Кэтрин Стэдмен

Нечто в воде

Посвящается Россу

Победу, изложенную со всеми подробностями, трудно отличить от поражения [1].

Жан-Поль Сартр. Дьявол и Господь Бог

Вот я улыбнусь, моя улыбка упадет на дно ваших зрачков, и одному только Богу известно, что из этого выйдет [2].

Жан-Поль Сартр. Нет выхода[3]

Catherine Steadman

SOMETHING IN THE WATER

Copyright © Catherine Steadman, 2018 This edition is published by arrangement with Darley Anderson Literary, TV & Film Agency and The Van Lear Agency.

© Таулевич Л., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

1. Могила

Суббота, 1 октября

Вы когда-нибудь задумывались, сколько нужно времени, чтобы выкопать могилу? Не гадайте. Целая вечность. Любую цифру, пришедшую вам в голову, смело умножайте на два.

Все мы видели в кино такую сцену: герой, порой даже под дулом пистолета, потеет и кряхтит, все глубже уходя лопатой в неподатливую почву, пока не окажется в шести футах ниже уровня земли, в собственноручно вырытой могиле. Или двое незадачливых карикатурных злодеев, споря и препираясь, бестолково машут лопатами, с мультяшной легкостью расшвыривая вокруг себя комья земли.

На самом деле все не так. Копать очень трудно. Твердая, тяжелая земля поддается медленно, с большим трудом. Это чертовски утомительно. Дьявольски скучно. И долго. Но сделать надо.

Первые двадцать минут вы держитесь на стрессе, адреналине, отчаянном осознании необходимости. А потом ломаетесь.

Ноги и руки ноют, все тело гудит. Прах к праху. Болит сердце, отходя от последствий адреналинового шока, падает уровень сахара в крови, и вы будто на полном ходу врезаетесь в стену. И при этом с кристальной ясностью осознаете, что выкопать яму все равно придется, как бы ни было тяжело, хоть умри.

Тогда вы переключаете скорость – на середине марафона, когда энтузиазм испарился и перед глазами маячит одна безрадостная цель: дойти до финиша. Вы вложили в проклятый забег все, что имели. Поклялись друзьям, что сможете, заставили внести пожертвования в некую благотворительную организацию, о которой и сами знали только понаслышке. Они с виноватым видом пообещали внести больше денег, чем хотели изначально, чувствуя себя в долгу из-за какого-нибудь давнего велопробега в университете, подробностями коего утомляют вас всякий раз, когда выпьют лишнего. Вы следите за ходом моей мысли? Я все еще о марафоне. Потом вы каждый вечер выходили на пробежку, ноги ныли от усталости, в наушниках гремела музыка, вы преодолевали милю за милей, и ради чего? Чтобы сразиться с собой, со своим телом, именно сейчас, в этот самый момент, и посмотреть, кто победит. Никому, кроме вас, это не интересно. Всем плевать. Только вы, вы и никто другой, пытаетесь выжить. Вот так же и с могилой: представьте, что музыка смолкла, а надо танцевать. Если остановитесь – вам конец.

И вы продолжаете копать. Потому что альтернатива куда страшнее, чем рытье проклятой бездонной ямы в жесткой, неподатливой земле лопатой, найденной в заброшенном сарае.

Вы копаете дальше; перед глазами проплывают цветные пятна: фосфены [4], вызванные метаболической стимуляцией зрительных нейронов коры головного мозга из-за понижения уровня кислорода и сахара в крови. Кровь ревет в ушах: от обезвоживания и перенапряжения упало артериальное давление. Но мысли плывут по спокойному озеру сознания, лишь изредка выныривая на поверхность, и вы не успеваете их поймать. Разум девственно-чист. Центральная нервная система воспринимает перегрузку в виде ситуации «бей или беги» и реагирует, как любят писать в спортивных журналах, «высвобождением эндорфинов» [5], что тормозит мыслительные процессы и вместе с тем защищает мозг от боли и стресса, связанных с вашим занятием.

Изнеможение – отличный способ уравновесить эмоции. Хоть беги марафон, хоть копай могилу.

* * *

Примерно через сорок пять минут я решаю, что шесть футов – недостижимая для меня отметка. Это невозможно. Мой рост – пять футов шесть дюймов [6]. Как я оттуда выберусь? Я буквально вырою себе яму.

Согласно правительственному исследованию за две тысячи четырнадцатый год, пять футов шесть дюймов – идеальный рост для жительницы Великобритании. Оказывается, британцы хотят видеть рядом с собой спутницу именно такого роста. Повезло мне. И Марку. Господи, как мне его не хватает!

Ладно, если я не в силах вырыть яму в шесть футов, то какой глубины хватит?

Обычно тела находят из-за небрежного захоронения. Я ни в коем случае не хочу, чтобы подобное произошло. Мне это совершенно ни к чему. А небрежные захоронения, как в принципе и все небрежное, получаются в результате трех факторов: дефицит времени, нехватка предприимчивости, недостаточное усердие.

Что касается времени: у меня есть от трех до шести часов. Три – по моим приблизительным подсчетам, а шесть – до конца светового дня. Времени достаточно. С предприимчивостью тоже все в порядке: две головы лучше, чем одна. Надеюсь. Нужно просто идти шаг за шагом. Наконец третье: усердие. Этого у меня хоть отбавляй! Я никогда в жизни так не усердствовала.

Минимальная глубина, рекомендованная британским Институтом захоронений и кремации, – три фута. Я знаю, потому что изучила этот вопрос. Сначала загуглила и только потом взялась за лопату. Видите, как я предприимчива. К тому же старательна. Я сидела на корточках рядом с телом, втаптывая в землю прелые листья, и искала, как его похоронить, зайдя в браузер с одноразового телефона мертвеца. Если найдут тело… нет, не найдут… и сумеют восстановить данные… нет, не сумеют… то история моих поисковых запросов станет для кого-то чрезвычайно увлекательным чтивом.

* * *

Спустя два часа я останавливаюсь. Яма теперь чуть больше трех футов глубиной. Рулетки у меня нет, однако я помню, что три фута – примерно длина моей ноги до паха. А еще высота самого лучшего прыжка, который мне удалось совершить во время отдыха в конноспортивном лагере, перед отъездом в университет, двенадцать лет назад. Этот отдых мне подарили на восемнадцатилетие. Странно устроена человеческая память. Я стою по пояс в могиле и вспоминаю конные состязания. Кстати, я получила второе место. И очень радовалась тогда.

Ладно, так или иначе, я выкопала яму глубиной примерно в три фута, шириной в два и длиной в шесть. У меня ушло два часа.

Напоминаю: копать могилу очень тяжело.

Чтобы вам было проще представить: размеры ямы, моего двухчасового детища, три на два на шесть футов, то есть тридцать шесть кубических футов земли, то есть один кубический метр, то есть полторы тонны. Столько весит легковой автомобиль с кузовом хэтчбек, взрослый кит-белуха или среднестатистический гиппопотам. Такой груз – только в земляном эквиваленте – я переместила чуть выше и левее изначального положения, а глубина могилы составила всего три фута.

* * *

Глядя на кучу земли, я медленно подтягиваюсь на дрожащих руках и выбираюсь наверх. Тело лежит неподалеку под рваным палаточным брезентом, кобальтовая синева которого резко выделяется на фоне коричневого ковра из листьев. Я нашла остатки палатки, свисавшие с ветки, словно фата, близ стоянки, в компании с выброшенным холодильником. Дверца морозилки тихо поскрипывала на ветру.

Печально смотреть на выброшенные на свалку вещи, правда? Тоска. Хотя в них есть своя красота. Собственно, я тоже пришла кое-что выбросить.

Холодильник простоял тут довольно долго – я видела его из окна машины, когда мы с Марком проезжали здесь три месяца назад, и его до сих не забрали. Мы возвращались тогда в Лондон из Норфолка после празднования годовщины. Прошло несколько месяцев, а он так и стоит. Странно: у нас столько всего произошло, а здесь ничего не изменилось. Такое чувство, словно это место уплыло во времени и стало зоной ожидания. Похоже, тут никто не появлялся с тех пор, как выброшен холодильник, одному богу известно когда. Сам холодильник явно родом из семидесятых – тяжелая, громоздкая монолитная глыба в сыром английском лесу. Он простоял здесь как минимум три месяца, и его не забрали на свалку. Потому что здесь никого не бывает. Кроме нас. Ни служащих горсовета, ни недовольных местных жителей, способных написать жалобу, ни собачников, которые рано утром могли бы наткнуться на мои раскопки. Самое безопасное место, пришедшее мне в голову. Поэтому мы здесь. Чтобы земля осела, нужно время. У нас с холодильником оно есть.

* * *

Я оглядываю холмик под мятым брезентом. Кучка плоти, кожи, костей, зубов. Все это мертво уже три с половиной часа.

Интересно, он еще теплый? Мой муж, он теплый на ощупь? Я печатаю вопрос в поисковой строке. Не хочется неприятных сюрпризов.

Ага, понятно. Руки и ноги должны быть уже холодными, а туловище может до сих пор сохранять тепло. Ну ладно.

Набираю побольше воздуха и выдыхаю.

Поехали… Нет, стоп. Я зачем-то решаю удалить историю поиска. Это бессмысленно: знаю, что телефон невозможно отследить, он наверняка перестанет работать через несколько часов в сырой холодной земле. А вдруг не перестанет? Я кладу одноразовый мобильный обратно в карман его пальто и достаю из нагрудного кармана личный айфон Марка. Он в авиарежиме. Просматриваю галерею. Мы. Слезы наворачиваются на глаза, стекают двумя горячими ручейками по лицу.

Я убираю брезент. Стираю отпечатки пальцев, возвращаю телефон во все еще теплый нагрудный карман и собираюсь с силами.

* * *

Я не считаю себя плохим человеком. Хотя… Судите сами. Только сначала я должна все объяснить. А для этого надо вернуться на три месяца назад, в день нашей годовщины.

2. Утро годовщины

Пятница, 8 июля

Мы с Марком проснулись до рассвета. Сегодня наш праздник. Годовщина первого дня знакомства.

Мы остановились в бутик-отеле с пабом на побережье, в Норфолке. Марк нашел его в приложении к «Файненшнл таймс»: «Как потратить». Он выписывает газету, хотя читать успевает только приложения. Впрочем, не соврали, отель действительно оказался «уютным загородным оазисом». И я рада, что мы выбрали именно этот способ потратить деньги. Строго говоря, они пока не мои, однако, надеюсь, скоро станут.

Отель и вправду представляет собой идеальное гнездышко – свежие дары моря, холодное пиво, кашемировые пледы. «Челси на море», как называют его путеводители.

Последние три дня мы гуляли, пока ноги не начинали гудеть от усталости, а щеки – гореть от английского солнца и ветра. Наши волосы пропитались запахом леса и соленого моря. Прогулки, постель, купание, вкусная еда. Божественно.

Отель построили в тысяча шестьсот пятьдесят первом году как постоялый двор для работников таможни, останавливавшихся здесь на пути в Лондон, и среди его постоянных клиентов числится знаменитый уроженец Норфолка, победитель Трафальгарской битвы, вице-адмирал Горацио Нельсон. Флотоводец останавливался в пятом номере, рядом с нашим, и приходил сюда по субботам получать свои депеши все пять лет вынужденной безработицы. Интересно, что даже у лорда Нельсона были периоды безработицы. А я-то всегда думала, что, однажды попав в военно-морской флот, остаешься в нем навсегда. Оказывается, нет. Такое случается даже с лучшими из нас. Кроме того, за годы существования отеля в нем проводились многочисленные мероприятия: аукционы по продаже скота, выездные сессии судов и фестивали в честь Джейн Остин со всеми их радостями.

Буклет на журнальном столике в нашем номере восторженно сообщал, что в помещении малой столовой на первом этаже проходили предварительные слушания по делу печально известных бернемских убийц. Усомнившись в их известности, печальной или нет, поскольку никогда о них не слышала, я продолжила чтение.

История началась в тысяча восемьсот тридцать пятом году с того, что жену сапожника вдруг ужасно затошнило прямо во время семейного обеда, на глазах у супруга. Вскоре выяснилось, что миссис Тейлор, которую затошнило, отравили мышьяком. Кто-то подмешал отраву в муку, хранившуюся в кладовой, и при вскрытии в тканях желудка умершей обнаружили следы яда. Расследование установило, что мистер Тейлор крутил роман с соседкой, некой миссис Фанни Биллинг, которая незадолго до происшествия приобрела в местной аптеке мышьяка на три пенни. Он каким-то образом попал в мешок с мукой в доме Тейлоров, а оттуда – в клецки, оборвавшие жизнь миссис Тейлор. Видимо, мистер Тейлор в тот вечер от клецек отказался. Возможно, он придерживался безуглеводной диеты.

В ходе расследования выяснилось, что в тот день в доме четы Тейлор побывала некая миссис Кэтрин Фрэри, и люди слышали, как она наставляла Фанни перед допросом: «Стой на своем, и нам ничего не сделают».

Дальнейшее расследование установило, что муж и ребенок Кэтрин скоропостижно скончались за две недели до случившегося.

Тут уж заподозрили неладное. Желудки супруга и ребенка Кэтрин Фрэри отправили в Норвич, и анализ подтвердил наличие в них мышьяка. Свидетель из дома Тейлоров заявил, что Кэтрин навещала миссис Тейлор и добавила в кашу для больной белый порошок из бумажного пакетика, тем самым отравив ее во второй раз, теперь уже смертельно. Неделей ранее сообщницы тем же способом отравили невестку Кэтрин.

Кэтрин и Фанни были повешены в Норвиче за умышленное убийство своих мужей, миссис Тейлор, а также ребенка и невестки Кэтрин. Согласно «Еженедельному вестнику Найлса», 17 октября 1835 года преступницы «отправились в вечность на глазах у огромной толпы, состоящей из двадцати или тридцати тысяч зрителей, более половины из них – женщины». «Отправились в вечность». Милое выражение.

Странно, что историю «бернемских убийц» включили в информационный буклет отеля, учитывая его типичный контингент.

* * *

В половине пятого утра звонит будильник, и мы покидаем уютное гнездышко из гусиного пуха и египетского хлопка. Молча натягиваем приготовленную с вечера одежду: тонкие хлопчатобумажные футболки, джинсы, шерстяные свитера, которые пригодятся, пока не выйдет солнце, крепкие ботинки. Я делаю кофе в маленькой полуавтоматической кофеварке, а Марк тщательно причесывается в ванной. Нет, мой жених не показушник, однако, подобно большинству мужчин за тридцать, он уделяет слишком много времени прическе. Мне импонирует это маленькое несовершенство – крошечная трещинка в идеальном образе. Я собираюсь быстрее, чем он. Кофе мы пьем уже полностью одетые, сидя на застеленной кровати, с открытыми окнами. Марк молча обнимает меня за плечи. Мы еще успеем запрыгнуть в машину и попасть на пляж до рассвета. Восход сегодня в пять ноль пять – так написано в информационном листке, лежащем возле кровати.

В относительной тишине доезжаем до Холкем-Бич. Хотя мы вместе, каждый думает о своем, в одиночку сражаясь с еще не выветрившейся сонливостью. Наш ритуал. Знаете, как порой бывает? В вашу жизнь прокрадывается немного волшебства, и вы лелеете его, будто экзотический цветок. Все это мы уже проделывали, такова традиция. Утро нашей годовщины. Мы въезжаем на парковку, и я задумываюсь, будем ли мы так же отмечать этот день после свадьбы, до которой осталось два месяца. Или нашим новым праздником станет день бракосочетания?

Мы выходим из машины, и нас окружает густая тишина Холкем-Холла, то и дело пронизываемая птичьими трелями. Потревоженные хлопаньем дверцы олени на соседнем поле поднимают головы и замирают. Мы завороженно смотрим на них в ответ, и они вновь начинают щипать траву.

Сегодня мы потревожили глинистый гравий парковки одними из первых; чуть позже тут, как всегда, станет гораздо веселее – появятся собаки, дети, фургоны и всадники, целые семейства, спешащие насладиться последними теплыми деньками. Со дня на день похолодает. Впрочем, так говорят каждый год.

А пока что никого не видно, и мы шагаем по галечной дорожке к бесконечному песчаному пляжу Холкем – четыре мили золотисто-белого песка, окаймленного сосновым лесом. Ветер с Северного моря колышет островки диких трав, сдувая песок вдоль гребней высоких дюн. Долгие мили нетронутых песчаных холмов, море, и ни души вокруг. Неземной предрассветный пейзаж. Пустота. Хочется начать все с чистого листа, заново. Как на Новый год.

Марк берет меня за руку, и мы идем к берегу. У кромки воды стягиваем ботинки, потом, подвернув джинсы, ступаем в ледяную воду.

Его улыбка. Глаза. Горячая рука крепко сжимает мою. Ледяная вода обжигает ноги. Мы правильно рассчитали время. Небо начинает светлеть. Мы смеемся. Марк, глядя на часы, отсчитывает секунды. Мы терпеливо смотрим на горизонт.

Над светлеющим небом из серебристой воды выныривает солнце. Желтая полоса на горизонте плавно подсвечивает низкие облака персиковым и розовым, а все небо вспыхивает синевой. Лазурной синевой. Невозможная, умопомрачительная красота. До головокружения.

Когда холод становится невыносимым, я шлепаю обратно на берег, наклоняюсь на мелководье, чтобы смыть с ног песок, и обуваю ботинки. Мое помолвочное кольцо ловит лучи солнца, преломляющиеся в кристально чистой воде. Утренняя дымка рассеялась, прозрачный соленый воздух напоен влагой. Все нереально яркое, свежее. Самый лучший день в году. И всегда столько надежд, каждый год.

Марк попросил моей руки в октябре прошлого года, когда ему исполнилось тридцать пять. Я удивилась, хотя мы уже несколько лет встречались. Иногда кажется, что до меня все доходит как до жирафа. Возможно, я невнимательна или просто не очень догадлива. Поэтому события часто застают меня врасплох. Всегда удивляюсь, когда слышу от Марка, что кто-то из общих знакомых не любит того-то или того-то, что я кому-то нравлюсь или наоборот. Никогда не замечаю таких вещей. Наверное, это к лучшему. Меньше знаешь – лучше спишь.

А Марк все замечает. Он умеет ладить с людьми. Те просто сияют, когда он подходит. В редких случаях, когда я появляюсь где-то без Марка, меня почти всегда кто-то спрашивает изумленным и разочарованным тоном: «Марк что, не придет?» Я не обижаюсь, ведь прекрасно их понимаю. С Марком все становится лучше. И он по-настоящему умеет слушать. Смотрит в глаза – не агрессивно, а ободряюще, будто говорит: «Я здесь, и этого довольно». Люди ему интересны. Марк не отводит глаз, он всегда с тобой.

Мы сидим на дюне, оглядывая раскинувшееся перед нами пространство неба и моря. В ушах воет ветер, как всегда наверху. Я радуюсь, что мы надели теплые свитера. Грубая ирландская шерсть пахнет псиной и согревает. Заговариваем о будущем. В этот день мы всегда строим планы. Как новогодние обещания, только в середине года. Я с детства люблю расписывать свои цели наперед, просто обожаю. И подводить итоги. Марк до нашего знакомства никогда подобным не занимался, но подхватил от меня: ему по душе прогрессивно-футуристическая природа этого занятия.

В моих видах на будущее ничего особенного. Все как обычно: больше читать, меньше смотреть телевизор, лучше работать, проводить больше времени с близкими, правильно питаться, меньше пить, быть счастливой. А Марк вдруг выпаливает, что хочет сосредоточиться на работе.

Марк работает в банковской сфере. Да, знаю: фу, гадость. Могу сказать лишь одно: он не мерзавец. Уж поверьте на слово. Он не из тех итонских [7] снобов, что пьют только с членами своего клуба и не мыслят жизни без игры в поло. Он славный парень из Йоркшира. Ну да, его отец не шахтер. Мистер Робертс, теперь уже удалившийся от дел, трудился в качестве консультанта пенсионного фонда «Пруденшиал» в Ист-Райдинге.

Марк быстро продвинулся по карьерной лестнице, сдал экзамены, стал трейдером и специализировался на государственном долге; его переманили, повысили, а затем случилось то, что случилось. Крах.

В финансовой индустрии наступил кризис. Все, кто понял, в чем дело, пришли в ужас с самого первого дня. Они видели, как разжимается пружина, что ждет их впереди. В принципе, Марку ничто не грозило. На его работе спад не отразился, поскольку он специализировался именно на том, в чем всем требуется помощь во время кризиса, – на долгах. Правда, премии упали. Нет-нет, мы не перешли на хлеб и воду, пугало только то, что потеряли работу многие друзья Марка. Страшно было видеть взрослых людей в таком отчаянии: их дети учились в частных школах, и они больше не могли себе позволить выплачивать ипотеку. Их жены бросали работу, как только появлялись дети. Никто из них не побеспокоился о запасном аэродроме. Люди приходили к нам на обед и плакали. Уходя, они рассыпались в извинениях, бодро улыбались и обещали вновь увидеться с нами, как только вернутся в родные города и наладят свою жизнь. От многих из них мы больше никогда не получали вестей. Только слышали, что кто-то вернулся в Беркшир к родителям, кто-то уехал в Австралию, кто-то развелся.

Марк сменил банк; в старом уволили всех его коллег, в итоге ему пришлось работать за пятерых, и он решил попробовать себя в другом месте.

Новый банк мне не понравился – с ним что-то не так. Те, кто там работает, умудряются выглядеть одновременно толстыми и жилистыми. Новые коллеги Марка не поддерживают форму и курят. Против курения я ничего особенно не имею, только они делают это с каким-то нервным отчаянием. От них несет желчью и разбитыми мечтами. За кружкой пива они презрительно поливают грязью своих жен и детей, не стесняясь моего присутствия. Можно подумать, если бы не эти женщины, они бы сейчас загорали где-нибудь на пляже.

Марк не такой. Он следит за собой, бегает, плавает, играет в теннис, ведет здоровый образ жизни. А теперь ему приходится сидеть по одиннадцать часов в день в одном помещении с подобными людьми. Он, конечно, сильный, но его это выматывает. И вот в наш самый главный день, в годовщину, он заявляет, что хочет «сосредоточиться на работе».

Значит, я буду видеть его еще меньше. Он и так слишком много трудится. Каждый день встает в шесть утра, в половине седьмого выходит из дому, обедает на работе и возвращается в половине седьмого вечера, совершенно изможденный. Мы ужинаем и разговариваем, иногда смотрим фильм, а в десять он вырубается, чтобы утром начать все заново.

– Вот это я и хочу изменить, – говорит он. – Я проработал там целый год. Когда переходил туда, мне обещали, что место временное, до реорганизации отдела. А теперь не позволяют ничего менять. Никакой реорганизации. Я не делаю того, ради чего меня наняли.

Он вздыхает и проводит рукой по лицу.

– В общем-то, я не против. Но придется серьезно поговорить с Лоуренсом. Пусть или повысит мою годовую премию, или сменит команду, потому что некоторые из этих клоунов вообще не соображают, что делают. – Он замолкает и смотрит на меня. – Я серьезно, Эрин. Не собирался тебе говорить, но после сделки в понедельник Гектор звонил мне в слезах.

– Почему? – удивляюсь я.

Гектор уже много лет работает вместе с Марком. Когда все начало рушиться и Марк переходил в другой банк, он обещал коллеге взять его с собой и сдержал слово. Заявил, что перейдет в новый банк вместе с Гектором или не перейдет вообще.

– Ты знаешь, что недавно мы ждали расчеты, нужные для подписания сделки? – Он испытующе смотрит на меня.

– Да, ты говорил об этом на парковке, – киваю я.

Он вчера выскользнул из паба во время обеда и целый час расхаживал с телефоном по парковке, пока его еда не остыла. А я читала книгу. Я тоже увлечена своей работой, и мне хорошо знакомы эти телефонные брожения.

– Ага, он сказал, что получил цифры. Ребятам из отдела торговых операций очень не хотелось работать на праздники, и они ему устроили. Они потребовали созвать совещание после праздников, чтобы обсудить часы переработки и справедливое вознаграждение. Просто смешно. В общем, Гектор поговорил с Нью-Йорком, пытаясь объяснить, что никого нет на месте и поэтому расчеты опаздывают. Они просто взбесились. Эндрю… Помнишь Эндрю из Нью-Йорка? Я рассказывал тебе…

– Того, что орал на тебя в телефон на свадьбе Брианны? – перебиваю я.

– Ага, Эндрю, – фыркает Марк. – Он немного нервный. Ну, в общем, Эндрю наорал на Гектора по телефону, тот испугался, быстро вставил цифры и отправил документы. И лег спать. Когда же проснулся, его ждала пара сотен пропущенных звонков и писем. Как выяснилось, они добавили лишний нолик. Грег и остальные наверняка сделали это специально, чтобы отложить сделку. Они думали, что Гектор просмотрит цифры и даст им недельку на исправления, они как раз к тому времени вернутся в офис. Гектор не проверил. Просто подписал и отправил. Теперь договор вступил в законную силу.

– Господи, Марк! Разве нельзя сказать, что это ошибка?

– Нельзя, дорогая. Теперь Гектор звонит мне и объясняет, что не ожидал подвоха, что всегда все проверяет… а Эндрю велел срочно отправлять, и… Он плакал, Эрин. Я же… Такое чувство, что меня окружают полные… – Марк осекается и грустно качает головой. – Я решил попытать счастья в других местах. И буду рад, даже если на новом месте премия с зарплатой окажутся меньше: рынок все равно не вернет прежних позиций. Кого мы обманываем? Мне надоел этот напряг. Я хочу жить как нормальный человек. Я хочу, чтобы у нас были дети, чтобы мы проводили вместе вечера.

Мне нравятся его слова. Очень. Я обнимаю Марка. Утыкаюсь лбом в его плечо.

– Я тоже.

– Вот и ладно. – Он тихонько целует меня в волосы. – Закину удочки, найду хорошее место, подам заявление, когда уляжется шумиха с Гектором, и возьму оплачиваемый отпуск на время свадьбы и медового месяца. В ноябре приступлю к работе, а там и Рождество.

Он уже брал оплачиваемый отпуск. Все, кто работает в финансовом секторе, берут вынужденный отпуск при смене работы. Наверное, их отправляют в этот обязательный отпуск для того, чтобы помешать торговле инсайдерской информацией, по факту же они получают два оплачиваемых месяца свободы. Отличный план. Везет же Марку! Я тоже почти наверняка смогу взять несколько недель отпуска. Мы устроим себе чудесный медовый месяц. Я работаю над своим первым полнометражным документальным фильмом. Первую часть съемок закончу до свадьбы, а потом сделаю перерыв в три-четыре недели и возьмусь за вторую часть. Эти три или четыре недели придутся как никогда кстати.

В груди растекается тепло. Здорово. Так будет лучше для обоих.

– Куда поедем? – спрашивает он.

– В свадебное путешествие?

Мы заговорили на эту тему впервые. До свадьбы осталось всего два месяца. Мы обсудили все до мелочей, а поездку оставили на потом. Как неоткрытый подарок. А сейчас, кажется, пришло время обсудить медовый месяц. Я в восторге от перспективы заполучить Марка на несколько недель, он будет только моим.

– Давай устроим что-то безумное. Может быть, у нас в последний раз есть на это время или деньги, – выпаливаю я на одном дыхании.

– Да! – энергично соглашается он.

– Две недели… нет, три? – предлагаю я и, наморщив лоб, продумываю график предстоящих съемок и интервью. Три недели вполне смогу выкроить.

– Вот это дело. Карибы? Мальдивы? Бора-Бора? – спрашивает он.

– Бора-Бора… Фантастика! Я понятия не имею, где это, но как звучит! Все, к черту! Первым классом? Можем мы себе позволить первый класс?

– Мы все можем, – улыбается он. – Я забронирую билеты.

– Отлично!

Никогда в жизни не летала первым классом.

А потом произношу слова, о которых буду отчаянно жалеть всю жизнь:

– Я хочу поплавать там с аквалангом. Попробую нырнуть вместе с тобой.

Я горю желанием показать Марку, насколько сильно его люблю. Будто кошка с дохлой мышью в зубах. Нравится ему или нет, я роняю эту мышь к его ногам.

– Серьезно? – Он встревоженно ищет мой взгляд, щурясь от солнца; ветер треплет его темные волосы. Такого он не ожидал.

Марк – опытный дайвер. Он уговаривал меня понырять во время каждой поездки, а я всегда боялась. Однажды, еще до нашего знакомства, у меня было неудачное погружение. Я жутко испугалась. Все обошлось, но теперь у меня начинается паника от одной мысли о подводных прогулках. Мне не нравится ощущать себя в ловушке. Мысль о давлении и медленных подъемах наводит ужас. Однако ради него я хочу это сделать. Новая жизнь, новые испытания.

– Да, я решила, – улыбаюсь в ответ.

Я смогу. Что в этом сложного? Даже дети ныряют. Все будет в порядке.

Он смотрит на меня.

– Я тебя чертовски люблю, Эрин Лок.

– И я тебя, Марк Робертс.

Он наклоняется ко мне, целует в губы и спрашивает, глядя в глаза:

– Ты настоящая?

Мы уже играли в эту психологическую игру.

На самом деле он спрашивает: «То, что с нами происходит, настоящее?» Все настолько прекрасно, что обязательно должен быть какой-то подвох, ловушка. Наверное, я лгу. Или нет?

Выжидаю секунду и расслабляю мышцы лица. Он смотрит на меня изучающим взглядом. Мои зрачки сужаются, как коллапсирующая Вселенная, и я спокойно отвечаю:

– Нет.

Нет, я не настоящая. Мне становится страшно. Я делала так всего несколько раз. Отделялась от собственного лица. Заставляла себя исчезнуть. Будто возвращаешь телефон к заводским настройкам.

– Нет, я не настоящая, – с безразличным и честным лицом произношу я.

Мои слова должны прозвучать очень серьезно. Так эффектнее.

Его глаза вспыхивают, он пытливо изучает мое лицо в поисках подсказки, ниточки, за которую можно ухватиться. Ничего нет. Я исчезла.

Знаю: он боится. В глубине души его терзает мысль, что я могу исчезнуть. Уйти. Что наша любовь – не всерьез. Однажды утром он проснется и все будет как прежде, только без меня. Я вижу на лице Марка проблески этого знакомого страха, когда мы выбираемся куда-то с друзьями и оказываемся в разных углах комнаты, полной людей. Я ловлю его взгляд и понимаю, что он-то настоящий. Сейчас это написано у него на лице. И этого довольно.

Я едва заметно улыбаюсь, и его лицо вспыхивает радостью. Он смеется, покраснев от удовольствия. Я тоже смеюсь, и тогда он берет мое лицо в ладони и прижимается губами к моим. Словно я выиграла гонку. Или вернулась с войны. Я молодец. Господи, я люблю тебя, Марк. Он тащит меня в солончаковые камыши, и мы занимаемся любовью – отчаянно, хватая друг друга за свитера и скользя руками по вспотевшей коже. Когда он кончает, шепчу ему в ухо:

– Я настоящая.

3. Телефонный звонок

Понедельник, 11 июля

В прошлом году я наконец получила от благотворительного фонда помощи заключенным финансирование для своего первого самостоятельного проекта. Годы исследований и планирования наконец складываются в мою собственную полнометражную документальную картину. Я закончила подготовительные этапы, берясь попутно за небольшие фрилансерские проекты, и через девять дней мне предстоит начать съемки интервью. Я вложила в это дело душу и отчаянно надеюсь, что оно сложится как надо. Планировать можно лишь до определенного этапа, а потом остается только ждать и смотреть, что выйдет. Это знаменательный год. Для меня. Для нас. Фильм, свадьба – все вместе. И я искренне верю, что нахожусь в той волшебной точке своей жизни, когда планы, задуманные в двадцать лет, наконец свершатся, словно я специально это организовала, хоть и не помню никаких осознанных попыток. Наверное, так устроена жизнь – сначала ничего, а потом все сразу.

Идея фильма вообще-то очень проста, она пришла ко мне однажды вечером, когда я рассказывала Марку о своей жизни в школе-интернате. Вечерами, когда выключали свет, мы, девочки, часами разговаривали в темноте о том, что будем делать, когда вернемся домой. Одержимые йоркширскими пудингами с подливкой и коктейльными сосисками на шпажках, мы неустанно фантазировали о том, что будем есть, представляли, что будем носить, когда наконец сможем выбирать одежду сами, куда будем ходить и что делать, оказавшись на свободе. Марк вдруг сказал, что по описанию это очень похоже на тюрьму: мы мечтали о доме точно так же, как мечтают о нем заключенные.

Тогда-то мне и пришла в голову идея документального фильма. Формат очень простой. Показать троих заключенных во время и после отбывания тюремного заключения, с помощью интервью и незаметной съемки. Взять, к примеру, двух женщин и одного мужчину и попросить их поделиться своими надеждами и мечтами о свободе до и после освобождения. Сегодня мне предстоит последний ознакомительный телефонный разговор с заключенным; затем я буду проводить личные интервью с каждым из трех участников – в тюрьме, до освобождения. Я уже несколько раз разговаривала с каждой из кандидаток-женщин, а вот получить доступ к мужчине-заключенному оказалось куда сложнее. Сегодня наконец состоится этот с таким трудом санкционированный телефонный звонок. Я жду звонка от Эдди Бишопа. Того самого Эдди Бишопа, последнего из могикан – живого гангстера из лондонского Ист-Энда. На сто процентов настоящего гангстера, «всех перережу», ночные клубы-казино, рифмованный сленг кокни [8]. Изначально он был членом знаменитой банды Ричардсона, а позднее возглавил самую крупную банду Южного Лондона.

Я гипнотизирую домашний телефон. Он молчит. А должен бы уже позвонить. На часах двенадцать минут второго, и я жду звонка из тюрьмы Пентонвиль уже двенадцать – нет, тринадцать минут. Другие мои героини, Алекса и Холли, звонили минута в минуту. Я размышляю, в чем может быть проблема, и молюсь, чтобы Эдди не отказался, не передумал в последний момент. И чтобы не передумало тюремное начальство.

Получить одобрение тюремного совета на любой шаг крайне сложно – на этапе личных интервью мне придется снимать самостоятельно. Только я и жестко установленная неподвижная камера. На этой стадии кадры будут выглядеть грубовато, однако это соответствует сюжету, так что я довольна. А для съемок второй части, когда кандидаты выйдут из тюрьмы, ко мне присоединятся Фил и Дункан.

Фил – оператор, которого я хорошо знаю и которому полностью доверяю: у него острый глаз, и у нас с ним одинаковый взгляд на эстетику, что, как я понимаю, звучит претенциозно, но для меня крайне важно. С Дунканом я тоже несколько раз работала. Он веселый, а самое главное – его уровень как специалиста куда выше, чем я могу себе позволить. Дункана и Фила эта картина серьезно ударит по карману – финансирование у нас так себе. К счастью, им нравится моя концепция, и мы на одной волне.

Я просматриваю пластиковые папки с так тяжело мне доставшимися разрешениями от министерства юстиции и Королевской пенитенциарной службы. Больше всего хочу, чтобы мой документальный фильм помог преодолеть привычные представления о заключенных, показав этих трех человек с личной стороны, отдельно от их приговоров. Холли и Эдди получили от четырех до семи лет за преступления средней тяжести. Алекса приговорена к пожизненному заключению с правом на досрочное освобождение, то есть к четырнадцати годам. Но говорят ли приговоры хоть что-нибудь о том, какие они люди? Кто из них самый опасный? Кто обладает лучшими человеческими качествами? Кому можно доверять? Посмотрим.

Я тащу телефон, за которым тянется шнур, к дивану и сажусь там, в островке падающего из окна света. Пробившееся сквозь листву солнце Северного Лондона согревает мои плечи и затылок. Каким-то чудом наше суровое британское лето умудрилось задержаться. Обычно нам достается лишь несколько по-настоящему летних дней, в этом же году солнце все еще припекает. Уже три недели солнечно. Говорят, что тепло не продлится долго, а пока у нас лето. Марк на работе, в доме тихо. С далекой Стоук Ньюингтон Хай-стрит доносится приглушенный шум грузовиков и рев скутеров.

Я выглядываю в высокое георгианское окно, выходящее на сад за домом. По каменной ограде крадется кошка – черная с белыми лапами.

* * *

Для осуществления этого проекта мне пришлось просить помощи у всех, кого я знала. Рекомендательное письмо в министерство юстиции написал Фред Дейви, режиссер, который дал мне самую первую работу. Я уверена, что две его премии Британской академии кино и номинация на «Оскар» помогли делу куда больше, чем написанный мной синопсис будущего фильма. Канал «Ай-ти-ви» выразил заинтересованность в покупке фильма, а Четвертый канал хвалил мою работу – они уже показывали две мои короткометражки. Моя школа, конечно же, тоже меня поддержала. Дала рекомендации и галерея «Белый куб», хотя вряд ли они много значили для министерства юстиции. Меня хвалили и другие компании, с которыми я работала как фрилансер, в том числе «Креативная Англия», что очень помогло мне в поисках финансирования и поддержки.

И, конечно, я заполучила Эдди Бишопа. Огромная удача, настоящая мечта режиссера-документалиста. Именно благодаря интервью с ним я получила финансирование. Так что сегодняшний звонок для меня крайне важен. Как и сам Эдди.

Вы можете не знать, что Эдди вошел в историю британского криминала. В возрасте восемнадцати лет он вступил в банду Ричардсонов, в то время находившуюся на пике – как раз перед ее падением в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году. Он ознаменовался победой Англии на чемпионате мира и войной Ричардсонов с бандой близнецов Крэй.

Эдди обладал талантом к преступной деятельности. Решительный, прямолинейный, он всегда доводил дело до конца, в чем бы оно ни заключалось. Без шума и пыли. Эдди Бишоп быстро стал для братьев Ричардсон незаменимым – настолько, что, когда летом тысяча девятьсот шестьдесят шестого года Ричардсонов наконец арестовали, он продолжил дело, пока братья и остальные члены банды сидели за решеткой.

Эдди перестроил весь преступный синдикат Южного Лондона и управлял им на протяжении сорока двух лет, пока его не арестовали за отмывание денег – семь лет назад. Четыре десятилетия Эдди правил Южным Лондоном, убивал, пытал и творил свое черное дело, а в итоге ему дали всего семь лет за отмывание.

Тишину прорезает телефонный звонок – пронзительный, настойчивый, и я вдруг начинаю нервничать.

Телефон продолжает звонить. Говорю себе, что все хорошо. Я ведь уже беседовала с другими героями будущего фильма. Все в порядке. Я судорожно вздыхаю и подношу трубку к уху.

– Алло.

– Алло, Эрин Лок?

Голос женский, резкий, ей явно за сорок. Не то, чего я ожидала. Явно не Эдди Бишоп.

– Да, это я.

– Я Диана Форд из тюрьмы Пентонвиль. С вами хочет поговорить мистер Эдди Бишоп. Могу я соединить вас, мисс Лок?

Голос у Дианы Форд скучающий. Ей плевать, кто я и кто он. Для нее это всего лишь телефонный звонок.

– Э-э, да, благодарю вас, Диана. Спасибо.

