил послания на стол. Сулла взял его под руку и повел в угол комнаты, желая, по всей видимости, чтобы беседа была как можно более доверительной.

– Я дал Лукуллу весьма щекотливое поручение и со дня на день жду от него весточки. Лукулл никогда меня не подводил. Как и ты. На Востоке ведется крупная игра. С Митридатом мы до сих пор не разобрались. Мятеж Цинны и других популяров, давних сторонников Мария, вынудил меня заключить мир с проклятым понтийским царем, которого следовало бы уничтожить. Это вопрос, который до сих пор не решен: Лукулл, или ты, или кто-нибудь другой должны сделать это в ближайшее время. Вот почему я хочу иметь своих людей во всех провинциях этой части света. Я хочу, чтобы ты отвечал за Македонию. Понимаешь? Я знаю, что Македония далеко, но именно там ты сейчас нужен. Разобраться с Востоком, затем с восстанием Сертория и беглыми популярами в Испании, если старик Метелл не в состоянии сам расправиться с этими мерзавцами. Таков мой замысел. Но сейчас я сосредоточен на Азии и Лукулле, а посему желаю, чтобы ты обосновался в Македонии, у него в тылу. Что ты об этом думаешь, друг мой?

Долабелла знал, что, даже если слова Суллы звучат как вопрос или предложение, они всегда означают приказ. Имея дело с бывшим диктатором, можно было только подчиняться и через это обогащаться. Или противиться его замыслам, но это вело к гибели, причем, как правило, скорой.

– Я поеду туда, куда Сулла сочтет нужным меня отправить.

– Хорошо, очень хорошо! Хвала Юпитеру, друг мой. Мне это нравится, – сказал Сулла, похлопав его по спине. – О делах мы поговорили. А теперь расслабимся. Хочу, чтобы ты проследовал в главный атриум и насладился вместе со мной. Я времени зря не теряю: открыл для себя новые удовольствия.

Сулла трижды постучал в дверь, немного подождал и снова трижды стукнул костяшками пальцев. Толстые деревянные створки отворились, и бывший диктатор, за которым внимательно следил гость, вошел в главный атриум.

– Итак, я открыл для себя новые удовольствия, – повторил Сулла. Он повернулся к Долабелле и взглядом приказал ему идти рядом. – Ты когда-нибудь предавался любовным утехам среди несущихся со всех сторон криков боли? Поверь, это упоительно. Кстати, существует ли такое слово? Если не существует, должно появиться.

Вдоль стен, спиной к вошедшим, разведя руки в стороны, в два ряда стояли связанные молодые женщины, к каждой был приставлен крепкий мускулистый раб с кнутом в руке. Рабыни были полностью обнажены, у большинства на спинах, ногах, руках и ягодицах виднелись глубокие отметины от ударов. У одних они обильно кровоточили, у других успели затянуться, а некоторые еще не изведали плети.

Долабелла рассматривал женщин, широко раскрыв глаза, со злорадно-восхищенной полуулыбкой.

– Я их меняю, чтобы служили подольше, – сказал Сулла. – После сотни ударов даю передохнуть пару дней и беру других. Некоторые умирают. Взамен появляются новые. Я трачу на них целое состояние, но это так восхитительно… – Он отвернулся от Долабеллы и воззрился на женщину, безмятежно лежавшую посреди атриума, как будто все, что происходило, не имело к ней ни малейшего отношения. – Валерия, дорогая… Смотри, это Долабелла, он прибыл из Рима.

Супруга бывшего диктатора томно полулежала на ложе, прикрытая лишь нижней туникой. Одна ее грудь была обнажена, другую, также обнаженную, сжимала рука Метробия, немолодого актера, переодетого женщиной, давнего и задушевного приятеля Суллы.

Рядом с роскошными ложами Валерии и Суллы, по правую руку от бывшего диктатора, стояло еще одно, свободное. Сулла велел Долабелле устроиться на нем. По другую сторону также стояли ложа, на которых возлежали актеры – Росций и Сорекс. Каждый держал на коленях окровавленную рабыню, ощупывая все ее тело, в то время как женщины, чуть живые от ударов, горько рыдали.

Рыдания неслись отовсюду.

Со всех сторон.

Когда бывший диктатор велел выйти и встретить Долабеллу, избиение тридцати связанных рабынь прервалось, но все женщины обливались слезами: большинство – от боли, а те, кого лишь недавно связали и поставили возле стены, – от чистого испуга, ибо они видели участь товарок по несчастью и знали, что их ожидает то же самое.

Рабы принесли еду и питье для Суллы, его жены и друзей-актеров, приглашенных на пиршество похоти и крови. Наслаждения и смерти. Долабелле также поднесли блюда с вкусными яствами и роскошный золотой кубок, наполненный вином.

– Выпей, мой друг, выпей, – приговаривал бывший диктатор. – И ешь вволю…

Долабелла был голоден, а кровавое зрелище, вместо того чтобы отбить аппетит, возбуждало его: он лишний раз убедился в том, что жизнью и деньгами следует наслаждаться с размахом. Когда-нибудь и ему надо устроить нечто подобное, думал он, но столько рабынь – это дорого, как заметил Сулла. Очень дорого. Его только что назначили наместником Македонии: прекрасная возможность обогатиться и испытать новые ощущения. Он мог бы устроить такое в… Как называется столица Македонии? Фессалоника? Диррахий? Но больше всего его возбуждало не истязание рабынь, а насилие над молодыми мужчинами, которые были рождены свободными или даже принадлежали к местной знати. Над этим следовало хорошенько поразмыслить.

Долабелла взял кусок неведомой снеди, приправленной вкуснейшим соусом, и начал жевать, а Сулла тем временем приказал выпороть рабынь, стоящих у стены. Вкус незнакомого блюда показался Долабелле приятным, хотя и своеобразным.

– Что это? – спросил он.

– Спаржа в устрично-омаровом соусе, – пояснил Сулла. – Отличное возбуждающее средство. И не спеши: впереди мясо. Замечательно приготовленное.

Друзья мирно беседовали, рабыни отчаянно вопили. Метробий покинул жену диктатора, встал, обнажил спину и прошелся по залу походкой развратницы, до смешного преувеличивая женские ужимки. Мим Сорекс оттолкнул рабыню, пристроился позади Метробия и, совершая однообразные движения, на глазах знатных зрителей стал делать вид, что избивает его. Актер, изображавший женщину, смеялся, плакал, что-то выкрикивал и горестно завывал.

Неожиданное представление понравилось бывшему диктатору и его жене – оба засмеялись.

Долабелле пришлись по душе и общество, и обстановка. Как раз то, чего он желал для себя. Он собирался превратить Фессалонику – теперь он был почти уверен, что именно так звучит название македонской столицы, – в свои личные Путеолы. Сидя в атриуме Суллы, он поклялся всем римским богам, что выпорет и изнасилует самых красивых женщин Фессалоники, как только получит власть над провинцией. Однако главная задача на новой должности – хорошенько разбогатеть, чтобы потом наслаждаться деньгами в тишине и покое старой виллы, недалеко от Рима.

Но тут Долабелла вспомнил о том, что хотел выведать у Суллы.

– Скажи, что за поручение ты дал Лукуллу? – спросил он.

Даже в разгар пиршества, устроенного в его честь хозяином всего римского мира, он не забывал об интересе Суллы к происходящему там.

– Мм, – промычал бывший диктатор, задумчиво жуя.

Он колебался, но вскоре принял решение: так или иначе, Рим в его руках. Помпей, его карающая длань, самым решительным образом пресек последнюю попытку свергнуть существующую власть, подавив мятеж Лепида. Ему больше не нужно было кривить душой. Кроме того, в Путеолах, под защитой верных легионеров, он чувствовал себя в полной безопасности и мог поведать Долабелле о своем тайном замысле.

– Я приказал Лукуллу покончить с Юлием Цезарем.

– А я думала, ты спас ему жизнь, – вмешалась Валерия, внимательно следившая за разговором.

– В Риме, притом публично, – напомнил Сулла. – Это был решающий миг: я в то время еще не располагал всей полнотой власти, и многие заступались за этого проклятого племянника Мария. Помню, что я тогда подумал: dum modo scirent eum, quem incolumem tanto opere cuperent, quandoque optimatium partibus, quas secum simul defendissent, exitio futurum; nam Caesari multos Marios inesse[77]. Вот что я им сказал. В свое время я собирался выкинуть это дело из головы, но не хотелось бы покидать сей мир, чтобы потом наблюдать из Аида, как этот мальчишка разрушает дело моих рук. Он по-прежнему проклятый племянник Мария, и я не могу допустить, чтобы меня не стало, а он оставался в живых. Я приказал Лукуллу обставить все так, будто Цезарь пал в бою. Терм на Лесбосе обо всем позаботится. Осада Митилены должна стать началом и концом бурной жизни Юлия Цезаря. Лесбос сделается его могилой.

Он снова расхохотался.

Заразительный смех смешивался с леденящими душу воплями женщин, которых продолжали безжалостно истязать. Сорекс вернулся к своей рабыне и принялся яростно совокупляться с ней. Рыдающая девушка, измученная жестокой поркой, похожая на окровавленную тряпичную куклу, позволяла делать с собой что угодно. Переодетый женщиной Метробий жадно нашарил губами сосок Валерии: жену бывшего диктатора игра явно возбуждала, сам же Сулла веселился и ликовал на этом празднестве крови, боли и похоти.

Долабелла поднялся с ложа:

– Во имя Геркулеса! Позволь мне поднять этот кубок за скорую смерть Гая Юлия Цезаря! Чтобы нам больше никогда не пришлось о нем беспокоиться!

– О, за это я выпью, мой друг, – радостно отозвался Сулла. – Лукулл устранит дерзкого Цезаря, который осмелился бросить мне вызов, а заодно уладит все на Востоке. Затем я отправлю Помпея в Испанию, чтобы он уничтожил Сертория и остальных беглецов. Старый заика ни на что не годен. – Выпивка развязала Сулле язык, и он выложил все, что думал о Метелле. – Таков мой замысел, дорогой Долабелла. А мы с тобой наконец-то расслабимся, я – здесь, в Путеолах, ты – в Македонии. У нас все получится. Я все учел и тщательно продумал.

Несколько часов спустя Долабелла покинул атриум и отправился отдохнуть. Ему должны были привести одну из избитых рабынь, и он предвкушал знатную потеху. Мир, думал он, принадлежит тем, кто может больше других и имеет больше других, а значит, им с Суллой больше никто никогда не помешает. Не посмеет.

Этот Цезарь осмелился пойти против Суллы, когда тот убеждал его развестись с Корнелией, но теперь он исчезнет с лица земли. Таков мир, таким он будет всегда. Свобода для тех, кто правит, для тех, кто начальствует. Остальные – не более чем рабы, прислуга.

Долабелла совсем захмелел.

Привели рабыню со сплошным месивом вместо спины. Девушка дрожала от боли, от страха, от величайшего ужаса.

Долабелла задремывал.

Рабыня забилась в угол и плакала часы напролет, пока изнеможение не пересилило страх и она не уснула.

Главный атриум дома Суллы

Оргия продолжалась.

Ей не было конца.

Сорекс овладел Валерией, которая сладострастно стонала.

Метробий, одетый женщиной, плясал в середине атриума.

Удары плетью сыпались направо и налево.

Рабыни выли от боли.

Сулла бродил между столами, уставленными снедью и вином, шатаясь от выпитого и широко улыбаясь. За время пирушки он покраснел и осунулся. Ноги его заплетались, но он был счастлив быть в своем мире, праздновать великий триумф над всем и вся.

Внезапно подступила тошнота.

Сначала он согнулся от рвотного позыва, затем упал на колени, оперся на одно из лож, и его вырвало.

Между рвотными спазмами он хохотал.

Исторгнув все съеденное за день, он поднялся на ноги и снова направился к столам, ломившимся от снеди. И выпивки. Он вспомнил о Цезаре: тот прозябал на Востоке, вдали от римских друзей, в подчинении у Лукулла. Суллу снова охватило ликование: наконец-то проклятый племянник Мария будет мертв.

LXXI

Жизнь друга

Митилена, остров Лесбос[78]

78 г. до н. э.

В лесу у моря

Гай Юлий Цезарь по-прежнему не шевелился.

«Ты – племянник Гая Мария», – мысленно повторял он, чтобы подбодрить себя.

Слова Лабиена все еще звучали у него в голове.

– Позови центурионов, – наконец проговорил он.

Лабиен с облегчением вздохнул. Друг постепенно оживал. Он не сомневался в храбрости Цезаря, но тому предстоял первый в жизни бой: никто не знает, как поведет себя человек перед лицом настоящей опасности. Лабиен видел, как Цезарь постигал военное дело на Марсовом поле, затем в военных лагерях, где он оттачивал свои навыки. Цезарь был хорош во всем, не зная равных в рукопашном бою, в быстроте движений, в мастерстве и выносливости во время телесных упражнений. Лабиен был уверен: преодолев первоначальный страх, Цезарь возьмет себя в руки. Это было необходимо. Обстановка была сложной, а замысел проквестора – подлинным безумием, особенно для них, для центурий, оставшихся на острове и ожидавших возвращения римского флота.

Лабиен и шесть центурионов встали вокруг Цезаря.

– Я возглавлю первую центурию и расположусь прямо перед митиленскими воротами, но достаточно далеко, вне досягаемости лучников, которые могут оказаться на стенах. Справа от меня будет вторая центурия во главе с Лабиеном, за ней – еще одна. Остальные встанут слева. Так мы встретим Анаксагора, возвращающегося из покинутого лагеря. Врагов впятеро больше, но наша задача состоит лишь в том, чтобы выстоять и отрезать им путь к городским воротам до тех пор, пока не вернется наш флот с остальными силами. Тогда мы получим численное превосходство, и, поскольку вражеские войска будут за стенами города, проквестор и пропретор их разобьют. Есть какие-нибудь вопросы?

Никто ничего не спрашивал. Все догадывались, что́ им предстоит, когда основные силы отступили, бросив их на острове. Теперь же все стало окончательно ясно, слов не требовалось.

– Паруса приближаются.

Лабиен указал в сторону моря.

Из-за деревьев выглядывали далекие паруса: первые корабли римского флота, направлявшиеся к берегу. Зрелище принесло облегчение подняло дух центурионов и легионеров, которых явно напугало очевидное численное превосходство противника. Увидев приближающийся флот, они немного успокоились. Оставалось лишь выстоять, как сказал этот трибун, их молодой начальник. Что ж, они постараются. И доведут осаду до конца. А дальше – грабежи, деньги, вино, женщины, которых можно безнаказанно насиловать. Будущее улыбалось им.

Покинутый римский лагерь

– За Деметру, Аполлона и всех богов! – воскликнул Феофан.

Анаксагор повернулся и устремил взгляд на море, куда с удивлением смотрел вождь местной знати: римский флот возвращался.

– Гм, – пробормотал сатрап сквозь зубы.

Он был военным человеком. В битвах случалось всякое. Это выглядело странно, но он не слишком удивился.

Анаксагор наморщил лоб.

Что-то прикинул.

Римские корабли были еще далеко, а течение и ветер играли против врага. Нужно всего лишь упорядоченно отступить, и все вернется на круги своя, как было до вылазки. В городе оставались запасы продовольствия и воды на несколько месяцев. Рано или поздно прибудет помощь от Митридата, им станет легче, и тогда римлянам в любом случае придется уйти. Вылазка прошла очень неплохо: они размяли ноги и насладились забытым чувством свободы, а заодно прихватили с собой съестные припасы, оставленные отступавшими римлянами, забрали оружие и…

– Там, оберегатель! – закричал один из митиленских военачальников.

Анаксагор повернулся к городу и увидел, как из близлежащей рощи выходят шесть центурий, преграждая им путь в Митилену.

– Все это было ловушкой, – обреченно пробормотал Феофан.

Анаксагор продолжил размышлять, теперь уже вслух:

– На пути у нас едва ли полтысячи человек. Нас впятеро больше. За короткое время мы можем их одолеть и укрыться в городе… Питтак держит ворота открытыми… – Он посмотрел в сторону моря. – Посейдон и Эол зададут жару римским морякам… У нас есть время… И у нас есть… – Анаксагор медленно повернулся лицом к тому месту, где его воины подобрали копья, оставленные главными римскими силами. – И у нас много пилумов, много метательного оружия. Да, Феофан, это ловушка, но вряд ли она навредит нам. – Он снова посмотрел в сторону центурий, вставших между ними и Митиленой. – Любопытно, кто начальствует над этой римской когортой, отправленной на… верную смерть?

– Вот до чего мы докатились. – Феофан будто бы говорил сам с собой, но на самом деле обращался к Анаксагору. – Неужели они используют нас, чтобы разрешить свои внутренние споры? Мы должны делать за них грязную работу?

Сатрапа Митилены его слова не задели.

– Я не собираюсь делать ничего грязного, – возразил он, взмахнув в воздухе одним из римских копий. – Это будет чистая и быстрая расправа: вернемся в город, перебив все пятьсот легионеров или большинство из них. Митридат наградит нас за это в ближайшее время. И плевать мне на ссоры между римлянами. Я бьюсь за интересы понтийского царя, и ты, Феофан, должен делать то же самое.

На это пререкания закончились.

– Раздайте пилумы солдатам! – приказал Анаксагор своим начальникам. – Стройтесь в фалангу и ждите моего приказа о наступлении!

На стенах Митилены

Питтак наблюдал за перемещениями римских центурий и фаланги, построенной Анаксагором. Видел он и римский флот, приближавшийся к Лесбосу, но корабли двигались очень медленно.

– Пусть лучники будут готовы, – приказал он начальникам на крепостных стенах. – Если под натиском Анаксагора римляне попытаются отступить к городским стенам, убейте их.

В море, у берегов Лесбоса

– Налегайте на весла! – вопил рулевой.

Трирема плыла медленно, и это до крайности раздражало его. Берег был близко, но расстояние как будто бы не сокращалось. Дул встречный ветер. Паруса сложили. Все моряки гребли, выбиваясь из сил, но это мало что давало.

Возвращение затягивалось.

Минуций Терм видел, что легионеры тревожатся.

– Они опасаются, что мы опоздаем на помощь товарищам, которых оставили на острове, – тихо заметил пропретор, обращаясь к Лукуллу.

Проквестор кивнул. Если бы не письмо из Рима, он бы улыбнулся. Заранее рассчитанная задержка при возвращении на берег облегчала уничтожение Цезаря, что и было главной целью. Теперь же все виделось по-другому. Но богиня Фортуна капризна, а замысел уже начал выполняться. Молодой трибун погибнет в резне на Лесбосе, у ворот Митилены, вместе с шестью римскими центуриями. Больше всего Лукулл сожалел о потере четырехсот восьмидесяти легионеров, оставшихся с трибуном. Эта жертва, которая всего час назад казалась оправданной, поскольку соответствовала желанию всемогущего Суллы, отныне представлялась ему пустой тратой войск, так необходимых на Востоке, чтобы участвовать в вековечном противостоянии между Римом и понтийским царем.

– Очень жаль, – наконец сказал Лукулл. – Неплохо бы спасти хотя бы часть этих шести центурий.

Минуций Терм пришел в замешательство. Он понимал, что проквестор изменил свое мнение относительно изначального замысла, но не знал почему… Вдруг его озарило:

– Могу ли я узнать, проквестор, что говорилось в письме из Рима, которое привез гонец? – проницательно осведомился он.

Лукулл не ответил. Он не сводил глаз с берегов острова Лесбос.

Римская когорта возле Митилены

– Сохранять строй! По моему приказу стройтесь черепахой! – завыл Цезарь, глядя то в одну, то в другую сторону.

Он видел, как вражеская фаланга с таким же широким боевым порядком, как у шести готовых к бою центурий, угрожающе надвигается на них. Цезарь видел прорехи между центуриями и знал, что это может обернуться неприятностями при столкновении с греками, но если соединить все шесть центурий, вскоре они окажутся в окружении: пользуясь явным численным превосходством, враги быстро обойдут их сбоку. Зайдя между центуриями, враг запросто мог окружить любую из них. С другой стороны, оказавшись между одной римской частью и другой, они могли подвергнуться двойному нападению. Но если бы Цезарь приказал легионерам броситься на врага, тот оказался бы между двух огней.

Так или иначе, он не ждал ничего хорошего.

Цезарь посмотрел на горизонт: корабли свернули паруса. Ветер не благоприятствовал римлянам. Им пришлось сесть на весла, что замедляло приближение к берегу. Свернутые паруса не предвещали ничего хорошего.

Он вспомнил Корнелию, дочь Юлию, мать и сестер… Скорее всего, он их больше не увидит.

Но у Цезаря не было времени на тоску о былом.

Он сглотнул слюну, наблюдая за продвижением врага.

Воины Анаксагора были в пятистах шагах и быстро приближались. Греки держали не длинные сарисы, обычные для фаланги, а короткие копья, готовые в любой миг взметнуться в воздух. Это заставило Цезаря насторожиться.

– Стройтесь черепахой! – крикнул он во все горло.

Щиты были подняты.

Центурии приготовились к бою.

Скоро на них хлынет железный дождь.

Митиленская фаланга

Стоя чуть позади линии боя, Анаксагор прикидывал, когда нужно бросать пилумы. Если бы римляне не построились в защищенные со всех сторон «черепахи», спрятавшись за щитами, удар, который его люди собирались нанести через несколько мгновений, был бы смертельным. Им даже не пришлось бы драться в рукопашном бою. Но при таком построении часть вражеских воинов может уцелеть. Впрочем, все решит численное превосходство лесбосцев.

Он посмотрел назад, на море: римские моряки налегали на весла, но корабли еле двигались, и до берега оставалось еще далеко. Более чем достаточно времени, чтобы устроить безупречную бойню. Спешка на войне ни к чему: убивать нужно продуманно и не спеша. Неторопливое движение войск в решающую минуту приводит врага в замешательство. У неприятеля есть время осознать неизбежность своего поражения и смерти, что нередко толкает его к бегству. А когда враг бежит, все оказывается еще проще. Потому Анаксагор не торопил своих людей. Он даже не приказал им двинуться вперед.

Всему свое время.

Он выжидал.

Пока не понял, что Феофан нетерпеливо смотрит на него. Этот никчемный человек, ничего не смысливший в войне, умел лишь одно – писать письма и заключать договоры с проигравшими. Его нетерпение придавало Анаксагору еще большую уверенность. Уж он-то знал, как воевать.

Он сквозь зубы сосчитал от десяти до одного, чтобы начать в нужное мгновение: Δέκα, ἐννέα, ὀκτώ, ἑπτά, ἕξ, πέντε, τέτταρες, τρεῖς, δύο, εἵς…[79] И после завершения отсчета крикнул:

– Бросайте пилумы, живо!

Римские центурии возле Митилены

На глазах Цезаря небо потемнело. Облако из более чем тысячи копий застило солнечный свет. Это должно было посеять панику среди римлян.

Пилумы свистели в воздухе, неумолимо устремляясь к цели.

Стук при столкновении с римскими щитами, временами пронзаемыми насквозь, громовым эхом отдавался в ушах молодого трибуна.

Он слышал вопли легионеров, державших щиты над головой: железный дождь насквозь проходил через их руки.

– А-а-а-а!

Крики неслись со всех сторон.

Цезарю повезло: его щит остался цел. Он был на передовой, как и его дядя в битве при Аквах Секстиевых, чтобы показать солдатам пример, но враги, желая действовать наверняка, осыпали копьями срединную часть римского строя: это увеличило бы число убитых и раненых. Раненых было бы больше, чем убитых, но в любом случае потери оказались бы неисчислимыми. Так и случилось – но ни один квадрат не распался, мертвые и тяжелораненые оставались в середине «черепахи». Их было много. Слишком много. Легионер, стоявший рядом с Цезарем, внезапно выронил щит. Копье сломало ему руку, и он больше не мог обороняться.

– Прости, трибун, – пробормотал солдат, глотая слезы от боли.

– Ничего, – пробормотал Цезарь. – Вот-вот начнется рукопашная. Держи…

Он собирался сказать, что щит надо держать вплотную к телу, защищаясь от врага, но тут заметил, что копье раскололось, крепко засев в щите и сделав его бесполезным.

На мгновение у Цезаря остановилось сердце.

Это был миг откровения.

Цезарь впился глазами в сломанное копье: это был римский пилум. Только пилум ломался так: древко отскакивало, а железное острие оставалось в щите, делая его непригодным в бою…

Он быстро огляделся и заметил, что все щиты у его легионеров утыканы наконечниками пилумов, десятками, сотнями наконечников. Их собственное метательное оружие ранило или убивало их же самих. Где солдаты Анаксагора раздобыли пилумы? В римском лагере? Но… неужели Лукулл и Терм оставили в лагере груды копий, не погрузив их на корабли? Больше вопросов он не задавал. В кипении битвы разум работал быстрее. Цезарь стремительно сопоставил события и обстоятельства, и все встало на свои места: Лукулл был правой рукой Суллы на Востоке, а Сулла всегда желал смерти Цезаря, который осмелился перечить ему, отказавшись развестись с Корнелией и жениться на какой-нибудь матроне из окружения самого Суллы. А Сулла никогда никого не прощал. Публичное прощение было лишь видимостью. Он все еще ненавидел Цезаря. Ненавидел и боялся, потому что Цезарь был племянником известно кого. Он вспомнил слова дяди Мария: «Мои враги – это и твои враги, и они простят тебе все, кроме одного: Сулла никогда не простит тебе того, что ты мой племянник, а Долабелла, его правая рука, его кровожадная собака – тем более. Прости, но тебе придется с этим жить. И постараться уцелеть».

Цезарь ясно, отчетливо видел, что все это подстроено ради его погибели. Диктатор не пожалел даже шести римских центурий.

Митиленцы продвигались вперед.

Цезарь выглянул из «черепахи», оглушенный криками раненых, и устремил взгляд в сторону моря. Корабли еще не достигли берега. Они запаздывали. Лукулл винил бы во всем ветер и морские течения, но проквестор был опытным моряком. Он не мог совершить такую грубую ошибку, если только не сделал этого нарочно. Все было рассчитано. Увидев пилумы, оставленные в лагере для облегчения резни, которую Анаксагор неосознанно устроил по желанию Суллы, Цезарь убедился в этом окончательно.

Вражеская фаланга продолжала наступать.

Цезарь размышлял. У него было три возможности. Первая – поспешно отступить в лес. Он мог бы спрятаться там, трусливо, вопреки полученному приказу – не позволять Анаксагору вернуться в город. Его ждал бы по меньшей мере gradus deiectio, понижение в должности, а то и ignominia missio, увольнение из войска без всяких почестей. Весьма вероятно, Лукулл приказал бы обезглавить его на глазах у легионеров как зачинщика мятежа. Это при условии, что он останется жив и во время бегства его не настигнет вражеское копье.

Можно было поступить и по-другому: неукоснительно выполнять приказы проквестора, стараясь простоять как можно дольше, чтобы задержать Анаксагора на подступах к городским воротам и дать время прибыть основным силам во главе с Лукуллом и Термом, которые все еще не достигли берега. Это было бы самоубийством для Цезаря и его уцелевших легионеров. Он подсчитал, что из четырехсот восьмидесяти солдат, принявших на себя смертельный шквал копий, две трети остались целыми и невредимыми. Итак, это тоже не лучший выход: все они погибнут, а из-за медлительности Лукулла город не будет взят. Анаксагор войдет в Митилену, запрет ворота и спасет свое войско.

Фаланга приближалась.

Пора было действовать.

Но до того принять решение; главное – принять решение.

– Готовьте пилумы! – завыл Цезарь.

Легионеры приготовились метать копья.

Враги были рядом. Совсем близко.

– Вперед! Мечите! За Юпитера! – приказал Цезарь.

Даже некоторые раненые, собрав последние силы, метнули во врага свои пилумы.

Фаланга несла потери.

Все более ощутимые.

А врагов как будто не становилось меньше.

Цезарь видел, как Анаксагор спешно перестраивает свои ряды, закрывая бреши, образовавшиеся после гибели воинов, а затем возобновляет наступление.

Корабли Лукулла шли на веслах, но со стороны казалось, будто они застыли на месте.

Цезарь сглотнул слюну и продолжил размышлять.

У него было три выхода. Три. Не только бегство в лес или упорное сражение на поле боя.

Да, имелся и третий. Но если он не станет действовать согласно замыслу Лукулла, все решат, что он трус, проклятый трус…

Внезапно вспомнились слова Мария, необычный совет, который дядя дал ему в тот день в таверне на берегу Тибра, когда рассказывал им с Лабиеном о битве при Аквах Секстиевых. Эти слова отпечатались в глубине его сердца так, словно были высечены в камне: «Не важно, что тебя оскорбляют. Ты можешь притворяться трусом и не быть им, можешь притворяться бестолковым и не быть им. Важно одно: окончательная победа. Пусть тебя называют трусом. Не вступай в бой, пока не будешь уверен в победе. Впоследствии будут помнить только одно: кто победил. Все, что было раньше, стирается из памяти. Запомни, мальчик, и больше не лезь в драку, если не можешь победить».

Враги приближались. Их было в пять раз больше.

– Это бессмысленно, – процедил Цезарь сквозь зубы.

Солдаты Анаксагора их уничтожат.

Да, был третий выход.

– В город, за мной! – завопил Цезарь, указывая, к удивлению легионеров, на стены Митилены.

Митиленская фаланга

Анаксагор видел, как шесть римских центурий развернулись и начали отступать… Но не к лесу, из которого вышли, а в сторону города. Сперва он улыбнулся: вот оно, бегство, на которое он рассчитывал. Теперь все будет еще проще. Однако… почему они бегут к городу, к его стенам, где полно лучников? Самое разумное – бежать назад в лес и попытаться скрыться там до прибытия римских войск. Хотя, по расчетам Анаксагора, римские корабли запаздывали так сильно, что у него было время войти в лес, окружить центурии и перебить всех легионеров, а затем вернуться под защиту стен. В любом случае бегство ускорило бы гибель римлян.

Он наблюдал за отступлением противника и хмурился. И вдруг понял. Это было не бегством, а полноценным нападением. Надежда на успех была невелика, но все-таки она имелась, а стоять неподвижно, ожидая натиска его фаланги, равнялось самоубийству. Как воин, он не мог не восхититься сообразительностью того, кто начальствовал над этими шестью центуриями.

– Они сошли с ума, – пробормотал Феофан. – Лучники перебьют их всех до единого. Они лишь упрощают нам задачу.

Но Анаксагор покачал головой.

– Тот, кто отдал приказ отступать к городу, вовсе не безумец, – возразил он. – Мы оставили в городе лучников, но вывели всех солдат. Если они прорвутся к воротам, у нас будет неприятность, а если Питтаку придется их закрывать – еще одна. Нет, римлянин, возглавляющий центурии, отнюдь не безумец. – Он обратился к своим воинам: – Ускорьте шаг!

Анаксагор знал, что теперь у них остается не так много времени.

Стены Митилены[80]

Питтак мрачно, но хладнокровно наблюдал за движениями фаланги Анаксагора и шести римских центурий. Он видел, как вражеский флот достиг берега. Было понятно, что все это – хитрость, призванная выманить митиленские войска за пределы города. Но в целом положение выглядело сносным: римских легионеров было слишком мало, чтобы помешать возвращению воинов Анаксагора в Митилену. Сатрап оказался прав, выведя из города целое войско, способное отразить натиск притаившихся в засаде римлян. Скоро он их разгромит и вернется в город, а оказавшись внутри, запрет ворота: римляне останутся ни с чем, потеряв при этом несколько сотен человек. Глупо вести войну вот так. Но… что они задумали? Улепетывают всем скопом. Еще бы! Этого и следовало ожидать после жестокого града копий, брошенных людьми Анаксагора. Теперь они бежали, держа строй, направляясь прямиком… к открытым воротам Митилены!

– Лучники! Во имя Аполлона, готовьтесь! – закричал Питтак, обращаясь к лучникам, расставленным на крепостных стенах. – Цельтесь в римлян! Цельтесь!

Римские центурии у стен Митилены

– В город, к воротам! – воскликнул Цезарь. – Во имя Юпитера, за мной! В Митилену!

В его памяти по-прежнему звучали слова Мария: «Запомни, мальчик, и больше не лезь в драку, если не сможешь победить».

Его приказ удивил Тита Лабиена.

– В город, во имя Геркулеса! – повторял Цезарь. – Сохраняйте хладнокровие и бегите к воротам!

Лабиен, по сравнению с другом, был тугодумом, но и он начинал понимать, что это единственный выход: бежать в лес означало нарушить приказ, противостоять же фаланге Анаксагора было самоубийственно. Оставалось одно: захватить городские ворота. Безумие – но ничего другого не оставалось. По крайней мере, теперь у них появилась надежда.

– В город! Черепахой! – повторял Лабиен, а следом за ним – центурионы.

Однако было еще одно важное обстоятельство: приближаясь к крепостным стенам, римляне понимали, что на них вновь обрушится железный град – в бой вступят лучники. Итак, следовало сохранять строй – «черепаху». Но легионеры не могли войти в ворота все сразу: им попросту не хватало места для необходимых движений.

И тут прозвучал приказ.

– К воротам, в боевом порядке! – воскликнул Цезарь. – В боевом порядке, во имя Геркулеса!

Проводя военные преобразования, его дядя Марий постановил, что все центурии в когорте должны состоять из одинаково вооруженных легионеров. Воины отличались друг от друга только боевым опытом. В центуриях соблюдалось единоначалие, существовал утвержденный порядок действий на случай боя, известный всем – и начальникам, и солдатам. Поэтому третья центурия быстро опередила остальных, первой стала мишенью для лучников и продолжила двигаться под защитой щитов, хотя кое-кто получил ранения. После ливня пилумов летевшие с крепостных стен стрелы казались не такими страшными. Позади третьей центурии шла четвертая, за ней – вторая, которую возглавлял Лабиен, далее – пятая и первая центурия Цезаря, а хвост «змеи» образовывала четвертая; воины в ней, как и все остальные, держали щиты над собой. Этот порядок сохранился с тех далеких времен, когда центурии состояли из легионеров с разным вооружением, зато солдаты знали его назубок, и все должно было пройти безупречно. Время для размышлений закончилось. Легионеры были уверены в том, что Юлий Цезарь продумал все за них.

Стены Митилены

– Во имя Аполлона! Бейте их, бейте! – истошно вопил Питтак, видя, как под градом стрел оставшиеся в живых легионеры, надежно защищенные щитами, прорываются к городским воротам, оставляя позади убитых и раненых. Ворота по-прежнему были распахнуты настежь в ожидании возвращения воинов Анаксагора, которые все еще не осознали смысл неожиданных действий римлян.

Питтак подумал о том, что стоило бы закрыть ворота и оставить врага снаружи, но на то, чтобы сдвинуть с места тяжелые железные створки, а затем сомкнуть их, требовалось время. Как и на то, чтобы открыть их чуть позже, когда Анаксагор разобьет центурии, – а между тем главные силы римлян уже высаживались на берег. Все усложнялось непредвиденным образом. Из-за того, что безвестному начальнику жалких шести центурий пришла в голову мысль двинуться на Митилену. Нет. Лучше оставить ворота в покое – даже если часть легионеров войдет в город, сразиться с ними в городе и таким образом обеспечить возвращение Анаксагора. Ворота закроют только после того, как все окажутся внутри, а легион Лукулла и Терма – снаружи. Это главное. А дальше… Истребление в уличном бою оставшихся в живых римлян из шести центурий было лишь вопросом времени. При численном превосходстве, которое дадут вернувшиеся солдаты Анаксагора, победа будет за ними.

– Закрываем большие ворота, мой господин? – спросил кто-то Питтака.

– Нет, – ответил тот, обращаясь к начальникам. – Подождем Анаксагора. Соберите всех, кроме лучников, и постарайтесь задержать центурии на подходе к городу.

Митиленские войска, за пределами города

Анаксагор выстроил свои войска длинной вереницей – еще одна «змея» позади той, которую образовали растянувшиеся центурии. Отныне первоочередной задачей было войти в город. Только так они уничтожат римлян. Он заметил, что Питтак разгадал его замысел и оставил ворота открытыми.

– Ладно. Все может разрешиться, – процедил он сквозь зубы.

Перед большими городскими воротами

Из-за непрекращавшегося потока стрел ряды легионеров таяли на глазах, но третья и шестая центурии уже вступали в город. Там их попытался остановить отряд из нескольких десятков вражеских воинов, но лучшие защитники города ушли с Анаксагором. И хотя легионеры десятой когорты Цезаря, оставленной Лукуллом, не имели боевого опыта, все они прошли обучение, дважды пострадали от безжалостного ливня из копий и стрел и к тому же видели, как гибнут товарищи: гнев их рвался наружу. Но вот начался рукопашный бой, к которому их так долго готовили.

Легионеры первой линии, обороняясь щитами, всовывали мечи в малейшую прореху, которая обнаруживалась в рядах противника; остальные загораживались щитами от лучников, которые по-прежнему пускали стрелы.

Легионеры первой линии что было сил кололи врага.

Яростно, самоотверженно.

Они теснили врага умбонами и, придя в возбуждение, кололи, кололи с яростью, на грани умопомешательства, ибо сражались за свою жизнь.

За то, чтобы выжить.

Они сражались так, будто завтрашнего дня не существовало.

Первые две центурии сломили сопротивление немногочисленных воинов, которых бросил на них Питтак. Сам он стоял на вершине крепостной стены, отдавая распоряжения лучникам, которые теперь стреляли в двух направлениях – в тех, кто оказался внутри города, и в тех, кто подходил к крепостной стене. Когда защитники Митилены, противостоявшие римлянам у ворот, пали, Питтак приказал лучникам не жалеть стрел.

Римляне продолжали наступать, держа над головой щиты. Но… что им было делать, оказавшись в городе? Где трибуны? Они ожидали приказов…

Продвижение к воротам дорого давалось римлянам.

Лабиена ранили.

Стрела угодила ему в ногу. Он не погиб, но упал на землю в двухстах с лишним шагах от ворот, там, где римские солдаты сражались за доступ в город.

Оказавшись со своей центурией у ворот, Цезарь увидел беспорядок, царивший среди легионеров. Он поискал глазами Лабиена. Того нигде не было видно. Однако первым делом нужно было отдать приказы центуриям.

– Третья, шестая и вторая заходят в город! Заходят все до одного! – приказал он. – Защищайте подступы к цепям железных ворот, даже ценой собственной жизни! Убивайте любого, кто встанет у вас на пути! Доложите, когда мы пробьемся к цепям, во имя Юпитера!

Теперь у легионеров имелись четкие распоряжения, и они под предводительством начальников третьей и второй центурий бросились исполнять приказ. Центурион четвертой был убит.

– Пятая, первая и четвертая – за мной к стене, наперерез Анаксагору! – возопил Цезарь и только тогда обратился к центуриону своей собственной центурии, теперь уже обычным голосом: – А где второй трибун?

– Ранен, лежит среди погибших, на подступах к городу.

Он указал туда, где лежал Тит Лабиен, защищаясь щитом от стрел, которые лучники время от времени в него пускали.

Солдаты Анаксагора добивали упавших. Цезарь видел, как они упорно рубят мечами убитых и раненых римлян, продвигаясь к городским воротам. Анаксагор старался уничтожить как можно больше легионеров и начальников. Лабиен был обречен. Рано или поздно – причем скорее рано, чем поздно, – один из солдат Анаксагора лишит жизни раненого трибуна.

LXXII

Приказы Цезаря

Митилена, остров Лесбос

78 г. до н. э.

Перед главными городскими воротами

Цезарь повернулся к начальнику первой центурии. Сейчас Гай Юлий Цезарь во второй раз отдаст собственные, никем не продиктованные боевые приказы. Приказы, придуманные только им. Первый был таким: захватить городские ворота. Точнее, попытаться их захватить. Удастся это или нет, покажет будущее. Дело в том, что Цезарю становилось все проще принимать решения и отдавать приказы, но у него не было времени как следует над всем поразмыслить. Прежде всего следовало позаботиться о Лабиене.

– Оставайтесь на позиции! Я схожу за раненым трибуном, но если появится Анаксагор, ваша задача – закрыть городские ворота. Все ясно? Что бы ни случилось, окажемся ли мы с трибуном Лабиеном внутри города или за его пределами, ваша задача, твоя и всех остальных, – закрыть ворота и не пустить солдат Анаксагора. Ты понял?

Центурион кивнул, но выглядел смущенным.

– Скажи, что понял, будь ты проклят! – крикнул Цезарь, яростно брызгая слюной.

– Я все понял, трибун!

Цезарь положил руку ему на плечо и крепко сжал его в знак признательности. Центурион был вдвое старше Цезаря, но смотрел на него с восторгом и изумлением. Затем Цезарь повернулся на пол-оборота. Выровнял дыхание. Лучше добраться до Лабиена бегом. Он бросил на землю щит – тот весил слишком много, а скорость имела отныне первостепенное значение. В случае опасности они будут прикрываться щитом Лабиена.

Он бросился бежать, делая непредсказуемые зигзаги, все время поворачивая. В землю рядом с ним вонзились несколько стрел, но быстрый бег и постоянная смена направления затрудняли для вражеских лучников расчет при стрельбе с высоты. К тому же вскоре Питтак приказал им пускать стрелы туда, где собралось больше римлян, к подножию стен, недалеко от больших ворот. Он не хотел, чтобы стрелы тратились впустую на движущуюся мишень, в которую почти невозможно попасть.

Вот и Лабиен.

– Можешь встать на ноги? – задыхаясь, спросил Цезарь.

– Не знаю, – ответил Лабиен. – Не знаю… Но… ты сошел с ума: немедленно уходи… отсюда, – прохрипел он. Боль от стрелы, вонзившейся в левую лодыжку, делала его речь прерывистой.

– Замолчи и вставай, ради всех богов! – велел Цезарь, не желая спорить, поскольку дорога была каждая минута, и потянул друга за руку. – Вставай!

Он поднял его с силой, которая удивила Лабиена.

– Я не могу… идти!

– Молчи и ступай, или я убью тебя сам! – выпалил Цезарь так властно, что Лабиен прекратил спорить и неуклюже заковылял, опираясь на друга.

Цезарь одной рукой придерживал раненого, другой сжимал поднятый щит, предохранявший от стрел, которые все еще со свистом пролетали мимо них. Стрел было немного: люди Анаксагора приближались, а лучники на крепостных стенах по приказу Питтака обстреливали легионеров, прорвавшихся к тяжелым железным цепям, при помощи которых открывались и закрывались городские ворота.

Центурион первой центурии посмотрел в сторону медленно приближавшихся трибунов. Сзади уже напирали воины Анаксагора.

– Они его не получат, – пробормотал опцион, стоявший позади него.

Центурион кивнул.

– Нет, не получат, – согласился он, прежде чем проклясть богов, свою судьбу, богиню Фортуну и всех защитников Митилены.

Он был ветераном первого похода против Митридата, несколько раз участвовал в боях и повидал самых разных начальников – умных и глупых, трусливых, храбрых, быстрых в принятии решений, а также невыносимо медлительных. Он видел, как патрициев назначали трибунами только за благородное происхождение, при этом они не могли в решающую минуту вести за собой вооруженных людей, уклонялись от рукопашной и присутствия в первом ряду войска, из-за чего на его глазах погибло много товарищей. Но он никогда не видел, чтобы патрицианский трибун проявлял столько храбрости и мужества, как Гай Юлий Цезарь. Рискуя собственной жизнью, он пытался спасти другого начальника.

– Будь я проклят! – повторил центурион, затем повернулся к опциону и тем, кто возглавлял пятую и четвертую центурии. – Разбирайтесь побыстрее с цепями и начинайте запирать ворота! Я с первой центурией пойду за трибунами!

Прочим начальникам, понимавшим, насколько важно вовремя запереть ворота, чтобы фаланга Анаксагора столкнулась с легионом Лукулла, двигавшимся от берега, эти приказы показались правильными. Кроме того, и опционы с деканами, и рядовые легионеры были восхищены мужеством старших начальников и сочли правильным, что центурион первым идет на подмогу, стремясь хотя бы дать им надежду.

– Вперед, будь я проклят! – воскликнул центурион.

Под стенами Митилены

Замыкающий отряд фаланги, местонахождение Анаксагора

Сатрап видел, как двое трибунов чуть ли не ползком пробираются к воротам. Неплохо было бы забрать их с собой в город, обезглавить на глазах у жителей Митилены, а затем сбросить головы с вершины крепостной стены, чтобы отпугнуть Лукулла, Терма и прочих римлян.

Он улыбнулся, думая о предстоящем событии. Трибуны, конечно, редкостные смельчаки, но война есть война…

Они были уже близко, когда от ворот отделилась центурия. После этого Анаксагор позабыл о трибунах, хотя было ясно, что эта центурия идет им на выручку. Главным было другое: ворота, похоже, оказались в руках римлян, а не Питтака: если легионеры их закроют, митиленцы останутся снаружи и… Он оглянулся назад: войска Лукулла и Терма в боевом порядке шли с берега, и их было куда больше, чем защитников Митилены. Скоро римлянам расскажут, что многие их товарищи пали в бою. И если Анаксагор что-нибудь вынес из прошлых столкновений с римскими легионами, это было знание о том, что легионеры сражаются с особой жестокостью, мстя за погибших друзей.

Улыбка исчезла с его лица.

Да, иной раз война есть война, чтоб ей пусто было.

Под стенами Митилены

Местонахождение Цезаря и Лабиена

– Иди, будь ты проклят! – кричал Цезарь.

– Я не могу! Ради всех богов, оставь меня!.. – отвечал Лабиен, но жалобы были тщетными: Цезарь тащил его все дальше и дальше, ни на секунду не впадая в уныние.

Они продвигались, но медленно, люди Анаксагора вот-вот должны были настигнуть их… Вдруг, откуда ни возьмись, появилась первая центурия, которая встала между передними рядами войска сатрапа и трибунами.

– Рубите, рубите! – завыл центурион.

Цезарь глазам своим не верил. Казалось, его легионеров внезапно охватили ярость и воодушевление, настолько сильные, что стало возможно все. Двое солдат приблизились к Цезарю.

– Мы отведем трибуна, – сказали они, затем взвалили на себя Лабиена и поволокли его к городским воротам.

Передав раненого друга легионерам, Цезарь встал рядом с центурионом. Держа наготове меч и прикрываясь щитом Лабиена, он влился в боевой порядок первой центурии, которая снова выстроилась черепахой. На этот раз черепаха оказалась небольшой – половину солдат уже убили. Цезарь вступил в сражение, как простой рядовой. Яростно, решительно, напористо. Это было нетрудно. Стоило всего лишь представить, что воины Анаксагора – пусть они этого не знали – были не чем иным, как длинной карающей дланью проклятого Суллы.

Тем не менее в разгар кровавого безумия Цезарь четко обозначил цель боя и приказал упорядоченно отступить к главным воротам, которые все еще были открыты.

– Быстрее, центурион, или мы останемся снаружи, – бросил Цезарь.

Тот кивнул.

– Отступайте быстрее! – крикнул он легионерам первой центурии.

Стрелы свистели вокруг них, вонзались в землю, но они были уже у ворот, которые закрывались – медленно, очень медленно. Дело в том, что другие центурионы выполняли полученные приказы: заняв подступы к цепям, вращавшим два больших деревянных колеса, легионеры принялись закрывать тяжелые железные створки, которые преграждали доступ в Митилену.

На стенах

Питтак беспомощно наблюдал за тем, как закрываются ворота: у него не осталось солдат, так как все они отправились с Анаксагором, а лучникам не хватало стрел.

Он ничего не мог сделать.

Только быть немым свидетелем бедствия.

Все было потеряно.

Или нет?

Он посмотрел по сторонам. С ним было около трехсот лучников.

Посмотрел вниз: в город вошли чуть более двухсот врагов – копья Анаксагора и стрелы лучников уничтожили половину римских воинов. Что ж, в целом силы сравнялись.

Питтак повернул голову и медленно потянулся. Он собирался спуститься. За ним последуют его лучники, чтобы сразиться в ближнем бою, отбить огромные воротные колеса с намотанными на них цепями и настежь открыть створки.

Перед митиленскими воротами

Первая центурия когорты Цезаря

– Бросайте щиты и бегите к воротам, во имя Юпитера! – крикнул Цезарь, увидев, как вражеские лучники покидают крепостные стены.

Легионеры первой центурии мужественно сдержали первый натиск Анаксагора. Греки ждали пополнения, чтобы вновь двинуться на врага.

Римляне воспользовались их медлительностью и спешно отступили к воротам, которые закрывались по приказу Цезаря, медленно, но неумолимо.

С помощью двух легионеров Лабиен оказался за стенами; вслед за ним потянулись оставшиеся в живых пришедшие ему на помощь солдаты первой центурии, включая центуриона. Наконец, когда зазора едва хватало, чтобы протиснуться между двумя гигантскими железными створками, скрипевшими под собственным колоссальным весом, в стремительно сужавшееся отверстие проскользнул Гай Юлий Цезарь. Следом за ним проскочили трое солдат Анаксагора, бросившиеся в погоню за римлянами. Четвертый оказался зажат между створками медленно закрывавшихся ворот. Послышался хруст костей. Тело несчастного лопнуло. Казалось, все его существо вырвалось из тонкой кожуры, и ливень крови оросил пространство близ ворот. Стоя посреди красного дождя, Цезарь поднял свой меч и бросился на вражеских воинов, только что вошедших в город. К нему присоединились легионеры первой центурии – те, кто не был убит. В мгновение ока солдаты Анаксагора были пронзены с обеих сторон – удары пришлись в грудь и шею – и упали замертво.

Ворота продолжали закрываться, но голова солдата, зажатая между двумя металлическими створками, не давала довести дело до конца. Цезарь обратился к людям, стоявшим у колес запорного устройства.

– Налегайте, налегайте! – крикнул он.

Они вращали колеса до тех пор, пока голова не взорвалась, раздавленная двумя железными створками; до Цезаря вновь долетели брызги крови. И вот наконец раздался громкий, оглушительный лязг, чудовищный металлический грохот, возвестивший всем, что ворота Митилены заперты.

Фаланга Анаксагора

Анаксагор и его войско, две с половиной тысячи хорошо вооруженных воинов, остались за воротами города, а с моря, держа безупречный строй, к ним приближались более восьми тысяч легионеров: целый легион и сверх того – несколько вексилляций, которых доставил флот проквестора.

Римское войско под началом Лукулла

Лукулл и Терм покинули трирему и сошли на берег.

Несмотря на то что они творили всяческие происки и козни, оба были отличными военачальниками. Цезарь и Лабиен не дали осуществить изначальный замысел, но вышло даже лучше: им удалось не только воспрепятствовать возвращению войск Анаксагора в город, но также полностью захватить митиленские ворота и закрыть их, оставив врага снаружи.

– Если они овладели воротами и препятствуют их открытию, победа в наших руках, – сказал Минуций Терм.

– Действительно, – подтвердил Луций Лициний Лукулл.

В его голосе сквозило удивление и даже некоторое восхищение Юлием Цезарем, который давно должен был умереть, но в то утро на Лесбосе превратился в живую легенду. Лесбос – место достаточно отдаленное, новости из Рима шли неделями. Неделями. Лукулл нахмурился.

За несколько недель в Риме все могло измениться, а на острове об этом не знали.

– Не исключено, что Цезарь все же падет в бою, – добавил пропретор, не до конца понимавший соображений Лукулла: он ожидал от проквестора сильной обеспокоенности тем, что трибун Цезарь расстроил задуманное ими и вместо того, чтобы пасть в бою, превратился в героя. – Нам понадобится не один час, чтобы покончить с Анаксагором. В течение этого времени Цезарю с небольшой горсткой людей придется бороться за свою жизнь внутри города.