Она отключается. Тихий щелчок, гудок удержания.

Эдди ни разу не давал интервью. Никогда и никому не сказал ни слова. Я ни на секунду не допускаю мысли, что именно мне удастся взломать неприступную крепость по имени Эдди Бишоп. Я даже сомневаюсь, что этого хочу. Он был профессиональным преступником дольше, чем я живу на свете. Понятия не имею, почему он согласился стать героем моего документального фильма. У меня возникло чувство, что Эдди ничего не делает без причины, и я подозреваю, что довольно скоро ее выясню.

Я еще раз судорожно вздыхаю, и нас соединяют.

– Это Эдди.

Голос у него глубокий и теплый. Настоящий голос кокни с его гортанными смычками[9]. Странно наконец его слышать.

– Здравствуйте, мистер Бишоп. Рада, что мы можем пообщаться. Я Эрин Лок. Как поживаете?

Хорошее начало. Профессиональное. На другом конце линии раздается шорох, пока он устраивается.

– Привет, солнце. Рад тебя слышать. Лок, да? Значит, еще не Робертс? И когда же свадьба? – весело, непринужденно произносит он.

В его голосе слышна улыбка. При других обстоятельствах я бы и сама улыбнулась, но что-то меня останавливает. Эдди никак не мог узнать ни о моей приближающейся свадьбе, ни о смене фамилии, ни о Марке. Если только не наводил обо мне справки. А поскольку он сидит в тюрьме, то должен был поручить слежку кому-то другому. И дело не ограничилось быстрым поиском в интернете. Меня нет в социальных сетях. Любой кинодокументалист знает, что можно сотворить с информацией из соцсетей, так что мы держимся от них подальше. Одной простой фразой Эдди Бишоп дал мне понять, что со знанием дела следил за мной. Он здесь главный, и он знает обо мне все. О Марке. И о нашей жизни.

Я не спешу с ответом. Он меня проверяет. Не хочу сделать неверный ход в самом начале игры.

– Как я понимаю, мы оба провели расследование, мистер Бишоп. Вы нашли что-нибудь интересное?

В моем прошлом нет ничего компрометирующего, ни одного скелета в шкафу. Я это знаю и все равно чувствую себя слишком на виду, ощущаю угрозу. Это его демонстрация силы, словесная точка невозврата. Он дает мне понять, что, несмотря на семь лет за решеткой, все ниточки до сих пор у него в руках. Не будь он настолько прямолинеен с самого начала, я бы пришла в ужас.

– Весьма обнадеживающее, я бы сказал. Ты меня прям успокоила, родная. Осторожность никогда не помешает, – говорит он.

Эдди решил, что я неопасна, но хочет, чтобы я знала: он за мной следит.

Я продолжаю. Встаю, распутываю телефонный шнур и перехожу к делу.

– Спасибо, что согласились принять участие в фильме. Я очень ценю ваше согласие и хочу, чтобы вы знали: я собираюсь проводить интервью настолько прямо и непредвзято, насколько смогу. Никаких двусмысленностей, я не буду пользоваться вами в своих целях, просто хочу рассказать вашу историю. Точнее, дать вам возможность рассказать ее самому. Как считаете нужным.

Надеюсь, он понимает, что я говорю всерьез. В прошлом ему наверняка не раз пытались подсунуть фальшивку.

– Знаю, милочка. Как думаешь, почему я сказал тебе «да»? Такие, как ты, в наши дни редкость. Только не подведи меня, хорошо?

Он держит секундную паузу, позволяя мне проникнуться сказанным, а затем снимает напряжение, переходя на более легкий тон.

– Ладно, так когда начнем?

– Ну, интервью запланировано на двадцать четвертое сентября, до него еще примерно два с половиной месяца. Затем, в первых числах декабря, вы выходите на свободу. Мы сможем назначить дату съемки ближе к этому времени. Вы не против, если мы снимем вас прямо в день освобождения? – спрашиваю я.

Теперь, когда все мои планы начинают осуществляться, я в своей стихии. Если нам удастся заснять в формате минимального вмешательства само освобождение Эдди, это будет нечто.

Он отвечает мягко, но решительно:

– По правде говоря, девчуля, мне эта идея не по душе. День будет довольно насыщенным, как ты понимаешь. Может, через пару дней после, хорошо? Подойдет тебе такое?

Переговоры. Он готов предлагать свои варианты – определенно хороший знак.

– Конечно. Разберемся по ходу дела. У вас есть мой номер, так что свяжемся ближе к дате. Без проблем.

Кошка, выгнув спину и опустив голову, крадется по ограде назад.

Эдди откашливается.

– У вас есть еще какие-либо вопросы по поводу интервью или расписания на данном этапе, мистер Бишоп?

Он смеется.

– Нет, думаю, на сегодня хватит, солнце, разве что попрошу называть меня Эдди. Рад, что наконец удалось пообщаться, Эрин, после того, как столько узнал о тебе.

– Взаимно, Эдди. Рада знакомству.

– О, и передавай от меня привет Марку, милочка. Он, похоже, хороший парень.

Ничего не значащая фраза, от которой у меня перехватывает дыхание. Он и за Марком следил. За моим Марком. Я не знаю, что ответить. Пауза затягивается.

– Кстати, как вы познакомились? – нарушает неловкое молчание Эдди.

Вопрос повисает в воздухе. Черт! Вопросы тут должна задавать я.

– А вот это, Эдди, вас не касается, – заставив себя улыбнуться, произношу в ответ.

Слова звучат свободно, уверенно и, как ни странно, даже в какой-то степени сексуально. Это вроде бы неуместно и в то же время более чем уместно.

– Ха! Согласен, родная. Ваше знакомство – не мое дело.

Эдди разражается громким хохотом, который отдается эхом в тюремном коридоре на другом конце линии.

– Отлично, любовь моя, превосходно.

Вот такой получился разговор. Похоже, все прошло неплохо. Мы с Эдди Бишопом нашли общий язык.

Я улыбаюсь в телефон, на этот раз искренне. Улыбаюсь, сидя одна в пустой гостиной, залитой солнечным светом.

4. Как мы познакомились

Марка я встретила в частном клубе «У Аннабель» в Мэйфере. Откровенно говоря, ни один из нас не относился к завсегдатаям такого рода клубов. Я лично посетила его тогда в первый и последний раз. Нет, ничего такого, было весело, я даже встретила там любовь своей жизни – но мы оба оказались там совершенно случайно. Если вы никогда не слышали о клубе «У Аннабель», то я уточню: он немного странный. Расположен под неприметной лестницей на Беркли-сквер, и за пятьдесят лет существования кто только не топтал его ступени, от президента Никсона до Леди Гаги.

Клуб основал в шестидесятые годы эксцентричный бизнесмен Марк Бирли с подачи своего близкого друга лорда Аспиналла; изначально он представлял собой казино, скорее в стиле «Джеймса Бонда» с Шоном Коннери, а не дешевок с однорукими бандитами. Бирли имел связи с королевской семьей, политиками и преступным миром, так что публика, как понимаете, собиралась интересная. Он создал тихий маленький клуб для ужинов и знакомств, чисто для своих. В тот вечер я пришла туда не как член клуба, а по приглашению.

С Каро я познакомилась на своей первой работе после окончания Национальной школы кино и телевидения. Я снимала документальный фильм о галерее «Белый куб». Чуть с ума не сошла от радости, получив эту работу. Мой профессор замолвил за меня словечко перед продюсером и показал мою первую короткометражку, которая ей понравилась. Я стала ассистентом оператора у Фреда Дейви, одного из моих кумиров. Этот человек впоследствии помог мне сделать первый сольный проект в документалистике. К счастью, мы сработались – я умею сходиться со сложными личностями. Появлялась рано и все устраивала – приносила кофе, улыбалась. Пыталась быть невидимой и незаменимой, балансируя на тонкой грани кокетства и ответственности.

Каро выступала в этом фильме в качестве говорящей головы. Она была самой умной, вернее, самой образованной из моих знакомых. Каро недавно окончила с отличием исторический факультет Кембриджа, то есть пошла по стопам Саймона Шамы [10] и Алена де Боттона [11]. После выпуска, не испытывая недостатка в предложениях работы, она неожиданно для всех выбрала управление галереей, которую открыла ее лучшая подруга по начальной школе. Пять лет спустя эта галерея явила миру новое поколение великих британских художников. По окончании первого дня съемок Каро пригласила меня выпить, и мы быстро подружились.

С Каро было весело. Она имела привычку то и дело не к месту поминать собственное происхождение, и сквозь туман ее аллюзий я угадывала образы благородных негодяев с сигарой в углу рта. Она очаровала меня своим блеском, а через несколько недель после знакомства пригласила в клуб «У Аннабель».

* * *

Я впервые заприметила Марка, вернувшись из дамской комнаты, где пряталась от одного зануды из хедж-фонда – тот почему-то решил, что если я иногда ему киваю, пристально вглядываясь в толпу, то мне с ним интересно. Из достоверного источника – от одной испанки – я выяснила, что зануда караулит меня у входа в дамскую комнату с новым коктейлем, за которым я его послала. Я воспользовалась возможностью разобраться с текущими делами по телефону. На это ушло минут десять, после чего выскользнула из уборной. Мой поклонник наконец ушел. Наверняка отправился очаровывать другую счастливицу. А я устремилась обратно к барной стойке, заметив в толпе спину Каро в тускло-золотом платье. Она с кем-то оживленно болтала. Когда она повернулась боком, я увидела ее собеседника.

Я остановилась на полном скаку. Мое тело даже без вмешательства рассудка решило, что я буду третьей лишней. Каро – высокая, соблазнительная, уверенная в себе амазонка. Крой платья из золотистой парчи подчеркивал каждый изгиб фигуры. В тот вечер она явно решила обойтись без нижнего белья. Оба выглядели так, словно сошли со страниц глянцевого журнала, где рекламировали новый парфюм. Ее спутник показался мне идеалом мужской красоты: высокий, крепкий, мускулистый и в то же время не оставлял впечатления, что не вылезает из спортзала. Возможно, занимается греблей или играет в теннис. Или рубит деревья. О да, из него вышел бы чертовски классный лесоруб. Помню свое нестерпимое желание посмотреть, как он это делает. Короткие каштановые волосы небрежно растрепаны. Он весело улыбнулся словам, которых я не расслышала, и Каро рассмеялась. Я почему-то ускорила шаг. Словно мое тело, испытав потребность на клеточном уровне, приняло решение за меня. Так или иначе, я выпрямилась и устремилась к ним, не зная, что скажу, и не вполне владея собой. Когда нас разделяло не менее десяти шагов, он посмотрел на меня взглядом, который впоследствии станет привычным и по которому я буду тосковать до конца своих дней. Он рассматривал мое лицо, губы, глаза, ища за ними меня саму.

Я успела переодеться после съемок, выбрав винтажный брючный костюм пыльно-розового цвета и золотисто-розовые сетчатые босоножки. Образ Фэй Данауэй из «Телесети» [12], исключительно для неожиданных выходов в свет. Знала, что мне очень идет этот стиль, ведь таких, как тип из хедж-фонда, привлекает отнюдь не внутренний мир.

Проследив за его взглядом, Каро повернулась ко мне.

– Куда ты пропала?

Она сияла, откровенно наслаждаясь эффектом, который производили мы обе. Я почувствовала, что отчаянно краснею, но переборола себя.

– Марк, это чудесное создание – моя подруга Эрин. Она человек искусства. Снимает документальные фильмы. Гениальные, – проворковала Каро, ревниво подхватив меня под руку.

Приятно осознавать, что тобой дорожат.

– Эрин, это Марк. Он работает в Сити и увлекается современным искусством. Правда, он не поклонник инсталляций с автоматами Калашникова или человеческими ногтями. А вообще у него нет предубеждений. Правда, Марк?

Он улыбнулся и протянул мне руку.

– Рад познакомиться, Эрин.

Он не сводил с меня взгляда, словно хотел выпить до дна. Я сжала его ладонь, стараясь не переусердствовать. Теплая рука стиснула мои пальцы, холодные после мытья.

Я тоже улыбнулась, не только губами, но и глазами, и сказала:

– Взаимно.

Мне хотелось понять, чей он и можно ли его заполучить.

– Кто-нибудь хочет коктейль? – спросила я.

– Вообще-то, как раз собиралась в уборную, припудрить носик. Вернусь через минутку, – пропела Каро и скрылась, оставив за собой шлейф дорогого парфюма. Она отдала этого красавца мне. В ее мире, наверное, таких как собак нерезаных.

Марк поправил галстук. Темно-синий деловой костюм. Черт!

– Что тебе взять, Марк? – спросила я.

– Нет, давай я тебя угощу.

Он заказывает шампанское и жестом приглашает меня в уютный уголок. Мы садимся за низкий столик. Я выясняю, что он только что познакомился с Каро и пришел сюда один. Точнее, с другом по имени Ричард.

– Который разговаривает вон с той прекрасной дамой.

Марк указывает на девушку, явно из эскорт-службы: латексные сапоги до колен и усталый бегающий взгляд. Ричарда, похоже, не слишком беспокоит неразговорчивость партнерши, он болтает за двоих.

– Ого! Очень интересно.

Такого я не ожидала. Действительно «ого».

Марк улыбается и кивает. Я, не в силах сдержаться, фыркаю от смеха. Он тоже смеется.

– Мы с Ричардом не разлей вода, – с насмешливой торжественностью говорит он. – Мой друг прилетел на день из швейцарского банка. Я, так сказать, его наставник. Присматриваю за ним. Я обязан идти с ним туда, куда ему захочется. То есть… сюда. А какие фильмы ты снимаешь?

– Ну, если честно, только начинаю. Сняла короткометражку о норвежских рыбаках. Своего рода отсылка к Мелвиллу, нечто между «Местным героем»[13] и «Стариком и морем».

Я пытаюсь понять, не скучно ли собеседнику. Он улыбается и кивком просит продолжать. Мы болтаем два часа напролет, выпив в процессе две бутылки «Крюга»[14]. Надеюсь, он в состоянии оплатить счет, примерно равный сумме моей месячной платы за квартиру. Разговор и шампанское льются легко. Когда он улыбается, я непроизвольно сжимаю бедра.

Чары рушатся, когда друг Марка ловит его взгляд с другого конца зала и показывает, что они с подружкой уходят. Видимо, пришли к какому-то нелегкому соглашению.

– Боюсь, на этой волшебной ноте я вынужден попрощаться.

Марк неохотно встает.

– Тебе придется ждать его возвращения? – спрашиваю я, не желая просить его номер: пусть попросит мой.

– Нет… К счастью, нет. Просто посажу их в такси, и на этом моя работа закончится. А ты?

– Каро живет буквально за углом. Наверное, переночую у нее на диване.

Я уже поступала так раньше и вынуждена признать, что ее диван куда удобнее моей кровати.

– А вообще ты в северной части города живешь, да?

Теперь он тоже тянет время. Поверх его плеча я вижу Ричарда, который нетерпеливо топчется у лестницы. Его спутница, видимо, уже поднялась на улицу.

– Ага, в Финсбери-парк.

Я не совсем понимаю, к чему он клонит. Марк, тряхнув головой, принимает решение.

– Отлично. Короче: сестра подарила мне на Рождество кинопроектор, и я, честно говоря, очень увлекся. Устроил в квартире кинозал. Получилась просто фантастика. Хочешь посмотреть? У меня есть и документальные фильмы. Я собирался посмотреть четырехчасовой фильм о Николае Чаушеску.

Я смотрю на собеседника. Он шутит? Чаушеску? Решиться сложно. Это самое удивительное и странное приглашение в моей жизни. Кажется, я так и не ответила. А он продолжает:

– Бывший диктатор Румынии. Пел «Интернационал» на собственной казни. Слишком мрачно? Возможно. Но как тебе вариант? Крутой фильм. У него был даже собственный разъездной автобус – дворец на колесах.

Марк замолкает. Превосходно.

– Потрясающе. Просто потрясающе. С огромным удовольствием посмотрю этот фильм.

Я вынимаю из клатча свежеотпечатанную визитку и протягиваю Марку. Делаю это всего в третий раз с тех пор, как забрала визитки из типографии после выпускного в прошлом месяце. Одну визитку получил Дейви, вторую – Каро, а третья отправилась к Марку Робертсу.

– Я свободна на следующей неделе. Давай посмотрим четырехчасовое кино про Чаушеску.

С этими словами я растворяюсь в недрах клуба. Мне стоит немалых усилий не оглянуться через плечо, прежде чем я заворачиваю за угол.

5. Первое интервью

Среда, 20 июля

Марк звонит мне с работы в семь двадцать три утра. Я не понимаю, что с ним. В голосе слышна паника. Он ее сдерживает, но я все равно улавливаю.

Выпрямляюсь на стуле. Я никогда раньше не слышала даже намека на подобный тон в его голосе. Меня пробирает дрожь, хотя в комнате довольно тепло.

– Эрин, слушай, я в туалете. Они забрали мой служебный телефон, и мне приказано сию минуту покинуть здание. У выхода из туалета ждут два охранника, которые выведут меня на улицу.

Он тяжело дышит, хотя старается держать себя в руках.

– Что случилось? – спрашиваю я, а перед глазами уже мелькают картины террористических актов и дрожащих кадров, снятых телефоном. Однако тут что-то другое. Я чувствую, что дело не в этом, и начинаю улавливать жуткую суть – мне уже приходилось такое слышать, и не от одного человека. Марка выставляют.

– В семь часов меня вызвал Лоуренс. До него дошли слухи, что я подыскиваю другое место, и он заявил, что для всех заинтересованных сторон будет лучше, если я уйду прямо сегодня. Он с радостью предоставит рекомендации, мой стол уже освободили, а перед уходом я должен сдать служебный телефон.

На линии повисает тишина.

– Он не сказал, кто ему донес.

И вновь тишина.

– Не волнуйся, Эрин. Я в порядке. Ты же знаешь, после увольнения нас тут же отправляют к кадровикам. Выводят из одной комнаты и заводят в другую, где тебя ждет кадровик. Прикрывают свои чертовы задницы. Бога ради, полная же чушь! Кадровик спрашивает, нет ли у меня претензий, а я должен сказать: «Нет, все замечательно, так лучше для всех, Лоуренс оказал мне услугу. Открыл путь к следующей ступени, бла-бла-бла», – возмущается Марк. – Все нормально, Эрин. Все будет хорошо. Я обещаю. Слушай, я должен сейчас идти с этими ребятами, но через час или около того буду дома.

А я-то не дома! Я на данный момент в тюрьме Холлоуэй, и вот-вот начнется мое первое интервью. Он же не мог об этом забыть? Я в тюремной комнате для свиданий. Черт! Марк, пожалуйста, обойдись без меня. Пусть у тебя все будет хорошо.

Нет, если я ему нужна, надо ехать. Вот ведь черт! Эти постоянно разрывающие нас противоречия: твоя собственная жизнь и необходимость быть там, где нужна. Личная жизнь либо отношения. Как ни стараешься, всегда приходится чем-то жертвовать.

– Мне приехать домой? – спрашиваю я.

Молчание.

– Нет, нет, все нормально, – говорит наконец он. – Мне нужно сделать чертову уйму звонков и что-то придумать. Найти новое место раньше, чем поднимется шум. Рэйфи и Эндрю должны были связаться со мной еще вчера…

Я слышу, как у него там стучат в дверь.

– Черт возьми. Секунду, ребята! Можно отлить спокойно? – кричит он. – Милая, я должен идти. Время вышло. Позвони мне после интервью. Люблю тебя.

– И я тебя. – Поздно, он уже бросил трубку.

Возвращаюсь в тишину комнаты для свиданий. Охранник бросает на меня довольно дружелюбный, но хмурый взгляд.

– Не хотел вас прерывать, только здесь нельзя пользоваться телефоном, – бормочет он, стыдясь своего бюрократизма.

Я понимаю: он всего лишь делает свою работу. Переключаю телефон на авиарежим и кладу на стол. Вновь воцаряется тишина.

Смотрю на пустой стул, стоящий по другую сторону стола. Стул для интервьюируемого.

И на краткий миг ощущаю блаженный трепет: я свободна. Я не там, с Марком. Передо мной открыт целый мир. Это не мое дело.

Сразу же приходит чувство вины. Какой чудовищный эгоизм! Что значит «не мое дело»? Проблема наша общая, ведь через несколько месяцев мы поженимся. Я ловлю себя на том, что не могу по-настоящему это прочувствовать. Мне кажется, что трудности Марка меня не касаются. Почему нет ощущения катастрофы? Я свободна, и у меня легко на душе.

Я уверяю себя, что с ним все будет в порядке. Может, поэтому ничего и не чувствую – завтра все наладится. А сегодня вернусь домой пораньше. Приготовлю ужин. Открою бутылку вина. Да, ужин с вином – и все будет хорошо.

* * *

Меня возвращает к реальности гудение автоматических дверей, за которым следуют негромкие щелчки засовов. Я поправляю блокнот. Переставляю ручки. Охранник ловит мой взгляд.

– Если в какой-то момент вам станет некомфортно, просто кивните, и мы прекратим, – говорит он. – Я останусь в комнате, вас наверняка предупреждали.

– Да. Спасибо, Амал.

Дарю ему свою самую профессиональную улыбку и включаю на запись камеру, линза которой нацелена на дверь.

Амал нажимает кнопку. Оглушительное гудение. Ну все, поехали. Первое интервью.

* * *

За сетчатым окошком в двери появляется невысокая светловолосая девушка. Она сверлит меня взглядом, затем отворачивается.

Я встаю раньше, чем сознательный импульс достигает области мозга, ответственной за принятие решений. Вновь звучит сигнал открытия дверей, щелкают магнитные замки.

В комнату входит первая из трех заключенных, у кого мне предстоит брать интервью. Холли Байфорд двадцать три года, она невысокая и ужасно худая. Длинные волосы небрежно собраны на макушке, синий тюремный комбинезон мешком висит на тоненькой фигурке. Очень острые скулы. С виду совсем ребенок. Говорят, что человек по-настоящему чувствует свой возраст, когда все вокруг начинают казаться ему до невозможности юными. Я недавно отпраздновала тридцать, а Холли Байфорд кажется мне шестнадцатилетней.

За ее спиной с шумом закрывается дверь. Амал прочищает горло. Рада, что он остался здесь. Вчера мне звонили из тюрьмы: Холли определенно делает успехи, но они пока что не хотели бы оставлять ее без присмотра с посторонними людьми. Девушка стоит в раскованной позе, отойдя от двери всего на пару шагов. Глаза равнодушно скользят по мебели и стенам, не задерживаясь на мне. Она меня будто не замечает. И вдруг ее взгляд впивается мне в лицо. Я непроизвольно напрягаюсь, однако быстро беру себя в руки. Взгляд у нее тяжелый, как удар. И производит куда более впечатляющий эффект, чем ее щуплая фигурка.

– Значит, вы Эрин? – спрашивает она.

– Рада встрече, Холли, – киваю я.

Несколько наших телефонных разговоров за прошедшие три месяца были краткими. Говорила в основном я: объясняла детали проекта, а она больше слушала, изредка вставляя отстраненные «ага» или «нет». Увидев наконец свою будущую героиню, понимаю, что молчание, казавшееся по телефону пустым, на самом деле значит очень много. Просто раньше я не могла видеть, чем оно наполнено.

– Не хотите присесть? – предлагаю я.

– Нет.

Она остается у двери.

Противостояние.

– Сядьте, пожалуйста, Холли, иначе мы вернем вас в камеру, – выпаливает в гнетущую тишину Амал.

Она медленно выдвигает стул, садится напротив меня, чинно кладет руки на колени. Поднимает взгляд к окну с матовым стеклом высоко на стене. Я быстро оглядываюсь на Амала. Он подбадривает меня кивком: «Давайте».

– Итак, Холли, я буду задавать вопросы, как предупреждала по телефону. Не обращайте внимания на камеру, ведите себя как обычно.

Она не удостаивает меня взглядом, ее глаза прикованы к квадратику света под потолком. Интересно, о чем она думает? О небе? О ветре? Я вдруг представляю Марка, попавшего в собственную ловушку – едет сейчас домой в такси, держа на коленях картонную коробку с личными вещами. О чем он думает сейчас, проезжая по улицам изгнавшего его Сити? Я тоже поднимаю глаза к небу. В ясной синеве парят две чайки. Втягиваю носом хлорированный тюремный воздух и опускаю взгляд к своим заметкам. Надо сосредоточиться! Я заставляю себя отвлечься от Марка и смотрю на девушку.

– Договорились, Холли? Все понятно?

Она вновь окидывает меня безразличным взглядом.

– Что? – спрашивает она, словно я несу какую-то бессмыслицу.

Так. Срочно вернуть все в нужное русло. План Б. Берем и делаем.

– Назовите, пожалуйста, свое имя, возраст, срок заключения и приговор.

Простые, четкие инструкции, которые я произношу тоном тюремного надзирателя. У меня нет времени играть с ней в кошки-мышки.

Она выпрямляется на стуле. Как ни странно, такой тон ей понятнее.

– Холли Байфорд, двадцать три года, пять лет за поджог во время лондонских беспорядков, – быстро и привычно отвечает она.

Ее арестовали наряду с несколькими тысячами других молодых людей во время массовых протестов в Лондоне в августе две тысячи одиннадцатого года. Мирные протесты, поводом для которых стало убийство Марка Дуггана [15], быстро переросли в уличные погромы.

Помню снятое на телефон зернистое видео тех времен: протестующие разносят спортивный магазин, хватают кроссовки, сгребают носки.

Поймите, я никого не виню. Нельзя вечно дразнить людей вещами, которых они никогда не смогут себе купить. Пружина сжимается лишь до определенного предела, а затем не может не разжаться.

На протяжении пяти августовских дней две тысячи одиннадцатого года Лондон стремительно катился в пропасть.

Из четырех тысяч шестисот задержанных за эти пять дней в суд отправились две тысячи двести пятьдесят человек – печальный рекорд. Приговоры выносились быстро, причем самые суровые. Власти боялись, что недостаточно строгое наказание вовлеченных в беспорядки молодых людей послужит опасным прецедентом. Половине из тех, кого арестовали, допросили и приговорили, не исполнилось двадцати одного года. В том числе и Холли.

Она сидит напротив меня за столом, вновь устремив взгляд в окно под потолком.

– И что вы делали во время беспорядков, Холли? Расскажите нам, что помните о событиях той ночи.

Она сдерживает смешок, покосившись на Амала в поисках союзника, затем переводит взгляд на меня, и ее лицо ожесточается.

– Я помню, – ухмыляется она, – что в те выходные пристрелили Марка Дуггана. Я открыла соцсети – а там! Все как с ума посходили: вломились в торговый центр, набрали себе всего, типа одежды и вообще, а полиции плевать, никто даже туда не поехал.

Она поправляет растрепанный хвост, затягивает крепче.

– Вот и брат моего парня сперва сказал, что отвезет нас туда прибарахлиться, а потом испугался, что засветит номера машины, и дал задний ход.

Она опять косится на Амала. Тот без всякого выражения смотрит прямо перед собой. Холли вольна говорить все, что взбредет в голову.

– А в воскресенье, короче, уже всерьез началось. Мой парень Аш прислал сообщение, что вот-вот начнут громить Уитгифт-центр. Это типа главный торговый центр в Кройдоне. Аш сказал, надо надеть худи и закрыть лица, чтобы на камеры не попасть. Ну, мы туда – а там такая толпа! Тротуар усыпан битым стеклом, и все стоят и смотрят. Тогда Аш начал выбивать автоматические двери в Уитгифте. Тут включилась сигнализация; мы уже хотели отвалить, думали, что типа мало времени до приезда полиции. Внутрь никто не входил, мы просто на улице стояли. А потом один парень пробился через толпу и заорал типа: «Чего ждете, клоуны?» – и рванул внутрь. Тогда уже все ломанулись. Я набрала одежды и всяких прикольных штук. Вы это хотели услышать?

Она осекается. И вновь смотрит прямо на меня бездушным взглядом.

– Да, Холли. Именно это. Продолжайте, пожалуйста, – ободряюще киваю я, пытаясь оставаться бесстрастной, непредвзятой – не хочу испортить съемку.

Она вновь ухмыляется и продолжает, поерзав на стуле:

– Потом мы есть захотели и пошли назад, по центральной улице. Толпа бесилась, они переворачивали киоски, швыряли кирпичи, бутылки со смесью. Перегораживали улицы мусорными контейнерами. Аш тоже завелся, а потом мы увидели полицию, и все трое, Аш, я и его друг, бегом вернулись на автостанцию. Там было тихо, никакой полиции, и вдруг автобус останавливается такой прямо посреди дороги, с включенными фарами, и видно, что внутри есть люди. Мы хотели спрятаться в автобусе – водила не открыл нам двери. У него типа истерика началась, он вопил и размахивал руками. А потом кто-то открыл заднюю дверь, и люди из автобуса начали выходить, потому что боялись: вроде как мы нападем на них или типа того. Водитель обделался со страху, когда дверь открылась, и тоже смылся; нам достался целый автобус.

Она с довольным видом откидывается на стуле и вновь устремляет взгляд в окно.

– Круть! Мы залезли наверх, развалились там на задних сиденьях, курицу съели. Выпили. Вот там они наши лица и увидели. – Ее голос становится задумчивым. – Ну, короче, я плеснула немного «Джека Дэниэлса» на задние сиденья и подожгла бесплатную газету, для смеха. Аш засмеялся, он не думал, что я это сделаю, а потом вся задница автобуса начала гореть. Ну, и мы все ржали и бросали туда еще бумажки, потому что все равно ведь уже горит. Горело оно очень жарко и воняло – мы вышли и смотрели снаружи. Аш сдуру всем рассказывал, что это я устроила. Мы оглянуться не успели, как уже оба этажа автобуса горят. Прохожие давали мне пять, кулаками стукались, потому что выглядело просто зашибись. Ну, и мы сделали классные фотки моим телефоном. И не надо на меня так смотреть, – ощетинивается она. – Я не умственно отсталая. Я не собиралась никуда их выставлять.

– Холли, а как вас поймали? – бесстрастно спрашиваю я.

Она отводит взгляд. Вызов брошен.

– Ну, кто-то заснял на телефон: типа автобус горит, а мы смотрим. И Аш там говорит, что это я сделала. На следующее утро на первой странице местной газетки была фотка, где я смотрю на горящий автобус. Ее потом использовали в суде. И видео из автобуса тоже.

Я видела ролик с горящим автобусом. Там у Холли сияют глаза, как у ребенка при виде фейерверка, – радостные, живые. Друг девушки Аш – грозная гора мускулов в спортивном костюме – стоит рядом с ней, как защитник. Мне не по себе от этой радости, возбуждения, гордости. Страшно представить, что может вызвать у нее улыбку.

– Вы рады, что скоро вернетесь домой, Холли?

Я не надеюсь на искренность, спрашиваю для галочки. Она вновь косится на Амала. Пауза.

– Ага, будет здорово. Я скучаю по своей шайке. И по нормальным шмоткам. – Она поводит плечами в слишком свободном свитере. – По человеческой еде. Тут дают такую гадость, практически морят голодом.

– Как думаете, вы сделаете что-то подобное, когда окажетесь на свободе? – спрашиваю я, теперь с надеждой на честный ответ.

Холли наконец улыбается. Выпрямляет спину.

– Конечно, нет. Я больше не буду ничего такого делать, – ухмыляется она, даже не пытаясь придать своему ответу хоть какое-то правдоподобие.

Совершенно очевидно, что она опять возьмется за прежнее. Мне становится не по себе. Впервые за все время я задумываюсь, нет ли у Холли проблем с психикой. Скорее бы закончить это интервью.

– А каковы ваши планы на будущее?

Холли как подменяют, она внезапно становится другим человеком: тоньше, беззащитнее. Совсем другое лицо, поза. Голос – обычный для двадцатитрехлетней девушки, и тон – вежливый, открытый, дружелюбный. Меня настораживает подобная перемена. Я уверена, именно это лицо увидит комиссия по условно-досрочному освобождению.

– Я беседовала с тюремным благотворительным фондом по поводу сокращения моего срока. Хочу возвратить долг обществу и доказать, что достойна доверия. В фонде собираются дать мне работу и сотрудничать с моим инспектором, чтобы помочь мне вернуться на праведный путь, – говорит она мягким, искренним голосом.

Я стою на своем:

– А чего хотите вы сами, Холли? Какого будущего? Что вы будете делать, когда выйдете отсюда? – Пытаюсь говорить спокойно, но сама чувствую, что вхожу в азарт.

Холли вновь невинно улыбается. Она вывела меня из себя, и ей это приятно.

– Ну, будет видно. Для начала я просто хочу отсюда выбраться. Потом… не знаю. Увидите. Это будет нечто грандиозное, Эрин. Великое.

И опять пугающая ухмылка. Мы с Амалом в ужасе переглядываемся. Все полетело под откос.

– Спасибо, Холли. Замечательное начало. На сегодня достаточно, – говорю я и выключаю камеру.

6. Посаженый отец

Пятница, 29 июля

Мы устраиваем званый ужин. Возможно, сейчас не лучшее время для вечеринок, учитывая все, что произошло, однако день свадьбы стремительно приближается, остался всего месяц с хвостиком, а мне нужно попросить кое-кого об очень важной услуге.

Гости приедут через час. Я еще не переоделась и не привела себя в порядок, не говоря уже о том, чтобы начать готовить. Мы решили подать жареную курицу. Даже не знаю почему. Наверное, потому, что это быстро и просто и мы с Марком можем готовить его вместе. Он занимается мясом, а я – гарниром. Чуть раньше Марк пришел в восторг, когда я озвучила эту метафору наших отношений. Редкий момент веселья. Впрочем, мне стало не до смеха, когда я осталась в нашей прекрасно оборудованной кухне один на один с холодной курицей, рядом с которой возвышалась гора овощей.

С Марком не все ладно, поэтому я сегодня опаздываю. Выпроводила его с кухни – готовиться. Прошло больше недели с его увольнения, а он до сих пор расхаживает взад-вперед босиком по гостиной, спальне или ванной, крича в телефон на людей в Нью-Йорке, Германии, Копенгагене, Китае. Нам нужно отдохнуть. Мне нужно отдохнуть.

Я пригласила на ужин Фреда Дейви и его жену Нэнси. Вообще-то мы запланировали этот обед месяц назад. Они для нас – почти родные. Фред всегда готов меня поддержать и помочь советом, с тех пор как я познакомилась с ним на моей первой работе, на съемках документального фильма о галерее «Белый куб». Подозреваю, что съемки моего нынешнего фильма так и не начались бы, если бы не наши с Фредом мозговые штурмы и горы отправленных им писем с упоминанием премии Британской киноакадемии в заголовках. А чудесная Нэнси, одна из самых мягких и теплых женщин в моей жизни, никогда не пропустит мой день рождения, премьеру или встречу. Они заменили мне семью и поддерживают во всем.

Марк куда-то запропастился, и я начинаю готовить сама. Он уже полчаса висит на телефоне, пытается поймать очередную наводку на новую работу. Как выяснилось, на удочки, о которых он упоминал в утро нашей годовщины, ничего не поймалось, а за то, что Марк вляпался в эту историю, следует благодарить его «друга» из Нью-Йорка. Не успела я добраться домой в день, когда он потерял работу, как Марк выяснил, что во всем виноват тот самый Эндрю. Он позвонил Марку в офис и каким-то образом принял Грега за Марка – понятия не имею, как такое возможно, ведь Грег из Глазго и у него соответствующий акцент. В общем, Эндрю принял Грега за Марка и сказал, что чуть позже ему позвонят из нью-йоркского офиса по поводу возможной смены работы.

Грег, сволочь такая, наверняка засиял от удовольствия, направился прямиком к начальнику и добросовестно уведомил того о состоявшемся разговоре.

Эндрю из Нью-Йорка, видимо, обиделся, когда его обвинили в путанице, и слил потенциальную вакансию. И все только ради того, чтобы не унижать себя извинениями за совершенную ошибку. Видите ли, в финансовом мире извинения считаются признаком слабости. Слабость не внушает доверия, а финансовый рынок, как известно, зиждется на уверенности. Быки побеждают, медведи проигрывают. В итоге безработный Марк стоит полуодетый в гостиной и кричит в трубку домашнего телефона.

Он говорит мне, что не все потеряно. Что общался с Рэйфи и другими приятелями с работы и что наклевываются три новых возможности, а то и больше. Просто нужно держать руку на пульсе несколько недель. На данном этапе он больше ничего сделать не может. Даже получив место, Марк сможет приступить к работе только после вынужденного отпуска, то есть в середине сентября. Вынужденный отпуск. В любое другое время я бы обрадовалась, а теперь, когда у меня начались съемки, я буду занята до самой свадьбы. Совершенно не вовремя.

Будто услышав мои мысли, Марк появляется на кухне, умытый и переодетый. Он улыбается и выглядит потрясающе. Белая рубашка, свежий одеколон; он берет меня за руку и кружит в танце. Мы молча вальсируем по кухне, затем он отстраняет меня на расстояние вытянутой руки.

– Теперь я. Марш наверх и стань еще прекраснее. Посмотрим, возможно ли это!

Он хватает кухонное полотенце и выгоняет меня из комнаты; я, хихикая, отступаю.

Кто-то мог бы испугаться столь быстрой перемены, а мне нравится, что Марк может резко изменить курс, сосредоточиться на главном. Он умеет владеть собой. Он знает, что нужен мне, и взял себя в руки.

Поднявшись наверх, я ломаю голову, что надеть. Хочется выглядеть нарядно, не прилагая никаких усилий. Это непросто.

Я решила попросить Фреда быть моим посаженым отцом на свадьбе. Это деликатный вопрос, ведь Фред не родственник. Просто для меня он ближе всех к образу отца. Я его уважаю. Он мне дорог, и я льщу себя надеждой, что тоже ему небезразлична. Так или иначе, ненавижу говорить о своей семье. Думаю, люди обращают слишком много внимания на то, откуда мы пришли, и недостаточно внимательны к тому, куда идем, и все же… Без рассказа о семье вы ничего не поймете.

Моя мама была молода, красива и умна. Она много работала, управляла компанией, и я любила ее так сильно, что мне больно о ней думать. И я не думаю. Она умерла. Однажды ночью, двадцать лет назад, ее машина слетела с дороги и попала на железнодорожные пути. На следующий день в интернат позвонил отец и все рассказал. Вечером он приехал и забрал меня домой. Меня на неделю освободили от занятий. После похорон отец уехал работать в Саудовскую Аравию. Я ездила к нему в гости на каникулах. В шестнадцать лет перестала, предпочитая проводить каникулы у подружек. Он женился. У них двое детей. Хлое шестнадцать, а Полу десять. На мою свадьбу он приехать не может, и, если честно, я этому рада. Я ему не слишком интересна. Несколько лет назад решила его навестить. Спала в пустой гостевой комнате. Знаю, что при виде меня он вспоминает маму, потому что она стоит у меня перед глазами, когда я смотрю на него. Вот и все. Больше мне нечего сказать о семье.