– Не один час, – загадочно пробормотал прокуратор. Терм так и не понял, хорошо это, по его мнению, или плохо.

Митиленские ворота, внутри города

Лабиен стоял, прислонившись к стене. Ворота были заперты. Они слышали, как люди Анаксагора ломятся в них, ругаясь на греческом, который прекрасно понимали и Цезарь, и Лабиен:

– Открывайте, мерзавцы, открывайте!

Цезарь и Лабиен переглянулись.

– Теперь нам придется выдерживать осаду, – сказал Цезарь. – Что бы ни случилось, ворота должны быть заперты.

Лабиен кивнул. Лицо его было искажено от боли. Нога все еще кровоточила.

– Завяжи рану. Обмотай вокруг бедра ремень от меча или еще что-нибудь, – велел ему Цезарь. – Это остановит кровотечение. Я хочу, чтобы лекарям в валетудинарии было проще врачевать твою рану.

Лабиен кивнул, отстегнул ремень и приступил к делу. К тому времени, когда он наложил кровоостанавливающий жгут, его друг уже стоял в окружении центурионов и отдавал распоряжения насчет обороны.

– Стройтесь черепахой! – вскричал Цезарь. – И бейте любого, кто приблизится!

Замысел был не бог весть каким, зато простым в исполнении.

Питтак спустился с крепостной стены. Было ясно, что одними стрелами не удастся перебить проклятых римлян, пробравшихся в город. Во всяком случае, они не успеют расправиться с легионерами до того, как откроют ворота, впустят Анаксагора с его воинами и приготовятся защищать город от основных сил римлян.

– Вперед, за мной! – приказал Питтак.

Не было смысла держать лучников на крепостной стене: внизу стояли не римляне, а Анаксагор. Питтаку было ясно, что он должен разбить римские центурии, которые завладели подступами к колесам, приводящим в действие створки ворот.

Он выступил вперед, подавая пример остальным.

Его воины бросились с копьями, с мечами, со всем, что оказалось под рукой, на легионеров Цезаря, построившихся черепахой.

Под стенами Митилены

Лукулл видел, насколько широка внушительная фаланга Анаксагора, и решил применить построение, похожее на triplex acies, но не полностью: у него не было десятой когорты, уведенной Цезарем в Митилену и сейчас защищавшей городские ворота. У него оставалось только две когорты для передних линий – недостаточно, чтобы сражаться с фалангой. Тогда он приказал вспомогательным отрядам и вексилляциям опередить легион и броситься на вражескую фалангу. Позади шли седьмая, девятая, пятая и шестая когорты, образуя вторую линию, замыкала строй третья линия, обычная для triplex acies, с двойной по численности первой когортой, а также второй, третьей и четвертой.

Вспомогательные войска и дополнительные подразделения яростно накинулись на фалангу Анаксагора. Воины знали, что если они будут храбро и смело служить Риму, проведя двадцать пять лет во вспомогательных частях, то получат гражданство и даже собственный надел. Хорошая приманка, если говорить о далеком будущем. А на ближайшее будущее была другая: разбой, разграбление города, который они рассчитывали взять в тот же день. Это тоже подбадривало их.

Анаксагор и Феофан возглавили фалангу, сражавшуюся против вспомогательных римских соединений.

Столкновение было жестоким. Длинные сарисы греческой фаланги сеяли хаос среди вспомогательных войск, но первые ряды римлян не дрогнули. Были потери, однако строй разорвать не удалось.

Солдатам вспомогательных войск, многие из которых были ранены и угнетены, Лукулл приказал отступать по проходам, открывавшимся между седьмой, девятой, пятой, шестой и восьмой когортами; на передовую вышли свежие легионеры, полные сил и рвавшиеся в бой. Завершение длительной осады помимо выплаты жалованья подразумевало грабеж, мысль о котором также подстегивала простых солдат. Но прежде всего снятие осады означало возможность покинуть далекий остров, которым все были сыты по горло.

Схватка была ожесточенной, сарисы снова и снова таранили неприятеля, но легионеры ломали их мечами или пропускали длинные копья между своими рядами так, чтобы они не причиняли вреда: большинство солдат оставались целыми и невредимыми. Щиты защищали их во время рукопашной, и римляне яростно кололи врагов своими гладиями.

Фаланга Анаксагора дрогнула и начала распадаться одновременно в нескольких местах.

Лукулл, наблюдавший за битвой, надеялся на успех, но предвидел и большие потери среди своих воинов: Анаксагор готов был умереть, лишь бы убить как можно больше римлян. Проквестор размышлял о том, не прислать ли новое пополнение: можно было опять отправить на передовую вспомогательных или задействовать более опытные когорты, все еще находившиеся в тылу.

Лукулл провел рукой по губам, все обдумал и вызвал трибуна:

– Возьми пару центурий, самых опытных солдат, и выведи на передовую вместе со вспомогательными, которым также пора возвращаться в бой, – объяснил проквестор. – Пусть ветераны окружат Анаксагора. Я хочу, чтобы он умер. Я хочу, чтобы он умер… сейчас же.

Митиленские ворота, внутри города

Цезарь сражался на передовой.

Как и Питтак.

Римский трибун опознал главного врага и, пробираясь между копьями и мечами легионеров, построившихся черепахой, добрался до сражавшегося Питтака.

Затем яростно всадил в него меч.

Питтак завыл от боли.

Полководец упал, и лучники отпрянули, почти невольно. Некоторые бросились бежать, за ними последовали остальные. Они устремились на городские улицы в поисках укрытия, хотя им вряд ли удалось бы остаться в живых.

Цезарь вместе с несколькими легионерами быстро взобрался на крепостную стену.

Под стенами Митилены

Такого Анаксагор не ожидал. Он сражался на передовой, подавая пример своим солдатам, и не смог вовремя увидеть обступивших его римлян.

Вскоре он был сражен, пронзенный десятком легионерских мечей.

Составлявшие фалангу воины могли обратиться в беспорядочное бегство, как только что сделали лучники, разбежавшиеся по городу после гибели Питтака, но Феофан встал во главе войска и удержался на месте, приказав отступить всего на несколько десятков шагов, чтобы отвести фалангу от первого ряда римлян. После этого он отправился вести переговоры о сдаче, сопровождаемый лишь несколькими митиленскими аристократами, которых Анаксагор прихватил с собой в качестве заложников, готовясь к рискованной вылазке за пределы города. Воины павшего Анаксагора не сразу сообразили, что происходит. Когда они все поняли, Феофан и его родовитые спутники уже находились в безопасности, в палатке римского проквестора, а римские когорты возобновили жестокий натиск, который не прекращался до тех пор, пока защищавшую город фалангу не уничтожили.

Солдаты Анаксагора бились до последнего и сдались только под вечер, когда в живых оставалось всего несколько сотен.

– Сильные люди, – сказал Лукулл Терму: они стояли на вершине холма и наблюдали за битвой. – Из них получатся отличные рабы.

Терм кивнул. Исход битвы был предрешен, но оставался главный вопрос: Юлий Цезарь. Он все еще был жив и с крепостной стены наблюдал за разгромом вражеской фаланги, как зритель на царской трибуне.

Посмотрев на Терма, Лукулл понял, что́ того беспокоит, но ничего не сказал. Проквестор вместе с несколькими десятками легионеров спустился с холма, прошел мимо горы трупов и приблизился к городским стенам, очутившись всего в нескольких шагах от главных ворот.

Лукулл запрокинул голову и посмотрел вверх.

Цезарь смотрел вниз.

Их взгляды встретились.

– Открой ворота, трибун! – велел Луций Лициний Лукулл, проквестор Рима на Востоке, назначенный самим Суллой.

Цезарь все слышал, но не двигался с места: этого человека послал Сулла, чтобы заманить его в ловушку и уничтожить в разгар битвы. Кровь кипела у него в жилах, но он был всего лишь трибуном. А его начальник, самый влиятельный человек на Востоке, только что на глазах у всех отдал ему приказ.

Раненный в левую ногу, Лабиен сидел, прислонившись к крепостной стене у городских ворот, и смотрел на стоявшего наверху Цезаря: тот снова казался каменным изваянием, как накануне битвы, в начале этого долгого дня. Лабиен, как и легионеры, управлявшие устройством для открывания ворот, узнал властный голос проквестора, посланника Суллы.

Цезарь стал медленно вдыхать воздух. Наконец легкие наполнились. Наполнились не только воздухом, но и спокойствием. Затем он повернулся к легионерам первой центурии и отдал им, громко и отчетливо, последний в тот день приказ, последний приказ Цезаря во время осады Митилены:

– Открывайте ворота!

LXXIII

Гражданский венок

Остров Лесбос, под стенами Митилены

Палатка проквестора

78 г. до н. э.

Цезарь открыл городские ворота, и римляне взяли Митилену.

Очевидно, Феофан обо всем договорился с Лукуллом: вождь местной аристократии отныне не имел ничего общего с войском Анаксагора, присланным Митридатом. Он объявил Митилену жертвой захватнических и антиримских устремлений Митридата Понтийского. А ее жители вовсе не собирались бунтовать против римлян, их вынудил Анаксагор.

Лукулл согласился сотрудничать с Феофаном, но не верил его оправданиям. Он знал, что митиленцы все это время служили двум господам, и приказал разграбить город. Легионеров нужно было чем-нибудь утешить после стольких месяцев осады и стольких потерь: одни – солдаты из центурий Цезаря – погибли при взятии ворот, другие пали в битве с фалангой Анаксагора.

Феофан согласился на разграбление города, но в награду за его сотрудничество Лукулл обещал сохранить жизнь обитателей Митилены и не сжигать ее дотла. Наказание было суровым, и тем не менее Феофан убедил горожан пойти на сделку.

– Если бы мы вели переговоры с Суллой, а не с Лукуллом, Митилена уже полыхала бы, – сказал он, – как Афины несколько лет назад.

Теперь он торговался об условиях грабежа в палатке проквестора, пытаясь установить кое-какие ограничения.

– Как долго продлится грабеж? – спросил он.

Но прежде чем Лукулл ответил на вопрос, в палатку вошел Цезарь.

– Простите за вторжение, – начал молодой трибун. – Меня вызвал к себе проквестор, и никто не предупредил, что у него посетитель.

Он знаком дал понять, что готов выйти и подождать за пределами палатки, пока переговоры с вождем местной знати не завершатся.

Феофан посмотрел на него с недоверием: это был тот самый начальник, который отважно сражался и взял митиленские ворота, а значит, именно из-за него город оказался в руках римлян.

– Останься, трибун, тебе незачем выходить. – Лукулл повернулся к Феофану и повторил последний вопрос: – Ты хочешь знать, как долго продлится грабеж?

– Да, – быстро ответил Феофан, которому не терпелось узнать, насколько суровой будет месть римлян за их переход к Митридату.

Лукулл отпил из кубка, стоявшего перед ним на столе, искоса взглянул на Минуция Терма, который также был в палатке, и наконец ответил:

– Грабеж продлится до тех пор, пока не вспыхнет пожар.

Феофан недоуменно моргнул.

– Пожар? Какой пожар? – наивно спросил он.

– Пожар в Митилене, разумеется, – уточнил Лукулл с довольной улыбкой, видя, что очевидное для него кажется немыслимым собеседнику.

– Но… но… мы так не договаривались, – возразил Феофан, внезапно вспотев.

Присутствовавший при разговоре Цезарь хмурился. Он прикусил язык, чтобы не вмешаться.

Феофан сделал последнюю отчаянную попытку предотвратить разрушение города.

– Если бы я в самом деле подстрекал народ к мятежу, вы бы до сих пор сражались в уличных боях и понесли бы гораздо большие потери. – В этот миг он осознал, что все могло быть куда хуже. – А жители? Не собираешься ли ты убить всех нас?

Наступила тягостная тишина.

Лукулл поставил кубок на стол.

– Если в этом не будет необходимости, убивать вас никто не станет.

Феофан смотрел в землю; он учащенно дышал, судорожно ища веский довод, могущий предотвратить уничтожение Митилены. Наконец он снова поднял взгляд и, не сводя глаз с проквестора, угрожающе пробормотал:

– Если ты подожжешь город, я отправлюсь по всему Востоку и стану рассказывать, что Луций Лициний Лукулл не сдержал своего обещания. Вы ни с кем не сможете договориться. Ни с кем.

Угроза не слишком испугала Лукулла. Он ответил с величайшим спокойствием:

– А если я убью тебя, ты никому ничего не расскажешь, не так ли?

– Значит, ты все решил: нарушишь данное тобой слово, подожжешь город и убьешь всех нас.

– Я вовсе не собираюсь убивать жителей Митилены, но если ты будешь угрожать мне и дальше, твоя смерть станет неизбежной, а твоя казнь заткнет рты оставшимся в живых. Пожар необходим. Я должен показать, что Рим не потерпит перехода городов на сторону Митридата. Война с понтийским царем будет долгой, и все должны видеть, что мы предельно тверды. Для всех и…

– Возможно, поджог – не лучшее решение, проквестор, – неожиданно для присутствующих перебил его Цезарь.

Все оглянулись на трибуна: Феофан – с проблеском надежды в глазах, Минуций Терм – с удивлением, Лукулл – с раздражением и одновременно с любопытством.

– Ах вот как? – Проквестор покосился на Терма. – Оказывается, наш юный трибун не только отважен в бою, он еще и умелый переговорщик.

Цезарь понимал, что не следует перебивать старшего по званию, но, поскольку он уже это сделал, лучше было высказаться до конца.

– Пожар в греческих Афинах ничего никому не доказал, – сказал Цезарь и, прежде чем Лукулл успел возразить, продолжил: – Да, Греция досталась Сулле, но с тех пор весь Восток считает римлян жестокими и вероломными. Это позволило Митридату убедить местное население в том, что он вовсе не тиран, думающий только о своих честолюбивых замыслах, но освободитель, единственный владыка, способный противостоять грозному гиганту, которым сделался Рим в глазах многих, очень многих. Проквестор может поджечь Митилену или весь Лесбос, и это, несомненно, вселит в людей ужас, но ужас не поможет создать союз, благодаря которому мы могли бы властвовать на всем этом огромном пространстве и который стал бы залогом прочного мира.

– Ради всех богов, неужто мы можем оставить безнаказанным восстание в Митилене, длившееся так долго?! – воскликнул Лукулл. – Ты ведь предлагаешь это, трибун? Возможно, ты в самом деле открыл городские ворота, но сейчас ты рассуждаешь о владычестве Рима на Востоке, а это не твоего ума дело, юноша.

Цезарь не унимался и продолжал говорить.

Феофан удивлялся: этот начальник спорил со всемогущим римским проквестором на Востоке как равный с равным. Феофан слышал рассказ о нем, ходивший по лагерю: в недалеком прошлом этот молодой начальник схлестнулся с самим Суллой. Видя, как Цезарь решительно и непринужденно разговаривает с проквестором, он начал думать, что это, возможно, правда.

– Нет, нельзя оставлять безнаказанным восстание, подобное митиленскому, – рассуждал Цезарь, – но нужно искать золотую середину, среднее между твердостью и жестокостью, властью и тиранией. Ганнибал относительно быстро завладел Испанией, усиливая мощь своего войска договорами и соглашениями, заключенными с иберийцами. Он даже женился на иберийке по имени Имилька, чтобы сделать крепче связь между ним и его подданными-иберийцами.

Лукулл рассмеялся:

– Уж не предлагаешь ли ты мне жениться на местной женщине? Не знаю, решусь ли я после двух браков на третий, – заметил он, не принимая всерьез доводы своего юного собеседника. Внезапно он прекратил смеяться, пристально посмотрел на Цезаря и добавил: – Заканчивай, раз уж начал. Выкладывай все, что думаешь.

Цезарь кивнул.

– Я не имею в виду, что проквестор обязан вступать в брак, это лишь пример готовности к соглашению, которую Ганнибал проявлял при захвате чужих земель, не желая постоянно применять силу и выказывать жестокость. Жестокость порождает злобу, а злоба ведет к восстаниям на завоеванных территориях. Сципион действовал подобно Ганнибалу: прибыв в Испанию, он осадил Новый Карфаген, тамошнюю столицу карфагенян, и взял ее, но одновременно освободил иберов, взятых в плен карфагенянами. Сципион дал иберам несколько ожесточенных сражений, но после победы проявил великодушие и за короткое время добился господства над всей Испанией.

– Это доказывает, что Ганнибал даже женитьбой на иберийке не добился прочных союзов, основанных на сочетании силы и великодушия, – возразил Лукулл; он горячился, спор затронул его за живое.

– Но Сципион использовал те же приемы. Митридат прибегает лишь к силе, а если действовать только силой, борьба за Восток не закончится никогда – так было, когда Катон сменил Сципиона в Испании и прошел по всей стране, подчиняя ее огнем и кровью. Нам потребовались десятилетия, чтобы вернуть власть над Испанией. Здесь то же самое: если сжечь Митилену, слава Митридата как освободителя, в противоположность Риму, только вырастет. Если же обойтись с поверженной Митиленой великодушно, другие города Востока могут перейти на нашу сторону и тем самым ослабить понтийского царя… при меньшем числе сражений и убитых легионеров.

Лукулл склонил голову.

– Возможно, твои слова… – начал он, но не стал озвучивать все свои мысли, переведя разговор в другое русло. – Испания сейчас охвачена бунтом, – заметил он, имея в виду восстание во главе с Серторием и прочими популярами, укрывшимися там.

– Это не восстание иберов, – возразил Цезарь. – Нынешние события в Испании, это… – он тщательно подбирал слова, – продолжение незавершенного противостояния между популярами, требующими преобразований, и оптиматами, решительно настроенными против новшеств. Какие уж там иберы.

Лукулл снова кивнул.

– Возможно, ты прав, – согласился он, – но есть еще кое-что: моим людям нужны золото и женщины. Как ты собираешься решить эту проблему, не грабя и не поджигая город и не поимев их дочерей, жен и рабынь? Или ты предлагаешь мне после стольких месяцев осады оставить солдат без вожделенной добычи? Не получится ли так, что мне покорятся восточные города, зато мое собственное войско будет против меня?

Цезарь повернулся к Феофану. Тот понял и мигом вступил в разговор:

– Я соберу в Митилене огромное количество золота и серебра и передам проквестору, чтобы он распределил их между своими солдатами. А женщин для римлян можно купить у киликийских пиратов. Грабить не придется. Золото и серебро сами потекут вам в руки. Женщины прибудут через несколько дней. Легионеры останутся довольны.

– Никаких грабежей и поджогов, – повторил Лукулл так, будто сам в это не верил. – Слухи о нашем великодушии облетят весь Восток и помогут ослабить Митридата.

Проквестор говорил сам с собой, приводя в порядок собственные мысли. Затем кивнул.

– Ладно, будь что будет, – согласился он и, взглянув на вождя местной знати, объявил окончательное решение: – Завтра мне понадобится много золота и серебра, чтобы раздать все это моим воинам. Деньги успокоят их на несколько дней, но женщин надо завезти как можно скорее.

– Все будет сделано так, как мы договариваемся, проквестор! – воскликнул Феофан недоверчиво и радостно.

Его город был на грани сожжения, женщин собирались изнасиловать, а его самого – казнить. И вдруг все изменилось. Они разорятся, отдав свое золото и серебро римлянам и потратив то немногое, что останется, на покупку рабынь у киликийских пиратов, но все это со временем можно восполнить, и они непременно восполнят. А вот от грабежей, пожара, смертей и множественных изнасилований не оправятся целые поколения.

Феофан поклонился пропретору и проквестору, повернулся, внимательно посмотрел на молодого трибуна, неожиданно вставшего на его защиту, и вышел из палатки.

Цезарь знал, что этот человек, Феофан, запомнит его лицо навсегда. Только время покажет, к лучшему это или к худшему, если когда-нибудь пути их снова пересекутся.

Лукулл посмотрел на раба, и тот наполнил его кубок вином.

– Ты вызвал меня, проквестор, – начал Цезарь, – и, вероятнее всего, не ради переговоров с предводителем митиленской знати. Причина в другом.

– Верно, – подтвердил Лукулл, – только, пожалуйста, расслабься. Битва окончена, и споры о том, поджигать город или не поджигать, тоже остались позади, – приветливо продолжил он, сидя на удобной кафедре и потягивая вино.

Чем больше он размышлял о словах Цезаря, тем больше ему нравился этот новый образ действий после взятия Митилены. Однако отважного трибуна и, судя по всему, проницательного переговорщика он действительно вызвал по другому поводу. Теперь Лукулл понимал, что юноша в самом деле сумел уговорить царя Вифинии предоставить римскому флоту корабли, не потакая его плотским желаниям. Учитывая его ораторское мастерство, это казалось Лукуллу вполне возможным.

На столе стояло еще несколько кубков и блюдо с красными фруктами.

– Выпей с нами, – предложил Цезарю Лукулл.

Цезарь задумался, но все-таки сохранить свою жизнь ему хотелось больше, чем угодить Лукуллу.

– Я… устал, проквестор, – неожиданно ответил он. – Предпочитаю не пить.

Лукулл нахмурился.

На самом деле начальник не предлагает, а приказывает.

Терм в изумлении воззрился на молодого трибуна. Он начинал верить легендам о нем: в то, что Цезарь отказался развестись со своей женой по велению Суллы, бежал из Рима и несколько месяцев скрывался, пока не подхватил болотную лихорадку в глубинной местности Италии.

Лукулл поднес ладони к губам, отнял их и продолжил, как бы не заметив дерзости Цезаря:

– Ты храбро сражался. Ты не следовал моему замыслу в точности. Ты изменил его без спроса, но итог превзошел все ожидания. Главная цель – сдача города – достигнута. Кроме того, ты спас жизнь начальнику, этому твоему другу-трибуну… как его имя?

– Лабиен, Тит Лабиен, проквестор, – ответил Цезарь.

– Верно, Лабиен, – повторил Лукулл. – Все это, несомненно, делает тебя достойным военной награды. Ты повел себя мужественно и спас жизнь другого начальника во время боя, а значит, заслужил гражданский венок. Эту награду я тебе и вручу.

Цезарь молчал, погрузившись в свои мысли. Обещание награды от человека, которого Сулла – он был уверен – послал, чтобы предать его смерти, сбивало с толку. Он прямо заявил, что необходимо воздержаться от поджога Митилены, но сделал это для общего блага Рима и его провинции, а не потому, что доверял Лукуллу.

Терм тоже ничего не понимал. Он не видел смысла награждать того, кого Сулла приказал убить.

– Ты странный человек, Гай Юлий Цезарь, – продолжал проквестор. – Ты будто бы равнодушен к награде, пренебрегаешь приглашением вышестоящего выпить с ним вина, перебиваешь меня, когда я обсуждаю условия сдачи, и даже вмешиваешься, чтобы их изменить, говоря мудро и красноречиво, не опасаясь наказания за дерзость. Ты, прямо скажу… необычен. Согласишься ли ты хотя бы попробовать эти красные ягоды, лежащие на моем столе? Я привез их из Керасоса. Полагаю, на римских рынках они пользовались бы спросом. Когда соберемся назад в Рим, я доставлю на одном из кораблей несколько деревьев в больших горшках. Почему бы тебе не попробовать их и не сказать, нравятся ли они тебе? Я хочу знать твое мнение. Мне кажется, у тебя хорошее чутье: только оно могло подсказать, что следует штурмовать митиленские ворота вместо того, чтобы биться с фалангой Анаксагора. Ты прозорлив и удачлив.

Цезарь посмотрел на блюдо с красными ягодами, но не прикоснулся к ним. Он стоял неподвижно, потупив взор. Второй по счету отказ был не лучшим выбором, но настойчивое требование проквестора отведать вино и ягоды казалось ему подозрительным. Лукулл по-прежнему был для него посланником Суллы на Востоке, которому поручили расквитаться с ним, Цезарем. Замысел нападения на Митилену явно предполагал, что он, Цезарь, должен пасть в бою. Он вспомнил о копьях, которые люди Лукулла таинственным образом забыли в лагере. Если проквестор желает ему смерти, то казнит его или придумает что-то другое. Цезарь не станет облегчать Лукуллу задачу, съев отравленные ягоды.

Внезапно Лукулл понял ход его мыслей. Цезарь догадывался: замысел нападения на Митилену был составлен так, чтобы покончить с ним. Отказ пить и есть в палатке Лукулла приобретал некоторый смысл. Это не было презрением к вышестоящему. Молодой человек просто пытался сохранить себе жизнь.

Лукулл медленно встал, подошел к столу и взял ягоду.

– Мне они нравятся. Сладкие, сочные… в середине косточка. Очень мясистые.

Он взял еще одну наугад, на этот раз не глядя на блюдо, поднес ко рту, прожевал, выплюнул косточку и уселся на свое место.

Цезарь все понял. Возможно, проквестор отравил одни ягоды, а другие нет, но последнюю он нащупал, глядя на него, а не на блюдо. Цезарь подошел к столу, взял ягоду, поднес ко рту, с удовольствием прожевал и наконец проглотил. Выплюнув косточку в руку, он положил ее на тарелку рядом с блюдом.

– Они превосходны, – сказал он. – Будут хорошо продаваться. Такие деревья кажутся мне отличным вложением.

Лукулл кивнул:

– Можешь идти. Завтра тебе вручат гражданский венок.

Цезарь попрощался по-военному и вышел из палатки.

Терм и Лукулл остались наедине.

– Я тебя не понимаю, – заметил Минуций Терм, не скрывая крайнего недоумения. – Ты прибыл на Лесбос, чтобы по приказу Суллы уничтожить этого Цезаря, а теперь собираешься его вознаградить. Сулла убьет тебя. Он убьет нас обоих, если я не смогу убедить тебя, что ты не имеешь права поступать, как тебе заблагорассудится.

Проквестор, казалось, не был обеспокоен замечаниями Терма. Он молча смотрел в свой опустевший кубок.

– Сулла мертв, – внезапно сказал Лукулл.

Минуций Терм застыл с открытым ртом.

– Помнишь посыльного, который прибыл на лодке? – Терм молчал. – Это была та самая новость, которую он привез из Рима.

Пропретор уставился в пол, потом поднял голову и снова обратился к начальнику:

– Значит… ты и вправду собираешься его наградить?

– Он спас римского гражданина, начальника, рискуя собственной жизнью. Вероятно, он спас жизни многим легионерам, ворвавшись в городские ворота, и, несомненно, именно его действия позволили нам взять Митилену. Он заслуживает гражданского венка. Я должен и дальше держать в узде Восток, это мой долг перед Сенатом. Неужели ты думаешь, что войска станут меня уважать, если я не вручу гражданский венок начальнику, который его заслужил? Неужели ты думаешь, что я смогу поддерживать порядок, если откажусь соблюдать армейские обычаи? Я требователен к своим людям, но обязан награждать их, когда они ведут себя как герои. А Цезарь – настоящий герой.

Лукулл почувствовал усталость, главным образом из-за того, что приходилось так подробно объяснять очевидные для него вещи.

Минуций Терм был вовсе не против награждения, особенно с учетом того, что бывший диктатор скончался. Теперь его больше волновала обстановка в целом.

– После смерти Суллы в Риме ничто не будет прежним, – заметил Терм. – Кто будет распоряжаться?

Лукулл соединил кончики пальцев обеих рук и начал рассказывать о состоянии государственных дел.

– Итак, старый Метелл сражается в Испании с мятежным популяром Серторием. В Риме расправляют крылья самые разнообразные орлы. Красс – один из них, но, по мне, сильнее всех Помпей. В относительно далеком будущем Помпей станет вождем оптиматов, однако с популярами не покончено: Серторий укрепился в Испании, а недавнее восстание Лепида в Риме показало, что и там их не изничтожили до конца. Я хочу мирно уйти на покой. Убийство Цезаря, племянника Мария, превратит меня во врага популяров, и не исключено, что последние будут искать отмщения. Я не собираюсь играть видную роль в этой вечной войне. Я действительно… устал. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что Сулла публично простил Цезаря, ты согласен?

– Согласен, – сказал Терм.

– Значит, он прощен. За свой подвиг он получит гражданский венок. Что будет дальше с этим молодым трибуном, меня не касается. Я выполню свою задачу на Востоке, вернусь в Рим и посажу эти деревья с красными ягодами, буду выращивать их и продавать. Митридат, война с союзниками, гражданская война… Признаться, меня утомили бесконечные войны.

Поднявшись, он взял еще одну красную ягоду и поднес ко рту:

– Я раздобыл деревья в Керасосе. А плоды их назову… cerasi[81].

Полевой госпиталь легиона

Войдя в валетудинарий военного лагеря, Цезарь сразу увидел на одной из коек начальника первой центурии десятой когорты, того самого, который решил ему помочь, когда он, в свою очередь, отправился выручать Лабиена.

– Как ты себя чувствуешь, центурион?

У того были перевязаны рука и нога, и он не мог встать, чтобы поприветствовать вышестоящего.

– Хорошо, трибун, – ответил он, удивленный тем, что молодой аристократ интересуется его здоровьем. – Врач говорит, раны неглубокие. Я поправлюсь.

– Очень надеюсь. Риму нужны такие начальники, как ты. Как тебя зовут?

– Гай Волькаций Тулл, центурион первой центурии десятой когорты легиона…

– Я знаю, в каком легионе ты служишь, центурион, – с улыбкой прервал его Цезарь. – Возможно, мы и дальше будем сражаться вместе.

– Для меня это будет честью, трибун.

Цезарь кивнул и зашагал между койками с ранеными, пока не увидел Лабиена.

– Как твои дела? – приветливо спросил он друга.

– Вроде жив. Я просто обязан жить, иначе тебя не наградят.

Он засмеялся.

Цезарь тоже. Затем, посерьезнев, он высказал кое-какие соображения:

– Но я не совсем понимаю Лукулла: сначала он задумывает все так, чтобы мы оба погибли в бою. Уверен, Сулла отправил его на Лесбос именно для того, чтобы устранить меня. И тебя заодно, потому что ты всюду следуешь за мной, – шутливо упрекнул его Цезарь, но сразу же вернулся к главному: – Не понимаю, зачем они собираются представить меня к награде.

– По лагерю ходят слухи, – отозвался Лабиен.

– Какие такие слухи?

– Говорят, Сулла умер.

Цезарь медленно опустился на табурет, стоявший рядом с койкой:

– Как это случилось? Заговор?

– Нет. Оргия на его вилле в Путеолах. Много еды, много питья, много женщин. Умер, как жалкая свинья, которой он и был.

Цезарь задумчиво покачал головой.

– Это многое объясняет, – признался он. – Да, если он умер, поведение Лукулла становится понятным.

Они замолкли. Прошло несколько мгновений. Немного спокойствия после сражений, крови и смертей.

– Что ты собираешься делать? – спросил Лабиен.

– Вернусь в Рим, – решительно ответил Цезарь. – Я соскучился по Корнелии, по дочери, по матери, по сестрам, по всем. И по Риму тоже скучаю.

– Думаешь, Лукулл тебя отпустит?

– Если Сулла мертв, почему бы и нет? Мы успешно провели переговоры в Вифинии и одержали победу на Лесбосе. Если мы попросим у него разрешения, он не станет препятствовать.

Лабиен кивнул, помолчал и наконец заговорил о другом:

– Как выглядит гражданский венок?

– Дубовые ветки с листьями и желудями, – объяснил Цезарь. Унаследовав от дяди Мария любовь ко всему, что было связано с войском, он знал наперечет все военные награды. – Ни капли золота.

Он снова засмеялся.

– Дело не в ценности материала, а в том, что он означает, – заметил Лабиен, приложив руку к раненой ноге, глядя на друга с нескрываемой благодарностью.

– Именно так, – подтвердил Цезарь.

Суд VII

Sententia

Окончательный приговор

LXXIV

Полное единодушие

Базилика Семпрония, Рим

77 г. до н. э.

Скамьи обвинителей

Цезарь уселся рядом с Лабиеном.

– Ты отлично выступил, – похвалил его друг, положив руку ему на плечо.

Толпа, заполнившая базилику, все еще рукоплескала заключительной речи Гая Юлия Цезаря.

Но тот был серьезен. Перебрав записи, он развернул пару папирусов и достал венок из дубовых ветвей, уже подсохших, с потемневшими листьями.

– Ты захватил его с собой! – воскликнул Лабиен. – Гражданский венок.

Цезарь едва заметно улыбнулся, но тут же снова помрачнел.

– Надеюсь, он принесет нам удачу, – уточнил он. – Но даже венок вряд ли поможет нам здесь, в базилике Семпрония, перед пятьюдесятью двумя продажными судьями.

Сенаторы, входившие в состав суда, толпились вокруг Помпея.

Долабелла смотрел на них, не мигая. Цезарь тоже.

Внезапно обвиняемый медленно повернул голову и встретился взглядом с Цезарем.

В течение нескольких напряженных секунд оба вели поединок одними глазами.

Долабелла первым отвел взгляд, но Цезарь знал, что это не признак слабости: Долабелла снова устремил его на сенаторов, все еще толпившихся вокруг председателя.

Однако прений почти не было.

И Цезарь, и Лабиен видели, что судьи не потребовали времени на размышление – лишь стали о чем-то переговариваться, стоя возле Помпея, потом заметили кивок председателя и закивали в ответ. Вскоре все вернулись на свои места.

Гней Помпей был единственным, кто остался стоять перед своим креслом. Он знал, что Долабелла за ним наблюдает, знал, что приговор несправедлив и что на кону стоит нечто гораздо большее, чем взяточник Долабелла. На глазах у Помпея Цезарь пытался превратить суд в открытое противостояние с оптиматами, грозившее восстанием. Помпей понимал, что ответ должен быть ясным, решительным, неоспоримым. Он сделал пару шагов вперед, привлек внимание публики, которая только что рукоплескала Цезарю, и произнес окончательный приговор:

– Невиновен. – И добавил: – Единогласно.

Невиновен: таково было мнение пятидесяти двух судей и председателя.

Гней Корнелий Долабелла был признан невиновным во всех преступлениях, в которых его обвиняли: во введении налогов для личного обогащения, разграблении храма Афродиты, изнасиловании юной Мирталы – иначе говоря, невиновен в повсеместном лихоимстве, которое суд счел недоказанным.

Не виновен ни в чем.

Долабелла откинулся на спинку кресла и улыбнулся, не разжимая зубов.

Помпей отступил и важно уселся на свою кафедру.

Сотни граждан, которые хлопали во время заключительной речи обвинителя, лишились дара речи. Казалось, все они внезапно врезались в непреодолимую стену. Стало ясно, что в Риме никогда ничего не изменится.

Цезарь молча глядел в пол, являя собой живое воплощение разгрома.

Середина базилики

Долабелла с торжествующим видом поднялся с места, и вскоре его окружили сенаторы-оптиматы, те, что сидели среди публики, и те, что входили в состав суда: все они без зазрения совести принялись его поздравлять.

Скамьи обвинителей

Цезарь не вставал со своего места.

Всего этого следовало ожидать, но единодушие судей поразило его. Как он ни бился, ни один из них не посмел перечить сотоварищам.

– Ни один, – повторял он снова и снова.

Зато Лабиен встал, готовый уйти.

– В базилике полно вооруженных людей под началом оптиматов, – сказал он. – Лучше убраться отсюда, да побыстрее. Я вызвал ветеранов твоего дяди Мария, они проводят нас до Субуры. У тебя дома безопаснее. Иначе нас зарежут прямо на Форуме. Нужно немедленно уходить.

Цезарь все еще сидел, ошеломленный чудовищностью беды.

– Ни один, – бормотал он, – ни один. Со мной кончено, как и предсказывал дядя Котта.

Публика

– Пойдем, девочка, – сказала Аврелия невестке.

Корнелия смотрела на Цезаря.

– Он разбит, уничтожен, – прошептала она. – Я должна вернуться вместе с ним.

– Нет! – приказала мать Цезаря. – Это опасно! – И проговорила мягче: – Утешишь его дома.

Девушка, подавленная решением судей – слепая вера мужа в иной исход заразила и ее, – не имела сил противиться свекрови и подчинилась.

Обе женщины покинули базилику в окружении рабов семьи Юлиев.

На улице, напротив базилики

Пердикка, Аэроп, Архелай, Миртала и другие македоняне, прибывшие в Рим для участия в суде, оказались на улице. Старого Ореста среди них уже не было, он остался у Цезаря, слабый и больной. Со дня выступления в суде состояние его здоровья неуклонно ухудшалось.

– Итак, мы опробовали римское правосудие, – заметил Пердикка. – Теперь будет по-моему.

Архелай и Аэроп переглянулись, а затем повернулись к остальным македонянам.

Все кивнули.

Пердикка извлек из-под туники кинжал.

Прочие последовали его примеру и вытащили такие же кинжалы.

– Дайте-ка и мне один, – ко всеобщему удивлению, потребовала Миртала.

Пердикка посмотрел на отца девушки.

– Дай, – согласился Аэроп.

Пердикка протянул ей оружие, которое держал в руке.

– Держи, Миртала, – сказал он. – У меня найдется другой.

Внутри базилики

Долабелла увидел приближавшегося Помпея.

– Оставьте нас наедине. Отойдите, во имя Геркулеса! – воскликнул сенатор-ветеран, только что объявленный невиновным.

Помпей подошел к нему.

– Сейчас не время действовать, – сказал молодой председатель суда.

Долабелла развязно улыбнулся:

– Я был уверен, что ты не станешь никого задерживать. Сулла был прав. Я писал тебе об этом на днях, но вижу, что даже после своевременного уведомления тебе не хватает храбрости делать то, что должно. Цезарь, проклятый племянник Мария, должен умереть, и умереть сейчас же. Прежде чем вырастет, прежде чем превратится в нового Мария. В свое время мы его проморгали, и я виноват не меньше других. А Сулла все знал. Но ты слеп даже сейчас, и это меня глубоко разочаровывает. Разве ты не видишь, на что он способен всего в двадцать три года? Он пошел против тебя, против меня, против всех. Будучи восемнадцати лет от роду, он ослушался самого Суллу. А гражданский венок получил в двадцать два. Ты действительно желаешь наблюдать за тем, как он растет и крепнет?

– Я добился того, чтобы с тебя единогласно сняли все обвинения, – отозвался Помпей, желая доказать свою преданность Долабелле в частности и оптиматам в целом.

– Для задержания Цезаря требуется нечто большее, чем решение суда.

– Но он побежден, разгромлен. Только взгляни на него. – Помпей указал на дверь, где было видно, как Цезарь, понурый, сгорбленный, медленно удаляется от базилики. – Он уничтожен как государственный муж и знает это. Он был никем и отныне навсегда останется пустым местом. Нет необходимости его убивать. К тому же сейчас не время. Несколько месяцев назад начался мятеж Лепида. Не стоит без нужды горячить неугомонных популяров.

Долабелла проследил, куда направляется Цезарь, и с сомнением покачал головой.

– Он еще себя покажет. Но я ему не позволю, – заверил он так, будто ничто из сказанного Помпеем о настроениях популяров не достигло его сознания.

Покинув Помпея и остальных сенаторов, Долабелла обратился к рабам и наемным убийцам, которых Помпей позвал в базилику.

– Идите за мной, – приказал он, не повышая голоса, властно, как умеют делать одни и не умеют другие.

Наемники покорно потянулись за Долабеллой.

Долабелла был сенатором и лучше всех платил за то, чтобы его приказам беспрекословно подчинялись.

Деньги были столь же весомым доводом, как и отданный приказ.

LXXV

Иное правосудие

Римский форум, возле здания Сената

77 г. до н. э.

Македоняне притаились в углу, недалеко от tabernae veteres. Они ждали Долабеллу. Замысел был простым: следовать за сенатором, пока тот не свернет на не слишком оживленную улицу, окружить и убить. Они знали, что его всюду сопровождают многочисленные наемники. Никто из македонян не рассчитывал, что выйдет живым из этой переделки. Не были они уверены и в том, что достигнут своей цели. Не важно. Главное – они попытаются что-то сделать. Только это имело значение.

Они прислушались к старцу Оресту и доверились римскому правосудию.

Римское правосудие вынесло свой приговор, но не вернуло им ни запятнанной чести, ни украденных денег.

Настало время для их правосудия.

Высоко в затянутом тучами небе сверкнули короткие всполохи молний. Вскоре над городом прогрохотал гром. Начался ливень.

С неба лило ежедневно, начиная с prima actio, которая давно уже превратилась в воспоминание. С тех пор дождь не прекращался.

– Это за ним явилась Фессалоника, сестра Александра, – чуть слышно, но так, чтобы слова ее достигли ушей македонян, сказала Миртала.

– Но здесь нет ни моря, ни русалок, дочка, – возразил Аэроп.

– Река вздулась от ливня, – настаивала она.

Вера девушки во мстительную сирену была полной, всеобъемлющей. Возможно, ей просто нужно было держаться хоть за что-то. Как стало известно, ее, обесчещенную, презирали даже многие македоняне. Сам Пердикка, спасший ее от гибели, когда после изнасилования она пыталась покончить с собой, был холоден к невесте. Как только стало ясно, что суд не восстановит поруганную честь Мирталы, не вынесет насильнику приговор, Пердикка стал реже говорить с ней. Вера в проклятие Фессалоники была единственным, что поддерживало ее, давало силы вставать по утрам и идти на суд. Но суд оказался никчемным, бесполезным. Оставалось только проклятие Фессалоники. Только оно.

– Она нам поможет, – прошептала девушка, а буря тем временем разбушевалась еще сильнее. – Долабелла произнес эти слова в базилике, громко и ясно: он сказал, что Александр мертв, навеки мертв. – Девушка смотрела в небо горящими глазами. – И она услышала, Фессалоника услышала эти слова. И она придет за ним.

Все набросили на голову капюшоны, по-прежнему не сводя глаз с дверей базилики. Они видели, как выходят жена и мать обвинителя. И посторонились, пропуская женщин.

Внутри базилики Семпрония, рядом с дверью

– Но мать и Корнелия пошли вон той дорогой, – сказал Цезарь.

– Нет, – остановил его Лабиен, – мы не будем следовать за ними.

– А как мы пойдем, по другой дороге?

Цезарь казался рассеянным; он все еще не мог прийти в себя, потрясенный неудачей. Он собрал папирусы, таблички и гражданский венок, который, как он и предполагал, не принес удачи – по крайней мере в этот раз. Ему никак не удавалось сосредоточиться на главном: как избежать встречи с наемными убийцами Долабеллы.

– Вон, посмотри, – сказал Лабиен, стараясь вывести его из оцепенения, и указал в сторону Долабеллы: тот направлялся прямиком к ним в окружении примерно двадцати наемников. – Они идут к нам. Точнее, к тебе. Следуй за мной. Мы пойдем в Субуру, но другой дорогой. Так мы хотя бы уведем убийц подальше от твоей семьи.

Цезарь кивнул. Мысль о том, чтобы уберечь мать и жену от преследований наемников Долабеллы, казалась разумной. Все прочее – в том числе его собственная жизнь – отныне не имело значения. После сокрушительного провала в суде он стал никем в общественных делах. И не важно, что все это было подстроено.

– Идем, – согласился Цезарь и последовал за другом.

На выходе из базилики к ним присоединились ветераны Мария, числом с дюжину.

– Мне очень жаль, – извинился один из них. – Больше никто не пришел. В наши дни все боятся оптиматов.

– Ничего страшного, – сказал Лабиен. – Мы идем к реке. Поведем Цезаря вдоль нее, чтобы не идти мимо Форума.

– Хорошая мысль, – одобрил ветеран. – На подступах к Субуре со стороны Форума я заметил вооруженных людей, и они не из наших.

В разгар беседы они увидели македонян.

К ним подошел Пердикка, прочие остались, где были.

Ветераны встали между Цезарем и молодым македонянином.

– Пустите его, – сказал Цезарь.

Бывшие легионеры расступились.

Пердикка подошел к Цезарю.

– Невиновен. Полностью. Это и есть ваше хваленое правосудие?

Цезарь не знал, что ответить. Македонянин не ждал никаких объяснений. У него были другие, более неотложные задачи. Он вернулся к своим.

Ливень хлестал с удвоенной силой.

– Идем, во имя Юпитера! – воскликнул Лабиен. – Наемники Долабеллы вот-вот настигнут нас!

И они быстро зашагали вниз по улице, в направлении Тибра.

Двери базилики, мгновение спустя

Долабелла и его охрана вышли из базилики, оглядываясь по сторонам.

– Во имя Геркулеса! – воскликнул сенатор, почувствовав на лице хлесткие струи дождя.

– Они идут к реке! – объявил один из наемников.

– Вперед, за ними! – приказал Долабелла.

Его не остановили бы ни дождь, ни сильнейшая буря. Сейчас он был способен на все. Он держал себя в руках на этом шутовском суде и терпел оскорбления мальчишки несколько недель подряд, но теперь все позади. Они подходили к галерее. На этот раз он по-своему разберется со своим личным врагом, а гроза, разогнавшая горожан по домам, опустошила улицы, чтобы никто не помешал Долабелле вершить свою справедливость. Он был счастлив, возбужден, взволнован, как во время охоты на Сатурнина, побитого камнями в здании Сената. Только при встрече с Цезарем в ход пойдут не камни, а кинжалы.

Рядом с tabernae veteres

– Вот они, – тихо заметил Архелай, когда Долабелла и его охрана вышли из базилики.

– Давайте покончим с ними, – решительно пробормотал Пердикка.

Горстка вооруженных македонян бросилась в погоню за Долабеллой и его наемными убийцами.

Бычий форум, неподалеку от Тибра

Цезарь и Лабиен не просто поспешно шагали. Они бежали. Их сопровождали десять ветеранов, которые раньше служили в римском войске под началом дяди Цезаря, участвовали в битве при Аквах Секстиевых и других великих сражениях, но теперь были в годах и ни во что не вмешивались.

– Идем… помедленнее… или мы останемся одни, – пробормотал Лабиен.

Цезарь резко замедлил шаг.

Его друг собирался сказать, что останавливаться тоже не стоит, как вдруг сообразил, почему Цезарь остановился: путь им преградили вооруженные люди – несомненно, очередные наемники Долабеллы.

– Бежим на пристань, – подсказал Лабиен.

Речной порт главного римского рынка был единственным путем отступления, но путем тупиковым.

А буря бушевала все сильнее. Они промокли насквозь, но не обращали на это внимания.

Ничего другого не оставалось, поэтому Цезарь, Лабиен и десять ветеранов направились к пристани.

Тибр, раздувшийся из-за многодневных дождей, грозно катил свои бурные воды.

– Вот-вот выйдет из берегов, – заметил Цезарь.

Несколько дней подряд грохотали грозы. Дождь не прекращался ни на минуту, и все это время уровень воды в реке возрастал.

Долабелла и его люди тоже направились к пристани. К охране, сопровождавшей сенатора от самого Форума, присоединился отряд, который отрезал путь Цезарю и Лабиену. В распоряжении сенатора было более сорока вооруженных наемников против десяти ветеранов противника. Долабелла всегда отправлялся на охоту во всеоружии.

Цезарь и Лабиен шагали по доскам одного из причалов. Впереди темнела река. Тибр бушевал, готовый выйти из берегов: броситься в воду и попытаться спастись вплавь было слишком рискованно. Поток нес ветки, целые деревья и даже лодки, что сорвались с привязи, лопнувшей под напором воды, и были унесены бешеным течением.

Цезарь сделал несколько шагов, опередил ветеранов и стал распоряжаться.

– У вас найдутся для нас мечи? – спросил он, не глядя на ветеранов: все его внимание было поглощено наемниками Долабеллы, которые также ступили на пристань.

– Найдутся, – сказали они и протянули один клинок ему, другой – Лабиену, который сразу же встал рядом с Цезарем.

– Они собираются нас убить, – процедил сквозь зубы Лабиен.

– Он собирается нас убить, – кивнул Цезарь.

Это было ясно как день.

Они чудом спаслись на Лесбосе, но теперь знали: никто и ничто не убережет их от расправы.

Деревянная пристань ходила ходуном, бурлящая вода расшатала деревянные сваи, вогнанные в речное дно; они едва удерживали деревянный настил.

Наемники оптиматов расступились. Посреди молний и рева бушующей воды возник Гней Корнелий Долабелла, коренастый, грузный, медлительный. Он решительно ступал по доскам.

– Я собираюсь довести до конца то, что начал Сулла! – закричал он во все горло, чтобы перекричать бушующий Тибр, ветер и дожди, оглушавшие всех и вся. – Неужели ты думал, что сможешь неделями безнаказанно позорить меня перед всем Римом? Я долго молчал. Метелл, Помпей и другие все еще полагают, что мы обязаны соблюдать видимость приличий, но отныне с балаганом покончено. Представление завершено. И это не комедия Плавта. Ты выбрался из ловушки на Лесбосе; Лукулл оказался тряпкой и слабаком, как и все прочие. Но я не таков: тебе не выбраться живым из самого сердца Рима. – Он захохотал, удаляясь по проходу между расступившимися наемниками, и добавил к приговору, вынесенному в тот день судом, свой собственный – приговор Цезарю: – Убейте их! Всех!

Долабелла оставил своих людей у реки, покинул неустойчивый деревянный настил, все сильнее сотрясаемый течением, и вернулся на Бычий форум, где собирался спокойно пересидеть, дожидаясь казни Гая Юлия Цезаря. Твердая почва Рима казалась ему безопаснее. Его сопровождали только двое охранников, следовавшие за ним повсюду.

Вода лилась стеной, и они заметили приближение македонян, когда было уже поздно: Архелай пронзил кинжалом одного из телохранителей, Пердикка – другого.

Долабелла оказался один в окружении македонян.

– Ко мне, ко мне! – истошно завопил он, призывая на помощь толпившихся на пристани наемников.

Македоняне дали Миртале приблизиться и нанести первый удар в жирную, дряблую плоть Долабеллы: лезвие вонзилось в нижнюю часть живота. Укол болезненный, но неглубокий. И не смертельный. Несмотря на скопившуюся ярость и ненависть, у девушки не хватило сил, чтобы пронзить толстый слой жира на пузе бывшего наместника. Она хотела ударить еще раз, но неожиданно для македонян наемники Долабеллы поспешно вернулись с пристани. Бросились на зов хозяина со всех ног. Желание получить условленную плату побудило их покинуть берег и напасть на чужестранцев, окруживших хозяина. Если Долабелла умрет, кто им заплатит?

Архелаю пробили плечо, а в спину старому Аэропу, отцу девушки, вонзили сразу два кинжала. Среди македонян были и другие раненые, а кроме того, двое убитых. Остальные во главе с Пердиккой отступили на несколько шагов и вместе с Мирталой встали в нескольких шагах от того места, где устроили засаду и ранили Долабеллу.

Сенатор зажимал ладонью рану на животе, чтобы унять кровотечение.

Дождь лил как из ведра. Казалось, небеса низверглись на землю.

Из темноты вынырнули Цезарь и Лабиен: они вместе с ветеранами воспользовались отступлением наемных убийц, устремившихся на помощь хозяину, и покинули пристань, с каждым мгновением становившуюся все менее надежной.

Молнии беспрерывно бороздили небо. Казалось, сами боги мечут их на землю.

Грохотал гром.

Ревели вода и ветер.

Вода виднелась повсюду.

Река продолжала вздыматься.

Цезарь с ветеранами и Лабиеном окружили наемников и вскоре присоединились к македонянам. Те молчаливо, без каких-либо признаков одобрения, но и без возражений встретили подмогу, которая позволила бы им перестроить свои ряды и снова напасть на Долабеллу. Наемные убийцы по-прежнему превосходили врага числом, но на сей раз их было не вчетверо, а лишь вдвое больше, и они беспокоились. Они были не ветеранами или бывшими гладиаторами, а наемниками, привыкшими убивать при явном численном превосходстве, под покровом ночи и, по возможности, ударом в спину. Эти люди не привыкли сражаться лицом к лицу с ветеранами или с мужчинами и женщиной, которые долго вынашивали планы мести.