Когда наконец спускаюсь, воздух наполнен пьянящими ароматами ужина. Стол накрыт. Лучшие тарелки, бокалы, шампанское, а еще Марк где-то раздобыл тканые салфетки. Господи. Я даже не знала, что они у нас есть. Он улыбается и внимательно смотрит на меня глубокими карими глазами. Я выбрала маленькое черное бархатное платье, а волосы заколола сзади, открыв длинные золотые серьги, которые Марк подарил мне на день рождения.

– Восхитительно, – говорит он, оглядывая меня с головы до ног, и зажигает последнюю свечу.

Взволнованно смотрю на него. Он красив и надежен. Он видит, что я волнуюсь, откладывает все свои дела и подходит ближе.

– Все будет хорошо. Он будет рад, если ты попросишь. Не волнуйся, – шепчет Марк мне на ухо, крепко прижимая к себе.

– А вдруг он спросит о родителях? – вскидываю на него глаза. – Я не могу об этом говорить. Не хочу о ней думать.

– Он тебя знает. Если ты просишь, значит, есть причины. А если он станет интересоваться твоими родителями, я тебе помогу. Договорились?

Марк отстраняется и смотрит мне прямо в глаза.

– Ладно, – неохотно киваю я.

– Ты мне веришь?

– Конечно, – улыбаюсь я.

– Вот и славно, – тоже с улыбкой говорит он. – Давай хорошенько повеселимся.

В этот момент раздается звонок в дверь.

7. Свадебное платье

Среда, 3 августа

Добродушная ирландка возится где-то у моих колен, подшивая подол свадебного платья. Портниху зовут Мэри. Я стою в тончайшем эдвардианском [16] крепдешине и отстраненно наблюдаю за происходящим, не понимая, что должна чувствовать. За мной, в свою очередь, наблюдает Каро, которой досталась роль подружки невесты. Она помогла мне найти платье. Каро знакома с несколькими модельерами, работающими для кино. Художники по костюмам обычно собирают винтажные вещи: покупают их на аукционах, делают копии для съемок, а потом продают в интернете. Все как новенькое. Мой наряд – той же породы. Он идеален.

К портнихе в подвальчик на Сэвил-роу мы пришли ради незначительных переделок. Ничего существенного, платье сидит на мне как влитое.

К этой портнихе ходил отец Каро, когда еще был жив. Он умер, кажется, от инфаркта, в довольно пожилом возрасте. Каро – поздний ребенок, насколько мне известно, ему было около шестидесяти, когда она появилась на свет. Я почти ничего о нем не знаю – лишь обрывки сведений, просочившиеся в разговоры. В туалете на первом этаже ее дома висит в рамочке чек на миллион фунтов, на его имя. В самом доме в Хэмпстеде, завещанном лично Каро, пять этажей, а за домом еще имеется сад размером с Рассел-сквер. Похоже, ее отец принадлежал к миллионерам старой школы. В гостиной небрежно прислонен к стене оригинал Уорхола.

В общем, я стараюсь прислушиваться к советам Каро, если могу себе это позволить. Платье мне подгоняют бесплатно. Не знаю, почему я не отказываюсь.

– Отлично, все готово, милочка.

Мэри стряхивает с колен нитки.

* * *

Когда мы выходим на улицу, Каро поворачивается ко мне.

– Перекусим?

Я умираю от голода: не ела со вчерашнего вечера, сдуру решила не завтракать, чтобы не испортить мерки для платья. Глупо: в день свадьбы я все равно буду есть. По правде говоря, с нетерпением предвкушаю банкет, который мы заказали, и он обещает быть просто чудесным. Уже все решено, депозит внесен, на следующей неделе дегустация меню. Потрясающе. Боже, как я хочу есть!

– Да, отличная идея.

На часах три. Больше, чем я думала, но хочу посоветоваться с Каро. У меня в ушах до сих пор звучат нервные шаги босых ног Марка. Я решила поговорить с Каро о его работе. Не хочется, а надо. Мне просто необходимо с кем-то это обсудить. Хотя чувствую себя предательницей, впутывая в наши отношения других людей. Обычно все наоборот: мы с Марком обсуждаем остальных, друг о друге же практически ни с кем не говорим. Мы – сами по себе. Отдельно от всех. Наш надежный союз. Есть мы, а есть остальной мир. Так было. До того, как это началось.

И дело даже не в Марке, я просто не знаю, как поступить, как все исправить. Каро, кажется, читает это по моему лицу.

– Пойдем к Джорджу, – объявляет она.

Да, к Джорджу. Днем там обычно тихо. Это роскошный, «только для своих», ресторан со столами под навесом, выходящим на другую сторону улицы в самом сердце Мэйфера. Галерея дает Каро доступ куда угодно. Она берет меня за руку и ведет в святая святых.

* * *

– Что случилось? – интересуется подруга, как только официант ставит перед нами два запотевших бокала воды со льдом и исчезает.

Я смотрю на нее, глотая воду; долька лимона настойчиво тычется в губы.

Каро ухмыляется.

– Только ничего не выдумывай, ты совершенно не умеешь врать, Эрин. Я вижу: тебе не терпится что-то рассказать. Выкладывай.

Она подносит к губам стакан и делает глоток, выжидая.

У меня заканчивается вода. И лед гремит в бокале.

– Если разговор и состоится, тебе придется сразу о нем забыть. Обещай.

Я осторожно ставлю пустой бокал обратно на стол.

– Да что ж такое! Ладно, хорошо, обещаю.

Она откидывается на спинку стула и поднимает брови.

– Марк… У него неприятности на работе.

Заметив бизнесменов, сидящих через три столика, я понижаю голос. Мало ли что.

– Что? Его уволили?

Подруга подается вперед и тоже понижает голос. Ну и парочка мы с ней, черт возьми.

– Нет, пока не уволили. Он в оплачиваемом отпуске, но финансового пакета не будет. Никаких единовременных выплат. Они заставили его уйти с должности в обмен на рекомендации. Если бы отказался, все равно бы уволили, только без рекомендаций. Судя по всему, они так и хотели поступить, а его непосредственный начальник уговорил остальных.

– Что?! Что за чушь! Это же… просто смешно! Черт возьми, он хоть в порядке? – Каро изменила тональность. Бизнесмен заерзал на стуле и повернулся в нашу сторону. Я шикнула.

– Ну, он держится. В смысле… все плохо, но это нормально. Просто мне тяжело, потому что я очень хочу быть рядом с ним и в то же время не хочу… ну, понимаешь, унижать своей помощью. Дело очень деликатное. Нужно ему помочь, только незаметно. Он не из тех, с кем нужно носиться. Я хочу это сделать, потому что люблю его, Каро, и хочу, чтобы он был счастлив. Но он не позволит мне сделать себя счастливым. Марк не показывает своего беспокойства, хочет сам все исправить. Я никогда не видела, чтобы он так себя вел. У него всегда есть план, а сейчас все разваливается. Все, что происходит в ЕС, проклятый Брексит, падение фунта побило все рекорды, дурацкое правительство, новый премьер-министр, новый министр иностранных дел! Дональд Трамп, прости господи! Все через задницу. Самое неподходящее время для этой заварухи с работой.

– Да уж, – сочувственно качает головой подруга, а я продолжаю:

– Прекрасно понимаю: все это сводит на нет его шансы на новую должность. Даже если кто-то ищет сотрудника, сложно будет продать будущему нанимателю идею, что он ушел с предыдущей работы без достойной вакансии на руках. Все будут думать, зачем он так поступил. Он считает, что это выглядит странно. Я говорю: просто скажи, что тебе там не понравилось. Или что захотел отдохнуть перед свадьбой. Взять отпуск не преступление. И все же я понимаю, что он имеет в виду. Для них это выглядит как слабость. Будто он не смог справиться с нагрузкой и решил «сделать перерыв». Вроде как доработался до нервного срыва. Просто бесит. Серьезно, Каро, я с ума схожу. Не могу ему помочь. Он отвергает все мои идеи. Не знаю, что делать. Просто сижу с ним, слушаю и киваю.

Я замолкаю. Каро ерзает на стуле. Смотрит на улицу и мудро качает головой.

– Даже не знаю, что тебе сказать. Понимаю, ты чертовски расстроена. Я бы на твоем месте с ума сошла. Но Марк же умный, правда? В смысле, он ведь может заняться чем угодно, да? Почему бы ему не поискать что-то другое? С его опытом он запросто сможет найти себе дело в любой отрасли. Почему не хочет попробовать?

Ответ на этот вопрос прост. Я сама ответила бы точно так же, предложи мне Каро сменить род деятельности. Мне неинтересно заниматься чем-то другим. И Марку тоже.

– Может, конечно. Но знаешь, я надеюсь, что до этого не дойдет. Мы сейчас ждем ответов от некоторых его знакомых. Просто свадьба на носу, а мне кажется, что он потерял интерес.

– К чему? К свадьбе или к тебе?

– Ох, не знаю. Я уже ничего не понимаю, Каро. Нет, точно не ко мне.

Боже, зачем я все это затеяла? Как стыдно!

– Он ведет себя как подлец? – спрашивает Каро с нехарактерной для нее пылкостью, и меня пробивает на смех.

Подруга хмурится: наверное, я тоже проявляю несвойственное мне поведение и выгляжу сумасшедшей.

– Нет. Нет, что ты! Ничего такого.

Я смотрю на ее встревоженное лицо, нахмуренный лоб. И внезапно осознаю, что в этом разговоре нет смысла. Каро тоже не знает, что мне делать. Понятия не имеет. Она вообще мало что обо мне знает. Да, мы подруги, но в сущности нам мало известно друг о друге. Никаких ответов я тут не найду. Говорить нужно с Марком. А разговор с ней только все испортит. Мы с Каро должны обсуждать цветы, торт и девичник. Я беру себя в руки.

– Знаешь, я, кажется, просто проголодалась! Не завтракала, – признаюсь я. – Все хорошо, просто я на нервах из-за свадьбы. К тому же сахар упал. Что мне сейчас нужно, так это роллы «Цезарь» и порция картошки фри. И немного вина.

Каро расплывается в улыбке. Я вернулась. Все хорошо, стресс позабыт. Никаких признаний. Скрижали чисты. Я сменила курс, и она со мной согласна. Плывем дальше. Спасибо, Каро. Именно поэтому, леди и джентльмены, она будет подружкой невесты.

* * *

Мы расстаемся с Каро ближе к вечеру, в час пик, когда офисный люд, нервный и усталый, устремляется к метро. По пути домой я думаю о том, что скажу Марку. Нам нужно поговорить. Обо всем.

А может, просто покувыркаться в постели. Секс всегда действует на нас как перезагрузка. Прошло уже четыре дня, и для нас это долгий срок. Обычно мы занимаемся сексом хотя бы раз в день. Да, знаю, это несколько необычно после первого года отношений. До знакомства с Марком секс был для меня редким – примерно раз в месяц – развлечением, к которому я готовилась заранее. Переоцененным и в конце концов разочаровывающим. Поверьте, я в полной мере хлебнула хреновых отношений. С Марком все стало другим. Я все время его хочу. Каждую минуту. Меня возбуждает его запах, лицо, затылок, его руки на моем теле. У меня между ног.

Боже, как я по нему соскучилась! Мой пульс ускоряется. Сидящая напротив женщина отрывает взгляд от кроссворда и хмурится. Наверное, прочла мои мысли.

Нежный персиковый шелк под платьем холодит кожу. Нижнее белье у меня сочетается по цвету. С тех пор как я начала встречаться с Марком. Он любит шелк.

8. Дегустация

Суббота, 13 августа

Прежде всего мы занялись поисками ресторана. Мы подошли к этому вопросу со всей серьезностью. Посетили множество заведений: изысканных и попроще, аскетичных, роскошных, ультрасовременных. Перепробовали все, что можно, но стоило нам войти в обшитое деревянными панелями фойе «Кафе Ройял», как стало понятно: это то, что нужно.

Сегодня нам предложат три варианта каждого блюда, и мы продегустируем их в отдельном зале, вместе с подбором вин и шампанского. Мы очень долго предвкушали дегустацию, а теперь она кажется почти обязанностью. Чуточку странно устраивать праздник, когда у Марка такой сложный период, только жизнь не поставишь на паузу.

Пока мы едем в метро, Марк читает новости в телефоне. Пытаюсь заняться тем же. На станции «Ковент-Гарден» он поворачивается ко мне.

– Послушай, Эрин. Я знаю, как ты всему этому радуешься, однако давай договоримся прямо сейчас, что закажем еду и напитки подешевле. Мы, конечно, попробуем все и прекрасно проведем время, но что касается денег, давай в итоге выберем самые дешевые варианты. Все равно это пятизвездочный ресторан и в итоге все будет вкусно. Ладно? Ты не против?

Я понимаю, что он хочет сказать. И он, конечно, прав. Как-никак, обед на восемьдесят персон – дело нешуточное. И, честно говоря, вино от заведения у них просто изумительное. Лучше не бывает.

– Хорошо. Договорились. Только давай сделаем все как полагается. Мы ведь можем доиграть до конца? Я хочу попробовать все, что есть. Почему бы и нет, правда? Такое бывает раз в жизни. Продегустируем, а в конце скажем. Хорошо?

– Да, отлично. Спасибо, – расслабляется Марк.

Я сжимаю его ладонь, он в ответ мою. В его глазах мелькает что-то неуловимое.

– Спасибо, Эрин, что ты… понимаешь… На меня столько всего навалилось, и я не всегда сдерживаюсь.

Его взгляд скользит по ближайшим пассажирам. Они полностью поглощены своими телефонами или книгами. Марк наклоняется ко мне и понижает голос.

– Когда у меня неприятности, я стараюсь разбираться с ними сам. А ты ведь знаешь, я давно с таким не сталкивался, поэтому мне сложно. Спасибо тебе.

Я еще сильнее сжимаю его руку, кладу голову ему на плечо и шепчу:

– Я люблю тебя. Все хорошо.

Он ерзает на сиденье. Видимо, еще не закончил. Сейчас скажет что-то еще. Поднимаю голову.

– Эрин, я должен тебе признаться…

Он замолкает и вглядывается мне в лицо.

Мне становится нехорошо. Такие фразы всегда пробирают до печенок. Подготовка к плохим новостям.

– В чем? – мягко спрашиваю я, не желая его отпугнуть. Не хочу, чтобы он отдалялся.

– Прости, что не сказал раньше. Мне все казалось, что такой разговор неуместен, а подходящее время никак не наступало, и это превратилось в проблему. – Он замолкает. Глаза у него полны раскаяния. – Я отменил наше свадебное путешествие.

– Ты… что?

– Вернее, сократил. Мы поедем на Бора-Бора лишь на две недели вместо трех.

Он продолжает изучать мое лицо, чтобы понять, как я отреагирую.

Ну ладно, сократил. Но не спросив меня? Не сказав ни слова? Не поговорив с будущей женой? Тайком? А теперь, когда я согласилась сэкономить на угощении, он решил, что наконец может сказать. Ага.

Я отчаянно пытаюсь осознать его слова. Понять смысл. Ничего не выходит. Это для меня важно? Вроде бы нет. Меня это не слишком беспокоит. Я не могу заставить себя обидеться. Не вижу повода. Я не возражаю. А должна? Может, дело в том, что он солгал. Разве он солгал? Не совсем. Просто не посоветовался. Ну хоть сейчас рассказал. Хотя… ведь рано или поздно Марку пришлось бы признаться, так ведь? Что ему оставалось? Не говорить, пока не сядем в самолет? Нет, он бы обязательно рассказал. Просто я была занята работой. И вообще: две недели на тропическом острове – это здорово. Не просто здорово, а чертовски прекрасно. Некоторым людям за всю жизнь такого не выпадает. И что мне эти недели? Мне нужен только он. Я лишь хочу стать его женой, разве нет?

Позже разберемся. Сейчас я не хочу его отпугнуть. Не нужно усугублять. Он совершил ошибку и сожалеет, на этом все.

Я поднимаю наши руки с переплетенными пальцами и целую его костяшки.

– Все нормально. Не беспокойся. О деньгах поговорим позже. Давай просто получим удовольствие, ладно?

Он грустно улыбается.

– Ладно. Давай.

И мы отрываемся по полной.

* * *

В сверкающем зале, украшенном зеркалами и дубовыми панелями, мы садимся за накрытый белой скатертью стол, одинокой ладьей дрейфующий в море полированного паркета. Дружелюбный официант приносит нам изысканные блюда, на которых художественно расположены сезонные угощения. Как только все виды закусок оказываются на столе, метрдотель описывает каждую и передает нам сдержанно оформленное меню с названиями и ценами. После чего исчезает за дверью, скрытой среди деревянных панелей, оставляя нас наедине.

Мы изучаем меню.

ЗАКУСКИ

Лобстер с кресс-салатом, яблоком и шафрановым соусом

32 фунта за порцию

Устрицы на льду с луковым соусом, лимоном, ржаным хлебом и маслом

19 фунтов за порцию

Спаржа с перепелиными яйцами и свекольно-сельдереевым соусом

22,50 фунта за порцию

Умножить на восемьдесят человек. И это только закуски. Я смотрю на побледневшего Марка, ничего не могу с собой поделать и разражаюсь смехом. Он облегченно улыбается и поднимает бокал. Я поднимаю свой.

– За то, чтобы обойтись без закусок?

– За то, чтобы обойтись без закусок, – хихикаю я.

И мы принимаемся за вкуснейшую еду, которая до последнего пенни стоит своих денег. Я радуюсь, что нам не придется за нее платить.

В качестве основного блюда мы выбираем «Домашний пирог «Кафе Ройял» с курицей и беконом, перепелиными яйцами, стручковой фасолью и сливочным картофельным пюре, 19,50 фунта».

На десерт решаем взять «Мусс из черного шоколада с компоте [17] из дикой вишни, 13 фунтов».

Плюс тридцать бутылок домашнего красного вина, тридцать бутылок белого и двадцать игристого.

Мы начинаем думать, что отлично выкрутились, а после кофе к нам присоединяется метрдотель Жерар. И напоминает, что минимальная сумма заказа составляет шесть тысяч фунтов. Нас наверняка предупреждали об этом еще в прошлом году, когда мы бронировали зал, но мы не слушали, а если и слушали, то не придали значения. Жерар говорит, что ничего страшного, можно просто добавить к заказу послеобеденный кофе и сырную доску на восемьдесят персон. Как раз получится недостающих тысяча триста фунтов. Мы соглашаемся. А что еще делать? Свадьба ведь через три недели.

После чего, сытые и преисполненные раскаяния, спускаемся в метро на станции «Пикадилли». Перед турникетами Марк хватает меня за руку.

– Эрин, мы не можем этого сделать. Правда, даже смешно. Слишком дорого, согласна? Давай отменим все, как только приедем домой, черт с ним, с залогом. Церемонию проведем в Церкви всех душ, а потом отправимся в местный ресторан, например. Или к моим родителям, они могут организовать банкет в загородном стиле, ведь так?

Я смотрю на его руку, крепко сжимающую мою. И совершенно не узнаю его.

– Марк, ты меня пугаешь. Зачем сгущать краски? Свадьба бывает раз в жизни. У нас есть деньги, мы же не влезаем в кредиты, чтобы покрыть расходы. Я лично готова потратить на празднование свои сбережения. На нас. В смысле, не все, а какую-то часть. Иначе зачем вообще было затевать?

Он сердито вздыхает, молча отпускает мою руку, и мы направляемся к метро.

Остаток пути проходит в тишине. Я смотрю на пассажиров. Думаю об их жизни. Сидя рядом с Марком, но не разговаривая с ним, представляю, что мы незнакомы. Я – просто девушка в метро, которая едет куда-то по своим делам. И мне не нужно волноваться о том, что случится дальше и что со мной будет. Мысль успокаивающая, но совершенно пустая. Я хочу быть с Марком. Только нужно избавить его от этого настроения. Мне очень хочется все исправить.

* * *

Как только мы запираем за собой входную дверь, Марк набрасывается на меня с упреками. Он больше не шепчет, как на станции.

Он говорит, что я ничего не понимаю, что я его не слышу. Никогда не видела его таким, словно что-то рвется наружу из глубины его существа.

– Ты вообще не соображаешь, что происходит, да, Эрин? У меня больше нет работы. У нас нет на все это денег. И я не могу найти новую работу, сейчас никто не нанимает. Мой мир не похож на твою киношколу с ее высоким искусством. Я не могу просто так спрыгнуть с корабля и начать зарабатывать чем-то еще! Я – банковский специалист. Вот чем я занимаюсь. Я больше ничего не умею. А если бы и умел, не важно. Я не могу просто взять и открыть собственный банк или создать постмодернистскую банковскую систему на паях с однокашником, мать его! Я – не ты. Мое детство было совсем не таким, как твое. Я всю жизнь потратил на то, чтобы добиться нынешнего положения. Всю свою жизнь. Знаешь, через что я прошел? Люди, которые ходили со мной в школу, работают на автозаправках, Эрин! Понимаешь? Живут в муниципальных квартирах и расставляют товар на полках супермаркетов. Я не вернусь к такой жизни. Я сделаю все, чтобы этого не случилось. Но у меня нет поддержки. У меня нет друзей в издательствах, журналистике и гребаном виноделии. У меня родители-пенсионеры в Ист-Райдинге, и очень скоро обоим понадобятся сиделки. У меня в общем и целом восемьдесят тысяч на счету, а все остальное привязано к этому дому. А теперь мы пытаемся завести ребенка. У меня была нормальная работа. Теперь я ее потерял, и мы в заднице. Потому что меня, в отличие от тебя, никто не содержит, я должен обеспечивать себя сам!

К горлу подкатывает тошнота. Хватит с меня. Надоело!

– Да пошел ты, Марк! Что за чушь? Когда это ты меня содержал? Я тебе что, шлюха?

Да, замечательный выдался денек.

– Нет, Эрин. К несчастью, ты не шлюха. Будь ты шлюхой, уже давно заткнулась бы на хрен.

Мое сердце пропускает удар. Черт! Марк исчез, и передо мной стоит незнакомец. Господи! Я не могу вдохнуть. Боже. Только бы не заплакать. Не плачь, Эрин, пожалуйста. Слезы щиплют глаза.

Марк смотрит на меня, что-то бормочет и отворачивается к окну.

Я молча сажусь на диван.

– Не могу поверить, что ты это сказал, Марк, – шепчу я.

Наверное, лучше оставить тему… Ну уж нет, не собираюсь ее оставлять. К черту! Через три недели я выхожу за него замуж. И если моя жизнь после этого будет вот такой, то я, извините, хочу хотя бы знать – почему?

– Марк…

– Что, Эрин?! Что, по-твоему, мы будем делать после свадьбы? А если появятся дети? Как мы будем жить? Я платил за все благодаря своей работе. И за этот дом тоже.

– Нет, Марк. Нет! За дом мы платим вместе! Я вложила в него все свои накопления, все, что у меня было, – выпаливаю я так же громко, как он.

– Ладно, Эрин. Ты тоже вложила деньги. Однако ты не сможешь оплачивать ипотеку из своих доходов, ведь так? Мы же с тобой живем не в однокомнатной квартирке в Пекхэме, правда? И в одиночку тебе никак не выплатить ипотеку, судя по твоим заработкам. Не хочу тебя расстраивать, Эрин, но ты меня просто не слышишь. Дом придется продать!

Продать? Господи! Выражение моего лица говорит само за себя, и Марк удовлетворенно кивает.

– Спорим, ты об этом даже не задумывалась? Иначе, Эрин, ты беспокоилась бы не меньше моего. Потому что мы тонем.

Господи… Я молчу. Вот дура! Только теперь поняла. Обидно. Я и вправду не задумывалась о том, что все наши планы могут рассыпаться словно карточный домик. Что Марк может вообще не найти работу.

Он прав. Неудивительно, что так разозлился. Все это время он справлялся в одиночку. А я порхала, словно бабочка, с цветка на цветок… И тут вспоминаю слова Каро. Не так все ужасно. Он может заняться чем-то другим.

– Ты можешь найти другую работу, Марк! Какую угодно! У тебя отличное резюме, перед тобой…

– Нет, Эрин, – устало перебивает он. – Ничего не выйдет. Что я, на хрен, умею? Только оценивать и продавать ценные бумаги, больше ничего. Предлагаешь мне переквалифицироваться в бармены?

– Успокойся, Марк! Я всего лишь хочу помочь! Я и вправду не знаю, как обстоят дела в твоей сфере, но хочу тебя поддержать. Перестань, пожалуйста, твердить, что я ничего не понимаю, и объясни по-человечески.

Я знаю, что напоминаю сейчас обиженного ребенка, однако не представляю, как себя вести. Марк устало опускается на диван напротив меня. Выхода нет.

Мы сидим молча, тишину нарушает только негромкий гул дороги и шум ветра в кронах деревьев.

Я пересаживаюсь к Марку и обнимаю за плечо. Он не отодвигается, и я начинаю тихонько поглаживать его по теплой спине под накрахмаленной рубашкой. Он не сопротивляется.

– Марк, – осторожно говорю я, – ничего, что нам придется продать дом. Жаль, конечно, он мне нравится. Но для меня не так важно, где мы живем. Главное – ты. С тобой я готова жить где угодно. Под мостом, в палатке. Главное – с тобой. Нам не обязательно сразу же заводить детей, если сейчас не время. Знаю, что тебя ужасает мысль о другой работе, но для меня не имеет значения, что ты делаешь, главное, чтобы ты был счастлив. Понимаешь, я не начну по-другому к тебе относиться. Ты – это ты. Я полюбила тебя не из-за денег. Да, приятно, когда есть деньги, только я всего лишь хочу быть с тобой. В крайнем случае можем даже поселиться с твоими родителями в Ист-Райдинге.

Он поднимает взгляд на меня и невольно улыбается.

– Здорово, Эрин. Я как раз хотел тебе сообщить, что мама уже готовит нам матрас в свободной комнате.

Марк лукаво смотрит на меня. Слава богу, пошутил. Мы облегченно смеемся. Все будет хорошо.

– Спорим, это станет для твоей мамы событием года? – смеюсь я.

Он вновь улыбается – задорно, по-мальчишески. Я люблю его.

– Извини.

Я вижу, что он искренне раскаивается.

– Ты больше не будешь ничего от меня скрывать? – спрашиваю я.

– Прости. Нужно было сразу признаться, как мне тяжело. Но с этого дня я буду всем с тобой делиться, хорошо?

– Да уж, пожалуйста.

– Ладно. Эрин, я знаю, что это глупо, но… я не могу вернуться к тому, с чего начинал. Я не могу строить все с нуля.

– Я понимаю, милый. Ничего страшного. Тебе не придется. Мы что-нибудь придумаем. Вместе.

Он берет мою руку с кольцом и подносит ее к губам.

– Как ты думаешь, мне снова начать принимать таблетки? Подождем с ребенком?

– Знаешь, как говорят… – Он целует кольцо. – Идеального времени не бывает.

Он по-прежнему хочет ребенка. Слава богу.

Марк притягивает меня к себе. Мы забираемся с ногами на диван и засыпаем в обнимку в лучах вечернего солнца.

9. Второе интервью

Понедельник, 15 августа

Я вновь приехала в Холлоуэй – на встречу с Алексой, второй героиней моего фильма. Охранника Амала сегодня нет, вместо него – Найджел. Он гораздо старше Амала, за пятьдесят, и всю жизнь проработал в тюрьме. Судя по его виду, ничего нового для него тут не осталось, однако он продолжает работать. Мы в той же комнате, что и в прошлый раз. Я думаю о Холли, которая смотрела невидящими глазами на кусочек неба, и ее лицо в моем воображении сменяется лицом Марка. Холли выйдет на свободу через месяц с небольшим, следующее интервью с ней состоится после нашей свадьбы и, как теперь выяснилось, после возвращения из свадебного путешествия.

День непривычно сырой. Я пью растворимый кофе, который Найджел приготовил мне в комнате для персонала, и жду прибытия Алексы. Кофе горячий и крепкий, большего на данный момент не нужно. Кофе должен быть горячим и крепким, как мужчина. Шутка, конечно. Хотя… Ночью мне не спалось, после ссоры прошло два дня. Вроде бы все хорошо, помирились. За выходные мы отменили ресторан и вместе перетасовали множество мелочей, касающихся свадьбы. Было весело. Я с радостью обнаружила, что не отношусь к слишком капризным невестам и готова мириться со многим. Мы сократили расходы в одном, чтобы шикануть в другом. Теперь все готово. Марк вроде бы успокоился, стал больше походить на себя прежнего. Думаю, все это слегка пошатнуло его уверенность в себе, но теперь он снова вернулся к стратегическому планированию. Плевать на свадьбу, лишь бы любимый был счастлив.

Найджел громко откашливается и кивает. Я включаю стоящую рядом со мной камеру и смущенно встаю, будто сейчас встречусь с совершенно незнакомым человеком. Забавно, что после наших телефонных разговоров я воспринимаю Алексу как хорошую знакомую, хотя мы ни разу не встречались.

Я вижу ее сквозь усиленную стальную сетку в дверном окошке. У нее добрые глаза и спокойный, серьезный взгляд из-под мягких прядей светлой челки. Открытое лицо. Бледно-голубая футболка с названием тюрьмы, спортивные штаны и шлепанцы выглядят на ней как последняя коллекция знаменитого скандинавского модельера. Словно она примерила новый наряд с Лондонской недели моды. Минималистский шик. Алексе сорок два года. Прежде чем сесть на стул напротив меня, она смотрит на Найджела и ждет его кивка. Я протягиваю руку через белую пропасть стола. Она пожимает мою ладонь и сдержанно улыбается.

– Алекса Фуллер.

– Эрин. Рада видеть вас, Алекса. Большое спасибо, что пришли.

– Да, я тоже рада наконец вас видеть, а не только слышать, – говорит она, улыбаясь чуть шире.

Мы устраиваемся на стульях.

Хочу сразу перейти к делу, но Алекса смотрит на Найджела. Его присутствие явно будет помехой.

– Найджел, я уже включила камеру. Запись идет, поэтому не могли бы вы нас оставить? Я дам просмотреть записанное, но, если можно, выйдите.

Я бы даже не подумала попросить Амала выйти во время интервью с Холли, однако Алекса – самая безобидная из героев моего фильма. Найджел пожимает плечами. Я уверена, он в курсе истории преступления Алексы и знает, что наедине с ней мне ничто не угрожает. Насколько безопасно встречаться с Холли и Эдди Бишопом, я не уверена. Сомневаюсь, что их оставили бы со мной без надзора.

Эдди запросил еще один телефонный звонок. В воскресенье я получила электронное письмо из Пентонвиля. Не знаю, что именно он хочет обсудить. Надеюсь, не передумал насчет съемок в следующем месяце. И не будет водить меня за нос.

Найджел выходит, щелкает замок, и только после этого я говорю:

– Спасибо, Алекса. Я действительно ценю ваше желание участвовать в проекте. Мы уже обсуждали по телефону, просто напомню: сегодня я записываю все, что будет здесь сказано. Если выйдет какая-то накладка или вам не понравится, как вы выразили какую-то мысль, дайте знать, и я спрошу еще раз или переформулирую вопрос. Не нужно играть на камеру или делать что-то специально для съемок. Давайте просто поговорим.

Она улыбается. Я сказала что-то забавное.

– Уже и не помню, когда мне приходилось с кем-нибудь «просто говорить», Эрин. Так что вам придется проявить снисходительность. Но я постараюсь, – фыркает она.

Голос у нее глубокий и теплый. Забавно слышать его вживую после долгих телефонных разговоров. С начала проекта у нас состоялись три телефонных беседы, все вполне продуктивные. Я старалась избегать главных тем интервью, поскольку хотела, чтобы в первый раз она изложила свою историю целиком и на камеру. Сохранить новизну. Странно видеть ее перед собой во плоти. Конечно, я смотрела фотографии в деле и прочла статьи в газетах, рассказывающие ее историю, которые читал месяц назад Марк, заглядывая мне через плечо. И все же это другое. Она спокойная, уравновешенная. Те фотографии сделаны во время ареста, четырнадцать лет назад, когда ей было двадцать восемь. Сейчас она каким-то образом стала еще красивее; тогда была просто миловидной, а теперь по-настоящему красива. Мягкие русые волосы собраны в низкий хвост на затылке, от природы смуглая кожа на носу и на лбу усыпана веснушками.

Упоминая о нехватке общения, она шутит лишь отчасти. По глазам видно. Я улыбаюсь. Мне понятно, почему женщина согласилась на проект. Культурная ностальгия. Как могут люди, подобные Алексе, попасть в Холлоуэй? Она не такая. Она старше меня, но мы происходим из одного племени.

– Тогда, наверное, начнем? Есть какие-то вопросы? – интересуюсь я.

– Нет, буду импровизировать.

Она поправляет и без того идеально сидящую футболку и отбрасывает упавшие на глаза пряди.

– Отлично. Еще хочу предупредить, что мои вопросы будут короткими, скорее это будут затравки. Я могу убрать себя из видео, а потом наложить голос. Ладно. Давайте начинать. Назовите, пожалуйста, свое имя, возраст и приговор.

В кармане беззвучно вибрирует телефон. Надеюсь, что звонит Марк с хорошими новостями. Может быть, ему предложили работу? Господи, пусть он что-то найдет. Такой расклад мгновенно решил бы все наши проблемы. Вибрация резко обрывается. Либо звонок перенаправлен на автоответчик, либо Марк вспомнил, где я и чем занята.

Возвращаюсь к работе. От тяжелого вздоха Алексы я мгновенно забываю о Марке, а комната для свиданий словно исчезает.

– Меня зовут Алекса Фуллер. Мне сорок два года, и четырнадцать из них я провела здесь, в тюрьме Холлоуэй. Меня осудили за то, что помогла совершить самоубийство своей смертельно больной матери, Дон Фуллер. Рак поджелудочной железы. Меня приговорили к максимально возможному наказанию.

Она делает паузу.

– К самому большому сроку, который когда-либо давали за оказание помощи в самоубийстве. В тот год журналисты подняли шум по поводу слишком мягких наказаний, много писали о том, что суды не рассматривают дела о помощи при совершении самоубийств. Власти провели расследование, в результате которого приняли решение о том, что королевская прокурорская служба в будущем должна придерживаться более строгого курса. Я оказалась первой, кого судили после изменения правил, попалась под горячую руку. Такие дела стали рассматривать наравне с умышленными убийствами, даже если совершенно очевидно, что это не так.

Она замолкает на секунду, глядя мимо меня.

– Изначально мама хотела поехать в «Дигнитас», в Швейцарию, делать эвтаназию, но мы убедили ее, что все будет хорошо и она справится. Ей было всего пятьдесят пять, и она проходила самую интенсивную из всех программ химиотерапии. Врачи думали, болезнь удастся победить, и вдруг – инфаркт. После терапии ее состояние ухудшилось настолько, что она не могла бы лететь, да мне и не хотелось везти ее в Швейцарию. Мы с папой побывали в том центре, пока мама лежала в реанимации. В палатах было страшно холодно. Пусто и безлико, как в придорожном мотеле.

Она прячет руки в рукава и продолжает.

– Я не могла представить ее там. Умирающей.

На долю секунды задумываюсь о своей маме. Вот она лежит в постели, в больничной палате, непонятно где, одна. В ночь после аварии, когда ее нашли, всю переломанную, промокшую под дождем. Я не знаю, где это и оставалась ли мама там в одиночестве. Надеюсь, та палата выглядела не очень ужасно.

Алекса вновь смотрит мне в глаза.

– Никто из нас не хотел даже представлять ее там, и мы забрали маму домой. Ей стало хуже. Наступил день, когда она попросила меня оставить ей морфин. Я знала зачем… – Голос Алексы начинает дрожать. – Я оставила его на прикроватной тумбочке, но она не смогла взять флакончик. Без конца роняла на простыни. Я позвала папу, и мы обсудили это втроем.

– Потом я пошла наверх, принесла камеру, папа установил штатив, и мама рассказала на камеру, для суда, что она в здравом уме и хочет покончить с собой. Она продемонстрировала, как не может сама поднять флакон с лекарством, не говоря уже о том, чтобы сделать себе укол, и объяснила, что просит меня помочь ей. Потом мы поужинали. Я накрыла в гостиной стол со свечами. Выпили шампанского. Я оставила их с папой. Они поговорили, потом папа вышел в коридор. Помню, он ничего не сказал. Молча прошел мимо меня наверх, в спальню. Я подоткнула маме одеяло, и мы немного поболтали, но она устала. Она проговорила бы со мной всю ночь, только у нее не было сил.

У Алексы перехватывает дыхание. Она отворачивается. Я молча жду.

– Мама устала. Я сделала то, о чем она просила, поцеловала ее перед сном, и она уснула. Скоро она перестала дышать.

Женщина умолкает и смотрит на меня.

– Мы ничего не скрывали, понимаете? Мы с самого начала говорили правду. Нам просто не повезло. Мы сделали это в неудачное время, когда ужесточили законы. Но такова жизнь, верно? Сегодня ты собака, а завтра – фонарный столб.

Она сдержанно улыбается.

Я улыбаюсь в ответ. Не понимаю, как Алекса не сошла с ума, проведя столько лет в этом месте за то, что сделала доброе дело. Помогла самому близкому человеку, которого очень любила. Смогла бы я сделать это для Марка? А он для меня? Я смотрю на собеседницу. Четырнадцать лет – наверное, хватило времени подумать.

– Чем вы занимались до тюрьмы, Алекса? – спрашиваю я, чтобы вернуть ее к разговору.

– Была партнером в фирме по корпоративному праву. Судя по отзывам, отлично справлялась. Мама с папой мной гордились. И сейчас гордятся. Я бы не вернулась туда, даже если бы могла, хотя меня, конечно, не возьмут. Я сама не хочу.

– Почему? – не понимаю я.

– Во-первых, я не нуждаюсь в деньгах. Раньше я много зарабатывала. И удачно вложила сбережения. У нас уже есть дом. Точнее, у отца. Буду жить с ним, он законный владелец дома, кредит выплачен. И я могла бы почивать на лаврах, живя только на дивиденды от вложений. Но не стану.

Алекса улыбается и подается вперед, опираясь на локти.

– Я решила… Я хочу ребенка.

Она понижает голос и будто становится моложе, нежнее.

– Конечно, я уже в возрасте, но я говорила с тюремным врачом. Он сказал, что доступное сейчас ЭКО на несколько световых лет обходит то, что существовало до моего заключения. Мне сорок два, и через месяц я выйду на свободу. Я уже звонила в клинику. У меня назначена встреча с врачом на следующий день после выхода из тюрьмы.

– Донорская сперма? – догадываюсь я.

В наших телефонных разговорах она ни разу не упоминала о мужчинах. И кто бы ждал ее четырнадцать лет? Сомневаюсь, что я способна на такой подвиг.

– Да, донорская сперма. Я, конечно, тороплюсь, – смеется она, – но не настолько!

Она выглядит искренне счастливой. Веселой. Родить нового человека. Создать новую жизнь… Мое сердце начинает биться быстрее. От мысли о ребенке. Нашем с Марком. На короткое мгновение нас обеих захлестывает теплое чувство. Мы с Марком долго думали и решили попробовать. Я уже месяц не принимаю таблетки. Мы постараемся зачать ребенка, и будет здорово, если это произойдет во время медового месяца. Странно, что мы с Алексой одновременно приняли такое решение, хотя жизнь у нас совсем разная.

Она подается вперед.

– Я собираюсь начать как можно скорее. С каждым годом шансы на успех падают, однако верхней границей для ЭКО считают сорок пять лет, значит, у меня есть еще три года. Я здорова. Все пройдет хорошо.

– Почему вы хотите родить ребенка? – интересуюсь я, хотя понимаю, что глупо о таком спрашивать. Но она воспринимает вопрос серьезно.

– А зачем люди вообще заводят детей? Видите ли, до последнего времени я постоянно чего-то ждала. Даже до тюрьмы: выходных, более подходящего времени, следующего года, еще чего-нибудь. Чего я только не ждала. Хватит, надоело! Буду просто жить.

Она с сияющим лицом откидывается на спинку стула, будто растерявшись от стольких открывающихся возможностей.

Я бросаю взгляд на экран. Мы превысили время на десять минут. Замечаю уведомление о пропущенном звонке, а за окошком в двери маячит Найджел. Он нас не торопит, но я не хочу испытывать удачу.

– Благодарю, Алекса.

На сегодня мы закончили. Я встаю и нажимаю кнопку открытия дверей на стене. Украдкой заглядываю в телефон. Звонила Каро, а не Марк. Разочарование так велико, что я буквально чувствую его горечь. Никакой работы ему не предложили. А я на миг почти поверила. Ну, ничего. Все еще будет.

Внезапно звучит сигнал, запоры открываются, и в комнату входит слегка удивленный Найджел.

Я выключаю камеру.

10. Медовый месяц

Воскресенье, 4 сентября

Положенные слова произнесены. Марк надевает мне на палец тонкий золотой ободок.

Его глаза, лицо. Его руки на моих. Музыка. Холодный камень под тонкими подошвами туфелек. Ароматы благовоний и цветов. А может, лучших парфюмов восьмидесяти человек. Счастье. Чистое, абсолютное.

Мы целуемся, за спиной звучат знакомые голоса. Орган разражается титаническим трудом Мендельсона, громоподобным свадебным маршем.

Мы выходим в сентябрьскую прохладу Лондона, а вокруг нас падают, падают, падают лепестки. Мы – муж и жена.

* * *

Я просыпаюсь от тихого стука в дверь. Марк сладко посапывает рядом со мной на огромной гостиничной кровати. Мой новоиспеченный муж. Новобрачный. Спит. Тихий стук повторяется. Я скатываюсь с постели, набрасываю халат и на цыпочках выхожу в гостиную.

Нам принесли кофе. У двери меня ждут два серебряных кофейника на покрытой белой скатертью тележке. Дежурный официант сияет и шепчет мне «доброе утро».

– Большое вам спасибо, – шепчу я в ответ, разворачиваю тележку и везу ее по неподатливому ковровому покрытию в номер. Подписываю и возвращаю счет, добавив к нему чертовски щедрые чаевые. Сегодня я должна делиться с людьми своей радостью.

Шесть часов утра, воскресенье. Кофе я заказала с вечера, надеясь сгладить ранний подъем. На самом деле чувствую себя отлично. Сна ни в одном глазу, и не терпится отправиться в путь. Хорошо, что вчера почти не пила. Не было настроения. Мне хотелось сохранить ясность ума, запомнить, прочувствовать, насладиться каждым мгновением.

Я качу тележку через роскошно меблированную гостиную в спальню и оставляю там, а сама заскакиваю в ванную. Надеюсь, Марка разбудит восхитительный аромат кофе. Мне очень хочется, чтобы сегодня все для него было идеально. Он любит кофе. Я запрыгиваю под душ и намыливаюсь, стараясь не намочить волосы. Через полчаса мы должны выйти из отеля и мчаться в аэропорт.

Строго говоря, сегодня будет самый длинный день в нашей жизни. Мы пересечем в обратном порядке одиннадцать часовых поясов и международную линию смены дат, чтобы через двадцать один час в воздухе и на воде очутиться на противоположной стороне планеты, а на часах будет всего десять. Горячая мыльная вода омывает мои плечи, руки, новое золотое колечко у меня на пальце.

Перед глазами мелькают картинки вчерашнего дня: церковь, Фред произносит тост, потом Марк, Каро любезничает с родителями Марка, наш первый танец. Последний танец. Ночь, когда мы, отчаянно соскучившиеся друг по другу, наконец остаемся наедине.

Из спальни слышен перезвон фарфора. Марк проснулся.

Я выскакиваю из душа, вся мокрая, и оказываюсь в объятиях любимого.

– Что ты вскочила ни свет ни заря, – сонно возмущается он, наливая в чашки горячий кофе.

Я осыпаю его поцелуями и каплями воды.

Он протягивает мне чашку, и я пью кофе, стоя в чем мать родила. Я знаю, что выгляжу просто замечательно, и не собираюсь этого скрывать. Не каждый день выходишь замуж. Марк пьет кофе, устроившись на краю кровати и лениво скользя взглядом по моему телу.

– Ты прекрасна, – сонно произносит он.

– Спасибо, – улыбаюсь я.

* * *

Мы торопливо одеваемся и выписываемся из отеля. «Мерседес» рассекает утренний воскресный полумрак. Водитель, которого зовут Майклом, почти всю дорогу до Хитроу молчит. Мы плывем по пустынным улицам, надежно укутанные в пахнущий дорогой кожей кокон салона. Редкие прохожие, что попадаются на нашем пути, – загулявшие полуночники, не успевшие добраться домой из баров. Где-то там в сумраке, в Северном Лондоне, в запертых холодных камерах, которых я никогда не увижу, спят узники: Алекса, Эдди и Холли, готовясь прожить день, недоступный моему пониманию. Я будто заново ощущаю свою свободу.

В Хитроу Марк проводит меня мимо змеящихся очередей «Британских авиалиний» к пустым стойкам регистрации в конце зала. Первый класс. Я никогда раньше не путешествовала первым классом и теперь испытываю смешанное чувство возбуждения и вины. Я хочу роскоши, и мне стыдно. Марк летал первым классом с клиентами – и заверяет, что мне понравится. Хватит об этом думать.

Женщина за стойкой приветствует нас ослепительной улыбкой, будто впервые после долгой разлуки встретила лучших друзей, которых уже и не чаяла увидеть. Ее зовут Фиона, и она проявляет безграничную приветливость и услужливость, помогая нам с регистрацией. Как мило! Видимо, за деньги можно купить время, то есть внимание. Приятно. «Сколько можно рассуждать, – говорю себе. – Просто радуйся жизни. Скоро вновь станешь бедной».

Мы проходим контроль. У охранников такой вид, будто им стыдно проверять наш багаж. Как только я обуваюсь, Марк указывает на дальнюю стену за залом досмотра. Справа в стене – дверь, неприметная, белая. Без вывески, знаете, как бывают двери для персонала.

– Дверь для миллионеров, – усмехается Марк и вскидывает бровь. – Ну что, пойдем?

Делать нечего – иду за ним. Марк целеустремленно шагает через зал, а я ужасно боюсь, что нас вот-вот остановят. Всю дорогу так и жду, что на мое плечо опустится жесткая рука и нас проведут в какую-нибудь тесную камеру, где будут долго допрашивать, как потенциальных террористов. Ничего подобного не происходит. Мы беспрепятственно пересекаем зал, проходим через незаметную дверь и попадаем в прохладный кондиционированный ВИП-салон.

Это секретный короткий путь только для пассажиров первого класса. Сразу после быстрой проверки – в ВИП-салон «Конкорд».

Так вот как живет другая половина населения? Точнее, один процент. Я понятия не имела.

Как выяснилось, «Британские авиалинии» платят аэропорту Хитроу миллион фунтов стерлингов компенсации в год, чтобы пассажиры первого класса не подвергались унижению, проходя мимо магазинчиков дьюти-фри, набитых всяким хламом, который им совершенно не нужен, как и нам сегодня.

Зал для миллионеров – настоящий рай. Я счастлива оказаться по эту сторону двери, о существовании которой пять минут назад даже не догадывалась. Странно, правда? Когда ты уверена, что можешь отличить хорошее от плохого, и вдруг осознаешь, что существует совершенно новый уровень качества, а ты даже не подозревала. Страшно подумать, как быстро меняются стандарты – все познается в сравнении. Может, лучше бы мне этого не видеть. Надо же, всех остальных в аэропорту специально направляют к магазинам, чтобы обобрать до нитки, в то время как нашим карманам ничто не грозит.

«Прекрати все анализировать, – ругаю себя я. – Нужно просто радоваться хорошему».

Здесь все бесплатно. Мы устраиваемся в кожаной кабинке ресторана и заказываем легкий завтрак: свежеиспеченные слоеные булочки с шоколадом и английский чай. Я кошусь на Марка. Мой великолепный муж с довольным видом читает газету. Окидываю взглядом остальных пассажиров. Принадлежность к первому классу придает им налет загадочности, в каждом движении сквозит некая таинственность, придающая им особое благородство. А может, все это плод моего воображения – я чувствую себя так, словно забрела в долину единорогов.

Вы замечали, что миллионеры на самом деле не похожи на миллионеров? Илон Маск, например, на миллионера не тянет, а вообще-то он даже миллиардер.

Я задумчиво рассматриваю людей, уткнувшихся в айфоны и пьющих эспрессо. Интересно, они всегда путешествуют только первым классом или иногда сталкиваются с простыми смертными? В повседневной жизни? С пассажирами бизнес-класса, эконом-класса? Я знаю, что такие люди на них работают, но общаются ли они? Что делают, чем занимаются? Откуда у них столько денег? Они хорошие люди? Я вспоминаю Алексу, часто летавшую по работе до тюрьмы. Запросто могу вообразить ее здесь. Она влилась бы в этот круг даже в своем синем тюремном наряде. И Эдди. Я легко могу представить здесь Эдди, призраком рыщущего в полутьме обитых кожей кабинок, с чашкой кофе в руке. Его пристальный взгляд не упускает ни единой мелочи. За день до свадьбы получила от него электронное письмо и решила позвонить. Разговор получился странный. Он явно хотел что-то сказать, но за ним, вероятно, наблюдали. Да, я определенно вижу его здесь. А вот Холли – нет, в отличие от Эдди и Алексы. Она вообще выезжала хоть раз из страны? Ощущала кожей средиземноморское солнце? Не говоря уже о душной сырости тропиков. Сомневаюсь. Может, во мне говорят стереотипы и Холли много путешествовала? Вновь накатывает чувство вины. «Хватит рассуждать, просто радуйся жизни», – опять одергиваю себя я.

Впервые в жизни, поднявшись на борт самолета, поворачиваю не направо, как остальные пассажиры, а налево. Честно говоря, невероятно трудно отделаться от чувства своей исключительности, хотя я просто заплатила гораздо больше денег, чем остальные, денег, которые есть у нас с Марком лишь благодаря капризу судьбы и происхождения. И все равно кажусь себе не такой, как все.

– «Дримлайнер»[18], – шепчет мне на ухо Марк.

Я понятия не имею, о чем он.

– Самолет, – объясняет он.

– А-а-а, самолет, – с лукавой улыбкой произношу я. – Не знала, что ты неравнодушен к самолетам.

Марк без ума от самолетов. Странно, что я никогда раньше не замечала, но понимаю, отчего он скрывал свою страсть. Не самое сексуальное хобби для мужчины. Однако у него есть множество других чертовски сексуальных увлечений, так что не беда. Надо будет подарить ему на Рождество что-то связанное с самолетами. Может, иллюстрированный справочник, подарочное издание. И поискать документальные фильмы о самолетах.

Мы с Марком сидим в первом ряду по центру, и боже правый, как же это не похоже на экономкласс! В первом классе всего восемь мест. Всего два ряда кресел на весь салон, и даже они не заполнены. В этой части самолета очень тихо. Спокойно.

Разница как между органическим фермерством и агропромом. Пассажиры экономкласса проведут ближайшие одиннадцать часов в битком набитой клетке, точно куры на птицеферме. А мы, вскормленные отборным зерном цыплята свободного выгула, будем радостно кудахтать в высокой траве. Или это неправильное сравнение и не куры, а фермеры?

Я утопаю в мягкой коже кресла, пахнущей новым салоном авто. Высокие боковушки закрывают от меня других пассажиров, но я вижу проходящую мимо стюардессу. Она обходит пассажиров и предлагает шампанское в высоких охлажденных бокалах; все занимают места и убирают ручную кладь.

Ширма, разделяющая наши кресла, опущена, и мы вместе исследуем всяческие устройства. В спинку сиденья, расположенного передо мной, вмонтирован плоский экран телевизора, там же имеются удобные шкафчики, где лежат звуконепроницаемые наушники и прозрачная косметичка с комплектом умывальных принадлежностей в миниатюрных емкостях, которая напоминает мне об игрушечном кухонном наборе из тех времен, когда я еще играла в куклы. В углублении над подлокотником – складной обеденный столик, довольно приличного размера. Я в восхищении – еще бы, шампанское в половине десятого утра, как не прийти в восторг! Отправляю сумку в укромное отделение для ручной клади. Сумочка – подарок на свадьбу от Фреда. Он был рад принять участие в церемонии – проводить меня к алтарю и стоять там рядом со мной. Моя просьба для него много значила. Милые Фред и Нэнси. У них нет детей. Возможно, они станут крестными, когда наступит время? Отличная идея. Интересно, что скажет Марк.

Мы взлетаем.

Когда стюардесса выглядывает из-за ширмы и спрашивает мой размер пижамы, чтобы выдать пижаму, я отвечаю не сразу: у меня полный рот шампанского. По шее поднимается краска стыда за то, что я пью шампанское на завтрак.

– Эс, пожалуйста. Большое спасибо, – выпаливаю я.

Девушка улыбается и протягивает мне сложенную темно-синюю пижаму, обвязанную белыми ленточками, с логотипом «Британских авиалиний» с левой стороны груди. Мягкую, уютную.

– Когда захотите спать, позовите меня, – щебечет она, – и я подготовлю вам постель, хорошо?

После этого она скрывается из виду.

У меня всегда проблемы с бесплатным шампанским: я не в силах от него отказаться. Если мне наливают шампанское, я его выпиваю. Это единственный случай, когда я полностью согласна с поговоркой «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня». После трех бокалов и одного полнометражного фильма мне приходится известить стюардессу, что я хотела бы вздремнуть.

Пока расстилают постель, я чищу зубы в огромной ванной комнате, где от ванны до унитаза – добрых три шага. Кровать манит к себе: толстое одеяло, пухлая подушка, настоящее спальное место.

– Просто не верится, что ты уже наклюкалась, – хихикает за перегородкой Марк. – Мы женаты меньше суток.

– Я переволновалась. А теперь тихо, мне надо проспаться, – говорю я, и веселое лицо мужа скрывается за ширмой.

– Спокойной ночи, пьянчуга, – вновь смеется он.

Я улыбаюсь своим мыслям, уютно устроившись в постели, и закрываю глаза.

Во время первого перелета ухитряюсь проспать семь часов и по приземлении в Лос-Анджелесе чувствую себя относительно отдохнувшей, а главное – совершенно трезвой. Я плохо переношу алкоголь. Пара бокалов чего угодно, и мне крышка. Марк всю дорогу не спал – смотрел фильмы и читал.

В аэропорту Лос-Анджелеса мы пробираемся в зал для пассажиров первого класса «Американских авиалиний». Здесь нет такой роскоши, как в Хитроу, но до посадки в самолет на Таити у нас всего полчаса. Это самая сложная часть путешествия. Середина пути. Одиннадцатичасовой перелет до Лос-Анджелеса позади, теперь осталось восемь часов до Таити и каких-то сорок пять минут до Бора-Бора, а затем нас доставят в отель «Четыре сезона» по морю.

На электронную почту приходит письмо от родителей Марка с любительскими фото с нашей свадьбы. Там запечатлены мы все – по крайней мере, я так думаю, потому что лица очень смазаны и у всех поголовно красные глаза, но это определенно мы. И вдруг понимаю, что никогда еще не чувствовала себя счастливее, чем сейчас.

* * *

Во время следующего перелета Марк умудряется проспать шесть часов, а я, наоборот, бодрствую, глядя в иллюминатор на завораживающие розовые и пурпурные оттенки заката, отражающиеся в безбрежном Тихом океане. Облака: бесконечные мили пушистых белоснежных гор розовеют в угасающих лучах солнца. Потом остается только глубокая бархатная синева. И звезды.

Как только мы выходим из самолета, нас омывает волна горячего и влажного тропического воздуха. Первый намек на медовый месяц. Рассмотреть Таити не получается, мы видим только взлетно-посадочную полосу с огнями, почти пустой аэропорт, зал отправлений – и вновь взлетаем.

На Бора-Бора нас доставляет маленький самолетик со стюардессами в ярких нарядах. Марк ухитряется проспать и этот короткий, тряский перелет. А я дочитываю журнал, который прихватила с собой в Хитроу: ежеквартальное издание под названием «Пиаффе», посвященное выездке лошадей. Я мало что знаю о дрессаже – училась основам верховой езды совсем немного подростком и далека от большого спорта, но журнал настолько не похож на все, что мне доводилось видеть, что я просто не могла его не взять. Вы знали, например, что «пиаффе» – это когда лошадь стоит в центре арены и рысит на месте? Правда, интересно? Кстати, я люблю читать все, что попадается под руку, и чем меньше я об этом знаю, тем лучше. В киношколе нам советовали завести себе такую привычку: время от времени читать что-то необычное для тебя. Именно из такого чтения приходят идеи и сюжеты. В общем, советую почитать «Пиаффе». Дойдя до статьи о кормлении лошадей, я немного заскучала, но в целом мне понравилось. Если не содержание как таковое, то уж точно возможность поразмышлять о стиле жизни и привычках постоянных читателей журнала.

Аэропорт на Бора-Бора очень маленький. Две улыбчивые туземки надевают на нас гирлянды. Белые цветы со сладким мускусным запахом ложатся на плечи, и нас ведут к пристани, расположенной рядом с терминалом.

Аэропорт со взлетной полосой занимает целый остров: длинная лента асфальта умещается между лысеющим газоном и зданием терминала, плывущим по тихоокеанской синеве. Наглядная демонстрация торжества человека над природой.

В конце причала нас ждет скоростной катер, симпатичное суденышко из неокрашенного мореного дерева, напоминающее венецианское водное такси. Таксист берет меня за руку и помогает устроиться на сиденье. Он предлагает мне теплый плед, чтобы укрыть колени.

– На воде бывает довольно ветрено, – улыбается мужчина.

У него такое же доброе лицо, как у женщин в аэропорту. Наверное, им тут просто не о чем беспокоиться, они далеки от городской суеты, которая ожесточает людей.

Марк передает ему наши чемоданы, спрыгивает вниз, и мы отправляемся в путь. Мы проносимся в темноте мимо бухт и заливов. Жаль, не рассчитали прибытие так, чтобы рассмотреть их днем. Готова поспорить, от их вида захватывает дух, а сейчас, в темноте, мы видим только мерцающие огоньки вдоль береговой линии и огромную луну, зависшую над водой. Ослепительно-белую. В Англии я ни разу не видела такой яркой луны. Хотя это странно. Вероятно, дома она не выглядит столь яркой из-за света окон и фонарей.

Англия теперь так далека. Живые изгороди, изморось на траве… Меня пронизывает ностальгия по холоду и туманам, от которых нас отделяет девять тысяч миль. Свежий ветер раздувает мои волосы, они закрывают лицо. Катер замедляет ход. Мы почти на месте. Я оборачиваюсь и вижу землю, береговую линию и огни отеля «Четыре сезона». Приехали.

Вода в лагуне переливается изумрудом. Мягкий теплый свет заливает крытые тростником бунгало, площадки для отдыха, рестораны и бары. Вдоль пляжа мерцают горящие факелы. Хижины на сваях льют оранжевое тепло в бездонную тьму океана. А луна! Ослепительная, как фары дальнего света на загородной дороге, выглядывающая из-за остроконечного силуэта горы Отеману, потухшего вулкана в центре атолла Бора-Бора. Мы на месте.

Мы причаливаем под безмятежный плеск воды. На пристани горят огни, и нас встречает целая делегация, которая швартует судно и помогает нам сойти на берег. Еще цветочные гирлянды – сладкие, пряные. Вода. Прохладные полотенца. Долька апельсина. И гольфомобиль везет нас по дощатому настилу к новому дому.

Номер у нас потрясающий, Марк постарался. Лучший из имеющихся. Надводное бунгало в самом конце пирса. Личный бассейн, собственный выход к воде, ванная со стеклянным полом. Нас подвозят к двери и встречают новой приветственной речью, которые уже изрядно утомили. Я вижу в глазах Марка усталость, ее не в силах скрыть улыбка, персонал отеля тоже наверняка ее замечает. Мы вымотались. К счастью, приветствие короткое.

Гольфмобиль с жужжанием уносится прочь, оставляя нас одних. Как только шум стихает, Марк роняет чемодан, бросается ко мне и подхватывает на руки. Я чмокаю его в кончик носа. Он улыбается и переносит меня через порог.

11. Надвигается буря

Пятница, 9 сентября

Проходит четыре дня. Не отдых, а мечта. Бирюзовая мечта на теплом белом песочке.

Завтраки нам привозят на каноэ, разрезающем острым носом зеленую воду лагуны. Спелые сочные фрукты, названий которых я даже не знаю. Я шлепаю босиком по прохладным плитам пола и горячему деревянному настилу. Ныряю в прозрачную воду бассейна. Впитываю лучи солнца всей своей усталой английской кожей, до самых отсыревших британских костей.

Марк в солнечном свете. Его блестящее тело в воде. Мои пальцы пробегают по его мокрым волосам, по загорелой коже. Потный секс в спутанных простынях. Мягкое гудение кондиционера. Я, точно модель из рекламного проспекта, каждый день ношу новый комплект красивого нижнего белья. Тончайшее черное кружево с мерцающими кристаллами, шелк цвета фуксии, медно-красный, белый и кремовый. Мы катаемся на досках с веслами, болтаем обо всяких пустяках между пляжем и барами. Как мы и решили, я уже полтора месяца не принимаю противозачаточных. Мы строим планы.

Вертолетная экскурсия над островами. Глухой гул пропеллеров сквозь наушники. И бесконечная голубизна со всех сторон – вверху и внизу. Лес здесь будто вырастает прямо из океана. Рай на земле.

По словам пилота, за рифами бушуют такие высокие волны, что гидропланы не могут опуститься на воду. Это второй из наиболее отдаленных архипелагов в мире. Волны здесь – самые высокие на планете. Через прозрачный пол и иллюминаторы мы видим, как они бьются и перекатываются через скалы. Мы в тысячах миль от материка, от ближайшего континента.

На поверхности океана, словно ожившие мультипликационные картинки, вырастают необитаемые острова. Крошечные песчаные пятачки, остроконечные утесы, и на каждом обязательно пальма. Знаете, почему на песчаных островах растут пальмы? Потому что кокосовые орехи плавают. Орех плывет в одиночку через океан, преодолевая тысячи миль, пока волна не выбросит его на берег, и пускает корни в горячий песок. Корни уходят глубоко под землю и достигают отфильтрованной камнями пресной воды.

Днем мы плаваем с трубками в тихой лагуне. Тихонько паря в окружении громадных скатов-мант, которые серыми призраками скользят в полнейшем безмолвии, я думаю о том, как холодно и промозгло сейчас в Лондоне.

Марк бронирует глубокий бассейн, чтобы тренироваться в погружениях. Для нас двоих. Сеанс подготовки, который должен помочь мне вернуться к дайвингу. Он уверяет, что я забуду о неудачном погружении, которое случилось еще до нашего знакомства. Мне тогда исполнился двадцать один год; я помню все в мельчайших подробностях. На глубине восемнадцать метров меня вдруг охватила паника. Не знаю, откуда взялось чувство, что я вот-вот умру. Неожиданно вспомнила о маме. Как страшно ей было застрять в той машине. Я не сумела отделаться от этих мыслей и запаниковала. Потом все говорили, что мне повезло, ведь я запросто могла наглотаться морской воды и погибнуть. Сейчас я не паникую. Держу себя в руках. До сих пор мне это удавалось.

В ночь перед тренировкой не смыкаю глаз – не от страха, а от волнения. Я же обещала, не только Марку, но и самой себе. Бесполезно: вспомнив о регуляторе подачи кислорода, невольно напрягаюсь. Кого я пытаюсь обмануть? Я в полном ужасе.

У меня нет страха утонуть, я боюсь не воды или чего-то в воде, а самого ощущения: слепого страха, который загоняет кроликов в силки, затягивает петлю и топит их в собственной крови. Из-за слепой паники люди делают глупости. И многие погибают.

Я не сумасшедшая. Я понимаю, что все будет хорошо. Подумаешь, погружение с аквалангом! Оно должно быть развлечением! Все люди ныряют. Знаю, что ничего не случится. Там божественно красиво. Удивительный подводный мир южной части Тихого океана. Память на всю жизнь, убеждаю я себя. Ничего не помогает, мысли устраивают мне ловушки. Паника, дезориентация, клаустрофобия. Случайный глоток воды – и непередаваемый ужас.

Чепуха. Я взрослая женщина, способная контролировать свои эмоции. Вот зачем я это делаю. Человек должен бросать себе вызов, правда? Чтобы покончить со страхами, избавиться от них. Я думаю об Алексе, запертой в камере на четырнадцать лет. Мы все боремся с собственными демонами, так ведь? И побеждаем.

Добравшись до бассейна, мы с Марком входим в воду и начинаем готовиться к погружению. Марк направляет меня мягко, не торопясь. Радуюсь прохладе воды в бассейне, потому что меня бросает в жар от нервного напряжения. «Дыши, – напоминаю я себе. – Просто дыши».

– Ты молодец, – подбадривает меня Марк. – И отлично помнишь, что делать, а ведь это, откровенно говоря, довольно сложно. Я с тобой, поняла? Я тебя страхую. Только послушай… – Он замолкает, его взгляд становится серьезным, а руки ложатся мне на плечи. – Если в какой-то момент почувствуешь, что начинаешь паниковать, просто дыши. Если захочется рвануть на поверхность, продолжай дышать. Помни, что твой мозг просто-напросто пытается защитить тебя от проблемы, которой не существует. Там, внизу, ничуть не опаснее, чем здесь, я обещаю. Ты веришь мне, дорогая? Все будет хорошо.

Он улыбается и похлопывает меня по плечам. Я киваю. Я всегда буду ему доверять.

Пловцов удерживает на поверхности кислород в легких. Легкие, наполненные воздухом, похожи на два мяча для регби, которые раздуваются в груди и помогают держаться на плаву. Поэтому, если лечь на спину в морской воде, можно расслабить все тело и дрейфовать так, чтобы над поверхностью оставалось только лицо. Ныряльщики учатся использовать подобную плавучесть, чтобы регулировать глубину погружения. Чтобы опуститься на дно, мы применяем утяжелители.

Мы опускаемся вместе, подвешенные в бледной голубизне. Плавно, словно на невидимом лифте, уходя вниз, мы оставляем за собой поднимающиеся вверх пузырьки воздуха. Под водой тихо, как в материнской утробе. Я понимаю, почему Марк любит дайвинг. Меня наполняет спокойствие, я и думать забыла о панике. Нас разделяет около фута плотной воды, словно толстое стекло. Марк улыбается, я отвечаю улыбкой. Здесь, внизу, мы ближе, чем когда-либо на поверхности. Мы обмениваемся подводным сигналом «ОК». Вам наверняка знаком этот жест: так ответил бы Фонзи [19] на вопрос, как проходит свидание.

Мы сидим со скрещенными ногами друг напротив друга на шероховатой плитке дна в глубокой части бассейна и передаем друг другу кислородный регулятор – трубку мира в формате двадцать первого века. Я успокоилась. Тревожные мысли ушли. При виде безмятежного лица Марка они кажутся невообразимыми. Мы в безопасности. Только мы и тишина. Может быть, это просто расслабляющее действие кислорода. Он ведь успокаивает, если я не ошибаюсь? По-моему, я что-то такое читала в статье о кислородных масках в самолетах. Или меня успокаивает цвет бассейна? Или глубоководная тишина. Или Марк. Сейчас думаю только о том, что совершенно спокойна. Я излечилась. Марк меня исцелил. Мы еще долго сидим под водой.

Райские каникулы продолжаются. Теплый песок на закате. Звяканье льдинок в бокалах. Запах солнцезащитного крема. Отпечатки пальцев на книге с мягкой обложкой. Столько всего нужно увидеть и сделать. И так четыре дня.

* * *

На пятый нам сообщают, что приближается гроза. Понятно: грозы здесь совсем не такие, как у нас дома. Тут не отделаешься уборкой садовой мебели под навес и накрыванием роз. Тропический шторм не шуточки, а до ближайшей больницы на Таити лететь час, к тому же в непогоду никто не летает. Шторм может длиться несколько дней, поэтому к нему тщательно готовятся. Убирают пляжи, укрепляют рестораны, предупреждают гостей.

После завтрака к нам стучится дружелюбный администратор. Согласно прогнозу, шторм начнется в четыре часа пополудни и, скорее всего, продлится до завтрашнего утра. Осталось всего несколько часов. Он заверяет нас, что ураган пройдет стороной и главный удар примет на себя не наш остров, не стоит опасаться, что нас смоет в море, такого здесь никогда не случалось. Управляющий посмеивается. Бунгало спрятаны в лагуне, защищенной от волн атоллом, нужна чертовски огромная волна, чтобы пересечь атолл и цепь островов, подхватить нас и унести в океан. Лагуна существовала здесь тысячи лет и никуда не денется.

Он говорит, что персонал всю ночь будет на посту и, если шторм вдруг изменит курс, что маловероятно, нас тут же уведомят и переселят в главный корпус. Потом добавляет, что на протяжении долгих лет его работы на этом острове ничего подобного не случалось и он не считает сегодняшний шторм, хоть и довольно сильный, поводом для беспокойства.

После ухода администратора мы идем на свой пляж и всматриваемся в горизонт. Небо сапфирово-синее, вода сверкает на солнце. Ни малейшего намека на приближение шторма. Мы переглядываемся: «Ну, и где он?»

– Давай махнем на другой пляж? – возбужденно предлагает Марк.

Он читает мои мысли: я тоже подумала, что шторм идет с другой стороны. Мы хватаем кроссовки и несемся через прилизанные джунгли отеля «Четыре сезона» навстречу грозе.

Со стороны океана есть другой, более длинный и ровный пляж. Здесь шумит ветер, слишком сильный для привыкших к комфорту гостей, и бушуют огромные волны, совсем не похожие на едва заметную рябь лагуны, где прячется наше бунгало. Дикая сторона острова. Мне не терпится увидеть, как приближается шторм. Мы гребем по мелководью. Солнце еще припекает, но порывистый ветер треплет наши футболки и волосы. И тут мы замечаем его. На горизонте.

Вдали, между небом и океаном, высится гигантское скопление облаков. Я никогда ничего подобного не видела. Сплошная стена дождя и ветра. Ощущение перспективы пропадает; глядя на бесконечность неба, невозможно определить масштабы урагана, и сравнивать нам не с чем, но пока мы смотрим, грозовой фронт заполняет полнеба. По краям то появляются, то исчезают лоскутки небесной голубизны. Сплошная серая стена стремительно приближается.

Большую часть дня мы проводим в спокойных водах залива, плаваем на досках с веслом и ныряем с масками и трубками. Нам посоветовали не выходить из бунгало, начиная с половины четвертого вечера, пообещав, что обслуживание в номере будет доступно, как обычно.

Примерно без пятнадцати четыре мы устраиваемся дома с закусками и пивом, планируя киномарафон. Вынужденный отдых.

На середине фильма «Близкие контакты третьего рода» шторм набирает силу. Шум волн под бунгало и грохот дождя по крыше вынуждают нас увеличить громкость плазменного телевизора. Марк хватает телефон и наводит камеру на меня.

Я лежу, завернувшись в простыни, точно кит на пляже, решивший перекусить. Прячу под подушку пакетик с фисташками и принимаю изящную позу, подходящую для камеры.

– Что ты смотришь, Эрин? – спрашивает Марк.

– Хороший вопрос, Марк! Смотрю фильм о пришельцах, пережидая конец света, – отвечаю я.

Из телевизора слышны звуки сирен и приглушенные крики.

– На пятый день медового месяца, – выразительно произносит Марк, – нас застал настоящий тропический шторм. Вы только посмотрите.

С этими словами он направляет камеру на залитую дождем стеклянную дверь.

Снаружи все серое. Густой мутный туман. Ветер треплет во все стороны ветви деревьев, гнущиеся под его бешеным напором. Дождь стоит непроницаемой стеной. Марк направляет телефон на пол: вода под дверью собирается в холодные лужи.

– Корабль-призрак! – восклицает Марк, выглядывая за дверь.

Я вскакиваю с кровати и подбегаю к окну. Правда – корабль-призрак. Яхту с убранными парусами и закрепленной мачтой сорвало с якоря, и она подпрыгивает на волнах, едва заметная в тумане.

– Жуть, – шепчу я.

– Ага, – улыбается Марк.

Вершина горы Отеману скрылась в серой мгле, видно лишь поросшее деревьями основание. Марк включает увеличение и приближает яхту. Ему интересно, есть ли там люди. Мы рассматриваем увеличенное изображение на экране телефона.

В этот момент телефон пищит и на экране появляется сообщение. Всего доля секунды, и мой желудок подпрыгивает. Рэйфи. Это чрезвычайно важно – речь может идти о новой работе, с которой Рэйфи пытался ему помочь. Марк очень ждал сообщения.

Муж, возясь с телефоном, уходит в гостиную. Я бегу за ним.

– Что там, Марк?

– Подожди, – отмахивается он, читает, кладет телефон на стол и погружается в размышления.

Он с усилием сглатывает.

– Марк? – не выдерживаю я.

Он вновь раздраженно вскидывает руку.

– Да подожди ты!

Он меряет шагами комнату. Останавливается. Идет к бару и насыпает в бокал для виски льда. Черт! Дело плохо.

Я медленно подхожу к столу и опасливо беру телефон: вдруг он рассердится, что я читаю его сообщения.

Нет, его мысли заняты другим. Я набираю код – дату его рождения. Нахожу сообщения, жму «Рэйфи».

Плохие новости, бро. Только что узнал: они закрыли вакансию кем-то из своих. Охрененно неожиданно. Я-то думал, дело заметано. Дам тебе знать, если услышу что-то новое. Р.

О боже!

Я аккуратно возвращаю телефон на стеклянный столик. Марк цедит виски на другом конце комнаты. Щелкаю пультом, сирены и крики умолкают. Теперь слышен только звон льда в бокале и приглушенный рев урагана.

Марк наконец поднимает глаза.

– Вот такая фигня, Эрин, что поделаешь?

Он поднимает бокал.

Я вдруг вспоминаю Алексу. «Сегодня ты собака, а завтра – фонарный столб».

И тут он улыбается.

– Ладно, переживем. Все нормально, честно.

Муж говорит спокойным, обнадеживающим тоном. И в этот раз я ему верю, он в порядке. Но… все это неправильно. Несправедливо. Просто нечестно.

– Придумала, – выпаливаю я, подхожу к нему, забираю бокал с виски и отставляю в сторону.

Моя внезапная решимость выбивает Марка из колеи. Я беру его за руку.

– Ты мне доверяешь? – спрашиваю я, глядя ему в глаза.

Он широко улыбается, щуря глаза. Он знает: я что-то задумала.

– Доверяю, – отвечает Марк и сжимает мои пальцы.

Я веду его к выходу и отпираю дверь. Но как только нажимаю на ручку, он тянет меня назад.

– Что ты задумала, Эрин?

За дверью бушует шторм.

– Ты сказал, что доверяешь, – повторяю я.

Он кивает.

Я нажимаю на ручку, и дверь распахивается; ветер на улице сильнее, чем я ожидала.

Мы выходим, и мне каким-то чудом удается закрыть за нами дверь. Марк стоит, глядя на бушующую стихию, его футболка мгновенно промокает. Я беру его за руку, и мы пускаемся бежать. Я веду его по деревянным дорожкам, по высоким мосткам, через всю территорию комплекса и дальше по залитым лужами тропинкам до самого берега, где шумит океан. Мы, спотыкаясь, бредем по песку, ветер теперь накидывается на нас со всех сторон. Мокрая, набравшая воды одежда липнет к телу, а мы пробиваемся к волнам. И останавливаемся на самом краю.

– Кричи! – требую я.

– Что? – Он недоуменно смотрит на меня, не расслышав за ревом моря и ветра.

– Кричи!

На этот раз он расслышал. И начинает хохотать.

– Что?! – недоверчиво переспрашивает он.

– Кричи, Марк! Кричи, мать твою!

Я поворачиваюсь к океану, к сумасшедшему ветру, к бушующей бездне и кричу: каждой клеточкой своего существа. Выкрикиваю свое отчаяние от того, что происходит сейчас с Марком, что случилось с Алексой, кричу за ее умершую мать, за свою маму, за будущее Марка, за наше с ним будущее, за себя. Кричу, пока не заканчивается дыхание. Марк молча смотрит на меня сквозь грозу. Я не могу понять, о чем он думает. Он делает несколько шагов, словно хочет уйти, и вдруг резко разворачивается и кричит – протяжно, громко, в хлещущий дождь и туман. Все его сухожилия и мышцы напряжены, он бросает боевой клич в лицо неизвестности. Ветер ревет в ответ.

12. Нечто в воде

Суббота, 10 сентября

К рассвету шторм унимается.

Мы просыпаемся у себя в номере от привычно тихого стука обслуги. О вчерашней грозе напоминают лишь пальмовые ветви, тут и там проплывающие по заливу, и наши сорванные голоса.

Я уже много лет так хорошо не высыпалась. После завтрака Марк отправляется переговорить с инструктором по дайвингу – хочет выяснить, можем ли мы понырять после обеда самостоятельно. Похоже, они с этим инструктором неплохо спелись, так что я поручаю переговоры Марку и остаюсь в номере.

Я обещаю мужу, что не буду работать, но как только за ним закрывается дверь, хватаюсь за ноутбук. В ящике куча писем, в основном поздравления со свадьбой. Меня интересуют другие письма, связанные с работой, с моим проектом. Вот оно: письмо из тюрьмы Холлоуэй насчет Холли. Оказывается, дату ее освобождения перенесли на двенадцатое сентября. То есть на послезавтра. Черт. Предполагалось, что Холли выйдет на свободу только после нашего возвращения.

Быстро отправляю письма Филу, оператору, и Дункану, звукорежиссеру; придется поехать к Холли, как только я вернусь. Не лучший вариант, но нужно записать интервью как можно скорее после ее выхода из тюрьмы. Заодно я напоминаю им о датах съемки Алексы. Она освобождается через несколько дней после моего возвращения, и времени на подготовку будет чуть больше.

Я нахожу еще одно письмо, на этот раз из тюрьмы Пентонвиль. Стала известна дата освобождения Эдди. Интервью с ним можно провести через неделю после нашего возвращения.

Неожиданно раздается стук в дверь. Странно: у Марка есть ключ, почему он стучит? Наверное, что-то задумал. Я с улыбкой направляюсь к двери и торжественно ее распахиваю.