Таким образом, совместные действия Цезаря, Лабиена и ветеранов, а также Пердикки и остальных македонян закончились тем, что многие наемники Долабеллы были ранены, некоторые – убиты, а нападавшие почти не понесли потерь.

Сенатор наблюдал, как охранники отступают к порту, и все, что ему оставалось, – тоже пятиться по шатким доскам к бушующему Тибру. Вскоре и он, и его люди оказались у самой воды. В живых оставалось тридцать убийц, и сражаться с ними на небольшом пространстве деревянной пристани было непросто.

Ни Цезарь, ни Пердикка не знали, как поступить. Пристань была узкой, и они не могли окружить неприятеля или накинуться на него, зайдя сбоку: дощатый настил вел прямиком в реку, и нападать можно было только в лоб. Внезапность, с которой Цезарь и Пердикка, объединив свои силы, обрушились на наемников, не могла сработать дважды. Тем не менее оба твердо решили, что не дадут окружить себя и разбить. Оба сражались не за деньги, а за собственную жизнь; в такие минуты люди проявляют настоящую храбрость, а если они еще и хорошо вооружены, то становятся опасными.

Цезарь, Лабиен и Пердикка по-прежнему не знали, что предпринять, как вдруг Миртала подняла к небу руки, все еще сжимая кинжал, обагренный кровью Долабеллы. Глядя на тучи, она вознесла молитву:

– Фессалоника, сестра Александра! Тот, кто ступает сейчас по пристани, сказал, что твой брат мертв! Он произнес эти слова громко и ясно! Обрушь на него и его приспешников ярость своего гнева, родившегося при мысли о брате, который жив и царствует над всем и над всеми! Обрушь на него гнев всей Македонии за его преступления и злодеяния! Обрушь на него гнев всех богов! Отправь его в самый Аид!

Тибр взревел так, будто тысяча горгон вышла из его вод, будто Нептун и русалки всех морей сосредоточили свою ярость именно на этой реке, на этой пристани, именно в этот миг. Тибр поднялся и поглотил дощатый настил с Долабеллой и его наемниками, а бывший сенатор лишь изрыгал проклятия, которых никто больше не слышал:

– Нет, нет, будьте вы прокляты! Не-е-е-е-ет!

Миртала обняла Пердикку и зарыдала.

Он тоже крепко обнял ее, как в ту пору, когда Долабелла еще не прибыл в Македонию.

Цезарь и Лабиен, изумленные мощью стихии, не сводили глаз с волн, где раненый Долабелла пытался выплыть, чтобы уйти от судьбы. Однако река была неумолима, и все попытки бывшего сенатора оказались тщетными. Сначала он размахивал обеими руками, все еще держа голову над водой, крича и проклиная, но уже через несколько мгновений видны были только его руки, затем – одна из них, и наконец над поверхностью Тибра не осталось ничего.

Только вода, вода без конца и без края, бурные потоки воды.

Гнея Корнелия Долабеллу поглотил Тибр; труп его так и не нашли.

В тавернах речного порта, заново отстроенного после наводнения, рассказывали, что фессалоникийская русалка унесла его тело в глубины, и там, на дне моря, в какой-нибудь отдаленной бухте, танцует и хохочет над его черепом и костями, распростертыми у ее ног в вечной муке. Она не позволит своему пленнику спокойно достичь царства мертвых.

LXXVI

Цезарь, Цезарь, Цезарь

Domus Юлиев, Рим

77 г. до н. э., всего через полчаса после боя в порту

Цезарь и Лабиен ввалились к Юлиям в мокрых и окровавленных тогах.

Испуганная Корнелия бросилась на шею Цезарю, затем принялась ощупывать его руками, отыскивая раны, из которых сочилась кровь ее возлюбленного супруга, и непрерывно причитая:

– Они убили его! Они его убили!

Бледная Аврелия смотрела на эту сцену молча.

Котта, приглашенный матерью Цезаря, чтобы побыстрее уладить внутрисемейные разногласия, также присутствовал при внезапном появлении Цезаря. Ему показалось, что племянник ранен.

– Со мной все хорошо, – сказал Цезарь молодой жене. – Со мной все хорошо. Кровь не моя. Это кровь наемников Долабеллы.

– На тебя напали? – ужаснулась Корнелия, хотя это было очевидно. Все еще не в силах отойти от потрясения, она водила по тоге мужа своими маленькими руками так, будто вопреки его словам подозревала, что он скрывает свои раны, не желая ее испугать.

– Шли за нами по пятам от самого Форума, – объяснил Лабиен, прежде чем выпить воды, принесенной рабом в кубке; Аврелия велела слугам обслужить его и Цезаря.

– От самого Форума? – удивилась Корнелия; не обнаружив на муже ран, она немного успокоилась.

– В конце концов мы оказались на пристани речного порта. Они загнали нас в угол, но откуда ни возьмись появились македоняне, и все изменилось. Они убили Долабеллу.

Цезарь покачал головой.

– Македоняне не убивали Долабеллу, – поправил он друга. – Это было не убийство, это была казнь.

Лабиен и Котта собирались что-то сказать, но Аврелия мигом навела порядок:

– Объяснения могут подождать. Вы двое, идите в спальню Гая, снимите промокшие и окровавленные тоги, наденьте чистую сухую одежду. А мы тем временем накроем стол в глубине дома, подальше от этого жуткого ливня, который заливает город.

Цезарь кивнул.

Мать подошла к нему.

– Значит, не нужно вызывать врача? – спросила она.

– Я в порядке, матушка, в этом нет необходимости. Они пока не справились со мной.

Аврелия наблюдала, как он удаляется в направлении спальни вместе с Лабиеном и Корнелией. В ее голове крепко засело слово «пока».

Римский форум, возле здания Сената

Укрывшись между колоннами у входа в святилище, Помпей наблюдал за тем, как наемники Долабеллы обходят дозором улицы и вполголоса разговаривают друг с другом. На их мрачных лицах явственно читалась тревога.

Тот, кто всего несколько часов назад председательствовал на бесконечном суде, догадывался, в чем дело, но до поры до времени ничего не предпринимал. Он наблюдал. Несколько сенаторов пересекали Форум, шагая в сторону Сената и укрываясь от дождя капюшонами. На другой стороне улицы столпились ветераны Суллы, отныне выполнявшие приказы самого Помпея, и ждали указаний. Не так давно эти люди сражались под его началом, когда ему пришлось подавлять мятеж Лепида.

Помпей смотрел на вооруженных ветеранов, ожидавших его приказов. Он всего лишь желал убедиться, что они начеку и готовы к тому, что вот-вот должно было произойти. Может быть, в ту самую ночь.

Domus Юлиев

На закате

К тому времени, когда все уселись обедать, свинцовое небо, временами заливавшее город дождем, а временами будто бы соглашавшееся дать небольшую передышку мокрому и грязному Риму, по которому катил свои воды Тибр, грозя выйти из берегов, стало совсем темным.

Собравшиеся забыли о ненастной погоде, Цезарь и Лабиен пришли в себя после нападения. Все обсуждали происшествие и, что важнее, строили предположения насчет будущего.

– Это правосудие, – заявил Цезарь. – Правосудие, которое македоняне не нашли в базилике, в нашем римском праве, а потому свершили его сами, среди яростной бури на улицах Рима, на берегу обезумевшего Тибра.

– Это не правосудие, мальчик. Это месть, – запальчиво возразил Котта. – Клянусь Юпитером! Это приведет к последствиям, к еще большей крови!

– Постоянная несправедливость, дядя, обычно вызывает жестокий ответ. А Долабелла и сенаторы-оптиматы, с которыми ты в последнее время так непринужденно общаешься, десятилетиями отстаивают несправедливое распределение земель, богатств и прав. Несколько лет назад италийцы восстали против Рима, требуя гражданства и прочих вещей, положенных им по совести. Теперь провинциалы казнят на наших улицах опозорившихся сенаторов, потому что мы не отправляем правосудие как следует. Но я согласен с тобой, что это плохо: авторитет Рима подорван. Может начаться хаос. Необходимы изменения, глубокие преобразования, начиная с полного искоренения мздоимства. Вот что значил этот суд, дядя. А вы этого не видите – ни ты, ни твои друзья. Рим придет к невиданной по размаху гражданской войне, если мы не изменим распределение прав и обязанностей…

– Оставь свои мысли при себе, мальчик, – резко прервал его дядя. – Прав ты или нет, суд над Долабеллой означает конец твоего государственного поприща. Это было твое первое выступление на Форуме, и ты не просто с треском провалился – Гортензий разорвал тебя на куски. Если однажды дослужишься до эдила, будет уже немало. Я же наказывал тебе держаться подальше…

– Вы вели грязную игру, – выпалил Цезарь, покосившись на мать.

Аврелия вздохнула и уронила голову.

– Так всегда проходили римские суды. Я выполнил свой долг и сделал все возможное, чтобы разрушить показания твоих свидетелей.

– И нет никаких ограничений? – спросил Лабиен.

– У римского суда нет ограничений. Я тысячу раз умолял тебя не взваливать на себя непосильную ношу, ради всех богов.

– Ты предатель семьи! – выкрикнул вне себя разгоряченный Цезарь.

Котта увидел, как опечалилась сестра.

– Мне очень жаль, Аврелия, – проговорил он. – Я предупреждал твоего сына, уговаривал не соваться в это дело, но он меня ослушался. Твой сын никогда никого не слушает. Кроме тех, кто дает дурные советы и склоняет к сумасбродству.

Он бросил быстрый взгляд на Корнелию. Девушка собиралась что-то сказать, но Цезарь положил свою тяжелую руку ей на плечо, и она осеклась.

– Этот суд измотал нас всех. – Аврелия обвела собравшихся взглядом. – Мы все поступали так, как считали должным, имея на то основания, но настало время забыть обо всем и попытаться сохранить семейные узы: сейчас это важнее, чем когда-либо прежде. Я снова предчувствую, что грядут непростые времена. Мы должны быть едины.

– Что-то происходит… Снаружи, я имею в виду, – заметил Цезарь.

Никто из присутствующих, казалось, ничего не слышал. Умолк даже дождь. Некоторое время назад буря улеглась, и тишина казалась всеобъемлющей.

Аврелий Котта был убежден, что племянник всего лишь увиливает от разговора, несомненно крайне неприятного для него. Но истина должна быть озвучена. Племянник непоправимо испортил свой cursus honorum, и, если он не свернет с опасного пути, через несколько месяцев, а может, и недель, его умертвят. Тем более после убийства Долабеллы. Самые отчаянные сенаторы будут мстить популярам, и Цезарь может стать одной из первых жертв.

– Ничего не слышно, – пожал плечами Котта.

Юлий Цезарь не обратил внимания на его слова и направился в тот угол комнаты, что располагался ближе к улице. Субура оплетала их жилище паутиной узких улочек и лачуг, где ютились тысячи бедняков, презренных римских плебеев.

– Да, что-то случилось, – сказала Корнелия и подошла к мужу.

Девушка остановилась рядом с ним. Цезарь, ничего не сказав, кивнул в ответ и знаком велел ничего не говорить, ей и всем остальным.

Котта вздохнул и покачал головой, выразительно подняв брови.

Лабиен украдкой отпил вина из своего кубка. Горький глоток посреди горчайшего поражения.

Аврелия вышла в атриум и подняла взгляд на усыпанное звездами небо. Оно было чистым. Тучи разошлись. Ей тоже показалось, что она что-то слышит. Как будто толпа что-то выкрикивает хором. О боги! Что, если это наемники сенаторов, посланные убить ее сына в ответ на убийство македонянами Долабеллы?

– Вы слышите? – настаивал Цезарь.

Лабиен медленно повернулся. Он тоже что-то уловил. Поставив кубок на стол, он подошел к другу и его жене.

Аврелий Котта криво усмехнулся. Действительно, что-то происходило. Люди стекались к их дому, шумели, кричали что-то неразборчивое.

Аврелия обратилась к рабам:

– Откройте окна, выходящие на улицу! – И добавила, дрожа от напряжения: – А двери закройте, и поплотнее!

Приказы старшей хозяйки семьи Юлиев всегда выполнялись с усердием. Гул толпы, заполнившей все переулки Субуры, внезапно стал ясным, отчетливым:

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!

Юлий Цезарь медленно повернулся к матери. Та приоткрыла рот, не понимая, что происходит. Стоявший рядом Котта тоже ничего не понимал. На его лице читалось крайнее недоумение.

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!

Крики, возгласы – одобрительные и восторженные – были все ближе и ближе. Люди, римский народ, обездоленный, лишенный вождей, тот самый плебс, чьих трибунов убивали одного за другим на протяжении последних десятилетий, пока всемогущий Сенат не подмял под себя все в Риме – Гай Марий убит, Сатурнин убит, Гракхи убиты, Друз, Главция, Цинна и Лепид убиты, как и многие другие, – наконец нашел замену павшим: на его защиту встал деятельный юноша, не испугавшийся правой руки Суллы, всемогущего Долабеллы, хотя суд был подкуплен, а голоса проданы, хотя деньги обвиняемого привлекли лучших защитников, а настройщики подкручивали клепсидры в попытке украсть его время, хотя все было против него. Да, он проиграл, он был побежден. Но народ Рима, казалось, заботило не это подстроенное поражение, а нечто совсем другое…

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!

Именно личная храбрость, мужество и отвага, которые молодой Цезарь выказал при общении с продажными сенаторами, взбудоражили простой люд, и тот вновь обрел надежду на перемены.

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!

– Ты уверен, дядя, что я действительно проиграл суд? – дерзко заявил Цезарь. – Приговор был неблагоприятен для меня, но, похоже, народ воспринял это иначе, тебе не кажется?

Аврелий Котта медленно наполнил свой кубок вином, поднял его и медленно, но не отрываясь осушил до дна. Краем глаза он видел, как к нему приближается племянник, на чьем лице сияла несказанная радость. На улице не стихали восторженные крики:

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!

Жители Рима впервые возглашали его имя, подарившее им надежду. Впервые в долгой истории надежд, измерявшейся веками. С Цезарем многое должно было произойти впервые в истории.

Молодой обвинитель стоял перед дядей. Он ждал ответа на свой вопрос.

– Народ, как ты говоришь, может воспринимать это по-другому, но сенаторы есть сенаторы. Именно они властвуют над Римом.

– Минуту назад ты утверждал, что моему государственному поприщу конец, что мой cursus honorum разрушен, – вызывающе заметил Цезарь, – но я считаю, что этот суд – вовсе не конец: наоборот, это начало всего. Начало чего-то колоссального.

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!

Не поворачиваясь и не сводя глаз с дяди, Юлий Цезарь повелел рабам:

– Откройте двери! Я должен приветствовать народ Рима!

Рабы мялись, поглядывая на Аврелию. Матрона не шевельнулась. Она была не из тех, кто нарушает приказы отца семейства, и двери семейного дома Юлиев широко распахнулись.

Гай Юлий Цезарь направился к выходу.

– Как дядя племянника, поскольку мы все – одна семья, ради любви к твоей матери, предупреждаю, мальчик: сенаторы не оставят тебя в покое. Несмотря на какое угодно признание, тебе уже вынесен смертный приговор. Ты должен уехать из Рима, хотя бы на время. Пока все не успокоится.

Цезарь повернулся к дяде, чтобы ответить…

Здание Сената, Римский форум

В тот же вечер

До сенаторов дошли новости о смерти Долабеллы и беспорядках на улицах Субуры, а также рукоплесканиях, предназначавшихся Цезарю.

– Надо что-то делать, – говорили одни другим, но никто не отваживался на поспешные решения.

Их бесспорный вождь, ветеран Метелл, находился в Испании, все еще сражаясь с мятежным популяром Серторием. Казалось, не существовало способа покончить с популярами, с этой злокачественной опухолью на теле Рима: за пределами Рима был Серторий, в городе же внезапно объявился этот Цезарь, новоявленный любимец толпы.

– Вся Субура приветствует его! – воскликнул один из сенаторов, прибывший на собрание оптиматов, наскоро созванное, чтобы обсудить положение дел после суда и текущие события.

– Убивать его неразумно… Тем более в этот вечер… – отозвался другой.

Марк Туллий Цицерон выступил вперед и встал в середине, рядом с Помпеем. На протяжении всего суда Цицерон хранил молчание, хотя чувствовал себя в Сенате как рыба в воде. Он явно не был на стороне оптиматов и, конечно, ни в коей мере не сочувствовал популярам. Тем не менее он всегда высказывал здравые соображения.

Сенаторы воззрились на него.

Как и Помпей.

– В убийстве нет надобности, но мы должны убедить его покинуть Рим, – решительно заявил Цицерон. – Мы не можем позволить мальчишке Юлию Цезарю свыкнуться с мыслью, будто он может обрести на улице то, что потерял в суде.

Наступила тишина.

Кто-то должен был сделать необходимый шаг и остановить Цезаря, способного запугать даже сенаторов, хотя ему едва исполнилось двадцать три года.

– Я с ним разберусь, – спокойно объявил Помпей, поднимаясь с трибуны.

Все согласились. После того как Метелл покинул Рим, Помпей начал выглядеть подлинным вождем оптиматов.

Domus Юлиев

Цезарь повернулся к Котте:

– Я ценю твой совет, ибо знаю, что ты говоришь со мной как дядя с племянником. И я последую ему: уеду из Рима. Да, я так и сделаю.

Гай Юлий Цезарь в сопровождении Корнелии вышел за порог своего дома. Плебеи Рима зашлись в рукоплесканиях, безостановочно выкрикивая его имя. Наконец нашелся тот, кто осмелился противостоять всесильным сенаторам, присвоившим все богатства и преимущества, тогда как народ остался покорным и нищим. Да, это был всего лишь юноша, не имеющий ни опыта, ни поддержки. И все же у него имелось кое-что: он был племянником Мария.

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!

Остановившись, Юлий Цезарь повернулся к Котте и матери:

– Ты была права, матушка.

– В чем?

– Я недостаточно силен, чтобы противостоять сенаторам. – Он посмотрел на нее взглядом, полным безграничной любви. – Но я стану сильнее, матушка. Я стану очень сильным.

Котта вздохнул.

Аврелия взирала на сына с гордостью. Она боялась за него, но при этом ее переполняла гордость, а храбрость сына затмила ее собственный страх.

Множество голосов кричали со всех сторон:

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!

– Иди, Корнелия, встань рядом со мной. А где Лабиен?

Молодая жена встала рядом с мужем. Лабиен тоже подошел к Цезарю.

Юлий Цезарь вместе с женой и лучшим другом вышел приветствовать жителей Рима.

Эпилог

Улицы Субуры, Рим

77 г. до н. э.

Помпея сопровождали двести ветеранов, хранивших верность оптиматам, и еще сто наемников и бывших гладиаторов, состоявших на жаловании у Сената. Помпей знал, что на улицах будут беспорядки, к тому же Субура всегда была опасна для сенаторов, но, как он и предполагал, граждане Рима покинули улицы и разошлись по домам, увидев, что Гней Помпей вместе с солдатами шествует между инсул.

Дом Юлиев

Котта подошел к сестре:

– Сама знаешь, в конце концов сенаторы его убьют.

– Этого нельзя исключить, – призналась Аврелия, – но может случиться и так, что к тому времени все изменится. Как правильно сказал мой сын, это только начало. Он собирается переделать весь мир. Ты не остановишь его, и все сенаторы Рима тоже. Мой сын ведет свой род прямо от Юлия, сына Энея, он кровь от крови Венеры и Марса. И я молю Венеру и Марса защитить его и покровительствовать ему как в мирное, так и в военное время. Его ожидают войны, я это предчувствую. Такова его судьба.

Снаружи не стихали радостные крики:

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!

Улицы Субуры, Рим

Цезарь вместе с Корнелией и Лабиеном стоял среди народа, снова и снова возглашавшего его имя, и приветствовал всех широкой улыбкой. Вдруг в южном конце улицы рукоплескания начали стихать, а вскоре и вовсе прекратились. Толпа расступилась, и в образовавшемся проходе появился могучий, дородный Гней Помпей в сопровождении нескольких десятков вооруженных людей, оттеснивших тех, кто пришел приветствовать Цезаря.

– Они пришли, чтобы схватить тебя? – испуганно спросила Корнелия и крепко сжала руку мужа.

– Не думаю, – тихо ответил Цезарь, – не сейчас и не здесь, на глазах у всего римского плебса. Моя слава от этого только возросла бы.

– Значит, убить? – спросила она с еще большим испугом.

Цезарь огляделся по сторонам. Многие из тех, кто только что приветствовал его, вовсе не собирались расходиться: они схватили булыжники и обнажили ножи, отточенные лезвия которых сверкали в свете факелов.

– Сенаторы убивают только в удобное для них время, – добавил Цезарь. – Они задумали нечто иное.

Помпей медленно приближался, пока не оказался в двух-трех шагах от Цезаря. Вождь оптиматов, как и Цезарь, заметил, что плебеи вооружены камнями и ножами. Он знал, что если немедленно задержать Цезаря или напасть на него, это приведет к крупным столкновениям на улицах Рима. Поскольку большая часть войска находилась в Испании, сражаясь с мятежным популяром Серторием, вызывать всеобщее восстание плебса определенно не следовало. Помпей предпочитал вести себя твердо, но благоразумно.

– Я пришел предупредить тебя, – сказал он.

– О чем? – спросил Цезарь, не отступая ни на шаг.

Он прижимал к себе Корнелию. Та в ужасе опустила глаза, но смелость и отвага мужа передались и ей. Кроме того, рядом стоял Лабиен, тоже вызывающе глядевший на Помпея, готовый вступиться за друга и сражаться, если потребуется, до последней капли крови.

– О том, что тебе лучше покинуть Рим, – уточнил Помпей.

Прошло несколько тягостных секунд. Взгляды Цезаря и Помпея пересеклись – едва не посыпались искры. Это было столкновение двух новых титанов, прообраз их будущего противостояния, размах которого не мог предвидеть никто из собравшихся на улицах Субуры, в сердце Рима. Все началось с суда над сенатором-взяточником, но Цезарю удалось раздуть дело до невиданных масштабов. В любой миг могло вспыхнуть восстание…

Время для битвы еще не настало, и произойти ей надлежало не здесь. Этому Цезарь научился у Мария: сражаться только в подходящем месте и в подходящее время.

– Хорошо, – ответил Цезарь. – Я уеду из Рима.

Помпей с облегчением вздохнул.

Ветераны и наемники, казалось, тоже остались довольны, а охваченные унынием горожане, столпившиеся на улицах, бессильно опустили руки с камнями и ножами. Еще один вождь покинул их.

– Я уеду, – повторил Юлий Цезарь, – но я вернусь.

Произнеся эти слова, он вместе с Корнелией и Лабиеном направился к дому.

«Но я вернусь», – прокатилось по улицам Рима.

Рукоплескания возобновились с еще большей силой:

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!..

Помпей развернулся на каблуках и в сопровождении свиты величественно удалился по тому же проходу среди толпы, зная, что это еще не конец. По пути он слышал непрекращающиеся возгласы в честь Цезаря, проигравшего суд над Долабеллой.

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!..

Что мы обрели – поражение или победу, – иногда становится ясно лишь со временем.

Корабль во Внутреннем море

Спустя два дня после сражения на пристани

У Пердикки все еще были забинтованы руки, но раны быстро заживали. Аэроп погиб. Архелай ослабел, но выздоравливал, устроившись на лежанке в трюме корабля. Старый Орест остался в Риме: у него не было сил на новое путешествие.

Миртала подошла к своему жениху сзади и обняла его:

– Что будет с этим благородным стариком?

Они говорили об Оресте, стоя на палубе.

– Тот римлянин обещал позаботиться о нем, – ответил Пердикка.

– Юлий Цезарь?

– Да.

– Он это сделает?

– Он еще ни разу не нарушил своего слова. Его правосудие подвело нас, но, видимо, и его тоже. Однако он выполнил свое обещание: защищал нас на римском суде, выступая против Долабеллы, и делал все возможное до самого конца. А потом помог нам сесть на корабль и бежать из Рима. Он присмотрит за стариком Орестом. Я в этом уверен.

Оба сделали несколько шагов и остановились на носу корабля.

Миртала крепко обнимала Пердикку.

– В Фессалонике… мы поженимся, – проговорил он. – И обо всем забудем.

Она не ответила, уткнувшись лицом в его плечо.

Их овевал морской бриз.

– Нас ожидает хорошее плавание, – продолжил он. – Я чувствую.

– Фессалоника и другие русалки нас защитят, – добавила Миртала.

Они стояли, обдуваемые морским ветром, обдаваемые брызгами волн, которые рассекал корабль.

– Как ты думаешь, услышим ли мы еще об этом человеке? – спросила Миртала. – Я имею в виду Цезаря.

Пердикка медленно кивнул и, не отрывая взгляда от горизонта, ответил:

– Я убежден, что очень скоро мы снова о нем услышим.

Приложения

Историческая справка

Не читайте, пока не закончите роман. Историческая справка раскрывает часть сюжета.

Детство и юность Юлия Цезаря можно назвать темным периодом его биографии. По мере роста популярности Цезаря появлялось все больше точных сведений о его общественной и личной жизни. Но о первых двадцати трех годах, которым посвящен роман, нет почти ничего.