За дверью, улыбаясь, стоит миниатюрная полинезийка.

– Особый подарок. Ты бери! – сияет она, глядя на меня, и протягивает запотевшее ведерко со льдом, из которого торчит бутылка очень дорогого с виду шампанского.

– Ой, нет, простите, мы не заказывали… – начинаю я, но она лукаво качает кудрявой головкой.

– Для тебя. Особый подарок. От друга. На свадьбу! Да! – улыбается девушка.

Вот оно что! В принципе, логично. Такой подарок могли прислать Фред с Нэнси. А может, Каро?

Туземка кивает, приглашая меня забрать ведерко, а я непонятно зачем кланяюсь, прежде чем принять подарок. Наверное, это подсознательное проявление уважения к чужой культуре. Да, меня хоть из дома не выпускай. Она хихикает, машет ладошкой и семенит обратно к основному корпусу.

В номере я осторожно ставлю ведерко на стеклянный журнальный столик. По бокам стекают капли конденсата. Изо льда торчит открытка.

Миссис Эрин Робертс,

поздравляю с бракосочетанием, золотце. Взял на себя смелость отправить тебе скромный подарок. Неплохой «Дом Периньон» 2006 года. Любимое шампанское моей жены. Бог свидетель, мы с ней не всегда и не во всем соглашались, но во вкусе ей не откажешь. В конце концов, она ведь выбрала меня. Так или иначе, желаю вам обоим самого наилучшего, ныне и впредь. Смотри, чтобы он хорошо себя вел. Всего наилучшего, милочка.

Да, и прости за тот разговор, я не имел возможности говорить свободно. Надеюсь, скоро мы с тобой поболтаем без помех.

Я слышал, тебе уже сообщили дату моего освобождения. Так что все идет по плану. С нетерпением жду встречи через две недели, а пока не смею больше отнимать твое время. Иди позагорай под чудесным солнышком.

С наилучшими пожеланиями,

Эдди Бишоп

«Дом Периньон» две тысячи шестого года. Как, черт возьми, он это устроил? Ему точно известно, где я, на каком острове, в каком номере; он знает все. Хотя… Я ведь уже знала, что он за мной следит, разве нет? Но до такой степени? Мистика какая-то.

Стоп. Давайте рассуждать логически. Эдди выяснил, где мы остановились, позвонил в отель и заказал нам бутылку шампанского. Узнать это – плевое дело. Я ведь даже не пыталась скрывать, куда мы отправляемся в свадебное путешествие. Выяснить место нашего отдыха мог кто угодно. Даже мило с его стороны. Разве в этом есть угроза? Правда, Марку я решаю пока ничего не говорить, каковы бы ни были намерения Эдди, добрые или не совсем. Зачем его волновать?

Услышав шаги на дорожке, прячу открытку в карман. Избавлюсь от нее позже. Не успеваю я убрать с дивана ноутбук, как заходит Марк. Он меня застукал.

– Опять работаешь? – улыбается он.

Я уклончиво пожимаю плечами и прячу ноутбук в стол.

– Не-а.

* * *

Марк заказал маленький катер и снаряжение на вторую половину дня. Все это будет ждать нас на пристани после обеда. Как выяснилось, шторм испортил видимость под водой вокруг острова, и инструктор отеля, новый лучший друг Марка, сбросил ему координаты затонувшего корабля возле другого острова. Там видимость должна быть хорошей. До того места примерно час хода на катере. В промежуточный год между школой и университетом, когда Марк учился яхтингу в Средиземном море, он получил шкиперскую лицензию, так что добраться туда мы можем сами. Нам даже предложили бросить якорь и устроить пикник на острове, после того как поныряем. Остров необитаем, и мы никого не побеспокоим.

Я в диком восторге. В нашем распоряжении будет целый необитаемый остров.

* * *

Путешествие меня слегка нервирует – как только Бора-Бора исчезает из вида, мы оказываемся в пустоте. Во все стороны простирается лишь бесконечная голубизна. Теперь я понимаю, почему моряки прошлого сходили с ума. Это похоже на снежную слепоту. Если бы не точка на навигаторе, неуклонно движущаяся к цели, я бы поклялась, что мы ходим кругами.

Через час среди волн на горизонте появляется остров. Я знаю, что до него осталось три мили. Если смотреть на горизонт с поверхности моря, он всегда примерно в трех милях от тебя. Интересно, правда?

Корабль, который мы ищем, затонул к северо-западу от острова. Он лежит на глубине всего двадцать метров, и Марк уверяет, что я справлюсь.

– Вообще-то тебе пока нельзя спускаться глубже восемнадцати метров. Так что будем пока придерживаться двадцати, ладно? Не бойся, дорогая, ты не взорвешься, если вдруг опустишься на два метра глубже установленного предела – этот предел скорее рекомендация. Двадцать метров – вполне нормально. И я с тебя глаз не спущу, поняла? – успокаивает меня Марк.

Он со своим сертификатом дайвера может спускаться на вдвое бо́льшую глубину.

Над местом кораблекрушения пляшет на волнах розовый, выгоревший на солнце буй. Мы бросаем якорь на безопасном расстоянии.

Когда начинаем одеваться, Марк находит мой взгляд, и на его лицо набегает тень.

– Любимая, я должен тебя предупредить. Здесь очень много акул.

У меня замирает сердце.

– Не бойся! – смеется Марк, увидев выражение моего лица. – Я просто не хочу тебя обманывать. Расскажу тебе, что нас ждет, чтобы ты была готова. Договорились?

Я киваю. Не смогла бы ничего сказать, даже если бы хотела.

Он продолжает:

– Ты уже знаешь черноперых рифовых акул, которые водятся у нас в лагуне, да? Мы с тобой недавно их видели.

Я киваю.

Он продолжает ровным ободряющим тоном:

– Черноперые акулы дружелюбны, ты их не боишься, правда? Они не нападают на людей. И они относительно небольшие – примерно размером с человека, то есть… не самые крупные из акул, хоть и больше других рыб. Они не представляют угрозы. Слышишь, Эрин?

Я вновь киваю. В прошлый понедельник, когда мы плавали в лагуне с трубками и масками, я впервые увидела черноперую акулу, и у меня чуть сердце не разорвалось. С виду они настоящие монстры. Однако Марк прав, после первого шока я к ним привыкла. Они нас не трогали.

– В общем, здесь их много, – продолжает он.

Очень мило…

– И здесь часто попадаются желтые акулы. Их длина примерно три с половиной метра – это средний автомобиль. Эти практически не нападают на людей… просто они крупные. Чтобы ты была в курсе.

Ничего себе! Крупные, значит.

– Они не опасны, Эрин, честное слово. Просто на всякий случай… Они не любят блестящих вещей, таких как часы, украшения и все прочее, так что…

Я поспешно снимаю оба кольца и сую ему в руки.

– Кто еще там водится, Марк?

Он берет у меня кольца.

– Есть вероятность встретить серых рифовых акул… два метра длиной.

Чудесно.

– Длиннокрылые акулы, белоперые серые акулы… три метра.

Отлично.

– И… скаты-хвостоколы. Наверное…

Тоже нормально. Они как манты у нас в лагуне, только меньше.

– И черепахи.

Замечательно, обожаю черепах.

– Возможно, хотя не факт – если увидишь, не бойся, они держатся на расстоянии, все будет нормально, – тигровые акулы.

О. Господи. Боже.

Даже я знаю, что это настоящие акулы. Большие. От четырех до пяти метров в длину.

Что-то пропало настроение погружаться. Мы молча переглядываемся. Слышен только плеск волн о корпус. Марк смеется.

– Эрин, ты мне веришь?

– Да, – неохотно говорю я.

– Они могут подплыть к тебе, но ничего не сделают, поняла?

– Ладно, – киваю я.

«Просто дыши. Это все, что нужно, – говорю я себе. – Дыши. Как в бассейне. Все будет точно так же, как в бассейне».

Мы натягиваем костюмы и соскальзываем в воду. Здорово вновь проверять экипировку друг у друга. С Марком мне ничего не страшно. А еще на него очень приятно смотреть. Он ловит мой взгляд: ты в порядке?

Я киваю. Мы уходим под воду. Медленно погружаемся. Не отрываю взгляда от Марка, следя за каждым сигналом, за каждым движением. Наконец он указывает вперед, и я замечаю корабль.

Я бы увидела затонувший корабль и с катера, сквозь воду, но теперь могу рассмотреть его четко и ясно. Мы погружаемся. По мере того как глаза привыкают к освещению, я начинаю замечать рыб, снующих мимо пузырьков воздуха, которые поднимаются от нас к поверхности. Прослеживаю взглядом за уплывающей рыбкой и вижу, как она присоединяется к косяку в тени катера, переливающейся колонне мерцающего жидкого серебра.

Я оглядываюсь на Марка. Муж контролирует погружение, спокойно и серьезно. Без резких движений. Он наблюдает за мной, потом сосредоточенно смотрит на наручный компьютер. Мы погружаемся на пять метров и зависаем. Марк жестом спрашивает: «Все хорошо?»

«Окей», – показываю я.

Все отлично.

Он дает сигнал продолжать погружение, строго по инструкции, и я невольно улыбаюсь. Я в надежных руках.

На скалистых выступах метрах в пяти под нами растут кораллы. Я вновь поднимаю глаза. До поверхности теперь десять метров, над головой мерцают солнечные блики.

Смотрю на Марка. Мы зависли в синеве. Вне времени. Он ловит мой взгляд и улыбается.

Погружаемся дальше. Я замечаю боковым зрением неуловимое движение. Едва заметное изменение глубины цвета далеко на периферии.

Я поворачиваю голову и вглядываюсь в мутную синеву внизу. Изо всех сил напрягая зрение, пытаюсь рассмотреть хоть что-то в темной воде. И вдруг замечаю: они повсюду, очень много. С каждой новой тенью, вырастающей из туманной мглы, мое сердце пропускает удар. Кровь вскипает адреналином. Вода кишит акулами. Они кружат над затонувшим судном и вокруг рифа. Массивные тела невесомо парят в сине-зеленой атмосфере. Плавники, жабры, пасти, зубы. Скользят, как океанские лайнеры. Акулы. Мириады акул. И моей центральной нервной системе глубоко плевать, к какому виду они относятся.

Я перестаю дышать. Мышцы оцепенели, как в кошмарном сне, когда даже крикнуть не можешь. Жалобно смотрю на Марка. Он взглядом оценивает угрозу.

Мне кое-как удается поднять руку, и я тут же ужасаюсь, что движение может привлечь их внимание. Спрашиваю жестом: «Окей?» Рука трясется.

Марк вскидывает руку: «Подожди». Он окидывает взглядом воду.

Я смотрю вверх. До поверхности пятнадцать метров. Дыши, Эрин! Дыши, твою мать. Я втягиваю воздух. Прохладный, чистый воздух из баллона. Медленно и спокойно выдыхаю. Смотрю на пузырьки воздуха, убегающие к поверхности.

Хорошо. Умница, Эрин.

Марк оборачивается ко мне: «Окей».

Все хорошо. Муж улыбается.

Я расслабляюсь. Они не опасны.

Рассматриваю акул. Ощущение примерно такое, будто ненароком забрела в гущу стада коров. Они огромны. Немного побаиваешься, что акулы в любую минуту могут напасть. Выбрать тебя своей жертвой.

Потом я замечаю, что кончики плавников – не черные и не серебристые, а серые. Трудно судить о перспективе, я не могу определить расстояние. Понимаю только, что они реально большие. Серые рифовые акулы.

Они знают, что мы здесь, видят нас, но не собираются нападать. Они нам ничего не сделают. «Все хорошо», – уговариваю я себя.

Мы возобновляем спуск. Проплываем мимо плотной стаи желтых и серебристых рыб, футов в шесть высотой. Когда мы достигаем дна, Марк дает сигнал следовать за ним к останкам корабля. Они покоятся на дне, уже совсем недалеко. По мере приближения очертания судна становятся все четче.

Я смотрю вверх, на косяк рыб и акул. Сплошная гигантская стена из рыбьих тел зависла в чистейшей воде. Потрясающе!

Я оглядываюсь на Марка. Он тоже это видит. Не говоря ни слова, муж тянется ко мне и сжимает мою обтянутую перчаткой руку.

* * *

После погружения мы обедаем на пустом острове, подведя катер как можно ближе к берегу. Стаскиваем костюмы и плаваем голышом на мелководье, загораем на песочке. Когда мы вновь поднимаемся на борт, чтобы вернуться на Бора-Бора, уже темнеет.

Марк стоит за штурвалом, всматриваясь в водную гладь. По темноте обратный путь может занять больше часа. Катер качается на волнах, ветер раздувает волосы, они падают на лицо, и я прикрываю глаза. Усталость дает о себе знать, я едва не засыпаю. Светящийся зеленый кружок навигатора медленно ползет к красной отметке. Веки слипаются.

Не знаю, заснула ли я, но, открыв глаза, понимаю, что звук мотора определенно изменился: мы замедляем ход. Ищу взглядом Марка. Мы еще не вернулись на Бора-Бора. Вокруг простирается только бесконечный океан, куда ни посмотри. И я вдруг замечаю то же, что и Марк.

Бумагу. В воде, вокруг нас. Листы белой бумаги формата А4.

Мы приближаемся к бумажному пятну примерно в десять метров шириной: я не могу понять, что это – журналы, счета или документы, потому что чернила растеклись по страницам, оставив темные неразличимые пятна. Листы липнут к поверхности воды, как пленка к коже.

Марк вопросительно смотрит на меня. Что это? Мы оглядываемся по сторонам. Вокруг пустота, ничего, кроме сплошной синевы, до самого горизонта.

Может, просто мусор? Мы оказались в середине гигантского круга из плавающей бумаги. Марк выключает мотор. Это по-своему прекрасно. Мы – плавучая инсталляция современного искусства посреди Тихого океана. Я тянусь через борт и вытаскиваю из воды мокрый лист. Надписи растворяются у меня на глазах, чернила стекают по мокрой белизне. Кто знает, что тут было написано? Вряд ли что-то важное, иначе бумага не оказалась бы здесь. Верно?

Видимо, ее принесло сюда штормом. Я рассматриваю темные подтеки, сползающие по белым страницам. Даже если это и было важным, теперь уже нет.

Мы переглядываемся, тишина сгущается. Жутко. Внезапно у меня появляется безумная мысль: мы умерли. Наверное, мы умерли, и это чистилище. Или сон.

Бум! Тишину нарушает стук по борту катера. И опять. Бум! Бум! Волны размеренно стучат чем-то о корпус. Мы смотрим в ту сторону; ничего не видно. Бум! Бум! Марк хмурится.

Пожимаю плечами. Я тоже не знаю, что это такое.

У меня отчего-то леденеет кровь. По напряженным плечам Марка, по всей его позе я вижу: происходит что-то скверное и мой муж это понимает.

Бум! Бум! Еще настойчивее. Марк подходит к борту. Бум! Бум! Он широко расставляет руки, резко вдыхает и наклоняется через борт катера.

Бум! Бум! Марк замирает, пытаясь разглядеть, что там стучит, наклоняется еще сильнее и опускает руку. Рука исчезает из виду. Бум… Крякнув от напряжения, Марк вытаскивает на палубу пропитанный водой предмет. Тот приземляется с глухим хлюпаньем. Мы стоим и смотрим. Это спортивная сумка: черная, длинная, с прилипшими к ней мокрыми листами бумаги. Она слишком велика для обычной сумки, с которой ходят в спортзал, а для туристических поездок маловата.

Сумка добротная, явно хорошего качества, без логотипов или надписей. Марк наклоняется, чтобы рассмотреть получше. Ярлыка с данными владельца нет. Марк находит молнию, почти незаметную на черном фоне. Застежка пристегнута к ремешку сумки матовым черным кодовым замком. Гм…

Ладно. Там явно нечто ценное. Уж точно не мусор. Марк смотрит на меня: открывать или не надо?

Я киваю.

Он пытается открыть молнию, невзирая на замок. Та не поддается. Еще попытка.

Марк поднимает на меня вопросительный взгляд. Я пожимаю плечами. Хотелось бы, конечно, открыть…

Он проверяет на прочность ткань вокруг застежки, тянет. Та не поддается. Сумка подпрыгивает со стеклопластиковой палубы и шлепается обратно.

В ней явно что-то есть. Внутри угадываются очертания твердых угловатых предметов. Повозившись с застежками, Марк вдруг прекращает свое занятие.

– Наверное, не стоит. – Я слышу по голосу, что он встревожен. – Судя по всему, хозяин не хотел, чтобы в нее заглядывали. Правильно?

Так-то оно так, но в данный конкретный момент мне очень интересно, что там, внутри. И все же Марк прав. Несомненно. Она не наша, и не нам ее открывать.

– Можно мне? – Я жестом указываю на сумку.

Просто хочу взять ее в руки, пощупать. Может, смогу опознать предметы по весу или форме. Как запакованные рождественские подарки.

– Конечно, давай.

Марк отходит, пропуская меня, и замечает, как только я берусь за ручки:

– Сумка тяжелее, чем кажется на первый взгляд.

Он прав. Вид обманчив, сумка тяжелая. Я медленно приподнимаю ее над полом. Мокрая и тяжелая. Ощущается как… Как будто там…

Я испуганно бросаю сумку, и она падает на палубу с характерным стуком. Марк смотрит на меня проницательным взглядом и качает головой.

– Нет, Эрин, это не то, что ты подумала, – будто прочтя мои мысли, возражает Марк. – Его бы съели акулы. Унюхали и съели. Особенно серые.

Конечно, он прав, если бы там находилось тело, акулы давно бы с ним расправились. Внутри не органика, а просто вещи.

Возможно, счета или нечто подобное, судя по плавающим вокруг бумагам. Чья-то черная бухгалтерия. Или отчетность за текущий период. Я уверена, что это что-то неинтересное. Ведь правда? Обычные вещи в сумке.

В закрытой на кодовый замок сумке, Эрин. Плавающей посреди Тихого океана в окружении десяти квадратных метров размокших бумаг.

– Что будем делать? – спрашиваю я. – Мы вообще должны что-то предпринимать? Или бросим ее обратно в воду и забудем?

Марк смотрит на часы. Вечереет, через каких-то полчаса или около того зайдет солнце, а нам еще сорок пять минут ходу до острова. Чего хорошего – оказаться посреди океана, когда стемнеет?

– Надо возвращаться. Я запишу координаты, а сумку возьмем с собой. Передадим властям или что-нибудь придумаем. Ладно, Эрин? Сообщим, кому полагается. Что бы здесь ни произошло.

Он находит в ящике под сиденьем блокнот и карандаш и записывает координаты места по GPS.

Я, уставившись на бумаги в воде, пытаюсь отыскать хоть какой-то намек на разгадку, однако вокруг только хорошо знакомая синева. Ничто больше не покачивается на воде, не подпрыгивает на волнах. Только бумага. Поворачиваюсь к Марку.

– Да, так и сделаем. Отнесем ее на стойку регистрации, пусть разбираются.

Я сажусь на место. Не наше дело. Просто кто-то все это выбросил.

Марк возвращается за штурвал, и мы пускаемся в дорогу. Спешим в отель, где ждет нас ужин. Сумка, проскользив по палубе, застревает под сиденьем.

Сворачиваюсь клубочком на подушках позади Марка, надеваю его джемпер и прячу замерзшие руки в рукава. Ветер раздувает волосы, и я закрываю глаза.

13. На следующий день

Воскресенье, 11 сентября

Мы вскакиваем с постели ни свет ни заря. После вчерашних нагрузок и приключений на свежем воздухе мы вырубились часов в десять, и я чувствую себя замечательно.

Вчера вечером, едва пришвартовавшись, мы сразу отнесли сумку на стойку регистрации, и Марк вручил ее портье. Мы объяснили, что нашли ее в воде, но о координатах и бумагах рассказывать не стали. Муж решил, что лучше поговорит потом с инструктором по дайвингу – возможно, тот что-то знает.

Сегодня мы завтракаем в ресторане главного корпуса: по воскресеньям завтрак в «Четырех сезонах» проходит в виде шведского стола. Чего здесь только нет: целые лобстеры, блинчики с сиропом, экзотические фрукты, полный английский завтрак[20], суши, радужный торт. Невообразимое изобилие. Еще один плюс физических нагрузок: я могу есть все, что пожелаю, не опасаясь испортить фигуру.

Нас ждет увлекательный день: прогулка на внедорожнике по джунглям главного острова, пеший подъем к священной пещере на горе Отеману, а по возвращении – воскресный ужин на пляже при свете факелов. Катер заберет нас с пристани сразу после завтрака. Инструктор по дайвингу так и не появился. Мне нужно заскочить в номер за рюкзаком и солнцезащитным кремом; я оставляю Марка в ресторане и спешу в бунгало.

Вначале я ее не замечаю.

А когда выхожу из ванной, то чуть не проглатываю зубную щетку. Вчерашняя сумка стоит рядом с кроватью, аккуратно прислоненная к стене. Кто-то принес ее в наш номер. Она подсохла. На черной ткани проступают белые следы соли. Замок все так же закрыт. Наверное, вчера служащие не поняли, что сказал Марк, и подумали, что сумка наша.

Я вспоминаю, как настойчиво она билась о борт нашего катера. Никогда бы не подумала, что могу испугаться сумки, а сейчас меня вдруг пробирает дрожь. Век живи, век учись.

Ладно, некогда, разберемся позже. Я заканчиваю чистить зубы, хватаю вещи и мчусь к пристани. Марку расскажу потом.

* * *

Короткая поездка на катере через лагуну, и мы загружаемся во внедорожник. Вместе с нами в машину садится еще одна молодая пара, Салли и Дэниэл. Мы отправляемся в путь. Я снимаю джунгли, краешек бокового зеркала, расплывчатые улыбающиеся лица; горячая черная кожа сидений липнет к ногам, пахнет прогретыми солнцем тропическими зарослями, ветерок гладит волоски на руке; джип скачет по ухабистой дороге; прохладный воздух смешивается с теплым.

Потом мы поднимаемся на гору по пешеходной тропе. В верхушках деревьев шумит ветер, под ногами шуршат камни и взлетает пыль, мы негромко переговариваемся, в ложбинку груди стекает пот, я тяжело дышу, глядя на маячащую впереди футболку Марка, потемневшую от пота.

К концу восхождения я устала и не чувствую ног, но очень довольна.

У Марка загорело лицо, и он неотразим: здоровый, спортивный. Не помню, когда видела его таким счастливым. Прежний Марк. Меня тянет к нему как магнитом. Так и хочется прикоснуться к его бронзовой коже. Когда мы мчимся на катере обратно в отель, я собственническим жестом закидываю ногу ему на колени.

Я рассказала ему о сумке, и он нашел, что это забавно – в духе комедийного сериала «Отель «Фолти Тауэрс». Мне, честно говоря, сериал никогда не нравился – слишком уж он груб, местами неоправданно. Хотя, возможно, именно это в нем и смешно. Не знаю. «Монти Пайтон» я люблю, но Клиз [21] должен быть посдержанней. В неразбавленном виде он невыносим.

Вернувшись домой, мы ныряем в постель, лениво занимаемся любовью и дремлем до заката.

Потом принимаем душ и одеваемся, Марк ведет меня на террасу и открывает бутылку шампанского. Ту самую, от Эдди. Марку я сказала, что подарок прислал Фред.

Он протягивает мне полный бокал, шипящий пузырьками. Вы знали, что качество шампанского можно определить по размеру пузырьков? Чем они мельче, тем лучше раскрывают аромат и вкус. Пузырьки углекислого газа подхватывают и переносят молекулы вкуса; чем их больше, тем изысканнее вкус шампанского. Мой бокал полон длинных ленточек крошечных, стремящихся ввысь пузырьков. Мы чокаемся.

– Женитьба на тебе – лучший выбор в моей жизни, – улыбается Марк. – Я хочу, чтобы ты знала, Эрин: я люблю тебя и буду заботиться о тебе, и как только мы вернемся домой, я найду другую работу, чтобы обеспечить нам достойную жизнь. Как тебе такой план?

– Замечательно, – с улыбкой отвечаю я и делаю глоток. Пузырьки щекочут губы и нос. Райское блаженство. Спасибо, Эдди.

– Что будем делать с… – Я киваю на дверь.

– Завтра я отнесу сумку в центр дайвинга и передам инструктору координаты того места. Он разберется. Или мы опять найдем ее в номере! Одно из двух, – смеется он.

На той стороне лагуны начинает играть музыка.

Воскресные ужины проходят на пляже в сопровождении традиционного полинезийского шоу. Я сказала Марку, что мне это напоминает модную в восьмидесятые годы традицию загородного отдыха в деревенских гостиницах.

– Мы в отеле «Четыре сезона», – напомнил мне он, – и нас ждет пятизвездочный ужин с тремя переменами роскошных блюд на освещенном факелами тропическом пляже с традиционными полинезийскими водными барабанами и танцами с огнем.

– Ну да, там тоже устраивали представления за ужином, – упираюсь я, – разве нет?

* * *

Нас усаживают за столик на песке, у самой кромки воды. Кроме нас здесь всего десять других пар. Вдоль пляжа расставлены свечи и пылающие факелы. Мы машем паре, с которой познакомились во время сегодняшней прогулки, Дэниэлу и Салли. Они улыбаются и машут в ответ. Все расслаблены и счастливы. Воздух благоухает таитянской гарденией и костром.

Мы пьем шампанское и говорим о будущем: что сделаем, когда вернемся домой. Я рассказываю Марку об Алексе: как она планирует забеременеть, о Холли, обо всем. Помалкиваю только об Эдди с его подарком. Муж увлеченно слушает. Занятый своими проблемами, он словно забыл, что я продолжала жить своей жизнью, теперь же ему интересно. Он удивляется, зачем выпускают таких, как Холли. Спрашивает, не сожалеет ли о собственном поступке Алекса. Мы продолжаем беседу за десертом и кофе, а потом смотрим шоу.

Полинезийские танцоры, мужчины и женщины в национальных костюмах, кувыркаются и крутят сальто на песке, держа в бронзовых руках или сжимая белыми зубами горящие факелы. Взлетают в воздух, ныряют в воду. Перкуссионисты стоят по колено в волнах, стучат ладонями по плавучим барабанам и по воде.

Музыка нарастает и достигает апогея, волны на миг вспыхивают пламенем, белые огни лижут поверхность воды. Темнота разражается аплодисментами и восторженными криками.

Мы перемещаемся в бар и пьем коктейли. Танцуем, целуемся, тискаемся и пьем еще. Мы оказываемся самыми стойкими, но в конце концов решаем отправиться в постель и, спотыкаясь, бредем в свое бунгало.

И да, сумка нас там ждет. Я приношу из ванной маникюрные ножницы, и мы ее открываем.

14. Утерянный или сброшенный?

Понедельник, 12 сентября

Просыпаюсь я поздно. Марк спит мертвецким сном рядом со мной, в комнате стоит тяжелый дух перегара. Вчера мы рухнули в постель, забыв заказать завтрак и даже включить кондиционер.

У меня раскалывается голова, страшно хочется есть. Похоже, прошлым вечером мы еще что-то заказывали. Я осторожно скатываюсь с кровати и бреду к тележке.

Растаявшее мороженое и перевернутая бутылка шампанского в ведерке.

Сколько же мы выпили? Господи… Пересохший язык с трудом умещается во рту. Умираю с голода. Я принимаю ответственное решение и иду к телефону.

На полпути к цели мою ногу пронзает резкая боль, и я, потеряв равновесие, с размаху приземляюсь на плиточный пол.

Черт возьми! Как больно!

На своде стопы наливается красная капля. Черт. Я наступила на ножницы, которые меня укололи и выскочили из-под ноги. Капля превращается в кровавый ручеек, стекающий на пол. В висках пульсирует боль.

Пропади все пропадом! Я осторожно встаю и прыгаю на одной ноге к телефону. Трубку берут после второго гудка.

– Доброе утро. Можно заказать завтрак в номер, пожалуйста? Да. Два полных завтрака… да, яйца-пашот, кофе на двоих, булочки… да, ага. Апельсиновый сок тоже на двоих. А у вас есть пластырь?.. Ну, такой небольшой… Или аптечка какая-нибудь? Да, да! Ага, отлично. Да, хорошо. Спасибо.

Я кладу трубку и падаю обратно на кровать, пачкая кровью простыни.

Марк потягивается и издает протяжный стон.

– Двадцать минут, – бормочу я и тут же засыпаю.

Очнувшись, вижу Марка, который везет тележку с завтраком через комнату на террасу. По контрасту с загорелой кожей белый халат кажется еще белее. Я беру аптечку, которую принесли вместе с завтраком, и хромаю следом. Поверх белья на мне растянутая футболка на три размера больше, на ноге запеклась корка крови.

Мы едим молча, зачарованно уставившись на океан. Я возвращаюсь в номер за обезболивающим, заклеиваю ранку пластырем, добираюсь до ближайшего шезлонга и почти мгновенно засыпаю.

Проснувшись, обнаруживаю, что Марк расправил надо мной тент. Боже, как я его люблю. Я проверяю, как голова, осторожно кивая, затем покачивая ею в разные стороны. Да, определенно лучше. Гораздо лучше. Можно и душ принять. Хромаю обратно в номер. Марк смотрит по кабельному сериал «Планета Земля» и, когда я прохожу мимо, посылает мне воздушный поцелуй.

Прохладная вода стекает по лицу и волосам. Я втираю в волосы шампунь, наслаждаясь массажем. Вспоминаю прошлый вечер. Что мы делали, когда вернулись в номер? Мороженого в упор не помню. Ножницы – да, я принесла их, чтобы открыть сумку. А дальше – провал.

Заворачиваюсь в свежее полотенце и возвращаюсь к Марку.

– Мы ее открыли? – спрашиваю я, в глубине души надеясь, что нет.

Ведь если мы испортили сумку, то не сможем ее никому отдать. Марк морщится и водружает сумку на кровать. Дырка в ней имеется, хотя далеко мы вчера не продвинулись. Вот пьяные идиоты! Я замечаю на руке Марка два пластыря. Видимо, ножницами вчера орудовал он. Сажусь на кровать и осматриваю сумку. От дырки никакого проку. В нее даже палец не просунуть, чтобы расширить отверстие, и ничего не видно. Так старались, и нулевой результат.

– А мы еще можем отдать сумку? – спрашиваю я.

– Да, конечно. Скажем, что так и было. Кто знает, какой мы ее нашли.

Его, похоже, это совсем не беспокоит.

– Тогда, может, сделаем дырку побольше?

Я заглядываю Марку в глаза.

Он пожимает плечами и бросает мне ножницы со своей прикроватной тумбочки.

– Действуй, – говорит муж, возвращаясь к сериалу.

А мне почему-то становится страшно, сама не знаю почему. Наверное, мы не должны открывать сумку.

А если бы мы нашли кошелек? Естественное желание – открыть его и посмотреть, что внутри. Нельзя только брать себе его содержимое. Как иначе мы сможем вернуть сумку владельцам?

Уговорив себя, я начинаю вновь ковырять дырку ножницами, а через несколько минут вытаскиваю сумку на террасу, вспомнив, что видела на тележке с едой острый нож. Просовываю лезвие в уже проделанную дыру и начинаю пилить. Марк в бунгало включает душ.

Я пилю до тех пор, пока в дыру не проходит рука, затем тяну изо всех сил, и разрез наконец рвется: тррррррррррр! Я разворачиваюсь, чтобы обрадовать Марка. Вот досада: он в душе. Что делать, ждать?

Ну уж нет.

Я вываливаю содержимое сумки на деревянный настил, рассматриваю и недоверчиво моргаю. Проходит довольно много времени.

Надо позвать Марка, однако я не зову. Просто смотрю.

Четыре предмета. Самый объемный из них куда легче, чем можно предположить, глядя на его размер. Вот что удерживало сумку на плаву. Бумага. Плотно упакованная бумага. Вернее, бумажные деньги. Прозрачный вакуумный пакет с деньгами. Американские доллары. В пачках с маркировкой «$10 000». Деньги. Настоящие, реальные деньги. Очень много.

Мне становится нехорошо. Желудок подпрыгивает, и я несусь в ванную, но не успеваю добежать из-за резкой боли в ноге, и меня выворачивает прямо посреди комнаты. Я опускаюсь на четвереньки и, не в силах удержаться, блюю желчью, густой и жгучей. Так выглядит мой страх. В перерывах между позывами со стоном пытаюсь перевести дыхание.

Зря мы открыли сумку.

Я вытираю губы о простынь и с трудом поднимаюсь. Хромаю обратно на террасу и приседаю на корточки. Смотрю на деньги. Плотная вакуумная упаковка уберегла их от воды и удержала сумку на плаву.

Следующий предмет – небольшой пакет на молнии размером с мини-айпад, полный каких-то мелких стекляшек. Битое стекло? В пакетик попала соленая вода, он запотел, и я не могу рассмотреть, что внутри. Бегу обратно в номер и хватаю полотенце. Возвращаюсь и напрасно пытаюсь протереть пластик, запотевший изнутри. Я хватаю ножницы, аккуратно отрезаю уголок и вытряхиваю содержимое на полотенце.

О боже! Бриллианты! Ограненные камни сверкают в солнечном свете. Их много, даже не представляю сколько. Сто? Двести? Они невинно перемигиваются на солнце. В основном «принцессы» и «маркизы», но есть и «сердца», и «груши» [22]. Я неплохо разбираюсь в огранке, цветах и размерах бриллиантов. Выбирая камень для моего кольца, мы с Марком изучили этот вопрос. Я смотрю на кольцо, сияющее в солнечных лучах. Все камни примерно такого же размера, как мой, то есть по два карата. Господи! От вида сверкающих сокровищ перехватывает дыхание. Тут бриллиантов больше чем на миллион фунтов. Ничего себе! Офигеть!

– Марк! – не своим голосом верещу я и вскакиваю на ноги. – Марк! Марк, Марк!

Марк полуголый выбегает из ванной. Тычу рукой в кучку камней. Его взгляд следует за моим пальцем, но ему не видно из-за сумки.

– Осторожно, меня там стошнило! – предупреждаю я.

Он огибает лужу, смотрит на меня как на сумасшедшую и наконец выходит ко мне, на залитую солнцем террасу, совершенно сбитый с толку.

– Какого… – И тут его взгляд падает на полотенце с камнями. – Черт! Твою мать! Ого! Ни хрена себе! Боже!

Он смотрит на меня. Я читаю его лицо как открытую книгу.

– Боже…

* * *

Муж садится на корточки, вертит в руках пакет с деньгами. Поднимает взгляд.

– Тут не меньше миллиона. Пачки по десять тысяч, – блестя глазами, возбужденно говорит он.

Если честно, я тоже немного не в себе.

– Да, где-то так. А как насчет остального? – поспешно спрашиваю я, присев рядом.

Он трогает пальцем бриллианты на полотенце. Облизывает губы и щурится от солнца.

– По два карата? Как думаешь? – спрашивает он.

– Ага. Сколько камней?

– Трудно сказать. Навскидку – штук сто пятьдесят-двести.

– Согласна, – киваю я. – Плюс миллион?

– Может, больше. Нет, около того. Черт! – Он потирает щетину на подбородке. – Что там еще?

Я не знаю: пока не смотрела.

Марк берет в руку другой запаянный пакет из прозрачного пластика, сквозь подсохшие следы соли в нем виднеется флешка. Надежно запечатанная, защищенная от воды. Он аккуратно кладет ее рядом с камнями и деньгами и пристально смотрит на меня, прежде чем достать последний предмет.

Это жесткий пластиковый кейс с ручкой. Марк кладет его перед нами. Я понимаю, что внутри, раньше, чем он открывает защелки.

Темный металл в гнезде из плотного пенопласта. Пистолет. Я не знаю, что за модель: не разбираюсь в оружии. Как в современных фильмах, такого вида. Только этот – настоящий и лежит на настиле перед нами. И запасные патроны в новенькой картонной коробке рядом. Запечатанной. А еще – айфон. Пластиковый кейс наверняка герметичен, потому что внутри все сухое и, насколько понимаю, до сих пор в рабочем состоянии.

– Ладно. – Марк закрывает кейс. – Давай-ка зайдем.

Он запихивает деньги, флешку и кейс в разорванную сумку и ведет меня в бунгало. Я осторожно несу бриллианты в полотенце.

Марк задвигает стеклянную дверь и водружает сумку на кровать.

– Так, Эрин. Начнем сначала. Прежде всего надо вытереть эту дрянь, правильно? Убрать в номере и помыться. Потом поговорим, ладно?

Он смотрит на меня ободряющим взглядом и произносит это спокойно, ровно, как вчера, когда рассказывал об акулах. Он умеет успокоить, если хочет. Да, надо навести порядок.

Уборка не отнимает много времени. Я мою пол, щедро полив его дезинфицирующей жидкостью из аптечки, потом умываюсь, чищу зубы и беру себя в руки. Марк тоже не сидит без дела. Вывозит из номера тележку с остатками еды, стягивает с кровати простыни и ставит на нее сумку. Бриллианты он высыпал в стакан для виски. Марк входит в спальню с моим ноутбуком в руках.

– По-моему, нет смысла связываться с полицией, пока мы не узнаем, что, черт возьми, все это значит. Мне не улыбается провести остаток жизни в полинезийской тюрьме за контрабанду бриллиантов. Нужно узнать, ищет ли их кто-то. Правильно? И может ли выяснить, что они у нас. – Марк протягивает мне ноутбук. Насколько я понимаю, нам предстоят поиски информации. Расследования – мой конек. Мы садимся рядышком на кровать.

– Так, что нас интересует в новостях, как думаешь? Кораблекрушения? Сообщения о пропавших людях? Или неудачные ограбления? Что будем искать? – спрашиваю я, не зная, с чего начать.

Мои пальцы застывают над клавиатурой. Марк смотрит на сумку.

– Ну, у нас есть еще телефон.

Да, у нас есть телефон – то есть номер, может, даже электронная почта и письма, а значит, имя владельца.

– Думаешь, стоит проверить? Посмотреть, кому он принадлежит? – спрашиваю я.

– Пока нет. Подожди. Давай будем рассуждать логически. Мы сейчас нарушаем закон, Эрин? Сделали мы до сих пор что-то незаконное?

Откуда мне знать? Подозреваю, что мои моральные принципы всегда были строже, чем у Марка, но ненамного.

– Думаю, нет, – соображаю я. – Я разорвала сумку – хотела посмотреть, что внутри, надеясь узнать, кому она принадлежит. Это правда, и не поспоришь.

– Почему мы не отдали ее полиции или охране отеля?

– Мы отдали. Сразу же передали сумку персоналу отеля, а они вернули. Потом мы напились и решили, что разберемся сами. Это глупость, но не преступление.

Я киваю. Объяснение звучит вполне убедительно.

– А вот сейчас мы поступаем неправильно, – добавляю я. – Мы должны немедленно позвонить в полицию и все рассказать. Оружие и деньги – с подобным не шутят.

Я смотрю на распотрошенную сумку. Сквозь дыру виднеется угол пакета с деньгами. Миллион долларов. Перевожу взгляд на Марка.

– Секундочку, я кое-что вспомнила. Из фильма о норвежских рыбаках.

Быстро набираю поисковой запрос.

– В общих чертах, плавающие обломки и поднятые со дна обломки крушения, морской мусор – называй как хочешь, пусть хоть «сокровищами», – регулируются международным морским правом. Вот… послушай.

Я проматываю страницу и начинаю читать текст с сайта правительства Великобритании.

– «Сброшенный груз» – термин, используемый для описания предметов, сброшенных за борт для облегчения веса судна при угрозе кораблекрушения. «Утерянный груз» – термин, используемый для описания предметов, случайно оказавшихся за бортом при возникновении чрезвычайной ситуации». И так далее и тому подобное… Вот: «Лицо, нашедшее груз, должно сообщить о находке в течение двадцати восьми дней». Так, дальше… «Лицо, нашедшее груз и действовавшее в рамках закона, имеет право на обладание найденным, если владелец не заявит о своих правах». Ага. Нет, погоди. Черт! «Согласно Акту о торговом мореходстве от 1995 года, этот закон распространяется на все грузы, обнаруженные в территориальных водах Великобритании, включая двенадцатимильную зону». Здесь британские законы не имеют никакой силы. Я не знаю, чьи законы действуют в Полинезии, французские или американские.

Ищем дальше. Я стучу по клавиатуре. Марк молча смотрит на сумку.

– Вот! Министерство торговли США. «Сброшенный груз» и «утерянный груз» – термины, описывающие два разных типа морского мусора, связанного с судоходством. Сброшенный груз – предметы, целенаправленно скинутые за борт командой судна в аварийной ситуации, обычно с целью облегчить судно. Утерянный груз – предметы, которые не были сброшены за борт умышленно, а попали туда в результате кораблекрушения или аварии. С точки зрения международного морского права между этими терминами есть существенная разница».

Я поднимаю взгляд на Марка.

– «Утерянный груз может быть затребован изначальным владельцем, а выброшенный может быть объявлен собственностью нашедшего. Если выброшенный груз представляет ценность, нашедший может стать получателем прибыли посредством продажи найденных предметов».

Я умолкаю. Марк хмуро смотрит в окно, выходящее на лагуну, и наконец говорит:

– Значит, вопрос в том, утерянный это груз или сброшенный.

– Ага, – облизывая губы, киваю я.

Нужно отправиться туда и выяснить. Завтра же вернуться к бумажному пятну на воде и узнать, затонуло ли там какое-то судно. Одно дело, если владелец погиб во время шторма и потерял сумку. А если выбросил ее за борт и сбежал, то совсем другое.

Если там, под водой, подо всеми этими бумагами, ничего нет, то мы станем на два миллиона богаче.

– Если там произошло кораблекрушение, то мы просто вернем сумку на место и сообщим кому следует. А если там ничего нет… Если от сумки избавились, значит, все в порядке. Все будет хорошо, Марк.

Я подхожу к холодильнику и достаю бутылку ледяной воды. Сделав глоток, передаю бутылку Марку.

– Согласен? – спрашиваю я.

Он тоже отпивает воды, ерошит пальцами волосы.

– Да. Завтра вернемся туда.

15. Точка в море

Вторник, 13 сентября

Марк забивает координаты, и мы отправляемся в путь. Стоит отличный денек, вокруг, сколько хватает глаз, раскинулась бирюзовая голубизна.

Накануне вечером я гуглила новости о шторме и не обнаружила ни пропавшей яхты, ни людей. Зато кучи фотографий грозовых туч и согнутых ветром деревьев в лентах отдыхающих.

Пока мы несемся по волнам, я вспоминаю о корабле-призраке, который мы видели во время шторма. Он все время стоял на якоре, так ведь? Может, его владельцы вышли в море, когда разбушевался ураган? Но зачем плыть куда-то во время шторма? Никто в здравом уме не станет так поступать. У судов есть имена, их передвижения записываются в бортовых журналах, и если бы яхта пропала, мы бы наверняка узнали. А в интернете ничего нет. Ни единого пропавшего корабля.

Кого мы хотим обмануть? Сумка свалилась в море не с прогулочной яхты. Бумаги на воде, бриллианты, деньги в вакуумной упаковке, телефон, оружие… Кем бы ни были владельцы сумки, я сомневаюсь, что они горели желанием регистрировать маршрут и оставили подробный отчет о своих передвижениях, который позволил бы их найти.

Я подошла слишком близко к чему-то опасному. Пока не совсем понимаю, чего нам следует бояться, но чувствую неясную угрозу. Мое сознание будто разрывает изнутри. Всякое в жизни бывает. Могут же нам на голову свалиться ничейные деньги? Кто-то совершил ошибку, так почему бы нам не оставить найденное сокровище себе? Шальные деньги. Они так нам сейчас нужны!

Сегодня на дорогу уходит всего пятьдесят минут. Марк объясняет, что это объясняется приливным течением и дрейфом, однако я его почти не слушаю. Когда мы оказываемся на месте, обнаруживаем, что от бумажного круга не осталось и следа. Ни намека. На многие мили вокруг нет ничего, кроме воды. Если бы Марк не записал тогда координаты, мы ни за что не отыскали бы это место.

С тех пор как Марк предложил погрузиться и поискать следы крушения, я подсознательно жду чего-то ужасного. Мне страшно не хочется найти яхту. Очень, очень не хочется. Но дело не только в этом. Я изо всех сил отталкиваю мысль, что мы можем найти нечто другое. И даже не акул, рыскающих в воде, а кое-что похуже.

Марк чувствует мое напряжение. Одеваемся мы молча, он лишь подбадривает меня взглядом.

По его расчетам, глубина здесь около сорока метров, то есть на два метра больше, чем высота статуи Христа-Искупителя в Рио. Марк не забыл, что я могу погружаться только на двадцать метров, однако видимость сейчас идеальная – мы легко рассмотрим дно, не спускаясь на всю глубину.

Перед тем как войти в воду, Марк вновь предупреждает меня об акулах. Сегодня это неважно. Я смотрю в безоблачное небо, и его слова будто обтекают меня. Я дышу. Стараюсь успокоиться. Нам обоим не по себе, на сей раз не из-за акул.

В воде, когда мы проверяем снаряжение друг друга перед спуском, я замечаю, что дрожу. Марк хватает меня за руку и крепко прижимает ее к груди. Сердце начинает биться ровнее. Высокие волны раскачивают катер. Сегодня ветрено, но муж обещает, что под водой будет спокойно. Когда мы заканчиваем проверку, он вновь берет меня за руку.

– Послушай, Эрин, тебе не обязательно погружаться. Я могу спуститься один. Оставайся на катере, я вернусь минут через пятнадцать. Больше не потребуется, дорогая.

Он заправляет мне за ухо мокрую прядь волос.

– Нет, все нормально. Я в порядке, – улыбаюсь я. – Не бойся, справлюсь. Если не увижу собственными глазами, буду представлять самое худшее.

Я произношу это чужим, неестественным голосом.

Марк кивает, понимая, что, если я уперлась, возражать бесполезно.

Он надевает маску, дает сигнал о погружении и первым уходит под воду. Я надеваю свою – медленно, тщательно, стараясь, чтобы она как можно плотнее прилипла к коже. Сегодня я не имею права на ошибку. Глотаю напоследок чистого свежего воздуха и следую за Марком.

Вода гораздо прозрачнее, чем в прошлый раз. Кристально чистая голубизна. Голубизна в высоком разрешении. Марк ждет меня у самой поверхности, словно застывший кадр из программы о природе: живое существо, зависшее в океанской пустоте. Он дает сигнал к погружению. И мы плывем.

Погружаемся постепенно. Наверху сильное волнение, а здесь, под водой, царит зловещее спокойствие. При взгляде снизу катящиеся волны кажутся отлитыми из металла, особенно когда блестят на солнце. Гигантские листы полированного алюминия.

Все идет хорошо – пока мы не достигаем отметки в десять метров.

Марк резко останавливается и сигналит, чтобы я оставалась на месте. Я замираю.

Что-то не так. Кровь внезапно устремляется по венам с бешеной скоростью. Почему мы остановились? Он что-то увидел? Я стараюсь не двигаться и только шарю взглядом по сторонам. Ничего не понимаю. Надо вернуться на катер? Или все в порядке?

Марк подает сигнал: «Все в порядке».

Да? Тогда в чем дело? Зачем ждать?

Он вновь сигналит: «остановись», а затем «сохраняй спокойствие». Это почти всегда означает что-то плохое.

«Посмотри вниз», – указывает Марк.

О боже!

Божечки… Зачем смотреть вниз? Зачем? Я не хочу. Я не хочу смотреть вниз, Марк. Нет, я не собираюсь этого делать.

Я трясу головой. Марк тянется ко мне и берет за руку.

Новый сигнал: «Все в порядке». Все хорошо, Эрин.

Это подтверждает и его спокойный взгляд.

Я киваю. Ладно. Я это сделаю. Я все могу.

Втягиваю прохладный, химически очищенный воздух и смотрю вниз.

Это прекрасно. Вокруг нас, словно в замедленной съемке, танцуют листы бумаги. Мокрые, красивые, они парят в водяной невесомости. А потом я замечаю в промежутках между бумагами… самолет.

Примерно в тридцати метрах под нами, на дне. Нет, не коммерческий лайнер. Маленький самолетик. Скорее всего, частный. Виден вполне отчетливо. Одно крыло оторвалось и воткнулось в песок. В корпусе виднеется огромная зияющая дыра. А дальше – темнота.

Я выдыхаю, неподвижно зависая в воде. Потом вдыхаю, медленно и спокойно. Смотрю на дверь самолета. Она закрыта. Наглухо. Ох, черт. У меня начинается паника. Она струится по венам, по мышцам, сквозь сердце, зажимая его в тиски. Ах ты ж долбаная хрень. Там люди.

Люк в мозгу распахивается, и меня захлестывает страх. В голове проносятся образы: ряды людей в темноте на глубине, надежно пристегнутых к креслам. Их лица. Разинутые в крике рты. «Прекрати! – командую я себе. – Ничего этого нет. Перестань».

Они там, внизу, я знаю. Они не могли спастись. И даже не попытались. Почему?

Я вдруг осознаю, что перестала дышать. Судорожно втягиваю воздух короткими, быстрыми вдохами, отчаянно цепляясь за жизнь. Твою мать, твою мать, твою мать! Бросаю взгляд вверх. Солнце танцует на серебристой воде. В десяти метрах надо мной. Надо выбираться отсюда. Немедленно.

Я выворачиваюсь из рук Марка, изо всех сил гребу ногами и плыву вверх. Вверх, подальше от самолета. От смерти.

Марк хватает меня за лодыжку и тянет вниз. Мне не вырваться. Он удерживает меня под водой, чтобы я не поднималась слишком быстро и не навредила себе. Знаю, это для моего же блага, но доводы рассудка не действуют. Хочу выбраться из ненавистной воды, сию же минуту.

Восемь метров. Я втягиваю воздух и яростно трепыхаюсь. Вырваться из его хватки. Он поднимается ко мне, ловит мой взгляд, обнимает за плечи – сильный, надежный. Пытается унять мою панику. «Остановись, Эрин», – умоляют его глаза.

Дышать. Марк меня держит. Ничего страшного. Я в безопасности. Дышу и расслабляюсь. Тишина. Покой.

Все нормально. Паника уползает обратно в нору, крышка люка захлопывается. Я не двигаюсь и продолжаю дышать. Показываю жестом: «Окей». Марк удовлетворенно кивает. И ослабляет хватку.

Я успокоилась, вот только спускаться не собираюсь. Ни за что на свете. Сигналю: «Я наверх». Я поднимаюсь. Прежде чем ответить, Марк долго смотрит на меня и тоже сигналит: «Окей». А потом: «Ты – наверх». Решил погружаться один.

Сжимаю его руки, и он меня отпускает. Медленно поднимаясь, я смотрю, как муж погружается. Теперь, переборов панику, я поднимаюсь по всем правилам. А Марк исчезает в мутной темноте.

Добравшись до поверхности, я немедленно снимаю баллон с воздухом и тащу к катеру. Стаскиваю костюм и оставляю на палубе, точно сброшенную змеиную кожу. Шатаясь и дрожа, с трудом перевожу дыхание, упираюсь локтями в колени. Глаза наполняются слезами.

За закрытыми веками вновь мельтешат образы. Лица пассажиров. Искаженные, раздутые. Ужас. Я с силой бью себя кулаками по ногам. Тело пронзает боль. Что угодно, только бы остановить этот кошмар.

Поднимаюсь и начинаю расхаживать по палубе. «Думай о чем-то другом. Что это значит, Эрин? Да, сосредоточься на другом. Что все это значит?»

А значит это, что сумка находилась в самолете, потерпевшем крушение. Шторм в Тихом океане. Что-то случилось, и им негде было приземлиться. Мы примерно в часе лета до Таити. Видимо, они не смогли туда долететь. Или не хотели там садиться. Самолет явно частный. У них были деньги – не только те, что в сумке. Возможно, они хотели держаться подальше от общественных аэропортов. Бриллианты, доллары, оружие.

Наверное, они рассчитывали обогнать шторм. И не смогли. Я смотрю на часы. Марк наверняка уже там. С ними. «Прекрати, Эрин».

Я продолжаю думать об их маршруте. Куда они могли лететь? Когда вернемся, нужно будет кое-что проверить. Роюсь в ящичке, нахожу блокнот и карандаш. Да, я знаю, что делать и на чем сосредоточиться. Не на дурацком самолете. С самолетом разберется Марк.

Я записываю: «Воздушные пути над Французской Полинезией». Жаль, что я не заметила бортовой номер или нечто подобное. Ничего, Марк заметит.

Пишу дальше: «Тип самолета, бортовой номер, максимальная скорость, дальность полета».

Самолеты без дозаправки могут преодолеть ограниченное расстояние. На основании этого мы сумеем вычислить, куда они летели. Сомневаюсь, что полет был зарегистрирован, но можно поискать в сети, не пропал ли кто-то.

По крайней мере, теперь мы знаем ответ. Наша находка – утерянный груз. Сумку никто не сбрасывал. Она вместе с бумагами выплыла через отверстие в корпусе самолета под полинезийское солнышко. Но – и это очень большое «но» – фактически нам достался и не сброшенный, и не утерянный груз. Речь идет не о кораблекрушении, а о крушении воздушного судна. Сумка – свидетельство аварии в воздухе. Я судорожно втягиваю носом прохладный тропический воздух.

Наше свадебное путешествие вдруг оказывается далеко-далеко, в тысячах миль, и в то же время на расстоянии вытянутой руки. Если бы мы только могли…

По правому борту выныривает Марк. С бесстрастным лицом гребет к катеру. Я впервые осознаю, насколько важно для меня его умение скрывать эмоции. Если бы я хоть раз увидела его по-настоящему напуганным, это стало бы концом наших отношений.

Он взбирается по трапику на палубу и, стянув с плеч баллон, просит воды. Сбрасывает костюм и тяжело опускается на тиковое сиденье. Я протягиваю ему бутылку воды из переносного холодильника. Марк щурится от солнца и хмурит брови.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спрашивает он.

– Все хорошо. Извини. Я просто… – Не знаю, как закончить фразу, и замолкаю. – Да нет, все в порядке. Боже! Как я рада, что ты уже здесь.

Он жадно пьет и смотрит на волны, вода медленно стекает с мокрых волос на голые плечи.

– Вот херня, – говорит он.

Я жду, муж молчит.

– Они там? – спрашиваю я: мне надо это знать.

– Да.

И вновь присасывается к бутылке.

– Два пилота в кабине и три пассажира, одна из них женщина.

Он, стиснув зубы, вновь смотрит на волны.

– Вот херня. – Я с опозданием осознаю, что повторила его слова. Своих у меня нет.

– Они были плохими людьми, Эрин, – говорит он, переводя взгляд на меня.

«Что значит “плохими”?» – недоумеваю я.

Горя желанием узнать подробности, я тем не менее понимаю, что не стоит спрашивать: он переваривает увиденное. Надо дождаться, когда Марк захочет рассказать сам, а он молчит, только хлебает воду.

Его слова повисают в воздухе, и я хватаюсь за них, пока не исчезли.

– В каком смысле плохие?

– Я видел их вещи… Там, внизу. Они… В общем, не стоит слишком о них горевать.

С этими словами он встает, берет полотенце, вытирает лицо и волосы.

Понимаю, что большего сейчас не добьюсь, и не хочу зацикливаться на мысли о людях, оставшихся на дне. Мне и без того трудно сосредоточиться. Я меняю тему. Ну, почти.

– Марк, это утерянный груз.

В первый миг он смотрит на меня пустым взглядом: видимо, начисто забыл о сумке. Я продолжаю:

– Ну, типа того. Может быть затребован владельцами. Правда, с владельцами ты уже познакомился. Думаю, в ближайшее время они вряд ли смогут чего-то от кого-либо требовать.

Не подозревала, что способна на черный юмор. Кажется, это перебор.

– Не смогут, – невыразительно произносит он.

– Марк, ты записал серийный номер самолета? – поспешно продолжаю я. – Чтобы узнать, кто они? Хоть что-то?

Он снимает с лямки баллона дайверский планшет. Модель, серийный номер. Конечно же, записал!

– Они русские, – сообщает Марк, пока я переписываю информацию с планшета к себе в блокнот.

– Откуда ты знаешь?

– Там были чипсы и печенье с надписями на русском.

– Ага, – медленно киваю я.

– Послушай, Эрин, ты сказала, что никто не затребует эту сумку. То есть ты предлагаешь о ней никому не сообщать? И о разбившемся самолете тоже? – щурится он.

Черт. Да. Я думала, это само собой разумеется, разве нет? Оставить себе чудесные сверкающие камешки и ничейные деньги. Чтобы выплатить ипотеку и завести ребенка. Или я сошла с ума? Видимо, так и есть.

Мои мысли устремляются к людям на дне. К мертвецам, которые разлагаются в воде. Плохим людям. Можем ли мы оставить себе их деньги?

– Да. Именно, – объявляю я Марку.

Он задумчиво кивает. Я осторожно продолжаю:

– Предлагаю вернуться в отель, выяснить, объявлены ли они пропавшими, и если их ищут, то мы обо всем забудем. Бросим сумку в воду. А если нет и они бесследно исчезли, то я хочу оставить сумку. Мы нашли ее в открытом море, Марк. Оставим ее себе и используем для благих целей.

Он смотрит на меня. Солнце слепит глаза, и я не могу разобрать выражение его лица.

– Ладно, – соглашается он. – Давай выясним, кто они.

16. Воздушные пути

Вторник, 13 сентября

Оказывается, за передвижением всех зарегистрированных воздушных судов в мире можно следить в режиме реального времени. Я наблюдаю за разнокалиберными фиолетовыми треугольниками, мерцающими на черно-желтой карте. Невиртуальная версия видеоигры «Астероиды».

Наведя стрелку курсора на треугольник покрупнее, можно увидеть номер рейса, место отправления лайнера и пункт назначения. Треугольники поменьше – частные самолеты – показывают только модель: «Гольфстрим G550», «Фэлкон 5X», «Глобал 6000».

Наш самолет был и, полагаю, остается «Гольфстримом 650». Так, характеристики. Способен преодолеть восемь тысяч миль без дозаправки. То есть фактически от Лондона до Австралии. Это очень долгий путь для такого маленького самолетика. Максимальная скорость этой модели, если по числу Маха [23], – 0, 925, околозвуковая. Почти скорость звука. Добраться до нужного места, где бы оно ни находилось, было для них раз плюнуть. Уверена: они надеялись обогнать шторм.

Я ищу самые распространенные причины крушения небольших самолетов.

«Википедия» сообщает, что на околозвуковых скоростях может возникнуть сильная неустойчивость. Ударные волны движутся в воздухе со скоростью звука. Когда объект – к примеру, самолет – движется с аналогичной скоростью, они могут накапливаться перед его носом в виде единой, чрезвычайно мощной ударной волны. Во время полета на околозвуковой скорости самолет должен пройти сквозь нее и при этом справиться с неустойчивостью, обусловленной тем, что воздух над крыльями движется быстрее скорости звука, а в других местах – медленнее.

Исключительно вероятно. Могло же так случиться? Они попали в шторм, и на подобной скорости ветер просто сбил их. Думаю, мы никогда не узнаем, как было дело.

Теперь нужно отыскать серийный номер. Надеюсь, система такая же, как и с автомобильными номерами, и в сети есть база данных.

После нескольких запросов я выясняю, что буквы в начале номера обозначают страну. Самолет зарегистрирован в России. Марк прав. Когда дело касается перекусов, многие люди превращаются в неприкрытых националистов.

Я проверяю базу данных российской авиации и каким-то чудом нападаю на след. Вот это да. Появляются подробности. Не так чтоб прямо имя и адрес. Номер зарегистрирован в две тысячи пятнадцатом году компанией под названием «Корпорация общего консультирования «Эгида». Какое невыразительное название! Банально, как «Рекрутинговая компания Базилдона». Вот только рекрутинговая компания в Базилдоне редко может позволить себе самолет за шестьдесят миллионов. Да. Да, именно столько. Даже чуть больше. Наш дом, самая дорогая собственность, стоит всего полтора миллиона. А мы еще не выплатили за него кредит. Я начинаю сомневаться, что хозяева сумки, кем бы они ни были, хватятся ее содержимого. Совершенно очевидно, что это не главный их актив и даже не второстепенный. Меня больше интересует другое: их должны искать. Самолеты за шестьдесят миллионов долларов вместе с экипажем и владельцами не исчезают бесследно. Вместо них остается огромная дыра, верно?

Корпорация «Эгида» зарегистрирована в Люксембурге, что, как я полагаю, разумно. О Люксембурге мне известно только одно: налоговый рай. Я уверена, «Эгида» – подставная компания. Марк как-то рассказывал мне, что подставные компании, или компании-призраки, создаются для проведения транзакций. У них самих нет ни активов, ни возможности предоставлять какие-либо услуги – просто оболочка.

Я заново открываю карту передвижений самолетов и нахожу район Французской Полинезии: на данный момент там пусто, никаких самолетов над ней не видно. Так далеко от материка поисковые самолеты не летают, а вертолеты, как рассказывал нам пилот, перемещаются только между островами. У них маленькие топливные баки, и они не могут долететь до материка, если только не заправятся на каком-нибудь авианосце. Если кто-то и ищет пропавший самолет, то это слишком большая территория – просто между Америкой и Азией. Получив хоть какой-то намек на то, куда или откуда они направлялись, мы могли бы вычислить, кто они такие.

Треугольничек, ближайший к нашему острову на карте, в данный момент находится ровно на середине пути от Гавайских островов. Клик мышкой показывает, что это пассажирский лайнер, следующий из Лос-Анджелеса в Австралию. При взгляде на карту я понимаю: самолеты действительно пересекают огромный промежуток между северной и южной частями Тихого океана. А я всегда считала, что в тех местах никто не летает, ведь там негде приземлиться в случае опасной ситуации, – по-моему, лучше находиться над сушей, если вдруг что не так. Хотя бы есть шанс совершить посадку, поэтому лучше облететь бескрайнюю воду, чем мчаться над ней. Как выяснилось, в небе над нами все же пролегает несколько трансатлантических воздушных путей. Самолеты перевозят пассажиров туда и обратно, хотя, конечно, рейсов не столь много, как над пестрящей фиолетовым Атлантикой. Треугольники ползут по экрану, словно муравьи в муравейнике. Над нами их не так уж и много. В основном лайнеры коммерческих авиалиний, которые летят из Лос-Анджелеса или Сан-Франциско в Сидней, Японию и Новую Зеландию. И вдруг я замечаю на карте еще один треугольник, выше остальных. Судя по всему, он летит из России. Подвожу к нему курсор. Да, «Гольфстрим 550», частный самолет. Направляется он в сторону, противоположную почти всем рейсам над Тихим океаном, – слева направо, к Центральной или Северной Америке, пока не понятно.

Трудно представить, с чего начинать поиски этих призрачных людей. «Гугл» не дает никакой информации об исчезнувших за последние несколько дней самолетах, кроме какого-то легкого самолета, пропавшего в штате Вайоминг. Он точно ни при чем… Какой-то авиалюбитель, унесенный ветром, или фермер, опрыскивавший урожай, совершил роковую ошибку. Я уверена, что там скоро все выяснится. Так или иначе, о нашем пропавшем самолете в сети ничего нет.

Я вдруг вспоминаю людей, которых мы видели в ВИП-салоне в Хитроу. Миллионеры, не похожие на миллионеров: почему они не путешествовали в собственных самолетах? Или чартерными рейсами? Быстрый поиск показывает, что аренда частного самолета от Лондона до Лос-Анджелеса стоит примерно четыре тысячи фунтов на человека, если это перегонный рейс [24], и тридцать тысяч за весь самолет. Цена стандартного билета первого класса без скидок – примерно девять тысяч фунтов. Если вы достаточно богаты, чтобы путешествовать первым классом, почему бы не нанять самолет? Просто купить его, в конце концов!

Может, им не хватает сообразительности? Или денег. Может, люди в этом салоне не сами платили за билеты?

Так или иначе, теперь я отношусь к этому по-другому. Первый класс уже не производит на меня впечатления по сравнению… с нашей находкой.

Призрачные владельцы сумки жили в незнакомом мне мире, о его существовании я до сих пор даже не подозревала. Не представляю, как можно подступиться к поиску сведений о них.

Сомневаюсь в своих возможностях выяснить хоть что-то из информации, которую они хотели скрыть. Я не шпионка, у меня нет доступа к базам данных. К ресурсам…

Хотя… у меня появляется идея.

Марк может узнать погибших. Он ведь видел их лица. Пусть и в крайне необычных обстоятельствах. Я вновь включаю воображение – что он мог там разглядеть: раздувшиеся трупы, покачивающиеся в воде, как водоросли? «Забудь, Эрин».

– Марк, если ты увидишь фотографии, опознаешь кого-то из них? Пилотов? Или пассажиров? Тех мужчин и женщину?

Он медлит с ответом.

– Ты что-то раскопала?

– Пока не знаю. Но если вдруг, сможешь?

Я не отрываюсь от клавиатуры.

– Да. Никогда не забуду, как они выглядели.

Марк впервые говорит так, словно его преследуют призраки. Я порой не осознаю, что у него тоже есть чувства. Странно звучит. В смысле, не чувства вообще, а страхи и слабости. Стараясь подавить свои страхи, забываю о том, что Марк наверняка занят тем же самым. Он садится рядом со мной, чтобы видеть экран. Открываю сайт Интерпола и кликаю на вкладку «Разыскиваются» в правом верхнем углу. На данный момент там список из ста восьмидесяти двух человек, то есть Марку нужно просмотреть 182 фотографии. Для меня уже вполне очевидно, с кем мы имеем дело. Два миллиона долларов – ерунда для людей, способных позволить себе самолет за шестьдесят, но у меня такое ощущение, что сумка важна для них не только из-за денег.

Марк недоверчиво смотрит на меня.

– Ты серьезно?

– Ну не помешает ведь, правда? Проверь на всякий.

Я отдаю ему ноутбук и оставляю изучать фото, а сама беру телефон и выхожу на террасу. Я хочу, чтобы Марк проверил еще и списки ФБР и Британского национального агентства по борьбе с преступностью. Быстро нахожу эти списки Гугл-поиском в телефоне. На экране выстраиваются ряды снимков.

Все эти люди выглядят довольно подозрительно. Хотя, честно говоря, в базу можно вставить даже фотографию мамы Марка, и она тоже станет выглядеть подозрительно. Я оглядываюсь и вижу сквозь стеклянную дверь лицо Марка, освещенное монитором. Проверить не помешает, правда? Даже если он никого не узнает, мы хотя бы попытаемся. И рано или поздно что-то найдем, иначе Марку придется опять спускаться на дно. Нужно найти хоть какую-то подсказку, кто они, или вновь погрузиться, оставить там деньги и забыть обо всем.

Я вдруг вспоминаю об айфоне. Он так и лежит в кейсе с оружием, спрятанном на верхней полке шкафа, за запасными подушками. Под стенкой. Марк запретил мне его включать. А ведь он сэкономил бы нам столько времени.

Аккумулятор разряжен. Я уже пыталась его включить, пока Марк принимал душ. Заряда нет.

Если зарядить телефон, мы тут же выясним, кто они, и можно будет прекратить поиски.

Я вновь оглядываюсь на Марка: у него серьезное, сосредоточенное лицо. Понимаю, муж беспокоится об ответственности. Он просчитывает наперед и рассуждает логически: если что-то случится, придется ли нам отвечать перед судом. Если мы включим айфон, это станет прямым доказательством, что сумка у нас. Телефон поймает сигнал, и учетная запись покажет, где и когда он включался. Даже если мы вернем его в самолет, на дно океана. На сервере останутся данные о том, что сигнал от телефона поступал уже после авиакатастрофы. Это докажет, что кто-то нашел обломки, трупы, все остальное – и никому не сказал. Скрыл улики.

А с другой стороны, вдруг обойдется? Можно просто включить телефон и выяснить, чей он. В режиме полета он не поймает сигнал, и все будет хорошо. Ни записей на сервере, ни улик. Я определенно могу это провернуть. Да, надо его зарядить.

17. Телефон

Среда, 14 сентября

Случилось самое-самое ужасное.

Вчера вечером Марк отправился на частный урок сквоша в главном корпусе. Ему нужно отвлекаться – он постоянно в напряжении, и я предложила ему взять урок, чтобы развеяться. К тому же он любит сквош, и для мужчин это вроде возможности прокричаться.

Пока Марк расслаблялся, я отключила пресс для брюк у него в шкафу и вставила в розетку айфон из сумки, воспользовавшись запасной зарядкой. Я поставила его на беззвучный режим и спрятала за пресс – на случай, если Марк заглянет в шкаф.

Утром проснулась раньше обычного: меня подстегивало предвкушение. Когда Марк наконец закончил завтрак и удалился в душ, я подкралась к шкафу и отсоединила телефон от зарядного устройства. Он не подал признаков жизни. Я не знала, должен ли он включиться автоматически, – может, он сломан, и что тогда? Я сунула айфон в карман, вернула в чемодан запасное зарядное устройство и включила пресс.

Теперь нужно уединиться на полчасика, чтобы проверить, работает ли телефон. Беда в том, что во время медового месяца не так легко придумать повод для уединения: все кажется недостаточно важной причиной. Я вспоминаю о Холли, которая вышла на свободу два дня назад. Вполне логично, что мне нужно связаться с Филом и обсудить детали съемки после моего возвращения, раз уж мы пропустили сам день ее выхода на свободу. Вот она – веская причина побыть в одиночестве.

Я сообщаю Марку, что хочу пообщаться со своей командой и для выхода в интернет мне понадобится локальная проводная сеть – сигнал будет сильнее, а качество картинки лучше. Для этого я должна отправиться в бизнес-центр отеля.

Он предлагает пойти со мной, я отказываюсь: ему будет скучно, а Филу и Дункану его присутствие покажется странным, к тому же я очень быстро вернусь, он и не заметит моего отсутствия. Марк не возражает. Предлагаю ему просмотреть еще разок список пропавших людей на сайте Интерпола. На всякий пожарный, мало ли. Хотя уже знаю, что их там не будет. О пропаже этих людей сообщать не станут.

* * *

Бизнес-центр – небольшая комната с огромным компьютером кремового цвета и мощным лазерным принтером. В центре помещения стоит внушительный стол, занимающий практически все место. Кому придет в голову устраивать здесь настоящую деловую встречу? Наверное, тут проходят собрания персонала.

Я бегло осматриваю углы и выступы. Камер нет. Это хорошо. Я буду делать странные вещи, и мне ни к чему видео, которое потом может стать уликой. Если вдруг что-то пойдет не так.

Залогиниваюсь и открываю страницу поиска. Я подготовилась на совесть. Все утро читала, что нужно делать. Достаю из кармана айфон и нажимаю кнопку включения. Экран заливает белым светом, возникает крошечный логотип. Как только увижу экран блокировки, нужно включить авиарежим. Я жду, затаив дыхание; телефон грузится медленно. Как долго он пробыл в выключенном состоянии? Требуется ли для загрузки больше времени, если айфон долго не включали? Надеюсь, что нет.

Экран оживает. Блокировки нет, и пароля тоже. Сразу выскочили иконки приложений. Господи! Как это – без пароля? Просто смешно, так в наше время никто не делает. Провожу пальцем по экрану, чтобы вызвать панель настроек, и нажимаю на значок самолета. Фух, я в безопасности.

С экрана блокировки тоже можно войти в авиарежим, что я и собиралась сделать изначально. Я хотела обойти блокировку и заранее посмотрела в интернете, как действовать. Удивительно, что не понадобилось. Владелец явно не беспокоился, что кто-то может воспользоваться его телефоном. Наверное, счел кейс с оружием достаточной гарантией безопасности.

Сердце выскакивает из груди.

Я получила доступ ко всему. Иконок приложений немного, кое-какие узнаю, некоторые кажутся незнакомыми, но в основном это приложения по умолчанию, никаких тебе загруженных игр. Касаюсь значка почты. Входящие. Гм… все письма на русском. Черт! Я подозревала какой-то подвох. То есть я предполагаю, что это русский. По крайней мере, прочитать неизвестные буквы мне не под силу. Ладно. Самый простой способ – скопировать текст и вставить его в Гугл-переводчик. Не слишком изящный прием, но позвольте напомнить: я не шпион.

Напрямую копировать и вставлять письма с телефона в переводчик не получится, для этого нужно выйти в сеть, и не могу переслать их себе на почту.

Я поворачиваюсь к отельному компьютеру, загружаю «Гугл-Россия» и ввожу название компании, у которой зарегистрирован почтовый ящик: «Яндекс». Заглавная страница ни о чем мне не говорит: буквы на ней кажутся угловатой бессмыслицей, зато в верхнем правом углу есть знакомые ячейки для ввода адреса и пароля. Я набираю адрес почты в первом окошке и кликаю на непонятные буквы под окошком пароля. Сбросить пароль. Заполняю окошки и жду, глядя в телефон.

Блин! Ясно, что я не смогу перезапустить этот почтовый ящик! Вот дура! Я же не в сети. Ничего не выйдет. Какого черта я об этом не подумала? Идиотка.

Ладно. Что же делать? Стоп… Ну конечно, я же могу включить вай-фай, не выходя из авиарежима! Марк еще в самолете показал мне, как это делается. И я все так же не попаду на радары. Телефон нельзя будет отследить. Могу подключиться к вай-фаю отеля, зайти в почту и сменить пароль. Да!

Я быстро все это проворачиваю, подключаю айфон к беспроводной сети отеля и жду письма с паролем. Загружается куча сообщений, письмо со сменой пароля приходит тридцать первым. Этих людей никто не хватился. В аккаунт уже несколько дней никто не заходил.

Перехожу по ссылке из письма и ввожу пароль G650. Он кажется мне подходящим. Затаив дыхание, жду подтверждения. Получилось. Теперь доступ к их письмам есть только у меня.

Я прокручиваю письма, вверху страницы появляется надпись: «Эта страница на русском языке. Хотите ее перевести?» Кликаю «перевести» и читаю. Большая часть писем – оповещения или какие-то счета. В некоторых сообщаются места встреч, даты, люди. Есть даже спам. Забавно, что он и преступникам приходит. Письма не похожи на личные. Я не встречаю ни одного имени. Несколько раз упоминается корпорация «Эгида». И еще одна – «Холдинг «Карнвеннан». Транзакции между ними. Третья – «Компания по управлению финансами «Фемида». Я останавливаюсь. Все не то. Мне нужно имя, фамилия, хоть что-нибудь. Запоминаю названия фирм, чтобы поискать о них информацию.

Я удаляю письма о смене пароля и выхожу из учетной записи, очищаю историю браузера на компьютере отеля, выхожу из гостевой страницы.

Теперь надо заняться перепиской. В ней наверняка найдется какая-то зацепка. Сорок два непрочитанных сообщения. У меня за всю жизнь никогда не накапливалось больше десятка непрочитанных посланий, но они ведь умерли? Это все объясняет.

Так, открываем. Сохраненных контактов в телефоне нет, все сообщения озаглавлены номерами телефонов. Я ищу их в «Гугле». «+1» – номер из США, «+44» – Великобритания, «+7» – Россия, «+352» – Люксембург, «+507» – Панама.

Цепочка писем из Люксембурга написана в основном на французском и немецком языках. Сообщения из Панамы – на испанском с редкими вкраплениями английских слов. Американцы и русские ведут переписку на английском. Кому бы ни принадлежал телефон, этот человек говорил на многих языках и заправлял множеством дел. Я нажимаю на первое сообщение, самое недавнее, с американского номера. И читаю цепочку:

ОНИ СОГЛАСИЛИСЬ УСКОРИТЬ ТРАНЗАКЦИЮ.

УДАЧНОГО ПОЛЕТА

ИНФОРМАЦИЯ НЕ ПОЛУЧЕНА, КАК ОГОВОРЕНО.

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? ГДЕ ВЫ?

СВЯЖИТЕСЬ СО МНОЙ

ПРЕДУПРЕЖДАЮ: НЕ ШУТИТЕ С ОГНЕМ

Я возвращаюсь к меню. Выбираю следующую цепочку. Сообщения с российского номера:

МЕСТО ВСТРЕЧИ ОПРЕДЕЛЕНО НА СЕГОДНЯ

22:30 НА ВЕРТОЛЕТНОЙ ПЛОЩАДКЕ

МАРШРУТ ИЗМЕНИЛСЯ?

ГДЕ ВЫ СЕЙЧАС НАХОДИТЕСЬ?

ЧТО С ВАМИ? МЫ МОЖЕМ ПОМОЧЬ?

ОНИ НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИЛИ. ГДЕ ВЫ?

ГДЕ ВЫ?

НУЖНО ПОГОВОРИТЬ, ОТВЕТЬТЕ НЕМЕДЛЕННО ПО ПОЛУЧЕНИИ

ОТВЕТЬТЕ

Внезапно внизу появляется иконка с набором текста. Твою мать!

Я забыла о подключении к вай-фай, и теперь передо мной мигают три серые точки. Мне кто-то пишет. Только теперь вспоминаю, что айфоны отсылают отправителю отчет о прочтении, если специально не изменить это в настройках. Все просмотренные мной сообщения помечены как прочитанные.

Отчаянно пытаюсь выключить телефон. Что, если они уже отследили все мои действия? И узнали, кто я?

Нет, вряд ли. Камер здесь нет. Почту я читала с общего компьютера. Его мог использовать любой желающий. Никто не мог узнать, что телефон у меня. А если они решат приехать сюда? Приедут, просмотрят записи скрытого видеонаблюдения и увидят, что я входила в бизнес-центр? В холле есть видеокамеры и в коридоре тоже. Черт!

Спокойно, Эрин, не нагнетай. Даже если владельцы телефона узнают, откуда заходили в почтовый ящик, потребуется как минимум день, чтобы добраться до Бора-Бора практически из любой точки мира. Целый день. Затем им придется взломать охранную систему отеля и просмотреть видео, чтобы установить мою личность. Зачем им так делать, если они даже не знают, что я читала почту, а только поняли, что кто-то прочел их сообщения в телефоне.