Тем не менее нам известно многое о суде над преступным сенатором Долабеллой. Мы знаем, как звали защитников, когда проходило разбирательство, какими законами руководствовались во время него, знаем имя молодого обвинителя: Гай Юлий Цезарь. Мы знаем, чем все закончилось: обвиняемого признали невиновным, так что Долабелла был оправдан. Но сведения о самом суде, звучавших во время него речах утрачены, что вполне объяснимо с учетом особенностей эпохи. Римские патриции, выступавшие в судах, такие как Цицерон и сам Цезарь, обнародовали содержание только тех процессов, которые выигрывали. Какой смысл предавать огласке поражение? Даже если виной были различные происки и подкуп. Поражение есть поражение, по крайней мере так обстояло дело в Риме. Лишь со временем Цезарь и его соратники поняли, что суд над Долабеллой, пусть и проигранный, позволил римскому плебсу увидеть в Цезаре нового народного вождя, обладавшего хитростью, умом и смелостью, – идеальную замену его дяде Марию. Все это описывается в романе.

И все же меня удивляет, как мало известно о жизни Цезаря в то время, когда он выступал в суде (участие в разбирательствах было начальным этапом карьеры для многих молодых римских аристократов, стремившихся заявить о себе именно в базиликах Рима). Без сомнения, Юлий Цезарь лучше других знал, как использовать эти выступления для повышения своей известности.

Однако следует подчеркнуть, что многие аристократы стремились заявить о себе в судах, рассчитывая на легкую победу. Цезарь согласился принять участие в процессе, где все было против него, вступив в неравную борьбу с коррупцией и произволом. Разумеется, он использовал суд в личных интересах, но все же встал на защиту македонян, которые были потерпевшими, слабой стороной в этой тяжбе. Он мог бы защищать Долабеллу, как сделал его дядя Котта. Это было бы гораздо проще, но он выбрал путь справедливости – рискованный, опасный, ведущий к верному поражению. Последующие события показали, что это поражение стало поворотным моментом в жизни Цезаря и истории Рима, о чем говорится и в романе.

Не важно, что формально он проиграл. Он одержал нравственную победу, и суд на Долабеллой стал важнейшим событием для Цезаря как политика: он обрел известность.

Поскольку текстов судебных речей не сохранилось, мне пришлось реконструировать их в сотрудничестве с профессором римского права Университета Валенсии Алехандро Валиньо. Я воссоздал выступления в духе того времени, опираясь на законы, введенные Суллой и действовавшие в 77 г. до н. э. В разделе с благодарностями я подчеркиваю, что все претензии относительно качества этого воссоздания могут быть адресованы только мне лично.

Я обратился к источникам, которые можно назвать «параллельными текстами», то есть к опубликованным и дошедшим до нас материалам судебных процессов по обвинению во взяточничестве, состоявшихся приблизительно в то же время – таким, как судебный процесс против Верреса, где обвинителем был Цицерон. Эти тексты помогали мне воссоздать речи и ходатайства защитников и свидетелей в деле Долабеллы, чьим обвинителем был Цезарь.

Я старался придерживаться точной датировки исторических событий, однако время было неспокойным, и разные источники относят восстания, осады, битвы и уличные драки к разному времени: расхождение может составлять месяцы или даже годы. В частности, у меня смерть Суллы совпадает с осадой Митилены на острове Лесбос, хотя они могли отстоять друг от друга на период от нескольких месяцев до года. Так или иначе, эти события происходили примерно в одно и то же время.

Точно так же все исторические события, касающиеся Аврелии, Мария, Корнелии, Суллы и Лабиена и представленные ретроспективно или в виде флешбэков, действительно имели место. Правда, о личных отношениях между Корнелией и Цезарем, а также между Лабиеном и Цезарем данных мало, и я восполнил этот пробел самостоятельно, в целях построения сюжета. Не вызывает сомнений, что Аврелия, мать Цезаря, играла огромную роль в жизни своего сына, что Марий был одним из величайших римских вождей всех времен и оказал заметное влияние на племянника. Источники также упоминают о том, что Цезарь с Корнелией жили счастливо и страстно любили друг друга, а противоборство с Суллой было тяжелым и крайне опасным для Цезаря. Наконец, известно, что Лабиен был одним из ближайших друзей Цезаря, хотя неясно, как именно завязалась эта дружба. Достоверны лишь сведения об их отношениях в более позднее время: я коснусь этого в следующих романах.

Теперь – о двух наиболее значительных сражениях, описанных в романе «Рим – это я». Есть множество сведений о том, как проходила битва при Аквах Секстиевых, где Марий разгромил амбронов и тевтонов, и я рассказал о ней, опираясь на существующие источники. Об осаде Митилены мы знаем немного. Ясно одно: это была первая битва с участием Цезаря, и, вероятно, он совершил нечто выдающееся, за что и получил гражданский венок. Известно также, что римские войска возглавляли Лукулл и Минуций Терм и римляне действительно притворились, что уходят с острова, желая выманить защитников Митилены из города. Но о том, кто стоял во главе греков, о заключительной части осады и о взятии города не известно почти ничего.

Роман завершается тем, что Помпей становится новым главой римской консервативной партии, Серторий, помощник Мария, – мятежным вождем популяров в Испании, а Цезарю приходится покинуть Рим, находящийся во власти враждебных ему оптиматов. Тому, чем закончилось все это, будет посвящена новая книга. Речь, в частности, пойдет о наметившемся противостоянии Помпея и Цезаря, которое станет полновесным и жестоким. То, как эти двое пришли к власти, вступили в союз, а затем принялись враждовать друг с другом без надежды на примирение, – несомненно, еще одна важная история, которую стоит рассказать. И она будет рассказана.

Словарь латинских терминов

Accusator [обвинитель][82]. Соответствует обвинителю в нынешних судебных процессах. Представлял сторону обвинения. На каждом суде присутствовал главный обвинитель, решение об избрании которого принималось на так называемой divinatio: заседании римского суда, где суд решал, кому поручено представлять сторону обвинения по судебному иску, возбужденному против обвиняемого. На этом заседании знаток права мог выступить и изложить свои доводы, если желал, чтобы его утвердили обвинителем.

As [асс]. Законное платежное средство в Западном Средиземноморье. As grave использовался для платежей римским легионерам, равнялся двенадцати унциям и имел круглую форму, подобно монетам Великой Греции. Во время Второй Пунической войны его начали чеканить не только из бронзы, но и из золота.

Atriense [атриенсий]. Главный, пользовавшийся особым доверием раб в римском доме. Исполнял обязанности мажордома, присматривая за остальными рабами, был достаточно независим в своих действиях.

Basílica Sempronia [базилика Семпрония]. Одна из четырех базилик Рима республиканской эпохи, возведенная в 169 г. до н. э. Тиберием Семпронием Гракхом, женатым на Корнелии, дочери Сципиона Африканского, отца братьев Гракхов, которые были плебейскими трибунами от партии популяров. Значительная часть действия романа происходит в этом здании, именно там вершилось правосудие. Базилики в Риме использовались для проведения судебных заседаний. Это были не религиозные сооружения. Столетия спустя христиане, собиравшиеся в базиликах, сделали их церковными зданиями. Базилика Семпрония возвышалась в центре Форума, на земле, ранее принадлежавшей самому Сципиону Африканскому: Тиберий Семпроний Гракх либо унаследовал ее, женившись на Корнелии, дочери Сципиона Африканского, либо приобрел в результате сделки. В 54–44 гг. до н. э. Юлий Цезарь построил на ее руинах базилику Юлии, которая, по-видимому, была уничтожена пожаром в том же году.

Buccellati. Галеты, делавшиеся, вероятнее всего, из муки, соли, масла и воды, на которые приходилась значительная часть ежедневного рациона легионеров во время военного похода. Buccellati почти ничего не весили, занимали мало места, долгое время оставались пригодными к употреблению и обеспечивали нужное для легионера количество калорий.

Buccinator. Трубач легиона.

Bulla [булла]. Амулет, который обычно носили на шее маленькие дети в Древнем Риме. Был призван отгонять злых духов.

Calon. Раб легионера. Обычно не принимал участия в военных действиях.

Carcere [стойло]. Помещение, располагавшееся в крайнем левом углу Большого цирка, со стороны Палатинского холма, откуда выезжала квадрига. Всего стойл было двенадцать, по одному на каждую из квадриг, которые участвовали в гонках на большом римском ипподроме.

Clarissimus vir [славнейший муж]. Вежливое обращение к римскому сенатору.

Comissatio [трапеза]. Застолье, обычно продолжавшееся после большого римского пира. Могло длиться всю ночь.

Corruptio [продажность, безнравственность]. Общий термин, эквивалентный «коррупции» в нашем языке, использовался для обозначения ряда преступлений – от хищения государственных средств до повреждения нравов.

Cubiculum, cubicula [кубикула]. Одна либо несколько комнат или спален, которые обычно располагались вокруг главного атриума римского дома.

Cum manu. Брак, в котором женщина переходила из-под опеки отца под полную опеку мужа.

Cursus honorum («путь чести»). Наименование политической карьеры в Риме. Гражданин выполнял все более и более серьезные обязанности, занимая различные должности, политические и военные: городского эдила, затем квестора, претора, цензора, проконсула, консула и, в исключительных случаях, диктатора. Эти должности были выборными, хотя степень прозрачности выборов менялась в зависимости от социальных потрясений, которые переживала Римская республика.

Deductio. Шествие на различных гражданских мероприятиях. Могло проводиться в память умершего и в этом случае носило характер похоронной церемонии или же в честь молодоженов и тогда было праздничным.

Devotio. Высшая жертва, приносимая полководцем, военачальником или солдатом, отдававшим свою жизнь на поле боя, чтобы спасти честь войска.

Dies fasti. Дни, когда можно было устраивать свадьбы и торжества, заниматься делами, пускаться в путешествие, поскольку, согласно римскому календарю, они считались благоприятными.

Dies nefasti. Дни, в которые, согласно сложному римскому календарю, по религиозным причинам или из-за дурных предзнаменований не рекомендовалось вступать в брак, устраивать семейные или общественные торжества, отправляться в путешествие или начинать важное дело.

Divinatio. Стадия судебного разбирательства, на которой несколько человек предлагали свои кандидатуры на роль обвинителя более одного защитника, и на специальном досудебном заседании (quaestio perpetua) решался вопрос о том, кто из них станет главным обвинителем.

Domus [дом, домус]. Типичное жилище зажиточного римского семейства, обычно состоявшее из прихожей и большого атриума, в середине которого располагался имплювий – бассейн. В атриум выходили основные помещения, в глубине дома находился таблинум. В атриуме возвышался небольшой алтарь для подношений ларам и пенатам, охранявшим дом. В самых богатых домах был второй, задний атриум, обычно с портиками и садом, именуемый перистилем.

Fasces [фасции]. Пучок прутьев с прикрепленным к ним топором, которые носили ликторы или стражники, сопровождавшие высших римских магистратов – консулов и преторов. Этот пучок можно было использовать для обезглавливания преступников, поэтому он символизировал власть над жизнью и смертью, которой обладали римские магистраты и до некоторой степени весталки, также сопровождаемые ликторами, державшими фасции. В исключительных случаях, как описано в романе «Рим – это я», ликтор с фасциями мог сопровождать отдельных жрецов, в частности фламина Юпитера. В XX веке Муссолини сделал фасции символом режима, установленного им в Италии, откуда происходит слово «фашизм».

Favete linguis («придержите языки»). Выражение, использовавшееся преконами (судебными служителями), требовавшими тишины во время выступлений в суде. В ключевой момент жертвоприношения, непосредственно перед умерщвлением животного, также было необходимо соблюдать тишину, чтобы зверь не нервничал.

Februa. Полоски кожи, которыми луперки ударяли римских девушек, так как считалось, что этот обряд способствует плодородию.

Fossa Mariana [канава Мария]. Канал, который Гай Марий прорыл в устье Родана (Роны). Целью было обеспечить доставку припасов по морю в лагерь Мария на юге Галлии, где солдаты упражнялись в ожидании столкновения с тевтонами и прочими варварами, угрожавшими вторгнуться в Италию.

Gens [род]. Номен семьи или племени в составе римского клана.

Glans plumbea. Выпускаемый из пращи снаряд небольшого размера, продолговатый или шарообразный, обычно сделанный из свинца. Наносил большой урон из-за огромной скорости, с которой летел в неприятеля.

Gradus deiectio. Потеря начальнического звания.

Homo novus. Так в Древнем Риме называли человека, который первым в своей семье становился консулом. Иногда этим словом именовали того, кто первым в своей семье сделался членом Сената.

Ignominia missio. Позорное изгнание из римского войска во время боя по причине трусости или неподчинения приказам старшего по званию.

In aeternum («на всю вечность»). То, что будет длиться всегда.

In extremis («в последний миг»). В некоторых случаях было равносильно выражению in article mortis («на смертном одре»), однако в этом романе такого не происходит.

Inquisitio. Стадия судебного разбирательства, на которой суд предоставлял защите и обвинению время для сбора доказательств и поиска свидетелей. Несомненно, от этого латинского термина и его буквального значения – «расследование» – происходит слово «инквизиция», получившее негативную окраску, которой оно не имело в древнеримском праве.

Ipso facto. «В тот же миг», «немедленно».

Iudices. Судьи в римском суде. Число iudices варьировалось в зависимости от эпохи и законов. Что-либо определенно сказать трудно, но, вполне вероятно, в 77 г. до н. э. для разбирательства назначались пятьдесят два судьи. В различные периоды происхождение судей менялось из-за постоянной политической конфронтации: наиболее консервативные сенаторы воздействовали на римское правосудие, стремясь к тому, чтобы суды состояли только из сенаторов. Как следствие, независимые суды полностью исчезли.

Laudes Herculis. Стихотворение, написанное Цезарем в юности; по мнению Августа, не обладало необходимыми достоинствами, которыми должно было отличаться творение его двоюродного деда, и не было достойно того, кого он желал обожествить. В стихотворении восхвалялись подвиги Геракла.

Lectus genialis. Ложе, приготовленное для новобрачных так, как описано в романе.

Ludus latrunculorum («игра воров»). Настольная игра, в которой фишки передвигались по доске, как в шашках или шахматах. Римляне распределяли свои когорты в бою, подобно фигуркам на шахматной доске. Имелось несколько боевых линий, каждая из которых могла стать первой, при этом не оставалось ни одной бреши, через которую враг мог бы прорвать римский боевой порядок.

Magnis itineribus. Форсированные марши, совершавшиеся легионами, например, в тех случаях, когда предстояло настигнуть врага в кратчайшие сроки.

Medicus [врач]. Профессиональный врачеватель, ставший привычной фигурой в Риме начиная с III века до нашей эры. Некоторые римляне, как Катон Старший, с подозрением относились к профессии греческого происхождения, ставшей модной в Риме, поскольку считали необходимым избегать иностранных влияний. По их мнению, отец семейства сам должен был заботиться о здоровье тех, кто находился на его попечении. Однако в конце концов главную роль во всем, что было связано со здоровьем, стали играть сначала врачи греческого происхождения, а затем лекари, получившие образование в самом Риме. Врачи входили в состав римских легионов ввиду наличия в них валетудинариев (полевых госпиталей).

Milla [миля]. Римляне измеряли расстояния в милях. Одна римская миля соответствовала тысяче шагов, каждый шаг равнялся примерно 1,4 или 1,5 метра. Таким образом, одна миля была эквивалентна нынешним 1400–1500 метрам, хотя по поводу ее точного значения существуют разногласия.

Muralla serviana [Сервиева стена]. Укрепление, возведенное римлянами на заре Республики для защиты от нападений жителей латинских городов, с которыми они соперничали за гегемонию в Лации. Эта стена защищала город веками, пока десятки поколений спустя, при империи, не была возведена более протяженная стена Аврелиана. Остатки Сервиевой стены до сих пор видны рядом с железнодорожной станцией Термини в Риме.

Oppugnatio repentina. Внезапное нападение, атака с ходу. В этих случаях легионы бросаются на врага, вражеский лагерь или город, не замедляя движения, в попытке использовать фактор внезапности: обычно, когда два войска сталкивались друг с другом, крупное сражение происходило лишь через несколько дней.

Optimas, optimates [оптимат, оптиматы]. Буквально означает «лучшие из лучших», однако на деле это – громкое самоназвание наиболее консервативных римских сенаторов, боровшихся за сохранение привилегий сенаторского сословия, которыми не обладали прочие сословия, а также италийские союзники Рима и обитатели провинций. В последний период существования Римской республики оптиматы вступили в смертельную схватку со своими противниками – популярами, выступавшими за расширение прав других сословий. Как видно из романа, это противостояние не раз приводило к насилию и даже гражданской войне.

Optio [опцион]. В римском войске – начальник, стоявший ниже центуриона, сразу за ним. Имел статус duplicatus, то есть получал двойное жалованье и был освобожден от выполнения некоторых особенно тяжелых обязанностей при пребывании в лагере.

Pater familias [отец семейства]. Глава семейства как в религиозном, так и в юридическом отношении.

Patres conscripti [отцы Отечества]. Обычное обращение к сенаторам. Термин происходит от древнего patres et conscripti. Первоначально patres – «отцы» – происходили из патрицианских семей, а conscripti – «приписанные» – из других римских сословий, таких как плебеи или всадники.

Peculatus. Преступление, связанное с незаконным присвоением государственных средств.

Petitio [прошение, иск, жалоба]. Стадия судебного разбирательства, на которой один гражданин просит другого представлять его на суде в качестве защитника. В данном случае македоняне должны были найти римского гражданина, готового заявить в суд на Долабеллу, поскольку, не будучи римлянами, не могли предъявить обвинение римскому гражданину напрямую.

Pilum [пилум, копье]. Оружие hastati и principes (солдат первого и второго боевых рядов). Состояло из деревянного древка длиной до полутора метров, которое заканчивалось железным наконечником такой же длины. Во времена историка Полибия и, вероятно, во время действия романа железная часть пилума крепилась заклепками к деревянной, покрывая ее на половину длины. Позже одну из металлических заклепок заменили на деревянную, которая отскакивала, когда оружие врезалось во вражеский щит: в результате деревянная рукоятка висела на воткнутом в щит железном наконечнике, сковывая движения противника, который зачастую был вынужден отказываться от защитного оружия. Во времена Цезаря тот же эффект достигался иным способом – с помощью железного наконечника, который было невозможно извлечь из щита. Вес пилума колебался от 0,7 до 1,2 килограмма, легионеры метали его в среднем на 25 метров, хотя наиболее опытные забрасывали на расстояние до 40 метров. При падении пилум мог врезаться в деревянную поверхность на глубину до трех сантиметров или даже пробить металлическую пластину.

Pomerium [померий]. Буквальный перевод – «за стеной» или «позади стены». В классическом Риме обозначал священное сердце города, где среди прочего запрещалось носить оружие, однако этот обычай нередко нарушался во время беспорядков как в республиканском, так и имперском Риме. Померий был установлен царем Сервием Туллием и оставался неизменным до тех пор, пока Сулла не расширил его во время своей диктатуры. Каменные пограничные столбы, поставленные во внутренней части города, отмечали границу этого священного сердца Рима.

Prima actio. Когда доказательств и свидетелей в римском суде было слишком велико, судебное разбирательство не ограничивалось одним заседанием. Prima actio – первое судебное заседание.

Primus pilus [примипил]. Первый центурион легиона, обычно ветеран, пользовавшийся доверием трибунов и консула или проконсула, возглавлявшего легионы.

Privatus. Буквальное значение – «частный». Слово использовалось в Римской республике, чтобы обозначить противоположность «общественному». В качестве существительного обозначает частное лицо, не занимающее государственных должностей, гражданских или военных, замещаемых путем выборов, – например, претора или консула. В особых случаях – например, при наступлении военного кризиса – частное лицо могло, не будучи консулом или проконсулом, получить империй, то есть командование одним или несколькими легионами, оставаясь простым гражданином. В свою очередь, Сенат либо народное собрание могли дать частному лицу военный империй, хотя в силу исключительности подобного назначения оно всегда было предметом споров и политических конфликтов, как показано в романе.

Quaestio perpetua [особый суд]. Специальный суд, разбиравший дела определенного вида, в романе – дела о растрате и других злоупотреблениях, связанных с коррупцией. Quaestiones perpetuae возникли для того, чтобы избежать iudicium populi, то есть судебного решения, вынесенного под давлением народа, который во время процесса часто собирался в Комиции перед рострой, ораторскими трибунами. Это были запутанные процессы, и окончательный приговор, продиктованный народом, в значительной степени зависел от популярности обвиняемого. Если обвиняемый пользовался большой популярностью, он требовал права на iudicium populi, рассчитывая на то, что будет оправдан народом, который симпатизировал ему и не был готов поверить обвинениям, даже обоснованным. По этой причине все чаще формировались альтернативные суды из членов Сената, рассматривавшие дела популярных в народе сенаторов. Это, в свою очередь, приводило к злоупотреблениям, на сей раз к невыгоде обвиняемых, которые представали перед судами, созданными специально по этому случаю и часто предвзятыми по отношению к ним. Так, в 149 г. до н. э. плебейский трибун принял закон, по которому дела о растрате средств и злоупотреблении властью со стороны наместников провинций для большей объективности должны были рассматриваться постоянной комиссией из сенаторов и всадников. Сулла изменил законы таким образом, чтобы все суды состояли исключительно из сенаторов, тем самым фактически обеспечив иммунитет для представителей сенаторского сословия: из сословной солидарности сенаторы-судьи никогда не выносили приговоров, неблагоприятных для других сенаторов, обвиняемых плебейским трибуном, народом в целом или, как в случае с Долабеллой, иностранцами.

Quindecimuiri sacris faciendis [квиндецемвиры священнодействий]. Священники, избиравшиеся, как правило, пожизненно. Особое место среди их функций занимало обращение к Сивиллиным книгам в поисках сведений для толкования текущих событий или предсказаний будущего. Обычно квиндецемвиры обращались к Сивиллиным книгам по указанию Сената.

Reiectio. В древнеримских судах представители обвинения и защиты имели право давать отвод одному или нескольким судьям. Для этого проводилось специальное заседание, на котором они указывали основания для отвода: например, кто-либо из судей мог состоять с обвиняемым в личных, семейных или деловых отношениях, которые ставили под сомнение его беспристрастность. Неясно, сколько отводов защитник имел право подать во время reiectio.

Repetundis («взяточничество»). Для рассмотрения дел этого вида были созданы специальные суды, чья задача состояла в том, чтобы уменьшить взяточничество в различных учреждениях Римского государства.

Reus [обвиняемый]. Гражданин, представший перед судом в Древнем Риме. Это не означало ареста, человека лишь обвиняли и подвергали суду.

Sacrilegium [святотатство]. Тяжкое преступление, состоящее в ограблении или разрушении святилища.

Salarium. Жалованье, которое регулярно получали легионеры; изначально выплачивалось солью, частично или полностью, откуда и название. В древние времена соль чрезвычайно ценилась как приправа, а также как консервант для пищевых продуктов. Со временем салариум стал выплачиваться только деньгами.

Sarisa [сариса]. Копье, длина которого колебалась от 4 до 7 метров; использовалось пехотой эллинистических армий. Была введена в употребление Филиппом Вторым Македонским, отцом Александра Македонского, а затем использовалась войсками самого Александра и его военачальников после безвременной кончины Филиппа. Долгое время была распространена в эллинистических государствах.

Scortum. Шлюха, проститутка.

Secunda actio. Второе судебное заседание. Когда количество доказательств и свидетелей в римском суде было слишком велико, судебное разбирательство одним заседанием не ограничивалось.

Sella. Наиболее простое римское сиденье. Соответствует обычному стулу.

Sella curulis [курульное кресло]. Как и у sella, у него отсутствовала спинка, однако это было нарядное кресло с изогнутыми Х-образными ножками из слоновой кости, которое складывалось для удобства транспортировки, поскольку консул брал его с собой во время обычных выездов или военных походов.

Senatus consultum ultimum [чрезвычайное постановление]. Указ Сената, согласно которому одному или двум консулам предоставлялось право совершать определенное действие, например арестовать, а при необходимости – и казнить того, кто, по их мнению, считался врагом государства.

Sine manu. Более свободная, чем cum manu, разновидность римского брака. В этом случае жена не отрывалась полностью от своей семьи, сохраняя с ней связь.

Socii [союзники]. Другие народы, первоначально – италийцы, заключившие договоры о сотрудничестве с Римом. В Риме принимались решения о выделении участков земли колонам (поселенцам) и по другим вопросам, важным для союзных народов, с которыми при этом не советовались. В конечном счете союзники потребовали для себя римское гражданство с правом голоса по всем касавшимся их вопросам, что встретило полное неприятие оптиматов и даже большей части римского народа. Некоторые популяры – сенаторы и другие вожди этой партии – выступали за то, чтобы удовлетворить требования союзников, по крайней мере частично. Конфликт перерос в социальную войну, начатую марсами, одним из союзных народов. Для римлян времен Цезаря это была «война против марсов». Термин «социальная война» относится к более поздним эпохам.

Socors. В качестве существительного означает «поддержка» или «помощь», в качестве глагола – «помогать». Однако в романе оно фигурирует как прилагательное со значением «вялый», «безынициативный», «лишенный энергии или жизненной силы» и более конкретно – «трусливый».

Solium [солиум]. Строгое, простое деревянное сиденье с прямой спинкой.

Spatha [спата]. Меч немного длиннее гладия, который обычно носили начальники легионов или римские конники.

Spintriae [спинтрии]. Монеты либо жетоны, на которых изображались мужчины и женщины, совокупляющиеся в разных позах. Возможно, легионеры использовали их в публичных домах по всей необъятной империи, чтобы найти общий язык с проститутками: им показывали монету с указанием желаемого вида полового акта.

Sponsalia [обручение]. В Риме по случаю помолвки устраивали празднество, во время которого обсуждались точные условия брака, в частности касавшиеся новобрачной – ее приданое и условия передачи девушки отцом семейства в новую семью (cum manu или sine manu).

Strategos [стратег]. Первоначально – государственная должность в древних Афинах. Впоследствии смысл слова изменился, оно стало обозначать военачальника. В эллинистических царствах применялось для обозначения военного наместника, в современной Греции так называют главнокомандующего армией.

Tabernae veteres. Ряды лавок на южной стороне Форума, занимаемые в основном, но не только, менялами.

Tablinum [таблинум]. Комната, выходящая в атриум и расположенная на противоположной стороне от главного входа в семейный дом (domus). Предназначалась для pater familias и служила ему личным кабинетом.

Terra sigillata. Высококачественная керамическая посуда, которую подавали только лучшим гостям. Обычно была затейливо украшена.

Testudo [черепаха]. Боевое построение римской пехоты: воины держали щиты так, чтобы защищать подразделение спереди, сзади, с боков и сверху, предохраняя всех легионеров во время битвы от метательных снарядов.

Toga virilis [мужская тога]. Toga virilis приходила на смену toga praetexta, которую носили в детстве. «Взрослую» тогу юноше вручали на Либералиях, празднике, во время которого подростков знакомили со взрослым миром. Главным событием праздника была deductio in forum, проводы на Форум или Марсово поле.

Tonsor. Цирюльник.

Tribunus laticlavius [трибун латиклавий]. Военная должность, которую получали молодые римские граждане обычно из числа сенаторов, чтобы под началом легата приобрести военный опыт.

Triclinium, triclinia [триклиний; ложе]. Столовая в римском доме, а также ложе, на котором римляне возлежали во время трапезы, особенно ужина. Как правило, ставили три ложа, но при необходимости, например во время приема гостей, – и больше.

Triplex acies. Обычное боевое построение римских легионов: когорты образовывали три ряда, чтобы солдаты могли находиться на передовой по очереди и не уставать во время битвы.

Triumviri nocturni. Легионеры, выполнявшие обязанности полицейских в Риме и завоеванных городах. Нередко они патрулировали улицы города в ночное время и следили за поддержанием общественного порядка.

Ubi tu Gaius, ego Gaia. Выражение, использовавшееся во время римской свадебной церемонии. Переводится как «Куда ты, Гай, туда и я – Гайя»: ходовые имена «Гай» и «Гайя» обозначают здесь мужчину и женщину.

Valetudinarium [валетудинарий]. Римский полевой госпиталь. У римского войска всегда имелось место, где оказывали помощь раненым или заболевшим во время нелегких переходов. От этого слова происходит испанское valetudinario, означающее «больной» или «человек с ослабленным здоровьем».

Vallum [вал]. Укрепление, возводимое легионерами для защиты военного лагеря. Сооружался из камней или деревянных кольев, дополнялся другими защитными сооружениями, такими как рвы или насыпи с ловушками для врагов, приближавшихся к лагерю. Рвы часто были заполнены lilia и sudes, то есть кольями и копьями разных видов, которые вонзались в тела свалившихся в них неприятелей.

Venatio. Травля диких животных, которую устраивали для развлечения римлян в амфитеатрах или цирках. Особенно впечатляющей она была в амфитеатре Флавиев, ныне известном как Колизей: там не только выпускали диких животных, но и воссоздавали, не всегда точно, предполагаемые условия их обитания. Во времена Цезаря прилюдная травля зверей в закрытых помещениях стала одним из развлечений во время игр, которые периодически устраивались в Риме.

Vexillationes [вексилляции]. Временные подразделения, которые создавались специально или перемещались из одного места в другое и служили подкреплениями для основных сил во время той или иной операции либо кампании.

Via Appia [Аппиева дорога]. Дорога, которая вела от Капенских ворот Рима в Южную Италию.

Via Egnatia [Эгнатиева дорога]. Важная римская дорога, соединявшая Адриатику с Византием и проходившая через римские провинции Иллирия, Македония и Фракия (в настоящее время – территории Албании, Северной Македонии, Греции и Турции). Имела большое торговое и военное значение.

Via Sacra [Священная дорога]. Одна из главных улиц древнего Рима. Шла с востока на запад, от Капитолийского холма до нынешнего Колизея, пересекая весь Форум. Возможно, соответствовала древнему декуманусу, одной из двух (вместе с кардо) улиц, которые составляли основу плана любого римского города. По Священной дороге проходил победоносный полководец, которому даровали триумф.

Viri potens. Выражение, применявшееся к девушке-подростку: «способная быть с мужчиной», иначе говоря, достаточно зрелая для совокупления и беременности, а значит, готовая к браку.

Аид. Царство мертвых.

Бычий форум. Рынок крупного рогатого скота, расположенный рядом с Тибром, в конце Clivus Victoriae.

Венера. Римская богиня любви, плодородия и красоты. В какой-то мере соответствует Афродите греческих мифов. Считалось, что семейство Юлия Цезаря происходит от этой богини.

Весталка. Жрица, принадлежащая к коллегии весталок, отправлявшей культ Весты. Первоначально весталок было четыре, однако впоследствии их число увеличилось до шести и, наконец, до семи. В жрицы выбирали девочек шести и десяти лет, имеющих живых родителей. Срок жречества составлял тридцать лет. По окончании служения весталки могли свободно вступать в брак, если желали этого, однако во время служения должны были хранить целомудрие и оберегать священный огонь города. Весталку, нарушившую обеты, приговаривали к погребению заживо. Если же весталки блюли обеты, они пользовались уважением в обществе и могли ходатайствовать о помиловании преступника, осужденного на казнь. Весталки жили в большом доме недалеко от храма Весты. В их обязанности входило также приготовление mola salsa, священных благовоний, используемых во время жертвоприношений.

Геркулес. Римское имя греческого Геракла, незаконнорожденного сына Зевса, зачатого обманным путем от царицы Алкмены. Соответственно, римляне считали его сыном Юпитера и Алкмены. Имя Геркулеса использовалось как восклицание.

Гименей. Римский бог брачных уз. Его имя использовалось как поздравительное восклицание в адрес молодоженов.

Гладий. Обоюдоострый меч иберийского происхождения, принятый на вооружение римскими легионами в период Второй Пунической войны.

Гражданский венок. Одна из высших военных наград, которой мог удостоиться римский легионер или начальник. Вручалась в знак признания боевой доблести тому, кто спас жизнь хотя бы одному легионеру или начальнику.

Император. Римский военачальник, командовавший одним, двумя или более легионами. Консул обычно был императором консульского войска, состоявшего из двух легионов.

Империй. Изначально – воплощение божественной власти Юпитера, перешедшей на консулов, которые во время пребывания в должности фактически осуществляли политическую и военную власть в Республике. Империй предполагал начальствование над консульским войском, состоящим из двух полных легионов с добавлением вспомогательных войск.

Имплювий. Небольшой бассейн или резервуар в середине атриума, предназначенный для сбора дождевой воды, которую затем можно было использовать в бытовых целях.

Инсула. Многоквартирный жилой дом. В имперский период инсулы достигали шести или семи этажей в высоту. Часто возводились без всякого контроля, что оборачивалось низким качеством построек, которые легко обрушивались либо воспламенялись: это приводило к крупным пожарам.

Кастор. Вместе со своим братом Поллуксом – один из греческих Диоскуров, вошедших в римский пантеон. В его святилище – храме Касторов, или храме Кастора и Поллукса, – хранился архив римского сословия всадников. В то время имена обоих богов часто выкрикивались в знак ликования.

Кафедра. Кресло без подлокотников, со слегка изогнутой спинкой. Сначала предназначалось только для женщин, так как считалось излишне роскошным, но вскоре его стали использовать и мужчины. Позже на кафедре восседали судьи во время разбирательств и преподаватели классической риторики – отсюда выражение «говорить ex cathedra».

Квадрирема. Военное судно с четырьмя рядами весел (в отличие от триремы, имевшей три ряда).

Квестор. В легионах республиканского периода квестор следил за наличием съестных и других припасов, контролировал расходы, выполнял прочие административные поручения.

Когномен. Третий элемент римского имени, указывающий на род, к которому принадлежал человек. Так, главный герой романа «Рим – это я» носил номен «Гай», принадлежал к роду Юлиев и – так как последний насчитывал несколько различных ветвей или семейств – к семейству Цезарей. Считается, что когномены часто обязаны своим происхождением какой-либо особенности известного представителя семейства или случаю из его жизни.

Коллинские ворота. Древние ворота Рима в крепостной стене, где произошла жестокая битва между войсками Суллы и самнитами, восставшими против Рима.

Комиций. Обширное пространство к северу от Форума, огороженное Туллием Гостилием, где собирался народ. К северу от этого места была построена курия Гостилия, где должен был заседать Сенат. Как правило, сенаторы собирались в Комиции перед каждым заседанием.

Курия Гостилия, курия. Здание Сената, построенное около Комиция по приказу Туллия Гостилия, по имени которого и стало называться. В 52 г. до н. э. была разрушена пожаром и заменена более вместительной постройкой. Хотя Сенат мог собираться и в других местах, обычно это происходило в курии Гостилия. После пожара была возведена курия Юлия, названная в честь Цезаря, простоявшая большую часть имперского периода и, в свою очередь, уничтоженная огнем при императоре Карине. Диоклетиан перестроил и расширил ее.

Лары. Боги, охраняющие семейный очаг.

Легаты. Представители или послы с объемом полномочий, который менялся на протяжении долгой истории Рима. Военный легат командовал легионом и в республиканский период подчинялся консулу или проконсулу. В имперский период военные легаты подчинялись непосредственно императору.

Лемуры. Духи тех, кто не был похоронен в соответствии со священными римскими обрядами, или неприкаянные души, скитающиеся и не находящие пристанища, которых необходимо успокоить, чтобы они не тревожили живых.

Ликтор. Легионер, служивший в римском консульском войске и сопровождавший начальника легиона – консула. Консул имел право на двенадцать ликторов, диктатор – на двадцать четыре. Ликторов могли иметь и другие магистраты в зависимости от своего положения: так, фламина Юпитера неизменно сопровождал ликтор.

Луперкалии. Праздники, преследовавшие две цели: защитить территорию и увеличивать плодовитость. Луперки ходили по улицам со своими februa, которыми «осаливали» молодых римских девушек, полагая, что это будет способствовать их плодовитости.

Луперки. Члены древнеримского религиозного братства, совершавшие обряды, направленные на повышение плодородия.

Марс. Бог войны и посевов. В марте ему посвящали легионы, готовясь к новой кампании. Обычно Марсу приносили в жертву барана.

Нептун. Изначально – бог пресной воды. Затем, в результате отождествления с греческим Посейдоном, стал также богом соленых морских вод.

Нижняя туника. Легкая туника или рубаха, которую римские женщины носили под паллой.

Номен. Известен также как nomen gentile или nomen gentilicium, указывает на род или племя, к которому принадлежит человек. Главный герой этого романа принадлежал к роду Юлиев, следовательно, его номен – Юлий.

Палла. Мантия, которую римские женщины накидывали поверх туники, выходя из дома.

Пифия. Жрица Дельфийского святилища в Греции, которая якобы предсказывала будущее. Возможное происхождение этого слова объясняется в романе. Первоначально пифии полагалось быть девственницей, но после изнасилования одной из жриц было решено, что пифиями могут становиться взрослые женщины, обязанные одеваться как девственницы, даже если не являлись ими. Во времена расцвета храма в нем насчитывалось до трех пифий одновременно, чтобы удовлетворять запросы к оракулу, поступавшие со всей Греции и из других стран: подобные предсказания пользовались большой популярностью в Древнем мире.

Поллукс. Вместе со своим братом Кастором – один из греческих Диоскуров, вошедших в римский пантеон. В его святилище – храме Касторов, или храме Кастора и Поллукса, – хранился архив римского сословия всадников. В то время имена обоих богов часто выкрикивались в знак ликования.

Популяры. Партия, состоявшая из сенаторов, магистратов, таких как плебейские трибуны, и других лиц, выступавшая за перераспределение прав таким образом, чтобы предоставить определенные преимущества плебсу и частично римским союзникам: осуществить передел земель, контролируемых кучкой сенаторов-оптиматов, расширить избирательное право, предоставить римское гражданство союзникам и т. д. Требования популяров можно проследить с конца Второй Пунической войны: они звучали в выступлениях Гракхов, внуков Сципиона Африканского и плебейских трибунов. Различные плебейские трибуны и другие вожди продолжали выдвигать эти требования до тех пор, пока Гай Марий, дядя Юлия Цезаря, а затем Цинна не стали во главе этой партии.

Преномен. Личное имя человека, которое дополнялось родовым именем – номеном и семейным именем – когноменом. Главный герой романа «Рим – это я» носит преномен «Гай». Учитывая огромное разнообразие имен, которыми мы располагаем сегодня, удивительно, насколько скудным был их выбор в Древнем Риме: преноменов было совсем немного. К этому следует прибавить, что внутри каждого рода или племени обычно использовалось лишь несколько имен. Таким образом, часто члены одной семьи имели один и тот же преномен, имя и когномен, что порой сбивает с толку историков или читателей романов, подобных этому. Я попытался смягчить остроту этой проблемы, добавив генеалогическое древо семьи Юлия Цезаря и называя главных героев «Цезарем-старшим» и «Цезарем-младшим», когда требовалась большая ясность. Наиболее распространенными преноменами в семье Юлиев были Юлий, Секст и Луций.

Преторий. Палатка главноначальствующего над римским войском. Устанавливалась в середине лагеря, между квесторием и форумом.

Преторы. Должностные лица, помогавшие магистратам или судьям в различных делах – от назначения выборов и подсчета голосов до проведения судебных заседаний. В романе преторы помогают председателю суда во время процесса над Долабеллой.

Проквестор. Как и квестор, отвечал за снабжение войска в течение определенного периода, определяемого Сенатом.

Пугио. Римский кинжал длиной около 24 сантиметров и шириной около 6 сантиметров у основания. Благодаря наличию срединного ребра, увеличивавшего его толщину, был очень прочным и мог пробить кольчугу.

Субура. Район древнего Рима, где обитали бедняки, сторонники популяров. Субура с ее паутиной улиц сильно отличалась от более престижных кварталов. Как ни странно, именно там жили Юлии, что сближало их с плебсом: это соответствовало политическим взглядам представителей семейства, поддерживавших популяров. Сегодня на этом месте располагается римский квартал Монти, где существует площадь Субуры (Piazza della Suburra).

Трирема. Гребное судно военного назначения. Римское название triremis произошло от трех рядов весел с каждой стороны, которые приводили корабль в движение. Такие суда участвовали в морских сражениях с VII в. до н. э. Некоторые считают, что трирему изобрели египтяне, однако историки считают ее наиболее вероятной предшественницей коринфскую триеру. В частности, Фукидид приписывает ее изобретение Аминоклу. В Древнем мире триремы составляли основу флота, однако позже к ним прибавились более крупные корабли с большим числом рядов весел – четырехрядные кватриремы и пятирядные квинкверемы. Строились также корабли с шестью и даже десятью рядами весел, подобные тем, которые являлись флагманскими судами в морском сражении при Акции между силами Октавиана и Марка Антония. Калиген описывает подлинное морское чудовище с сорока рядами весел, построенное в царствование Птолемея Четвертого Филопатора (221–203 гг. до н. э.), однако, если такое судно действительно существовало, оно скорее служило роскошной игрушкой, нежели боевым кораблем.

Триумф. Торжественное вступление в столицу победоносного полководца и его войска. Чтобы удостоиться подобной чести, следовало одержать поеду, находясь в должности консула или проконсула и стоя во главе консульского или проконсульского войска.

Туллианум. Подземная тюрьма в древнем Риме, устроенная на Форуме рядом со зданием Сената. Была чрезвычайно темной и мрачной, заключенные содержались в ужасающих условиях.

Турма. Небольшой конный отряд из трех декурий, по десять всадников в каждой; десятая часть алы.

Умбоны. Крупные металлические бляхи-накладки, обычно располагавшиеся в середине римских щитов и использовавшиеся легионерами во время нападения на вражеские войска.

Фламин Юпитера. Жрец Юпитера, один из главных жрецов. Цезарь был назначен фламином Юпитера, когда популяры контролировали Рим, однако Сулла отстранил его от этой должности. По-видимому, она оставалась вакантной в течение многих лет из-за жестких ограничений, которые налагались на личную жизнь занимавшего ее человека.

Харон. Бог преисподней, который перевозил души недавно умерших через реку Ахерон. За этот последний путь Харон взимал плату, откуда происходит римский обычай класть монету в рот мертвецу.

Храм Афродиты. Обширный храм в македонской Фессалонике, который многие считали местным Парфеноном. Обнаружен в 2000 году. Это событие вызвало много споров, поскольку какое-то время помещение храма представляло собой настоящую свалку. Сегодня некоторые колонны, статуи и другие части храма можно увидеть в Археологическом музее Салоник.

Эол. Бог ветра.

Юпитер, Лучший и Величайший. Верховный бог, отождествлявшийся с греческим Зевсом. Фламин Юпитера имел наибольший вес в жреческой коллегии. Изначально Юпитер был скорее латинским, нежели римским божеством, но, войдя в римский пантеон, защищал город и обеспечивал империй, поэтому всякий триумф неизменно посвящался Юпитеру.

Библиография

Adkins, L., Adkins, R. Introduction to the Romans: The History, Culture and Art of the Roman Empire. Book Sales: 1991. (Эдкинс Л., Эдкинс Р. Римская империя: история, культура и искусство)

Alfaro, C. El tejido en época romana. Madrid: Arco Libros, 1997. (Альфаро К. Ткачество в римскую эпоху)

Álvarez Martínez, J. M., et al. Guía del Museo Nacional de Arte Romano. Madrid: Ministerio de Cultura, 2008. (Альварес Мартинес Х. М. Гид по Национальному музею римского искусства)

Álvarez, P. Somos romanos: descubre el romano que hay en ti. Madrid: EDAF, 2019. (Альварес П. Мы, римляне: открой в себе римлянина)

Anglim, S., Rice, R. S., Jestice, P., Rusch, S., Serrati, J. Fighting techniques of the ancient world. Cheltenham: The History Press, 2003. (Англим С., Райс Р., Джестис П., Раш С., Серрати Дж. Особенности войны в Древнем мире)

Barreiro Rubín, V. La guerra en el mundo antiguo. Madrid: Almena, 2004. (Баррейро Рубин В. Война в античном мире)

Biesty, S. Roma vista por dentro. Barcelona, RBA, 2005. (Бисти С. Рим: взгляд изнутри)

Boardman, J., Griffin, J., Murria, O. The Oxford History of The Roman World. Oxford: Oxford University Press, 2001. (Бордмен Дж., Гриффин Дж., Муррия О. Оксфордская история римского мира)

Bravo, G. Historia de la Roma antigua. Madrid: Alianza Editorial, 2001. (Браво Г. История Древнего Рима)

Cabrero, J., Cordente, F. Roma, el imperio que generó por igual genios y locos. Madrid: Edimat, 2008. (Кабреро Х., Корденте Ф. Рим, империя, созданная гениями и безумцами)

Canfora, L. Giulio Cesare. Il dittatore democrático. Roma – Bari: Laterza, 1999. (Канфора Л. Юлий Цезарь. Диктатор-демократ)

Cantora, P. A. Shakespeare’s Rome. Chicago: University of Chicago Press, 2017. (Кантора П. Рим Шекспира)

Carreras Monfort, C. Aprovisionamiento del soldado romano en campaña: la figura del praefectus vehiculorum // Habis. № 35, 2004. (Каррерас Монфор К. Снабжение римского солдата в походе: роль praefectus vehiculorum)

Casson, L. Libraries in the Ancient World. New Haven – London: Yale University Press, 2001. (Кассон Л. Библиотеки античного мира)

Castelló, G. Archienemigos de Roma. Madrid: Book Sapiens, 2015. (Кастельо Г. Заклятые враги Рима)

Castillo, E. Ostia, el principal puerto de Roma // Historia – National Geographic. № 107, 2012. (Кастильо Э. Остия, главный порт Рима)

Chic García, G. El comercio y el Mediterráneo en la Antigüedad. Madrid: Akal, 2009. (Чик Гарсия Х. Торговля и Средиземноморье в Античности)

Chrystal, P. Women in Ancient Rome. The Hill Stroud: Amberley, 2014. (Кристал П. Женщина в Древнем Риме)

Cilliers, L., Retief, F. P. Poison, Poisoning and the Drug Trade in Ancient Rome, <http://akroterion.journals.ac.za/pub/article/view/166>. (Силльерс Л., Ретиф Ф. Яды, отравление и торговля лекарствами в Древнем Риме)

Clarke, J. R. Roman Sex, 100 B.C. to A.D. 250. New York: Abrams, 2003. (Кларк Дж. Р. Секс в Риме)

Codoñer, C. (ed.). Historia de la literatura latina. Madrid: Cátedra, 1997. (История латинской литературы. Под ред. К. Кодоньер)

Comotti, G. La musica nella cultura greca e romana. Torino: E.D.T., 1976. (Комотти Дж. Музыка в греческой и римской культуре)

Connolly, P. Ancient Rome. Oxford: Oxford University Press, 2001. (Коннолли П. Древний Рим)

Connolly, P. Tiberius Claudius Maximus: The Cavalry Man. Oxford: Oxford University Press, 1988. (Коннолли П. Тиберий Клавдий Максим: Всадник)

Connolly, P. Tiberius Claudius Maximus: The Legionary. Oxford: Oxford University Press, 1988. (Коннолли П. Тиберий Клавдий Максим: Легионер)

Crawford, M. The Roman Republic. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1993. (Кроуфорд М. Римская республика)

Cruse, A. Roman Medicine. Stroud: The History Press, 2006. (Круз О. Римская медицина)

Enrique, C., Segarra, M. La civilización romana. Cuadernos de Estudio, 10. Serie Historia Universal. Madrid: Editorial Cincel y Editorial Kapelusz, 1979. (Энрике К., Сегарра М., Римская цивилизация. Учебные тетради, 10)

Escarpa, A. Historia de la ciencia y de la técnica: tecnología romana. Madrid: Akal, 2000. (Эскарпа А. История науки и техники: римские технологии)

Espinós, J., Masià, P., Sánchez, D. y Vilar, M. Así vivían los romanos. Madrid, Anaya: 2003. (Эспинос Дж., Масия П., Санчес Д., Вилар М. Так жили римляне)

Espluga, X., Miró i Vinaixa, M. Vida religiosa en la antigua Roma. Barcelona: Editorial UOC, 2003. (Эсплуга Ш., Миро и Винайша М. Религиозная жизнь в Древнем Риме)

Fernández Algaba, M. Vivir en Emérita Augusta. Madrid: La Esfera de los Libros, 2009. (Фернандес Алгаба М. Жить в Эмерите Августе)

Fernández Corte, C. Roma y su imperio. Madrid: Anaya, 2004. (Фернандес Корте К. Рим и его империя)

Fernández Vega, P. A. La casa romana. Madrid: Akal, 2003. (Фернандес Вега П. А. Римский дом)

Fox, R. L. The Classical World: An Epic History from Homer to Hadrian. London: Allen Lane, 2005. (Фокс Р. Древний мир: эпическая история от Гомера до Адриана)

García Campa, F. Cayo Mario, el tercer fundador de Roma. Granada: HRM ediciones, 2017. (Гарсия Кампа Ф. Гай Марий, третий основатель Рима)

García Gual, C. Historia, novela y tragedia. Madrid: Alianza Editorial, 2006. (Гарсия Гуаль К. История, роман и трагедия)

García Sánchez, J. Viajes por el antiguo imperio romano. Madrid: Nowtilus, 2016. (Гарсия Санчес Х. Путешествия по древнеримской империи)

Gardner, J. F. Roman Myths (The Legendary Past). London: British Museum Press, 1993. (Гарднер Дж. Римские мифы (Легендарное прошлое))

Gargantilla, P. Breve historia de la medicina: Del chamán a la gripe A. Madrid: Nowtilus, 2011. (Гаргантилья П. Краткая история медицины: от шаманов до гриппа А)

Garlan, Y. La guerra en la antigüedad. Madrid: Aldebarán, 2003. (Гарлан И. Война в Древнем мире)

Gasset, C. (dir.). El arte de comer en Roma: alimentos de hombres, manjares de dioses. Mérida: Fundación de Estudios Romanos, 2004. (Искусство еды в Риме: пища людей, лакомства богов. Под ред. К. Гассет)

Giavotto, C. (coord.). Roma. Barcelona: Electa Mondadori, 2006. (Рим. Под ред. К. Джавотто)

Goldsworthy, A. Caesar, Life of a Colossus. New Haven: Yale University Press, 2006. (Голдсуорси А. Цезарь, жизнь колосса)

Golvin, J.-C. Ciudades del mundo antiguo. Madrid: Despertaferro Ediciones, 2017. (Гольвен Ж.-К. Города Древнего мира)

Gómez Pantoja, J. Historia Antigua (Grecia y Roma). Barcelona: Ariel, 2003. (Гомес Пантоха Х. Древняя история (Греция и Рим))

González Serrano, P. Roma, la ciudad del Tíber. Madrid: Ediciones Evohé, 2015. (Гонсалес Серрано П. Рим, город на Тибре)

González Tascón, I. (dir.). Artifex: ingeniería romana en España. Madrid: Ministerio de Cultura, 2002. (Artifex: римское инженерное искусство в Испании. Под ред. И. Гонсалеса Таскона)

Goodman, M. The Roman World: 44 B. C. – A. D. 180. Bristol: Routledge, 2009. (Гудмен М. Римский мир: 44 г. до н. э. – 180 г. н. э.)

Grant, M. The Routledge Atlas of Classical History: From 1700 BC to AD 565. London: Routledge, 1994. (Грант М. Атлас классической истории от 1700 г. до н. э. до 565 г. н. э.)