Нужно посмотреть, что там еще написано. Я набираю воздуха и вновь жму кнопку включения. Белый экран, логотип Apple, домашний экран, одно непрочитанное. Я нажимаю на него.

КУДА ВЫ ПРОПАЛИ?

Они не знают, кто я. Написать что-то? Стоит ли? Может, рассказать, что мы нашли сумку?

Нет, глупо. Нет.

Или притвориться, что я – кто-то из самолета? Ведь тогда меня перестанут искать, правда? Направить их по ложному следу. Боже! Почему я не обдумала все раньше? Мозги вообще не работают. Думай, Эрин. Думай.

Вновь появляются три серых точки. Черт! Надо что-то ответить. Нажимаю на окошко ответа.000, Начинает мигать курсор. Теперь три серых точки появятся на его экране. И он поймет, что на этом конце линии кто-то есть. Я набираю:

СМЕНА МАРШРУТА. НЕДОСТУПНЫ ДЛЯ ТРАНЗАКЦИЙ

Вроде бы нормально, правда? Вполне обтекаемо. Мы получим время выбраться отсюда, прежде чем они явятся нас искать. Я нажимаю «отправить». Все. Сообщение ушло в эфир. Да. Получатель может подумать, что люди с самолета залегли на дно или что-то подобное. Не в буквальном смысле, конечно.

Потом на меня обрушивается реальность.

Залегли на дно? Что ты несешь, Эрин? Что ты натворила? Такие шуточки здесь не пройдут. Тут тебе не «Третий человек»[25].

Ты понятия не имеешь, что делаешь. Ты выпускница киношколы, и у тебя медовый месяц. Они найдут тебя и убьют. Ты умрешь, Эрин.

И тут я понимаю, что мне конец. На экране вновь появляются серые точечки.

КТО ЭТО?

О нет!

Я жму кнопку выключения телефона.

Господи!

По дороге обратно в номер я пытаюсь найти в своем поступке хоть что-то положительное. И придумываю, как преподнести все это Марку, не выставив себя лгуньей и дурой. Ничего не выходит: уже выставила. Мне нужна его помощь. Я боюсь. Только он может меня спасти.

18. Последствия

Среда, 14 сентября

– Что ты сделала?!

Я беспомощно смотрю на него. Что я могу сказать?

– Ты с ума сошла? Какого черта? Зачем ты соврала? Я не… Это настоящие люди, Эрин. Живые или мертвые. Ты понятия не имеешь, кто они и какими ресурсами располагают. Не верится, что ты могла подобное выкинуть! Как? Зачем ты?

Я стою и молчу. Да, он совершенно прав, я идиотка, но сейчас нужно не обвинять меня, а быстро спасать ситуацию. Все остальное не имеет значения. Я не хочу умирать.

Марк оседает на диван в гостиной. Я рассказала ему все, как только вернулась. О компаниях, письмах, сообщениях – обо всем. Он сидит на диване и думает, хмурится и пытается сообразить, что делать.

– Ладно, – говорит наконец он. – Подумай, что ему известно?

Пожимаю плечами и качаю головой. Откуда я знаю?

– Нет. Подумай, дорогая. Сосредоточься. Что ему известно? – медленно, с нажимом произносит Марк.

Я шумно сглатываю и набираю воздуха.

– Что телефон не у тех, кто летел в самолете.

– Прекрасно, и какой вывод он может из этого сделать? – спрашивает он.

– Наверное, что мы украли телефон. Убили или ограбили его владельцев. Вот два самых вероятных объяснения.

– То есть ему захочется нас найти, верно? – размышляет вслух Марк. – Как он может это осуществить?

– По сигналу телефона. Или по точке входа в почтовый ящик. Это единственные ниточки, ведущие к нам, – говорю я.

– Ладно. Значит, компьютер отеля. Бизнес-центр. А откуда он узнает, что компьютером пользовалась именно ты? А не любой другой посетитель?

Я понимаю, к чему ведет Марк.

– По записям с камер видеонаблюдения в холле или в коридоре. Временны́е отметки: я оказываюсь в комнате перед входом в аккаунт и покидаю ее через короткое время после.

Я вздрагиваю. Черт! Даже если в самой комнате не было камер, меня записали другие, и записи может увидеть кто угодно. Их нужно уничтожить.

Я отмечаю, как внезапно изменилась моя логика: от исправления ошибки к активному планированию преступления. В секунду. Думаю, так начинали многие преступники, в том числе и Эдди. Ошибка, попытка ее исправить, затем медленное, но неотвратимое развитие событий. Мне ничего подобного в голову не приходило, пока не потребовалось избавляться от улик. Понятия не имею, с чего начинать: как уничтожить видеозаписи. Я никогда не задумывалась о таких вещах: я обычная молодая женщина в свадебном путешествии и никогда не нарушала закон, не считая превышения скорости на дороге. Разве что мысленно.

– Значит, это единственное, что указывает лично на тебя, я правильно понял? Записи с камер видеонаблюдения? Если бы не они, то получается, на твоем месте мог быть кто угодно? – неуверенно улыбается Марк.

– Да, это единственная связь, – заверяю я.

Мы отправляемся на прогулку. Мы даже не догадываемся, где могут стоять мониторы видеонаблюдения и записывающее оборудование, так что идем прямо к стойке регистрации. Логично предположить, что пульт наблюдения находится в комнате за стойкой. Если нет, придется следить за охранником.

Наш план прост, мы же не выдающиеся мафиози. Если за стойкой никого нет, я проскользну в заднюю комнату, найду видеосистему и удалю записи, захватив как можно больший временной промежуток. Наверняка это недолго. Смогу удалить записи за целый месяц – тем лучше. Полностью замету следы. А если там кто-то есть, переходим к плану Б.

За стойкой сидят две женщины. Мы входим в вестибюль, Марк берет меня за руку и уверенно ведет в сторону библиотеки. Значит, план Б.

План Б заключается в том, что у меня пищевое отравление и Марк решил на это пожаловаться. Надеюсь, нас пригласят в заднюю комнату и мы сможем проверить, там ли находится система видеонаблюдения. Если она там, мы на минутку избавимся от администратора и разберемся с записями. План не слишком изысканный, но будьте снисходительны. Я едва выпустилась из киношколы, а Марк и вовсе безработный банковский специалист.

– Притворись больной, – шепчет он.

Я запрокидываю голову и громко втягиваю воздух через нос. Потом прижимаю руку ко лбу, медленно выдыхаю через рот, будто мне внезапно стало плохо, и оглядываюсь, где можно присесть. Марк изображает обеспокоенного супруга. Куда тебя усадить, дорогая? Чем тебе помочь? Я молчалива и бледна. Видимо, мне совсем нехорошо. Неловко опускаюсь на стул возле двери в библиотеку. Одна из женщин за стойкой поднимает на нас глаза. Соображает. Бросает взгляд на коллегу, которая немного старше по возрасту и, вероятно, по должности. Та кивает: «Действуй!» и возвращается к своим бумагам. Молодая администраторша направляется к нам.

Мы начинаем спектакль. Моя роль – проще не бывает: нужно только сохранять страдальческий вид и глубоко дышать. Остальное сделает Марк.

Не успевает девушка подойти, как он возвышает голос:

– Прошу прощения, если вы там не слишком заняты, нам не помешала бы помощь.

Резкий, скандальный тон его голоса не обещает ничего хорошего. Трудный клиент.

Администраторша, спеша добраться до нас, переходит на легкую рысь. Видя, что назревает скандал, ее старшая коллега поспешно собирает бумажки и тихонько исчезает в противоположном конце коридора. Готова поспорить, у них часто бывают неприятные клиенты.

– Простите, сэр, у вас что-то случилось? – спрашивает она мягким, дружеским тоном, с американским акцентом.

– Вообще-то да, еще как случилось… – Марк щурится на бейджик с именем – Лейла.

Я вижу, что девушка внутренне вздыхает и готовится к худшему. При этом, следует отдать ей должное, она продолжает улыбаться.

– Мы с женой собирались провести здесь пятизвездочный медовый месяц, однако уже два дня безвылазно сидим в номере благодаря пищевому отравлению, которым вы решили нас наградить. Я не знаю, что у вас тут за шарашкина контора, но с нас хватит.

Марк совершенно невыносим.

– Простите, сэр! Я ничего не знала. Меня не поставили в известность о вашей проблеме. Я вас заверяю, что все исправлю и мы примем все необходимые меры.

– Ценю ваше участие, Лейла, и знаю, что тут нет вашей личной вины, однако вас должны были поставить в известность, разве нет? Я поднимал этот вопрос еще вчера, и никакой реакции не последовало. Ваш отель позиционируется как роскошный пятизвездочный, и я искренне не понимаю, как вы умудрились получить все эти звезды, если ваша левая рука не знает, что делает правая, и вы игнорируете жалобы, которые вам не нравятся. Это отвратительно! Только взгляните на мою жену, Лейла!

Он повышает голос почти до крика. Кажется, на этой стадии происходящее можно назвать сценой. Лейла смотрит на меня. Меня прошибает по́том, видимо с перепугу, и в результате я выгляжу еще убедительнее. Под моим ошалелым взглядом она принимает решение.

– Сэр, давайте я провожу вас в более спокойное место и, может быть, принести стакан воды для миссис…

Лейла отлично справляется. Профессионально. Боже, это и правда хороший отель.

– Серьезно? Бога ради, Лейла. Робертс. Мистер и миссис Робертс. Бунгало номер шесть. Боже мой.

Марк громко выдыхает через нос. Как человек, который очень старается держать себя в руках. Он изумителен. Если с банковским делом не выгорит, его ждет успех на актерском поприще.

– Конечно, мистер Робертс! Прошу вас пройти со мной, и я сделаю все, чтобы вам помочь. Давайте принесу воды, миссис Робертс.

Лейла приглашает нас следовать за ней. Марк бережно поднимает меня со стула и ведет в святая святых.

Комната за стойкой регистрации больше, чем я ожидала, свободной планировки. Лейла проводит нас через еще одну дверь, и мы оказываемся в помещении, со вкусом обставленном плюшевой мебелью. Специальный зал для жалобщиков? Нет, скорее уж для ВИП-клиентов. Для самых важных гостей, чтобы на них не глазели простые смертные. Я начинаю привыкать к этому миру и его правилам.

Мы садимся. Лейла медленно опускает шторы, закрывая окна, выходящие в заднюю комнату. Я успеваю заметить черно-белый монитор системы видеонаблюдения.

Лейла усаживается перед нами.

– Прежде всего, миссис Робертс, что вам принести? Воды со льдом? Что-нибудь сладкое? Чего желаете?

Заговорить получается не сразу: я слишком долго молчала. Прочищаю горло. Накаляю атмосферу. И киваю.

– Спасибо, Лейла. Если можно… – хриплю я.

Я играю роль хорошего копа, по контрасту с Марком – плохим. Бедная миссис Робертс!

– Я бы выпила горячего чая, Лейла. С сахаром, и побольше молока. Если вас не затруднит.

Виновато смотрю на нее, извиняясь, что причинила столько беспокойства.

Лейла, похоже, обрадовалась. У нее появился друг, союзник. И возможность благополучного исхода. Не исключено, что позже она получит хороший отзыв. Письмо с благодарностями. Станет работником месяца. Девушка улыбается.

– Совершенно не затруднит, миссис Робертс. Я сама вам его принесу. Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее, я очень скоро вернусь.

Она смотрит на Марка, заручаясь его одобрением, и выскальзывает из зала для ВИП-клиентов обратно в вестибюль. Дверь за ней захлопывается. Я вскакиваю и бросаюсь к мониторам видеонаблюдения в соседней комнате. Марк остается у двери, присматривает. У мониторов я оказываюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лейла заворачивает за угол коридора и направляется в бар. Я сворачиваю окошки на экране компьютера и нахожу архивы. Записи хранятся шестьдесят дней. Стоит ли удалять все? Нет. Только за время нашего пребывания? Нет. За месяц. Я выбираю даты с середины августа по середину сентября и кликаю «удалить». «Уверены, что хотите стереть эти файлы?» – спрашивает меня программа. Еще как! Кликаю еще раз и очищаю корзину. Готово. Так, что дальше? Я щелкаю по свернутым окошкам наблюдения. Лейлы не видно. Сердце колотится в груди. Я возвращаюсь в программу. Просматриваю опции. Вот, настройки. Хранить файлы шестьдесят дней. Меняю на шесть, чтобы замести следы. Если кто-то захочет проверить заархивированные данные, то подумает, что это программный сбой. Никто не просматривает записи видеонаблюдения, если только не ищет что-то конкретное. Я проверяю мониторы. В этой комнате камер нет. Все в порядке. Возвращаю экран в исходное состояние. Лейлы пока нет. Надо еще кое-что сделать. Оглядываю комнату.

– Получилось, Эрин? – нетерпеливо шепчет Марк.

– Да, только нужно кое-что еще…

В противоположном конце комнаты стоит шкаф с бумагами. Я бросаю взгляд на экран. Лейла выходит из бара, в руке у нее чашка с блюдцем. У меня осталось меньше минуты. Бегу через комнату, огибая стулья. Рывком открываю ящик с буквой «Р» и листаю файлы. Робертс. Вот он. Я выхватываю из ящика ксерокопии наших паспортов. Формы с адресами. Каблучки громко цокают по мраморному полу. Черт! Задвигаю ящик, мчусь обратно в комнату и падаю на стул. Сую бумаги за пояс шорт, Марк садится рядом со мной – как раз в тот момент, когда Лейла открывает дверь. Она входит с теплой улыбкой.

– Прошу вас. Чудесный горячий чай.

Она с тревогой смотрит на меня.

Я пытаюсь отдышаться после пробежки. Выгляжу я как перепуганная взмыленная лошадь, то есть в данном случае идеально.

Пошатываясь, поднимаюсь на ноги.

– Лейла, простите, но мне очень нужно воспользоваться туалетом. Где тут ближайший? – тяжело дыша, спрашиваю я.

Она ставит на столик чашку примиряющего чая и тут же отвечает мне понимающей улыбкой. Полагаю, всем нам знакомо это чувство.

– За библиотекой, сразу направо. Мы подождем вас здесь, миссис Робертс, если не возражаете.

Какая милая девушка! Я обязательно оставлю о ней отзыв.

Прижимаю руку к животу и ковыляю в туалет; они с Марком продолжают пикировку по поводу наших воображаемых неприятностей. Молодец, Марк, продолжай в том же духе.

В туалете я провожу добрых десять минут, размачивая бумаги и превращая их в комки. По дороге обратно в бунгало собираюсь разбросать их по разным мусорным корзинам.

19. Ниточки

Среда, 14 сентября

Взбудораженный Марк наконец врывается обратно в номер.

– Готово.

Он падает рядом со мной на диван. Я, утомленная ожиданием, кладу голову ему на плечо. Кажется, он меня простил. Эндорфины стрессовой ситуации – «бей или беги» – залатали брешь в наших отношениях, пробитую моим неудачным соло с айфоном. Мы вновь одна команда. Мистер и миссис Робертс против всего мира.

– Молодец, – выдыхаю я ему в плечо и легонько целую сквозь футболку. – Как все прошло?

На самом деле мне просто хочется услышать его голос, рокочущий в груди. Я уже знаю, что справился он безупречно.

– Спасибо, отлично. Мы с Лейлой теперь лучшие друзья. Она выписала сертификат на две бесплатных ночи в любом отеле «Четыре сезона» по нашему выбору. А я сказал ей, что она делает честь этому отелю и мы обязательно передадим свое мнение управляющему. Девушка страшно обрадовалась.

Марк целует меня в висок.

– Ты тоже прекрасно справилась. Как ты разобралась… с этими видеозаписями… Я никогда тебя такой не видел. Просто не верится, что нам все удалось. Ты еще и документы забрала, да? Я о них даже не подумал. Ты умница. Просто молодец.

Мы избавились от единственных ниточек, указывавших на наше пребывание в отеле. Если кто-то и попытается нас найти, ничего не выйдет. В картотеке теперь нет копий наших паспортов и лондонских адресов. Данные исчезли, как и запись, показывающая, кто сегодня утром пользовался компьютером. Телефон похитили призраки, и нет ни единого способа определить, кто останавливался в нашем номере, кроме… И тут меня осеняет. Я вскидываю глаза на Марка.

– Я забыла о компьютерах! О компьютерной системе отеля. Мы упустили из виду! Они наверняка ввели наши данные в систему, Марк. Не важно, что мы забрали ксерокопии, информация все равно осталась.

Он отводит взгляд и отстраняется. Надо опять туда идти. Черт! Поняв это, Марк поднимается и начинает расхаживать по комнате. Кто-то из нас должен вернуться и стереть те файлы. Черт, обидно! А я-то думала, мы здорово со всем разделались. Умники! Выставили себя напоказ. Указали на себя пальцем тем, кто наверняка придет нас искать. Не найдя наших документов, они увидят нас в базе данных отеля и поймут, что мы пытались замести следы. Если только… Если мы не вернемся туда прямо сейчас и не сотрем свои имена из системы. Кто-то из нас должен это сделать.

Марк вновь смотрит на меня. У него созрело решение. Он должен идти, и теперь уже один. Я не могу вернуться к стойке, поскольку, согласно нашей легенде, лежу в постели едва живая. Назвалась больной – не высовывайся.

Муж медленно шагает по комнате, размышляя. Несколько минут спустя он направляется в ванную и возвращается оттуда, держа в руке сережку с изумрудами – мой подарок на прошлый день рождения.

– Вот, ты потеряла серьгу. А я пойду ее искать, логично?

По прошествии сорока трех минут он возвращается в номер – усталый, но довольный.

– Готово. Я изменил наши имена, номера телефонов, электронные и обычные адреса. Все.

Одному богу известно, как ему это удалось, однако я знала, что он справится. Слава тебе господи. Я улыбаюсь.

– Надо подумать, что делать с этим человеком из телефона.

Рано радоваться, мы должны обсудить текущую ситуацию. Пока Марк заметал следы, у меня это из головы не выходило.

Муж кивает и садится рядом со мной на диван. Облизывает губы.

– Так. Что нам известно? Давай начнем с этого. Что мы о нем знаем? Или о ней? – спрашивает он.

Нужно хорошенько подумать.

– Телефон российский, сообщения же написаны на английском. Все электронные письма пассажиров самолета были на русском, значит, они наверняка русские, а писали ему на английском, и отвечал он на английском. Рискну предположить, что он либо американец, либо англичанин. Мы не знаем, тот ли это человек, которому принадлежит американский номер. У него может просто быть два телефона. Похоже, он устраивал обмен для людей в самолете с американским номером. Он хотел, чтобы сделка состоялась. Он знает, что мы не пассажиры самолета, а лишь притворились…

Марк вскидывает бровь. Я запинаюсь.

– Гм… ладно… я притворилась…

Марк кивает, и я продолжаю:

– …кем-то из самолета. Он предположит, что мы просмотрели информацию в телефоне, и решит, что мы либо убили тех людей и оставили сумку себе, либо нашли ее и увидели что-то компрометирующее. Так или иначе, мы для него – угроза. Или для них. Они попытаются нас найти.

Марк упирается локтями в колени и хмурит брови.

– Кто-то может отследить сигнал телефона? То есть не сигнал – ты же не использовала сеть, правда? Вай-фай. Могут его как-то отследить?

Хотя он просто думает вслух, я отвечаю:

– Нет! Айфон из самолета не привязан к облачному хранилищу. А найти телефон через вай-фай возможно только с помощью специального приложения или облачного хранилища. Можно отследить место последнего сигнала, но будут координаты, с которых сигнал был получен до посадки либо из самолета. В любом случае до катастрофы. Когда самолет падал, выключенный и упакованный телефон лежал в сумке. Выяснят, что это произошло где-то в Тихом океане, не более.

Я уверена в своей правоте. Марк согласно кивает.

– Значит, единственная ниточка, ведущая к отелю, – вход в электронную почту из бизнес-центра?

Я вижу, что Марк вновь составляет какой-то план.

– Да, айпи-адрес где-то сохранится. Он покажет, откуда зашли в почтовый ящик. Думаю, они смогут все выяснить – наймут понимающего человека, – говорю я.

Они придут, рано или поздно. Не исключено, что они уже вычислили адрес и спешат к нам.

– Хочешь сказать, они идут сюда? – говорит Марк, прочтя это по моему лицу.

– Да, – отвечаю я.

– В таком случае мы уезжаем, – заявляет он, поднимается и шагает к ноутбуку.

– Как?..

– Все нормально, – говорит он. – У нас есть отличный предлог. Ты заболела, у тебя пищевое отравление, и мы сокращаем отпуск, чтобы отвезти тебя домой, к доктору.

Я улыбаюсь. Да, это решит массу проблем.

– Поменяю рейс. Я брал билеты с открытой датой, так что должно получиться. Попытаюсь достать места на завтра. Как тебе план? – спрашивает он.

– Идеально.

Я встаю и иду в спальню – пора собирать вещи. Неохота уезжать, но если – вернее, когда – те люди окажутся в отеле, предпочту находиться где угодно, только не здесь, а лучше всего – у себя дома.

Я достаю чемоданы и вытряхиваю на диван содержимое шкафов. Поднимаю взгляд на верхнюю полку и плетусь в гостиную.

– Марк!

Он отрывает взгляд от экрана.

– Что?

– Мы это оставим?

Я просто спрашиваю. Я уже ничего не знаю: что мы делаем, на каком мы свете. Бежим ли мы от этих людей, или же их грабим.

– Мы ведь не можем просто бросить все в комнате, верно? – спрашивает он. – Иначе нас арестуют по дороге домой. Если и оставлять тут, то нужно спрятать… Под бунгало, например. Или ты имеешь в виду «оставим себе»? Эрин, как только мы улетим, отследить нас будет невозможно.

Он изучает мое лицо. Риторический вопрос.

Два миллиона фунтов.

Мне в этой жизни не так много нужно. Дом, муж, отпуск пару раз в год – я не имею ничего против экономкласса. Тихая, спокойная жизнь. Наша жизнь.

Два миллиона – это полностью выплаченная ипотека. Стартовый капитал на случай, если Марк решит начать свой бизнес, или подушка безопасности, пока он не найдет новую работу. Образование для ребенка, который, возможно, уже растет внутри меня.

Я вспоминаю, как меня стошнило вчера утром. Вариант не исключен. Я уже два месяца не принимаю противозачаточные. Нет-нет, еще рано для симптомов. Я просто слишком увлеклась «пинаколадами» и нервничала. Время покажет.

Как только улетим, нас никто не найдет.

– Марк, ты точно знаешь? А вдруг нас вычислят по полетам? Мы удалили записи в системе отеля, а что, если они сумеют проверить все рейсы на остров? Просмотреть списки прибывших и найти тех, кто не остановился ни в одном отеле?

Марк смотрит сквозь французские окна [26] на угасающий день. Под бунгало плещутся волны.

Отвечает он не торопясь:

– На острове примерно тридцать шесть отелей, приближается пик сезона, предположим, что они заполнены наполовину. В нашем отеле сто номеров, на двести человек, а половинная загрузка – сто. Умножим сто на тридцать шесть отелей: плюс-минус три тысячи шестьсот человек. Пять рейсов сюда и пять на Таити каждый день. Это немало. Замучишься проверять. Три тысячи шестьсот постоянно меняющихся имен. Вряд ли им поможет поиск по рейсам, уж поверь.

Он прав, слишком много переменных. Мы можем забрать сокровища себе, и никто никогда об этом не узнает.

– Да. Мы оставим все себе. Я упакую, – твердо и четко произношу я, чтобы в будущем, если возникнет вопрос, чья это идея, у него не возникло сомнения в авторстве. Беру на себя ответственность.

Марк кивает и мягко улыбается. Мы приняли решение.

20. Таможня

Четверг, 15 сентября

Билеты забронированы – первый класс до Хитроу. Последняя вспышка роскоши в свадебном путешествии.

Вчера вечером я упаковала вещи. Разорвала вакуумную упаковку с деньгами, отпорола маникюрными ножницами подкладку чемодана по шву. Половину денег я уложила под подкладку своего чемодана, вторую – под подкладку чемодана Марка, а флешку с айфоном – тоже в свой. Деньги прикрыла полотенцами, чтобы это напоминало обычную подкладку; пачки уложила очень плотно, чтобы они не сдвинулись, как бы носильщики ни швыряли багаж. Затем я пришила подкладки, воспользовавшись швейным мини-набором отеля. Для чемодана Марка пришлось просить второй наборчик.

Бриллианты я упаковала в пять маленьких пакетиков, в которых лежали шапочки для душа, затем разрезала пять гигиенических прокладок, вынула наполнитель и поместила пакетики внутрь, после чего вновь запаковала их в пурпурные конвертики и вернула в коробку. Таможенникам придется проявить крайнюю дотошность, чтобы найти их, особенно с учетом того, что багаж первого класса обычно не открывают. Такова жизнь. «А даже если откроют, все будет в порядке», – думаю я.

Мы долго думали, что делать с оружием. Очень хотелось взять его с собой – просто на всякий случай. Тем не менее я отдавала себе отчет, что нам ни за что не пронести его через таможню, если мы не хотим привлекать к себе внимания, учитывая наш основной груз. Вчера ночью мы сунули пистолет в наволочку с камнями и выбросили в бушующие океанские волны с другой стороны отеля. В непроглядную темноту.

Утром Лейла забирает наш багаж и провожает нас на пристань. Лучась улыбкой, она желает мне скорейшего выздоровления. Марк передает ей два конверта. В конверте с ее именем пятьсот американских долларов. Не бог весть какие чаевые для отелей такого класса, чтобы запомниться, тут оставляют и побольше, однако сумма вполне приличная, чтобы Лейла осталась довольна.

Мы отбываем. Таити, Лос-Анджелес, Лондон. И на машине домой. Я соскучилась по дому.

* * *

Во время проверки багажа на Таити я в какой-то момент встречаюсь глазами с таможенницей, и она задерживает взгляд на мне, всего на долю секунды, и я думаю: «Она догадалась. По тому, как я смотрела на чемодан и на нее». В следующий миг женщина, мотнув головой, будто стряхивает наваждение. Наверное, считает, что ей померещилось. Или это мне померещилось? В конце концов, что незаконное можно увезти с Бора-Бора после медового месяца? Отельные полотенца? Я придаю своему лицу правильное выражение, и она с улыбкой возвращает на стойку наши паспорта.

Еще один комфортный перелет – и мы дома. В Хитроу мы вновь получаем багаж. Осталось только пройти таможню. Я заскакиваю в туалет и проверяю подкладку своего чемодана: все в порядке. Отлично. Застегиваю молнию и направляюсь к Марку, который ждет у багажной карусели. В кармане гудит телефон. Я останавливаюсь на полпути. Что-то случилось. Замираю и вновь ретируюсь в туалет. Закрываю дверь кабинки и вытаскиваю телефон.

Нет, это не Марк звонит сказать мне, чтобы я срочно смывала бриллианты в унитаз и спасалась бегством. Просто вступает в свои права наша настоящая жизнь. Обычная жизнь. Поздравления со свадьбой, письма с работы, два пропущенных звонка от Фила. Ничего экстраординарного, просто жизнь как она есть.

Возвращаюсь к Марку. Он чувствует мое настроение и болтает обо всяких пустяках. Я знаю, что он делает, и это помогает. Мы проходим в очередь для тех, кому нечего декларировать, и оказываемся в вестибюле аэропорта.

Мы справились, и это оказалось не так уж трудно.

Я оглядываю кричаще одетых, загорелых людей, которые возвращаются в британскую серость. За огромными стеклянными стенами пятого терминала нас ждет туманная Англия. Боже, как я рада возвращению! В воздухе пахнет дождем.

21. Дома

Пятница, 16 сентября

Мы вернулись. В доме чистота и порядок, как мы и оставили. Все подготовлено к новой семейной жизни. Нэнси заскочила сюда незадолго до нашего приезда и наполнила холодильник самым необходимым. Она оставила запасные ключи и короткую приветственную записку. Это так мило. Нужно не забыть поблагодарить ее. Надо сделать себе пометку, иначе я забуду, а такие вещи забывать нельзя. Очень важно вернуться к обычной жизни и не менять своих привычек. Во всем нужна система.

Прошлой ночью я спала словно сурок, чего совершенно от себя не ожидала. Забавно, как тело время от времени словно начинает жить по собственному разумению, правда? Мне полагалось бы всю ночь вертеться без сна в ожидании катастрофы. Ничего подобного. Я, как ни в чем не бывало, устроилась между свежими простынями и заснула сном праведницы. Марк тоже. По-моему, он за всю ночь ни разу не пошевелился.

Он приготовил завтрак. Яичница с помидорами на тостах с теплым маслом, высокий кофейник, над которым поднимается пар. Кофе, как мы любим. Все такое привычное, родное, домашнее. Солнечные лучи падают через окно на Марка, который снует вокруг стола в боксерских трусах и халате, спокойный и довольный. Наконец он садится напротив меня, и мы молча едим не слишком экзотическую, но вкусную британскую еду.

Пока мы едим, Марк бессознательно тянется через стол к моей руке; я отвечаю легким пожатием; в этом необыкновенном, хотя и знакомом, новом мире обоим нужна какая-то опора.

Заканчивая завтрак, я выглядываю в окно. Деревья тянут ветви к чистому голубому небу. Ясный, прозрачный день. Марк вновь сжимает мою руку и улыбается.

– Ну что, приступим?

Улыбаюсь в ответ. Нам хочется оттянуть возвращение к реальности. Так и сидели бы, держась за руки. И все же мы это сделаем: вместе, Марк и я. Повеселимся на славу.

– Давай, – азартно отзываюсь я. – Давай начинать.

Сперва нужно разобрать чемоданы, и я имею в виду вовсе не сортировку одежды. Мы берем ножницы, отпарываем подкладку и достаем пачки банкнот. Марк находит у себя в шкафу старую походную сумку, и я укладываю в нее деньги. Той, первой сумки уже нет. Возможно, она так и лежит в мусорном баке в подвале отеля «Четыре сезона» на Бора-Бора, порванная и пустая.

Затем я достаю из прокладок бриллианты и высыпаю в пластиковый пакетик для заморозки. Они умудряются сиять даже сквозь толстый слой пластика. Марк кладет телефон и флешку в другой такой же пакетик, и я отношу оба на чердак. Прячу их под неплотно прилегающей панелью изоляции в дальнем углу. Там они будут в безопасности, их никто не найдет. Сколько забытых вещей мы нашли на чердаке, когда купили этот дом! Здесь вещи могут лежать десятки лет, ведь никто никогда не унесет на чердак действительно необходимое. Когда я спускаюсь по лестнице, на меня накатывает тошнота. Не могу понять, в чем дело, хотя, кажется, догадываюсь…

В дальнем углу шкафчика в ванной лежат тесты на беременность – я купила их давно, на всякий случай. Не люблю мчаться в ближайший магазин и покупать тест, если что случится. Вы наверняка уже поняли – я люблю делать все заранее. У меня есть три штуки. Разворачиваю первый, мочусь на него. Кладу на край раковины и жду. Шестьдесят секунд. Я думаю о нашем плане. О том, что будет дальше.

Сложнее всего – сбыть с рук бриллианты. Превратить из чудесных искрящихся надежд в холодную наличку. Потребуются время и изобретательность. И, конечно, поиски в интернете.

Я понятия не имею, как и кому продавать бриллианты, но не все нужно делать сразу. Сперва следует разобраться с деньгами. Решим с ними и оттуда уже будем двигаться дальше. Тут тоже не так все просто.

Вы не можете просто заскочить в банк и сунуть кассиру миллион американских долларов наличными. Это вызовет подозрения. Происхождение средств, налоги. Черт, в таком количестве даже обмен валюты – проблема.

К счастью, Марк знаком с банковской системой не понаслышке.

* * *

Проходит минута. Я смотрю на тест. Синий плюсик. Ох. Я орошаю второй. Кладу на край раковины и жду.

Может, испорчен. Не стоит доверять первому результату. Думай о плане, Эрин.

По словам Марка, нам нужно открыть банковский счет там, где не задают лишних вопросов. Банки, главная политика которых – не задавать вопросов, существуют, и Марк такой отыщет.

Угадайте, кому обычно не задают вопросов? Правильно. Богатым. Очень богатым людям. Вы, наверное, уже заметили общую тенденцию. Настоящее богатство предполагает наличие средств не на покупку дорогих вещей, а на исключение себя из правил. Правила существуют для простых смертных, для бедных, для тех, кто водит машины богатых, управляет их самолетами, готовит им еду. Правила можно обойти с помощью денег или благодаря налету таинственности, окружающей деньги. Самолеты пропадают, люди находят друг друга, кто-то живет и умирает без хлопот с полицией и врачами, без лишней бюрократии.

При условии, что у вас есть деньги на беззаботную жизнь. У нас такая возможность появилась благодаря найденной сумке.

Проходит еще минута. Я проверяю тест. Определенно синий плюс. Черт! Как такое возможно? Разве на то, чтобы забеременеть, не уходит много времени? Я думала, нам понадобятся месяца два постоянных попыток. Нет, не может быть. Наверняка ошибка. Читаю инструкцию на упаковке. Да, все правильно: плюс означает беременность. Если он отсутствует – не беременна.

Остался последний. Я выдавливаю из себя остатки мочи.

Еще минута. Синий плюс. Черт! Я беременна.

Когда наконец выхожу из ванной, Марк сидит в кабинете, бронирует нам билеты на самолет в Швейцарию. Несколько минут стою за его плечом, пока он не оборачивается.

– Эй, чего нос повесила? – ухмыляется он.

Я молчу. Муж, наверное, считает, что я уклоняюсь от своих обязанностей, пока он трудится в поте лица. Пытаюсь заговорить, но ничего не выходит. Не могу ему сказать о ребенке. Я испорчу все наши планы.

– Все хорошо, извини, – произношу я. – Просто задумалась.

Марк смеется, а я направлюсь обратно в коридор разбирать оставшиеся вещи.

22. «Красотка»

Суббота, 17 сентября

Пятый терминал аэропорта Хитроу, восемь утра. Мы прибыли рано: до отправления самолета в Швейцарию еще больше двух часов.

Марк говорит по телефону с каким-то Танги. Их познакомил Ричард, бывший коллега Марка из швейцарского банка. Вы ведь помните Ричарда, которого опекал Марк в вечер нашей первой встречи? Время, потраченное Марком на Ричарда с его эскортом, наконец окупилось. Теперь этот парень свел Марка с нужным человеком.

Танги работает в банке «Швейцарский частный кредит». Сегодня я открою там счет. Подставной. Простой счет с номером, без имени, и никаких вопросов. Безопасный. С него я смогу переводить деньги прямо на наш британский бизнес-счет. Ежемесячно. Я буду платить налог как частный предприниматель и узаконю эти средства. Попав на мой счет, они тут же превратятся в старый добрый налогооблагаемый доход. Все будет совершенно законно, хотя не вполне этично. Мы сможем выплачивать ипотеку, инвестировать, строить планы на будущее для маленького существа, которое уже растет во мне. В нем половина от Марка, а половина от меня. На Марка больше не будет давить необходимость скорее найти любую работу. Он сможет спокойно искать подходящую. Мы вернемся к прежней жизни. У нас будут деньги на нашу новую совместную жизнь, и теперь это как никогда важно.

А сейчас мы собираемся купить мне одежду, подходящую для предстоящей встречи. Я должна выглядеть человеком, который может иметь миллион долларов наличными и открывать такие счета. Надо пройтись по магазинам и купить наряд, и Марк предложил поискать его в дизайнерских бутиках аэропорта. Вот почему мы приехали заранее.

Пока муж заканчивает переговоры, я рассматриваю вывески. Сверкающие витрины бутиков «Шанель», «Эрме», «Прада», «Диор», «Гуччи», «Барберри», «Луи Виттон», «Боттега Венета», набитые красивыми дорогими вещами, опоясывают огромный зал. У меня глаза разбегаются от всех этих туфель, жакетов, платьев и сумок, как у ребенка в магазине сладостей. Потребительский рай. Марк нажимает отбой и поворачивается ко мне.

– Готово. Дело сделано. Пошли по магазинам.

Он улыбается и берет меня под руку.

– Куда первым делом, миссис Робертс?

Я вновь осматриваюсь и вдруг начинаю нервничать. Сегодня нам придется тратить наши собственные деньги, чтобы в конечном итоге можно было тратить найденные. Я думаю о самолете в морских глубинах с его злосчастными пассажирами и вспоминаю слова Марка: «Они были плохими людьми». А мы – не плохие? Нет, мы хорошие. Прогоняю мрачные мысли и предлагаю «Шанель» – самый большой и впечатляющий.

– Как скажешь, дорогая.

Марк замечает мое смущение и подбадривает взглядом.

– Не волнуйся. И не смотри на цены. Это вложение: тебе нужно достойно выглядеть, иначе ничего не выйдет. Мы можем потратить, сколько понадобится. Поняла?

Он вытаскивает из кожаного портмоне платиновую карту «Американ экспресс».

– Гуляем!

Мои губы растягиваются в улыбке. Девочка-подросток внутри меня пищит от восторга.

Уверена, вы видели этот фильм [27] и знаете, как бывает. Мой муж – Ричард Гир – ведет меня через громадный зал пятого терминала Хитроу к манящим витринам «Шанель». Мне нравится льстить себе мыслью, что я всегда ухитрялась выглядеть стильно в одежде средней ценовой категории. На наряд для особого случая я могла выбросить до пяти сотен фунтов. Вечернее платье, кожаная куртка, туфли «Джимми Чу» – да, вышитый бюстгальтер за две тысячи фунтов – нет. Я трачу на одежду больше, чем стоило бы, но не покупаю ее в магазинах, где подают шампанское в примерочную с ковровой дорожкой. А сегодня – буду. И это приятно.

В магазине никого нет, за исключением двух продавщиц. Одна полирует ювелирную витрину, вторая сметает пыль с сумочек на верхних полках. Обе поворачиваются и окидывают нас оценивающими взглядами. Сегодня утром, выходя из дома, я думала, что выгляжу вполне прилично, а теперь чувствую себя бедной сироткой. Моя уверенность испаряется. Продавщицы переводят взгляды с меня на Марка: тонкий кашемировый джемпер, стильные джинсы и куртка. В свете магазинных ламп поблескивает на запястье «Ролекс». Нас оценили и пришли к выводу, что главный здесь – мой спутник, поскольку он дорого одет.

Марк наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Иди, присмотрись. А я с ними разберусь.

Он целует меня в щеку и шагает к уже улыбающимся продавщицам.

Я прохожу к вешалкам и рассматриваю розовую шелковую блузу с бросающейся в глаза этикеткой: две тысячи четыреста семьдесят фунтов. Сочувствую Марку!

На противоположной стене на огромном плазменном экране показывают осенне-зимнюю коллекцию «Шанель». Батальоны девушек-тростиночек, завернутых в твид, кожу и кружева, целая армия безупречного вкуса. Я оглядываюсь на Марка: он в своем репертуаре, оперся о прилавок и беседует с продавщицами; те краснеют и хихикают. Ох уж этот Марк! Все трое смотрят на меня, сияя улыбками. Он сказал им, что мы новобрачные, по лицам видно. Я улыбаюсь в ответ, машу рукой, и стильная делегация устремляется мне навстречу.