Grimal, P. La vie à Rome dans l'Antiquité. Paris: PUF, 1972. (Грималь П. Жизнь в Древнем Риме)

Guillén, J. Urbs Roma. Vida y costumbres de los romanos. I. La vida privada. Salamanca: Ediciones Sígueme, 1994. II. La vida pública. Salamanca: Ediciones Sígueme, 1994. III. Religión y ejército. Salamanca: Ediciones Sígueme, 1994. (Гильен Х. Urbs Roma. Жизнь и обычаи римлян. I. Частная жизнь. II. Общественная жизнь. III. Религия и армия)

Hacquard, G. Guide romain antique. Paris: Hachette, 1952. (Акар Ж. Путеводитель по Древнему Риму)

Hamey, L. A., Hamey, J. A. The Roman Engineers. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. (Хейми Л., Хейми Дж. Римские инженеры)

Hemelrijk, E. A. Matrona Docta: Educated Women in the Roman élite from Cornelia to Julia Domna. London: Routledge, 1999. (Хемельрейк Э. Matrona Docta: Образованные женщины среди римской элиты от Корнелии до Юлии Домны)

Herrero Llorente, V. J. Diccionario de expresiones y frases latinas. Madrid: Gredos, 1992. (Эрреро Льоренте В. Х. Словарь латинских выражений и фраз)

Holland, T. Rubicon: The Triumph and Tragedy of The Roman Republic. London: Abacus, 2003. (Холланд Т. Рубикон. Триумф и трагедия Римской республики. М.: Вече, 2007)

Hubbard, B. Poison: The History of Potions, Powders and Murderous Practitioners. London: Welbeck Publishing, 2020. (Хаббард Б. Яды: история зелий, порошков и убийц, которые их использовали)

Johnston, H. W. The Private Life of the Romans. <http://www.forumromanum.org/life/johnston.html> (Джонстон Х. В. Частная жизнь римлян)

Jones, P. Veni, vidi, vici: everything you ever wanted to know about the Romans but were afraid to ask. London: Atlantic Books, 2013. (Джонс П. Veni, vidi, vici: все, что вы хотели знать о римлянах, но боялись спросить)

Lacey, M., Davidson, S. Gladiators. London: Usborne, 2006. (Лейси М., Дэвидсон С. Гладиаторы)

Laes, C. Children in the Roman Empire: Outsiders within. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. (Лейс К. Дети в Римской империи)

Lago, J. I. Las campañas de Julio César: el triunfo de las Águilas. Madrid: Almena Ediciones, 2014. (Лаго Х. И. Кампании Юлия Цезаря: триумф орлов)

Le Bohec, Y. El ejército romano. Barcelona: Ariel, 2004. (Ле Боэк И. Римская армия)

Lewis, J. E. (ed.). The Mammoth Book of Eyewitness. Ancient Rome: The History of the Rise and Fall of the Roman Empire in the words of Those Who Were There. Nueva York, Carroll and Graf, 2006. (Великая книга очевидцев. Древний Рим: История взлета и падения Римской империи со слов тех, кто был там. Под ред. Дж. Льюиса)

Macaulay, D. City: A Story of Roman Planning and Construction. Boston: Houghton Mifflin Company, 1974. (Маколей Д. Город: история планирования и строительства Рима)

Macdonald, F. 100 Things You Should Know about Ancient Rome. Thaxted: Miles Kelly Publishing, 2004. (Макдональд Ф. Сто фактов о Древнем Риме, которые вы должны знать)

Maier, J. The Eternal City: A History of Rome in Maps. Chicago: The University of Chicago Press, 2020. (Майер Дж. Вечный город: история Рима в картах)

Malissard, A. Historia del mundo antiguo. № 55. Roma: artesanado y comercio durante el Alto Imperio. Madrid: Akal, 1990. (Малиссар А. История Древнего мира. Рим: ремесла и торговля во времена Империи)

Malissard, A. Historia Universal. Edad Antigua, Roma. Barcelona: Vicens Vives, 2004. (Малиссар А. Всеобщая история. Эпоха античности. Рим)

Malissard, A. Les Romains et L'eau: Fontaines, Salles de Bains, Thermes, gouts, Aqueducs. Paris: Les Belles Lettres, 1994. (Малиссар А. Римляне и вода: фонтаны, ванные комнаты, термы, канализация, акведуки)

Mannix, D. P. Breve historia de los gladiadores. Madrid: Nowtilus, 2004. (Мэнникс Д. Краткая история гладиаторов)

Marco Simón, F., Pina Polo, F., Remesal Rodríguez, J. (eds.). Viajeros, peregrinos y aventureros en el mundo antiguo. Barcelona: Publicacions i Edicions de la Universitat de Barcelona, 2010. (Путешественники, паломники и искатели приключений в Древнем мире. Под ред. Ф. Марко Симона, Ф. Пины Поло, Х. Ремесаля Родригеса)

Marqués, N. F. Un año en la antigua Roma. Barcelona: Espasa, 2018. (Маркес Н. Ф. Год в Древнем Риме)

Martín, R. F. Los doce césares: Del mito a la realidad. Madrid, Aldebarán, 1998. (Мартин Р. Ф. Двенадцать цезарей: От мифа к реальности)

Mattesini, S. Gladiatori. Roma: Archeos, 2009. (Маттезини С. Гладиаторы)

Matyszak, P. Legionary: The Roman Soldier's (Unofficial) Manual. London: Thames & Hudson, 2009. (Матышак Ф. Легионер: руководство (неофициальное) римского солдата)

Matyszak, P. The enemies of Rome: from Hannibal to Attila the Hun. London: Thames & Hudson, 2004. (Матышак Ф. Враги Рима: от Ганнибала до Аттилы, вождя гуннов)

McKeown, J. C. A Cabinet of Roman Curiosities: Strange Tales and Surprising Facts from the World’s Greatest Empire. Oxford: Oxford University Press, 2010. (Маккьюэн Дж. Римская кунсткамера: Странные истории и удивительные факты о величайшей империи мира)

Melani, Ch., Fontanella, F., Cecconi, G. A. Storia illustrata di Roma antica. Dalle origini alla caduta dell'impero. Firenze: Giunti Editore, 2000. (Мелани К., Фонтанелла Ф., Чеккони Дж. Иллюстрированная история Древнего Рима: от истоков до падения Империи)

Mena Segarra, C. E. La civilización romana. Madrid: Cincel Kapelusz, 1982. (Мена Сегарра C. Э. Римская цивилизация)

Navarro, F. (ed.). Historia Universal. Atlas Histórico. Madrid: Salvat – El País, 2005. (Всеобщая история. Исторический атлас. Под ред. Ф. Наварро)

Neira, L. (ed.). Representaciones de mujeres en los mosaicos romanos y su impacto en el imaginario de estereotipos femeninos. Madrid: Creaciones Vincent Gabrielle, 2011. (Изображения женщин на римских мозаиках и их влияние на представления о женских стереотипах. Под ред. Л. Нейра)

Nieto, J. Historia de Roma: Día a día en la Roma antigua. Madrid: Libsa, 2006. (Ньето Х. История Рима: Древний Рим изо дня в день)

Nogales Basarrate, T. Espectáculos en Augusta Emérita. Badajoz: Ministerio de Educación, Cultura y Deporte; Museo Romano de Mérida, 2000. (Ногалес Бассарате Т. Представления в Эмерите Августе)

Novillo López, M. A. Breve historia de Julio César. Madrid: Nowtilus, 2011. (Новильо Лопес М. А. Краткая история Юлия Цезаря)

Payne, R. Ancient Rome. New York: Horizon, 2005. (Пейн Р. Древний Рим)

Pérez Mínguez, R. Los trabajos y los días de un ciudadano romano. Valencia: Diputación Provincial, 2008. (Перес Мингес Р. Труды и дни римского гражданина)

Pisa Sánchez, J. Breve historia de Hispania. Madrid: Nowtilus, 2009. (Писа Санчес Х. Краткая история Испании)

Pomeroy, S. Goddesses, Whores, Wives, and Slaves: Women in Classical Antiquity. New York: Schocken Books, 1975. (Помрой С. Богини, блудницы, жены и рабыни: Женщины в классической древности)

Potter, D. Emperors of Rome: The Story of Imperial Rome from Julius Caesar to the Last Emperor. London: Quercus, 2011. (Поттер Д. Императоры Рима: история Римской империи от Юлия Цезаря до последнего императора)

Quesada Sanz, F. Armas de Grecia y Roma. Madrid: La Esfera de los Libros, 2008. (Кесада Санс Ф. Оружие Греции и Рима)

Ramos, J. Eso no estaba en mi libro de historia de Roma. Córdoba: Almuzara, 2017. (Рамос Х. Этого не было в моей книге об истории Рима)

Ribas, J. M., Serrano-Vicente, M. El derecho en Roma (2.ª ed., corregida y aumentada). Granada: Comares historia, 2012. (Рибас Х. М., Серрано-Висенте М. Право в Риме)

Rostovtzeff, M. The Social and Economic History of the Hellenistic World. Oxford: Clarendon Press, 1941. (Ростовцев М. Социально-экономическая история эллинистического мира)

Sampson, G. C. Rome’s Great Eastern War: Lucullus, Pompey and the Conquest of the East, 74–62 B. C. Barnsley: Pen and Sword Books, 2021. (Сэмпсон Г. Великая восточная война Рима: Лукулл, Помпей и завоевание востока, 74–62 гг. до н. э.)

Santos Yanguas, N. Textos para la historia antigua de Roma. Madrid: Cátedra, 1980. (Сантос Янгуас Н. Тексты по истории Древнего Рима)

Scarre, C. The Penguin Historical Atlas of Ancient Rome. London: Penguin, 1995. (Скарр К. Исторический атлас Древнего Рима)

Segura Murguía, S. El teatro en Grecia y Roma. Bilbao: Zidor Consulting, 2001. (Сегура Мергия С. Театр в Греции и Риме)

Smith, W. A Dictionary of Greek and Roman Antiquities. London: John Murray, 1875. (Смит У. Словарь греческих и римских древностей)

Syme, R. The Roman Revolution. Oxford: The Clarendon Press, 1939. (Сайм Р. Римская революция)

Toner, J. Sesenta millones de romanos. Barcelona: Crítica, 2012. (Тонер Дж. Шестьдесят миллионов римлян)

Valentí Fiol, E. Sintaxis latina. Barcelona: Bosch, 1984. (Валенти Фиоль Э. Латинский синтаксис)

Veyne, P. Sexe et pouvoir à Rome. Paris: Tallandier, 2005. (Вен П. Секс и власть в Риме)

VV. AA. Historia año por año: La guía visual definitiva de los hechos históricos que han conformado el mundo. Madrid: Akal, 2012. (Колл. авт. История из года в год: полный визуальный путеводитель по историческим событиям, которые сформировали мир)

VV. AA. Historia Augusta. Madrid: Akal, 1989. (Колл. авт. Авторы жизнеописаний Августов)

VV. AA. Historia de la prostitución // Correas, S. (dir.). Memoria. La Historia de cerca, IX, 2006. (Колл. авт. История проституции)

VV. AA. Historia de los grandes imperios: El desarrollo de las civilizaciones de la antigüedad. Madrid: Libsa, 2012. (Колл. авт. История великих империй: развитие цивилизаций древности)

VV. AA. La legión Romana (I). Madrid: Despertaferro ediciones, 2013. (Колл. авт. Римский легион (I))

Watts, E. J. Mortal Republic: How Rome Fell Into Tyranny. New York: Basic Books, 2018. (Уоттс Э. Смертная республика)

Wilkes, J. The Roman Army. Cambridge: Cambridge University Press, 1972. (Уилкс Дж. Римское войско)

Wisdom, S., McBride, A. Gladiators: 100 BC – AD 200. Oxford: Osprey Publishing, 2001. (Уисдом С., Макбрайд А. Гладиаторы: 100 г. до н. э. – 200 г. н. э.)

Азимов А. Ближний Восток. История десяти тысячелетий. М.: Центрполиграф, 2004.

Анджела А. Империя. Путешествие по Римской империи вслед за монетой. М.: Колибри, 2018.

Анджела А. Один день в Древнем Риме: повседневная жизнь, тайны, курьезы. М.: Азбука, 2014.

Аппиан. Римская история: В 2 т. Т. I. М.: Рубежи XXI, 2006.

Бирд М. SPQR. История Древнего Рима. М.: Альпина нон-фикшн, 2017.

Бирд М. Женщины и Власть: Манифест. М.: Альпина нон-фикшн, 2019.

Буссальи М. Рим. Искусство и архитектура. М.: Konemann, 2006.

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. О знаменитых людях (фрагменты). М.: Наука, 1964.

Голдсуорси А. 15 великих полководцев Рима, или Во имя Рима. М.: АСТ, 2008.

Грималь П. Цивилизация Древнего Рима. М.: У-Фактория – АСТ, 2008.

Дандо-Коллинз С. Легионы Рима. Полная история всех легионов Римской империи. М.: Центрполиграф, 2023.

Джеймс С. Древний Рим. М.: Ридерз Дайджест, 2011.

Дюпюи Э. Р., Дюпюи Т. Н. Харперская энциклопедия военной истории от 3500 г. до н. э. по настоящее время. М.: Полигон, 1997.

Кюнцль Э. Древний Рим. М.: Мир книги, 2008.

Матисзак Ф. 24 часа в Древнем Риме. М.: Бомбора, 2018.

Матышак Ф. Древний Рим за пять денариев в день. М.: Вече, 2014.

Монтанелли И. История Рима. М.: Национальное обозрение, 2021.

Напп Р. Скрытая жизнь Древнего Рима. Рабы и гладиаторы, преступники и проститутки, плебеи и легионеры… Жители Вечного города, о которых забыла история. М.: Центрполиграф, 2017.

Николай Дамасский. О жизни цезаря Августа и о его воспитании // Вестник древней истории. 1960. № 4.

Носов К. Гладиаторы: История. Вооружение. Организация зрелищ. М.: Яуза – Эксмо, 2019.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. I–III. М.; Л.: Наука, 1961–1964.

Полибий. Всеобщая история. Т. I–III. СПб.: Ювента, 1994–1995.

Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. I–III. М.: Наука, 1989–1993.

Фрейзенбрук А. Первые леди Рима: женщины в тени императорского трона. М.: АСТ, 2016.

Цицерон. Речи. Т. I–II. М.: Наука, 1962.

Элиаде М., Кулиано И. П. Словарь религий, обрядов и верований. М.: Академический проект, 2011.

Благодарности

«Рим – это я» стал возможен благодаря помощи и поддержке многих ключевых людей, внесших неоценимый вклад в написание этого романа.

Прежде всего, хочу поблагодарить Алехандро Валиньо, профессора римского права Университета Валенсии, за бесценные советы при воссоздании судебного процесса в Риме первого века до нашей эры, точнее, в 77 году до нашей эры, который проходил в соответствии с законодательством, навязанным Суллой. Сотрудничество профессора Валиньо помогло воссоздать каждый из этапов суда в данном историческом контексте и в конкретный период существования Римской республики.

Я также благодарен Карлосу Гарсии Гуалю, почетному профессору греческой филологии Мадридского университета Комплутенсе и члену Королевской Испанской академии языка, за рецензирование одной из глав романа.

Спасибо Хулите Хуан Грау, профессору греческого языка в Университете Луиса Вивеса в Валенсии, и профессору Рубену Монтаньесу, преподавателю греческого языка в Университете Жауме Первого в Кастельоне, за советы относительно цитат на латыни и греческом, которые фигурируют в тексте.

Спасибо моему брату Хавьеру и невестке Пилар за то, что они были первыми читателями книги и сообщили мне свое мнение, чтобы я мог улучшить текст.

Спасибо моим редакторам Кармен Ромеро и Лусии Луэнго за то, что были со мной с самого начала моей профессиональной писательской карьеры, а также Нурии Кабути, Хуану Диасу и всем сотрудникам Penguin Random House – руководству, отделам сбыта, коммуникации, графического дизайна и редакционному – за оказанное доверие, поскольку на сегодняшний день это мой самый крупный авторский проект: я намереваюсь подробно рассказать о жизни персонажа, изменившего ход истории, в новой серии романов.

Спасибо моему агенту Рамону Конесе и литературному агентству Кармен Балсельс за то, что помогли мне сориентироваться в сложном издательском мире XXI века, оказывали постоянную поддержку и давали советы.

Спасибо моей дочери Эльзе за поддержку, за то, что она росла рядом со мной среди бесчисленных историй о римлянах и любила меня просто потому, что я – ее отец.

И спасибо Альбе за то, что появилась в моей жизни и осветила мне путь.

Примечания

1

Действующие лица (лат.).

2

Начало (лат.).

3

Предисловие (лат.).

4

Первое воспоминание (лат.).

5

Современное название – По.

6

Впоследствии получил известность как Квинт Цецилий Метелл Пий. – Примеч. автора.

7

Особенно кровь наших врагов (др. – греч.).

8

Второе воспоминание (лат.).

9

Воспоминание в воспоминании (лат.).

10

Современное название – Рона.

11

Здесь и далее перев. С. Ошерова.

12

Римляне, хотите передать что-нибудь своим женщинам? Ведь они скоро будут нашими (лат.).

13

Я, Тевтобод, царь тевтонов, вызываю римского консула Гая Мария на единоборство, если у него есть мужество и он не трус (лат.).

14

Трус (лат.).

15

Одно из названий Средиземного моря у древних римлян.

16

См. карты на с. 610–611. Современное название Массалии – Марсель.

17

Неизвестно сколько времени (лат.).

18

См. карту на с. 616.

19

См. карту на с. 617.

20

См. карту на с. 618.

21

См. карту на с. 619.

22

Перев. Г. Стратановского.

23

См. карту на с. 615.

24

Современный Дуррес в Албании. – Примеч. автора.

25

Современное название – Адриатическое море. – Примеч. автора.

26

Современный Пакен (Албания). – Примеч. автора.

27

Современные Эльбасан (Албания) и Охрид (Северная Македония). – Примеч. автора.

28

Первый город – нынешняя Битола (Северная Македония), остальные соответствуют одноименным городам на территории современной Греции. – Примеч. автора.

29

Ἄφρονες ὅσοι τὰς ἀρετὰς πολέμῳ κτᾶσθε δορὸς ἀλκαίου λόγχαισιν καταπαυόμενοι πόνους θνατῶν ἀμαθῶς. Εἰ γὰρ ἅμιλλα κρινεῖ νιν αἵματος, οὔποτ’ἔρις λείψει κατ’ἀνθρώπων πόλεις. Еврипид, «Елена», 1.151–1.157. – Примеч. автора. Перев. И. Анненского.

30

Император Август, преемник и внучатый племянник Цезаря, впоследствии приказал отстроить город заново. – Примеч. автора.

31

Соответствует современной Ипсале в европейской части Турции. – Примеч. автора.

32

Третье воспоминание (лат.).

33

См. карту на с. 612–613.

34

«Время Цинны» – так называют период, когда Римом управлял этот народный вождь. Другие авторы называют его Cinnae dominatio, «владычество Цинны» – Примеч. автора.

35

Не следует путать его с Октавианом Августом, первым римским императором, который в то время еще не родился. – Примеч. автора.

36

Будущая мать императора Августа. – Примеч. автора.

37

Черное море. – Примеч. автора.

38

Сардиния. – Примеч. автора.

39

Сардоническая улыбка. – Примеч. автора.

40

Третий час (лат.).

41

Шестой час (лат.).

42

Седьмой час (лат.).

43

Восьмой час (лат.).

44

Девятый час (лат.).

45

Десятый час (лат.).

46

Одиннадцатый час (лат.).

47

Двенадцатый час (лат.).

48

Первая стража (лат.).

49

Вторая стража (лат.).

50

Третья стража (лат.).

51

Четвертая стража (лат.).

52

Первый час (лат.).

53

Тишина! (лат.)

54

Вечно (лат.).

55

Шлюха, проститутка. – Примеч. автора.

56

Предвзятость или коррупция; например, произвольное и необоснованное налогообложение. – Примеч. автора.

57

Незаконное присвоение государственных денег, хищение из государственной казны. – Примеч. автора.

58

Обкрадывание богов посредством грабежа святилищ. – Примеч. автора.

59

Он живет, правит и покоряет мир (др. – греч.).

60

Четвертое воспоминание (лат.).

61

Аппиан Александрийский, «Римская история», De bellis civlibus, I, X, 94. – Примеч. автора. Перев. С. Жебелева.

62

Малярия, распространенная в то время во многих влажных и болотистых областях Италии. – Примеч. автора.

63

«Потому что в Цезаре много Мариев» – изречение Суллы о юном Цезаре, согласно Гаю Светонию («Жизнь двенадцати цезарей», I, «Божественный Юлий», 1). – Примеч. автора.

64

«Один свидетель – не свидетель». Фраза заимствована из латинской Библии (Второзаконие) и включена в Кодекс Юстиниана, вышедший намного позже того времени, когда жил Цезарь, однако это не означает, что ранее она не использовалась неофициально. – Примеч. автора.

65

Перев. М. Зенкевича.

66

Фукидид, «История Пелопоннесской войны», книга II, XXXVII, 1–3. – Примеч. автора. Перев. Ф. Мищенко и С. Жебелева.

67

У меня весьма неприятное чувство: передо мной, в середине базилики, стоит новое воплощение Гая Мария. Ты догадываешься, что следует сделать с молодым Цезарем. Сулла был прав. – Примеч. автора.

68

«Нечестного у честных ведь нельзя просить». Плавт, «Амфитрион», Пролог, 35. – Примеч. автора. Перев. А. Артюшкова.

69

«Что добыто было дурно, дурно то и тратится». Плавт, «Пуниец», 844, IV, 2, 22. – Примеч. автора. Перев. А. Артюшкова.

70

Максима, приписываемая Публилию Сиру, хотя, вероятно, широко использовалась и до него. – Примеч. автора.

71

Падение доброго – худшее из падений. Максима, позже приписываемая святому Иерониму, хотя, вероятно, являвшаяся общеупотребительной и до него.

72

Пятое воспоминание (лат.).

73

См. карты на с. 620, 621 и 622.

74

Перевод стихов, написанных на древнегреческом языке, которые были найдены в XXI веке и в 2014 году определены специалистами как сочинение Сафо. – Примеч. автора.

75

См. карту на с. 614.

76

См. карту на с. 620.

77

«Ваша победа, получайте его! но знайте: тот, о чьем спасении вы так стараетесь, когда-нибудь станет погибелью для дела оптиматов, которое мы с вами отстаивали: в одном Цезаре таится много Мариев!» (перев. М. Гаспарова). Гай Светоний, «Жизнь двенадцати цезарей», I, «Божественный Юлий», 1. – Примеч. автора.

78

См. карту на с. 621.

79

Обратный счет от десяти до одного по-гречески. – Примеч. автора.

80

См. карту на с. 622.

81

Черешня, привезенная Лукуллом в Рим в I веке до нашей эры. – Примеч. автора.

82

Здесь и далее терминология остается отчасти на совести автора.

Content

Сантьяго Постегильо
Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Dramatis personae

Principium

Prooemium

Суд I Petitio

I Решение Цезаря

Memoria prima Аврелия Мать Цезаря

II Senatus consultum ultimum

III Народный трибун

IV Переговоры, обреченные на неудачу

V Непоколебимое правосудие

VI Кровь Энея

Суд II Divinatio

VII Неожиданный противник

VIII Удивительный выбор

Memoria secunda Гай Марий Дядя Цезаря Семикратный консул

IX Возвращение Мария

Х Только победа имеет значение

XI Memoria in memoria Гнев богов

XII Memoria in memoria Новый Сципион?

XIII Memoria in memoria Варвары-гиганты

XIV Врач для юного Цезаря

XV Memoria in memoria Тевтобод

XVI Memoria in memoria Вызов царя

XVII Memoria in memoria Нападение тевтонов

XVIII Memoria in memoria В Рим

XIX Заседание Сената

XX Memoria in memoria Аквы Секстиевы

XXI Memoria in memoriana Родные легионы

XXII Memoria in memoria Заключительная битва

XXIII Новая война

Суд III Inquisitio

XXIV Свидетели

XXV Эгнатиева дорога

XXVI Печальный взгляд Ореста

Memoria tertia Корнелия Супруга Цезаря

XXVII Договор о власти

XXVIII Обучение Цезаря

XXIX Рим – мой

XXX Обучение Корнелии

XXXI Религия Суллы

XXXII Cinnamum Tempus

XXXIII Храмы Греции

XXXIV Отдых орла

XXXV Смерть Юлия Цезаря

XXXVI Фимбрия против Суллы

XXXVII Свадьба Цезаря

XXXVIII Цинна против Суллы

XXXIX Решение Аврелии

XL Приближение Суллы

XLI Прах Мария

XLII Самая длинная ночь

Суд IV Reiectio

XLIII Совет Аврелии

XLIV Председатель суда

XLV Тени базилики

Reus Долабелла Обвиняемый

XLVI Первое преступление: изнасилование

XLVII Второе и третье преступления: repetundis и peculatus

XLVIII Проклятие Фессалоники

XLIX Четвертое преступление: sacrilegium

Суд V Prima actio Первое судебное заседание

L Первый свидетель Цезаря: Марк

LI Второй свидетель Цезаря: Орест

LII Третий свидетель Цезаря: Миртала

LIII Предательство близкого человека

Memoria quarta Сулла Смертельный враг Мария и Цезаря Дважды консул Диктатор Рима

LIV Вверенные богам

LV Диктатура Суллы

LVI Развод Цезаря

LVII Предложение Суллы

LVIII Смертельный удар

LIX Беглец

LX Первая победа

Суд VI Secunda actio Второе судебное заседание

LXI Заявление Долабеллы

LXII Заключительный довод защиты

LXIII Заключительная речь Цезаря

Memoria quarta Лабиен Друг Цезаря Помощник главноначальствующего во время завоевания Галлии

LXIV Земля Сафо

LXV Приказы Лукулла

LXVI Смертельная опасность для Цезаря

LXVII Невыполнимое задание

LXVIII Посланник

LXIX Страх Цезаря

LXX Глаза Рима

LXXI Жизнь друга

LXXII Приказы Цезаря

LXXIII Гражданский венок

Суд VII Sententia Окончательный приговор

LXXIV Полное единодушие

LXXV Иное правосудие

LXXVI Цезарь, Цезарь, Цезарь

Эпилог

Приложения

Историческая справка

Словарь латинских терминов

Библиография

Благодарности

Примечания