Первой заговаривает со мной блондинка, явно старшая по должности.

– Доброе утро, мадам. Примите наши поздравления!

Она с улыбкой оглядывается на Марка.

Рыжеволосая понимает намек и согласно кивает, поддерживая коллегу, а та продолжает:

– Мы пообщались с вашим супругом и поняли, что вы ищете три отдельных наряда на каждый день. Это так?

Я с удивлением оглядываюсь на Марка. Три наряда? Он улыбается и пожимает плечами. Ладно, гулять так гулять. Повеселимся как следует. Я набираю воздуха.

– Да, я хотела бы подобрать три дневных комплекта, – непринужденно отвечаю я.

– Чудесно, тогда позвольте мне принести вам каталог осенне-зимней коллекции. Новая коллекция пришла в эти выходные, и у нас есть практически все модели. Кстати, какой размер вы носите? Мы можем снять мерки, но хотя бы примерно?

– Французский тридцать четвертый [28], – говорю я.

Пусть в моем гардеробе пока нет вещей от «Шанель», в размерах я ориентируюсь.

Каталог найден и доставлен. Поданы прохладительные напитки.

Мне нужно что-то подходящее к ситуации, что может надеть женщина, которая носит в сумке миллион долларов наличными. Нужно выглядеть изысканной и собранной. Чтобы у них не возникло желания задавать вопросы или играть в игры.

Мы начинаем со знаковой юбки-карандаша из букле[29] и розовой шелковой блузы, однако быстро приходим к заключению, что это чересчур формально. Я не хочу, чтобы меня перепутали с банковским работником.

Затем мы рассматриваем шелковый сарафан карамельного цвета из весенне-летней коллекции. В Женеве будет довольно тепло, и в сочетании с тонкой курткой он подойдет идеально. Сарафан сидит на мне, как никогда не сидела ни одна вещь, свободно струясь по фигуре от тонких, словно паутинки, бретелек, демонстрируя ровно столько тихоокеанского загара в декольте, сколько нужно, и мягко обхватывая грудь. Продавщица подбирает к нему массивные золотые серьги-кольца и кремовые эспадрильи [30]. В зеркале отражается новая, преображенная версия меня – греческая миллионерша, спутница богатого покровителя, готовая к отдыху на Санторини [31].

Один наряд есть. Дальше. Рыженькая продавщица приносит шампанское в высоких узких бокалах. Вспомнив о вчерашнем тесте, я отпиваю всего один глоточек.

Второй образ мы создаем из облегающих черных кожаных брюк и тонкой кашемировой водолазки в тон, довершая ансамбль ниткой жемчуга от «Шанель», черными ботильонами и черной накидкой. Сексуальный минимализм.

Для последнего образа мы выбираем топ букле  в стиле шестидесятых с «космическим воротником» [32] из шерсти цвета графита с блестками. Низ – отлично сидящие черные кюлоты [33] и ботильоны, а довершает образ легкое классическое пальто от «Шанель» из той же ткани, что топ. Стопроцентная принцесса из Эмиратов. Идеальный лоск.

Пока Марк расплачивается, я допиваю шампанское – не хочу даже думать, сколько он заплатил, – и мы прощаемся, оставляя продавщиц, не менее счастливых, чем мы сами.

Следующая остановка – бутик «Боттега Венета». Нам нужна сумка для денег: не могу же я прийти в банк со старой спортивной сумкой Марка. Необходимо что-то не столь подозрительное, более подходящее к наряду. Мы находим вещь идеального размера и формы: устрично-серую сумку-мешок из плетеной кожи. Положим в нее деньги, и я переоденусь, как только мы благополучно доберемся до номера в женевском отеле. Как раз когда мы завершаем покупки, объявляют посадку на наш рейс.

23. Деньги

Суббота, 17 сентября

Я сижу на кровати в номере отеля «Четыре сезона де Берже» в Женеве. Вот и пригодился сертификат от Лейлы с Бора-Бора. У меня колотится сердце. Из гостиной доносится голос Марка, обсуждающего что-то по телефону с Танги из «Швейцарского кредита».

Я уже оделась для встречи. В Женеве прохладно, так что я выбрала второй наряд – облегающие кожаные брюки и мягкий кашемир. Умная, изысканная женщина, которая знает себе цену. Выгляжу как человек, который может открыть такой счет, а рядом со мной лежит сумка от «Боттега Венета», в которой спрятано целое состояние. Я смотрю на свое отражение в зеркале во весь рост; из гостиной доносится голос Марка. Женщина в зеркале богата и уверена в себе, хотя я себя таковой не чувствую.

Марк заканчивает разговор и входит в спальню.

Сегодня я принимаю удар на себя. Мне придется в одиночку пойти в банк и передать его сотрудникам миллион долларов в сумке от «Боттега Венета». От одной мысли об этом мое сердце начинает биться быстрее.

– Не накручивай себя, – говорит Марк, – и не думай, что ты будешь стоять посреди швейцарского банка с огромной подозрительной сумкой. С их точки зрения все совершенно иначе. Серьезно, Эрин. Если бы ты видела хоть половину того, чего я насмотрелся в банках… Я однажды гулял по Мэйфер с нефтяниками, которые таскали с собой сто тысяч фунтов наличными – в спортивной сумке. Сто тысяч фунтов на одну ночь. Для нас это как в кино, и деньги в сумках-мешках кажутся незаконными, а на самом деле ни один закон не запрещает носить деньги в сумках. Ведь это не преступление? В дамской сумочке много не унесешь, так что логично положить их в сумку-мешок. Верно?

Молча смотрю на него. Вдруг меня снова стошнит? Такое уже случалось.

Это нервное. Я – тепличный цветок. Всего лишь приступы колик, первые настоящие признаки беременности. Тянущие боли внизу живота. Я читала об этом сегодня утром. Гормоны. Я вычислила по первому дню последних месячных, что у меня шестая неделя. На этой стадии такие спазмы совершенно нормальны. Организм перестраивается, готовясь к созданию нового человека. Стараюсь не слишком много об этом думать. Марк пока ничего не знает. Время неподходящее, ведь правда? Вновь накатывает тошнота, затем отпускает, и меня охватывает благословенное спокойствие.

– А если они спросят, откуда у меня деньги? – спрашиваю я.

– Не спросят, Эрин. Они определенно не захотят ничего знать. По закону, если ты знаешь, что деньги нелегальны, то должен уведомить об этом власти. Если бы в швейцарских банках спрашивали у каждого потенциального вкладчика, откуда у него деньги, то швейцарская экономика давно бы рухнула к чертям. Никто не открывает счет в Швейцарии с деньгами, подаренными на день рождения, Эрин!

Он прав, конечно.

– Просто мне кажется, что меня могут принять за шлюху из эскорта или вроде того. Следовательно, деньги… – говорю я.

– Они скорее решат, что ты выпотрошила счета мужа перед разводом. Уверен, у них часто подобное бывает. По крайней мере, я бы подумал именно так, – улыбается Марк.

Ого! В такие моменты задаешься вопросом: «А за кого я вышла замуж?» Судя по его лицу, Марк считает, что сделал мне комплимент.

Опять тошнота. Я молча пережидаю приступ и медленно поднимаюсь с кровати, стараясь не делать резких движений.

– Так он точно меня ждет?

– Да, он не знает, что мы женаты, я сказал, ты моя новая клиентка. Он в курсе, что это будет большой депозит наличными. Что дело деликатное и все такое.

Марк берет из фруктовой корзины яблоко и надкусывает.

Я понимаю, он не может отправиться в банк сам – личные связи, но невольно замечаю, что Марк старается не оставить за собой никаких следов. В банке увидят мое лицо, запомнят меня, а не его. С другой стороны, прелесть швейцарских банков в том, что как только открывается счет, вся информация о нем становится защищенной. По паспорту я Эрин Лок. Я еще не сменила фамилию, и никакой личной связи с Марком Робертсом у меня нет. Счет откроет Эрин Лок, однако мое имя никак к нему не привязано. Счет номерной. Выследить меня по нему невозможно. Найти никого из нас с его помощью нельзя.

Я встаю и бросаю последний взгляд в зеркало. Прическа и макияж безупречны. Выгляжу как надо. Подобного человека я ожидала увидеть в ВИП-салоне первого класса две недели назад. Именно таким людям самое место в том зале. Если бы мир был устроен иначе и все в нем соответствовало моим представлениям. Но в жизни, как в кинопроизводстве, ненастоящее порой выглядит более настоящим.

На секунду в отражении появляется моя мама, молодая и красивая, но это лишь миг, рябь на воде, и она уходит в дальние уголки сознания.

Тошнота отступает. Все будет хорошо.

– Ладно, я пошла.

– Машина ждет внизу, – бодро кивает Марк, протягивая мне сумку, и я остаюсь одна.

* * *

Я утопаю в тишине лифта, бесконечно отражаясь в многочисленных зеркалах. Беззвучно закрывшиеся двери отрезают меня от коридора.

Что, если я больше никогда не увижу этого ковра с ярко-красными узорами? Вдруг меня арестуют прямо в банке, как только я пройду по мраморному холлу? Что тогда случится с маленьким синим крестиком внутри меня?

Или, хуже того, меня ждет там человек, отправивший сообщение? Я с ужасом вспоминаю три мерцающие серые точки.

Мог он узнать, что мы делаем?

В моем представлении человек, разыскивающий самолет, – «он». Конечно, на самом деле это могут оказаться «она» или «они». Они могут знать о наших передвижениях и планах. Почему нет? Ведь вполне вероятно, что я упустила нечто важное. Вернее, мы упустили. Вдруг мы совершили ошибку и все пропало? В конце концов, мы самые заурядные лондонские обыватели, найти которых – раз плюнуть.

Правда, теперь я немного лучше представляю себе их мир: насколько он отличается от всего, что я знала и видела раньше. Моя скромная жизнь совершила резкий поворот. Как я вписывалась в общую картину раньше и кем стала теперь.

Просто поразительно, насколько быстро умеют приспосабливаться человеческие существа, правда? Будто растения, адаптирующиеся под свои горшки. А иногда мы, люди, даже получаем возможность самостоятельно выбрать горшок. Все зависит от того, далеко ли мы готовы зайти, согласны? Раньше я этого не понимала. Я думаю об Алексе и ее матери, как они приняли решение, как прощались. Порой в сделанном выборе есть особая красота.

Что до нашей ситуации, то я уже вошла в роль. Стала совершенно другим человеком. В многочисленных отражениях вокруг себя я вижу незнакомую женщину: решительную и бескомпромиссную.

По крайней мере, внешне. Внутри все иначе. Внутри у меня только дыхание и тишина. Ведь мне страшно. Да, страшно, как с акулами в воде. Ничего, я справлюсь, не буду паниковать, не стану думать о том, чего не могу изменить. Слишком много думать вредно. Я не верю собственному мозгу. Вот вернусь в этот лифт несколько часов спустя, тогда и подумаю обо всем.

И только одна мысль знакомым рефреном прорывается сквозь заслон: мне ведь вовсе не обязательно возвращаться в лифт, в отель, разве нет? Я могу просто уйти. Открыть банковский счет и уйти. Убежать от своей жизни. Что, если я исчезну? Оставлю Марка в номере отеля. Могу уйти прямо отсюда с сумкой в руке, испариться, даже не заходя в банк. Никто ведь на самом деле не будет по мне скучать, правда? Жизнь пойдет своим чередом. Жизнь всегда продолжается. Я уверена, что неплохо устроюсь где-нибудь в другом месте. Меня никогда не найдут – ни Марк, ни наши общие друзья, ни те люди, ни полиция. Не найдут ни меня, ни денег, ни нашего ребенка, который еще не появился на свет.

В том-то и загвоздка. Марк. Наша жизнь. Все, что нас связывает. Когда думаю о нем, я словно таю в лучах солнца. Марк. Единственная ниточка, соединяющая меня с прошлым. С жизнью, которую я могу сбросить подобно змее, сбрасывающей старую кожу. Марк, наше будущее, ребенок. Мы сможем измениться вместе, верно? И вместе пойдем дальше.

Матери не сбегают. Жены не сбегают. Если нет уважительных причин.

Марк – все, что у меня есть. Зачем мне его бросать? Если и бежать, то вместе. Втроем. Моя рука опускается на живот. Там спрятано то, ради чего стоит бороться. Я крепко зажмуриваю глаза; я стараюсь ради нашего будущего, ради нас, ради нашей семьи, которую я выращиваю из собственной плоти и крови. Скоро я расскажу Марку. А пока мне нравится так. Нас только двое, я и мой невидимый пассажир, и пусть это продлится чуть подольше. Когда все будет позади, открою свой секрет. Когда будет безопасно. Сжимаю ручки сумки до побелевших костяшек, двери разъезжаются, и я, прошагав через огромный вестибюль, выхожу в сентябрьскую прохладу.

* * *

Все оказывается значительно проще, чем я предполагала. Танги встречает меня у входа в банк и представляет Матильде, миниатюрной брюнетке с собранными в идеальный пучок волосами, которая сегодня займется моим счетом. Она вежливо и профессионально объясняет мне порядок размещения депозита в их банке.

Когда я передаю ей сумку с деньгами, меня пронзает чувство вины, хотя мы уже удалились в отдельную комнату для клиентов и нас никто не видит. Матильда берет сумку, не моргнув глазом. Мне нечего стыдиться. С таким же успехом я могла бы передать пакет с вещами приемщице в химчистке – совершенно никаких эмоций. Правое плечо девушки чуть опускается под весом сумки. Обычное дело.

– Минутку, – вежливо кивает она и выходит из комнаты.

Понесла деньги пересчитывать. Разве не забавно, что в мире электронного банкинга и постоянно развивающихся технологий бумажные купюры все еще требуют ручного пересчета? Ну, не совсем ручного, машинного, но вы меня поняли. Пачки хрустящих банкнот будут загружать в машинку, одну за другой, пока не получат финальное число: миллион долларов. Может, у них даже есть специальный сотрудник, чья работа заключается в том, чтобы загружать бумажные деньги в счетные машинки.

Я сижу в одиночестве. Жду. В голову лезут всякие дурацкие мысли. Вдруг банкноты помечены и по ним можно узнать о какой-то незаконной деятельности – мелькает у меня в голове. Полиция, другие государственные органы, да кто угодно на самом деле мог пометить банкноты, либо промаркировав их краской или штампами, либо записав последовательность серийных номеров. Естественно, я читала об этом в интернете. И проверяла номера.

На самом деле я уверена, что банкноты не помечены. Пассажиры самолета ни за что не взяли бы с собой помеченные полицией деньги. Они определенно знали, что делали. Пусть они не разбирались в летном деле, но в бизнесе знали толк.

Нет, они, конечно, могли пометить деньги сами, если бы хотели их отследить. Только зачем? Ведь погибшие не знали, что мы их найдем и решим забрать.

Порой мне приходится останавливаться и напоминать себе, что люди из самолета не были ясновидящими и не предполагали подобного развития событий. То, что произошло с ними, а затем с нами, – случайность. Они не знали, что разобьются, а мы найдем сумку. Такое невозможно предвидеть и угадать. Деньги не помечены, за ними никто не придет. Нас не будут искать.

Возвращается Матильда и кладет аккуратно сложенную пустую сумку рядом с не успевшими остыть после принтера листами бумаги. Она протягивает мне ручку. Я нахожу в крайней слева колонке число: $1 000 000 USD – вклад наличными деньгами – и подписываю договор.

Мы устанавливаем ежемесячный платеж, который должен поступать на мой британский бизнес-счет. Швейцарский банк будет каждый месяц перечислять мне фиксированную сумму от имени подставной компании. В налоговой декларации я обозначу ее как оплату за частные консультации по видеосъемкам. Потом, когда потребуются более значительные суммы для выплаты ипотеки и прочего, мы будем переводить их частями и назовем комиссионными за проект. Состряпаем какие-нибудь счета от подставной компании, например арабской. Все будет выглядеть так, словно кто-то переводит крупные суммы денег через швейцарский счет, чтобы оплатить британской документалистке проекты короткометражек. Не беспокойтесь, положенные налоги я заплачу. И квитанции сохраню. Я буду очень аккуратной, честно. Корреспонденция будет направляться в частный почтовый ящик, оформленный здесь же, в банке. Матильда вручает мне два ключика от этого ящика.

После гораздо меньшего количества формальностей, чем можно было ожидать, учитывая размер вклада, работница банка возвращает на место шариковую ручку «Монблан» и улыбается. Дело сделано.

Мы пожимаем друг другу руки. Я миллионерша. Выражение «надежно, как в швейцарском банке» обрело для меня новый смысл.

Направляюсь к машине, сияя от успеха и чувствуя фантастическую легкость. Информация о номерном счете, пароль и ключи спрятаны в клатч.

Когда я выхожу из банка и спускаюсь по каменной лестнице к «мерседесу», по краю моего сознания порхает, словно невесомая бабочка, то и дело попадающая в поле зрения, мысль: «Не садись в машину. Не возвращайся в отель. Никогда».

Я не знаю, откуда берутся такие мысли. Откуда-то глубоко изнутри. Из рептильного мозга [34]. Из лимбической системы, из той эгоистичной части сознания, которая умеет только хотеть, не желая делиться. Наши инстинкты, наше подсознание предлагают нам свою первобытную мудрость. Рептилии – не стадные животные. Люди по своей природе – стадные. И все же я ощущаю мощный позыв бросить все и сбежать. Забрать то, что мне не принадлежит.

Я представляю, как расхаживает взад-вперед по номеру Марк, нетерпеливо поглядывая на часы, подходя к окну, выглядывая на улицу. На Женеву спускаются сумерки, темнеет, загораются фонари, а меня все нет. Что, если я не вернусь?

С такими деньгами могу отправиться куда душа пожелает, заняться чем захочу. Я останавливаюсь на ступенях. Я свободна. Могу стать кем угодно. У меня есть средства. Я зашла так далеко, зачем останавливаться? Меня ждут тысячи вариантов будущего. Прекрасная жизнь где-то в новом месте. Новизна. Приключения. Бездна возможностей. Умопомрачительная свобода. А на противоположной стороне дороги стоит машина.

У меня есть выбор. Хочу я иметь эту семью? Или мне нужно что-то другое?

Я иду к машине, тяну за ручку, сажусь на кожаное сиденье и захлопываю дверцу. Двадцать минут спустя вхожу в номер и оказываюсь в объятиях Марка.

24. Мы уже умерли?

Воскресенье, 18 сентября

Мы уже два дня дома. Честно говоря, странное ощущение. Погода. Свет. Возвращение к тому, с чего начинали. Наш план заключается в том, чтобы вести обычную жизнь. Исполнять свои обязанности, видеться с друзьями, говорить о свадьбе и, конечно, возвращаться к работе. По крайней мере, мне. Завтра утром мы будем снимать интервью с Холли у нее дома – строго говоря, это дом ее матери, – и мне нужно многое наверстать. Вернуться в игру. Очень важно, чтобы все было как раньше.

Марк начинает процесс создания собственной компании по финансовому консультированию. Отличная идея, у него определенно есть необходимые навыки и профессиональный опыт для руководства фирмой, которая помогает людям, имеющим много денег и желающим увеличить свои капиталы путем инвестирования. Идея возникла после сообщения Рэйфи. Если Марк не может найти работу, он ее создаст! Теперь у нас есть стартовый капитал. Он не будет безработным, не станет сидеть сложа руки, он выйдет в мир и заставит земной шар вращаться. Марк планирует со временем взять в партнеры Гектора. Они встречались на выходных, чтобы обсудить списки потенциальных клиентов. Упрощая дело, мы говорим, что стартовый фонд состоит из денег, выплаченных Марку после увольнения. Никто, кроме Каро, не знает, что Марк ничего не получил. Ну и хрен с ним, почему нет? Марка подставили, а он должен сидеть и плакать в тряпочку?

Перед завтрашней поездкой к Холли мне нужно перечитать свои заметки. Странно думать о том, что, пока мы плескались в лазурных волнах и нежились на солнышке, Холли впервые за пять лет вышла в промозглую лондонскую серость. Дункан, мой звукорежиссер, не сможет с нами поехать, так что Филу придется заниматься еще и звуком. Он просто герой. Работы полно, а я никак не могу сосредоточиться. Мозг мечется между двумя мирами: прежней жизнью и новой. Я бросаю взгляд на мужа – он просматривает стопки старых визиток. Сотни, тысячи визиток, накопившиеся за двенадцать лет встреч, обедов, корпоративных пьянок, – и за каждой стоит человек. Человек, способный нам сейчас помочь. Марк сохранил все визитки, которые когда-либо получал. Помню, как первый раз заглянула в ящик, где он их держит, – ужас! А теперь он изучает их заново, вспоминая каждое рукопожатие, разговор, улыбку.

За эти годы Марк познакомился со множеством людей и теперь, возможно, сумеет использовать старые контакты, чтобы продать камни. Он уже проверил, насколько законна продажа бриллиантов: чего только не узнаешь из интернета! И как люди раньше без него обходились? Я бы и работать не смогла, не говоря уже о нашем деле.

Сидя в зале ожидания перед вылетом из Женевы, я вбила в поисковую строку браузера «Хаттон-Гарден» – лондонский ювелирный квартал. Просто хотела посмотреть, где можно продать бриллианты. Совершенно безобидный запрос в «Гугл», не особенно подозрительный. Я всегда могу заявить, что после свадьбы с Марком решила продать помолвочное кольцо, чтобы выплатить часть кредита за дом. Я выяснила, что продавать бриллианты самостоятельно можно, однако это наверняка вызовет подозрения, и лучше сбыть их частному торговцу, посреднику.

Марк подстраховывается со всех сторон. Продавать бриллианты сложно, но в таких действиях нет ничего незаконного. Надо просто поступать крайне осмотрительно и все тщательно обдумывать. Покончив с этой историей, мы отформатируем свои жесткие диски.

Я вспоминаю о компьютере в бизнес-центре отеля на Бора-Бора. Интересно, они выяснили, откуда получили доступ к их электронным письмам, узнали, кто мы такие? И разыскивали ли нас вообще? Я тщетно искала в интернете названия компаний, которые упоминались в письмах. Эти люди – тени. Призраки.

Около шести вечера звонит домашний телефон. Лондонский свет уже меркнет, погружая нас в полумрак, нарушаемый только синеватым свечением экранов наших ноутбуков. Я вскакиваю, возвращаясь к реальности, однако Марк меня опережает. Он как раз ждет звонка насчет бриллиантов.

Услышав голос в трубке, он расслабляется.

– О, привет-привет.

Это его мать, Сьюзен. Я безошибочно определяю это по игривому тону Марка. Они всегда так мило общаются.

Я возвращаюсь к поискам, а Марк рассказывает матери о нашем свадебном путешествии. Она знает, что мы вернулись чуть раньше из-за «пищевого отравления», но это их первый подробный разговор о поездке. До меня долетают обрывки фраз. Акулы, огромные скаты, пустые пляжи, вертолет, загар и отдых. Они болтают какое-то время, и вдруг мое внимание привлекает резкая смена тона.

– Они… что?

Марк напрягается, замирает с окаменевшим лицом, а приглушенный голос Сьюзен что-то повторяет. Муж смотрит на меня. Что-то случилось. Что-то не так. Он машет мне, чтобы я подошла.

– Мам, тут Эрин. Я передаю трубку, скажи это ей. Нет, просто повтори то, что сказала мне. Мама, пожалуйста…

Он протягивает мне трубку, и я, ничего не понимая, подношу ее к уху.

– Сьюзен?

– Приветик, – мягко произносит она, тоже слегка смущенная. – Не знаю, почему Марк так разволновался. Я просто говорила о вашем свадебном путешествии…

– Да? – Я оглядываюсь на Марка, который облокотился на спинку дивана и кивком советует мне продолжать беседу.

– Да, я сказала, что вам повезло с этим твоим отравлением, из-за вчерашних новостей.

Она замолкает, словно я должна знать, о чем она говорит.

– Каких новостей, Сьюзен?

– Ну, в газете. О том, что случилось.

Черт, я не могу понять, на что она намекает. Каких новостей? Я смотрю на Марка. Авиакатастрофа? Они нашли самолет? И это попало в газеты?

– Извини, я что-то не поняла, о каких новостях ты говоришь?

– О несчастном случае. С этой парой. Такие молодые, бедняжки… Я хотела сказать, хорошо, что вы там не остались, ведь с тобой тоже однажды чуть не случилось несчастье во время дайвинга, и я считаю, что этот спорт очень опасен. Я рада, что вас там не было.

Господи. С какой еще парой? О чем она?

– А что случилось с той парой?

Я показываю Марку, чтобы он поискал в интернете.

– О, дай подумать. Это произошло в субботу, несчастный случай. Кажется, я читала сегодня утром в воскресном выпуске «Мэйл»… Где-то у меня есть этот номер. Не думала, что вам будет так интересно. В смысле, какая трагедия. Сейчас найду.

Она шелестит бумагами на кухонном столе, а я смотрю на Марка, уставившегося в ноутбук.

Я понимаю по его взгляду, что он нашел статью. Он жестом велит мне закругляться с мамашей. Та что-то бормочет себе под нос на том конце линии, потом окликает мужа: «Грэм, ты нигде тут не видел “Мэйл”?»

Мое терпение лопается.

– Не беспокойся, Сьюзен, я потом прочту.

– Да? Хорошо, милая. Извини. Нет, какая жуть, а? Я забыла, что вы могли их знать. Не помню имен, но это была молодая пара. Очень симпатичная. Я видела фотографию. Такое горе для семьи. Да, я говорила Марку, как вам повезло, что вы уехали. Ужасно печально. Но не хочу портить вам воспоминания, вы, похоже, чудесно там отдохнули. Привезете фотографии на Рождество, хорошо? С удовольствием их посмотрю.

– Да, обязательно.

Я хватаюсь за паузу в разговоре.

– Сьюзен, мне пора. Извини, у меня паста на плите, а Марк вышел. Можно он тебе завтра перезвонит?

При упоминании пасты Марк поднимает бровь. А что еще я могла сказать?

– Конечно, милая, не буду тебя задерживать. Да, скажи ему, что завтра я буду дома вечером. Утром у меня бридж, так что вернусь во второй половине дня. Чудесно. Чмоки. Пока-пока.

– Пока.

Я вешаю трубку и взрываюсь: «Твою мать!»

– Иди, взгляни.

Плюхаюсь рядом с ним на диван и впиваюсь глазами в статью.

«ПАРА ИЗ ВЕЛИКОБРИТАНИИ ПОГИБЛА, НЫРЯЯ С АКВАЛАНГОМ НА БОРА-БОРА», – сообщает «Гардиан», «СМЕРТЬ В РАЮ», – резюмирует «Мэйл», «ТРАГЕДИЯ ПОД ВОДОЙ», – пишет «Сан».

Это попало в большинство газет, хоть и не на первые страницы.

ТРАГЕДИЯ ПОД ВОДОЙ

Молодожены из Британии утонули во время совместного погружения с аквалангами на Бора-Бора, запаниковав под водой и сбросив дыхательные аппараты.

Британская пара, отдыхавшая на острове Бора-Бора во Французской Полинезии, погибла на этой неделе в трагическом инциденте во время погружения с аквалангами. Дэниэл (35 лет) и Салли (32 года) Шарп погибли во время несчастного случая на роскошном курортном острове Бора-Бора. Инцидент произошел в одной из самых популярных точек для погружения в южной части Тихого океана, недалеко от отеля «Четыре сезона». Пара совершала погружение вместе с инструктором по дайвингу из отеля, где остановилась, и другими туристами.

По словам очевидцев, на глубине восемнадцать метров молодожены запаниковали и сорвали с себя дыхательное снаряжение.

Представитель местной полиции сообщил, что молодые люди наглотались воды, это подтвердило вскрытие.

Никаких признаков злого умысла не обнаружено, как сообщает местный новостной сайт.

Отдел судмедэкспертизы исследовал снаряжение погибших, и эксперты выяснили, что оба основных воздушных баллона британцев пусты. В запасных баллонах оставался воздух, однако, по словам экспертов, Шарпы не смогли ими воспользоваться из-за паники.

Несчастье с молодоженами, которые прилетели на остров в двухнедельный отпуск, произошло во второй половине дня в воскресенье, 17 сентября.

На десятой минуте получасового погружения Салли, фондовый менеджер, заметила, что показатель кислорода сместился в красную зону, и просигналила инструктору, что у нее заканчивается воздух. На этом этапе Конрадо Тенаглиа (31) попытался вмешаться, однако вскоре выяснилось, что у мужа Салли, Дэниэла Шарпа, возникла аналогичная проблема. Осознав, что они находятся в отчаянном положении, поскольку инструктор не может помочь обоим одновременно, Шарпы начали избавляться от снаряжения. Очевидцы – участники группы утверждают, что «все произошло очень быстро». По словам еще одной ныряльщицы, Казии Весели (29), в какой-то момент Салли и Дэниэл оказались без масок, потому что «беспорядочно метались в воде», и это лишь усугубило панику. Несмотря на попытки инструктора оказать помощь, ситуация полностью вышла из-под контроля.

«Остальные ныряльщики растерялись и не понимали, что делать. Испугавшись, что в наших баллонах тоже закончится воздух, мы прервали погружение и начали подниматься, чтобы вызвать помощь с яхты. Инструктор дал сигнал подниматься медленно, потому что все мы были на грани паники. Было очень страшно», – рассказала Казия местным СМИ.

Медики «Скорой помощи» не сумели спасти двух туристов. Оба скончались в медицинском центре города Вайтапе.

Британское посольство в столице Французской Полинезии Папеэте сообщает о том, что семьям погибших будет оказана всесторонняя поддержка.

Бора-Бора – популярный международный курорт, излюбленное место отдыха новобрачных и богачей, в роскошные отели которого слетаются звездные пары, такие как Дженнифер Энистон и Джастин Теру, Бенедикт Камбербетч и Софи Хантер, Николь Кидман и Кит Урбан, не говоря уже о семействе Кардашьян.

Курорт привлекает дайверов со всего мира роскошной тропической подводной жизнью. Точка погружения, в которой нашла свой трагический конец британская пара, описана в Международном справочнике дайвинга как подходящая для дайверов любого уровня подготовки и опыта. Справочник утверждает, что «течение там практически отсутствует», а максимальная глубина – 18 метров, предельная для ныряльщиков начального уровня.

Мы с Марком потрясенно молчим.

Господи! Молодожены, с которыми мы встретились на экскурсии. Приятная молодая пара, с которой мы поднимались на гору, – оба мертвы. И какая страшная смерть… Ужас. Представляю, что они чувствовали… Черт! Я прогоняю эту мысль.

В воздухе повисает вопрос. Точнее, два. Мы с Марком думаем об одном и том же. Их убили? Неужели кто-то привел в негодность их снаряжение?

– Что думаешь? – спрашиваю наконец я.

Мы сидим в темноте, слабый отблеск экрана подсвечивает наши побледневшие лица.

– Может быть, и несчастный случай, – не то спрашивает, не то утверждает Марк.

Молодые люди примерно нашего возраста погибают в отеле через три дня после того, как я влезла в почтовый ящик людей с самолета. Через два дня после того, как мы покинули остров.

– Ты вправду так думаешь? Я очень хочу, чтобы это был несчастный случай.

Марк смотрит на меня. В его глазах сомнение, которое он явно пытается отогнать.

– Ну, несчастные случаи в дайвинге не редкость. Конечно, совпадение кажется невероятным, учитывая время и место, но это еще не значит, что их определенно убили. Полиция говорит, что смерть ненасильственная, так?

– Марк, остров живет за счет туризма! Они не могут во всеуслышание заявить, что туристов там убивают.

– Ты права… только тебе не кажется, что это довольно мудреный способ кого-то убить? Выпустить воздух из баллонов? Я хочу сказать, что кто угодно из участников погружения мог взять какие угодно баллоны. К тому же, если бы они не запаниковали и переключились на запасные, все обошлось бы, правильно? Не похоже на спланированное предумышленное убийство, как по-твоему?

Он начинает верить в свои слова и в чем-то прав. Пустой кислородный баллон не слишком надежное орудие убийства.

– Но те, на кого работали погибшие в самолете, наверняка за ними следили, Марк. Они могли узнать, что Шарпы не умеют нырять, подсмотрев за их тренировками в бассейне. Возможно, преступники проделывали такое раньше. Представляли убийства как несчастные случаи.

Мне как-то не по себе от того, что я произнесла фамилию Шарпов вслух. Несмотря на то что мы их едва знали, мысль о двух погибших людях, с которыми нас связывали общие воспоминания, совершенно невыносима. Наши соотечественники, похожие на нас, тоже проводившие медовый месяц на острове. Фактически наши суррогаты. Точно такие же, как мы, только мертвые.

Я их помню. Мы кивали друг другу при встрече и пару раз перекинулись несколькими словами. Они поселились всего за трое суток до нашего отъезда, мы тогда уже нашли сумку, и нам было не до новых знакомств.

– Не думаю, что кто-то их убил, – нарушает тишину Марк. – Определенно, нет. История, конечно, странная, но если уж кому-то приспичило их порешить, то почему бы не выбрать какой-то более верный способ? Чересчур мудрено, тебе не кажется? Почему не задушить во сне, не отравить или… Не знаю! Если те люди настолько богаты и обладают властью, какую мы им приписываем, зачем им так поступать? И почему Шарпы? Господи, они на нас даже не похожи!

Марк продолжает разглагольствовать, а мне не дает покоя одна незначительная деталь.

– Марк, откуда они могли узнать, что сумку нашла пара?

И еще одна мелочь.

– Как они узнали, что это английская пара, Марк?!

Меня охватывает страх. Откуда им известно, если мы не наследили? Неужели я что-то упустила? Оставила важную улику?

Муж медленно смежает веки. Он знает. О господи! Он что-то от меня скрыл.

– Марк, в чем дело? Говори! – Я нетерпеливо вскакиваю, хлопаю по выключателю, и комнату заливает свет.

Он щурится на меня, на мгновение ослепленный.

– Сядь, Эрин… Успокойся, пожалуйста.

Он устало похлопывает по подушке рядом с собой. Ему явно не хочется рассказывать. Я бросаю на него сердитый взгляд и сажусь рядом.

Марк трет лицо ладонями и откидывается на спинку дивана, вздыхая.

– Ох, черт. Короче, такое дело. Помнишь, когда я пошел стирать информацию из системы и якобы искать твою сережку… – Он шумно выдыхает через рот. – И на обратном пути я наткнулся на инструктора.

Муж смотрит на меня.

– Пако? – спрашиваю я.

– Да, – кивает Марк. – Он спросил, отдали ли нам нашу сумку.

– Черт!

– Портье сказал ему, что мы оставили свою сумку у катера, и Пако хотел узнать, добралась ли она до нас. Видимо, портье, которому мы ее оставили, неправильно нас понял.

– И что ты сделал? – требовательно спрашиваю я, хотя боюсь услышать ответ.

– Ну, ведь я должен был что-то сказать. Пришлось сочинять на ходу. Понимаешь, я не задумывался о последствиях… у меня просто вырвалось.

Я молчу.

– Я спросил у Пако, о чем он, и притворился удивленным, а потом якобы вспомнил, что другая британская пара, кажется, их фамилия Шарп, упоминала о какой-то сумке. Типа они вроде нашли сумку. Портье, наверное, нас перепутал, сказал я ему. И добавил, что нас уже не в первый раз путают, видимо, из-за акцента. Он засмеялся, и мы разошлись.

Марк умолкает, и мы вновь погружаемся в тишину.

– А теперь они мертвы, – резюмирую я.

– А теперь они мертвы, – повторяет Марк.

Мы молча перевариваем сказанное.

Либо Шарпы погибли в результате несчастного случая, либо их убили, потому что приняли за нас. Получается, их убили мы.

– Зачем ты это сказал? – без особого возмущения спрашиваю я: Марк ведь не мог предугадать, что такое случится, верно ведь? Оказавшись на его месте, я могла сделать то же самое.

– Не знаю… Так вышло. – Он вновь трет лицо и стонет.

– Думаешь, это они? По-твоему, их убили?

Муж роняет руку на диван и смотрит на меня. Мрачно, сосредоточенно.

– Если честно, Эрин, мы не можем знать наверняка. Но способ довольно замысловатый. Так что я склоняюсь к несчастному случаю. Однако – да, ужасно, – хотя, если их все же убили, нас больше никто не будет искать. Как бы отвратительно ни звучали мои слова. Если все же убийство – то есть они искали нас и по ошибке убили «пару, которая нашла сумку», – тогда все кончилось. Разве нет? Шарпы мертвы. Сумка пропала. Все кончилось. Мы в безопасности. Да, я совершил ошибку, и все-таки я чертовски рад, что погибли не мы, Эрин. И что за нами никто не придет.

Слова Марка звучат решительно, будто он ставит точку. Он берет меня за руку, наши пальцы переплетаются. Он прав. Если честно, я тоже рада, что убили не нас.

Мы умерли. Они считают нас мертвыми. И – какая дикость! – я ощущаю себя в безопасности. Почти на сто процентов уверена, что мы не оставили следов, но ведь никогда не знаешь, не упустил ли ты какую-то мелочь. Я слышу, что говорит Марк, но в глубине души почему-то знаю – нас до сих пор разыскивают. Может, стоит позвонить в полицию?

Говорить это бессмысленно. Марк уже принял решение: за нами никто не придет. Он может повторить хоть тысячу раз, только я его не услышу, потому что уверена: они идут по нашим следам.

Я отпускаю пугающую мысль. Я должна прийти к тому же выводу, что и Марк, сама.

– Ты прав, – киваю я.

Он крепко обнимает меня и прижимает к груди.

25. Холли. Продолжение

Понедельник, 19 сентября

Я нажимаю кнопку звонка. Мы с Филом стоим перед подъездом муниципальной многоэтажки, где живет Холли Байфорд, точнее, здесь находится квартира ее матери. Наша одежда и волосы промокли от назойливой мелкой мороси. Вроде бы и зонт ни к чему, но я продрогла до костей. Я все еще в том опасном периоде после отпуска, когда могу слечь от любого пустяка, это лишь вопрос времени, и думаю, после такого неприятного душа простуда не заставит себя ждать.

Я действую по плану – продолжать жить как обычно. И вот я здесь. Живу обычной жизнью.

Оглядываюсь на поросший травой пустырь, окружающий здание. Рискну предположить, что его называют «общественным садом». Сегодня утром я проснулась с мыслью о Шарпах. Честно старалась думать о чем-то другом, но они не выходят у меня из головы, мысль об ужасной смерти несчастных постоянно маячит на краю моего сознания. Вспышка паники, пузыри в воде. Два бледных, раздувшихся от воды трупа на столах из нержавеющей стали. И все из-за нас.

Чувство, что за мной наблюдают, не проходит у меня с того момента, как мы покинули остров, а после вчерашних новостей оно усилилось. Я всматриваюсь в унылые дома и пустынную округу, но мы, похоже, не вызываем у местных жителей ни малейшего интереса. На нас никто не смотрит. Если люди, которые убили Шарпов, каким-то образом нас нашли и следят, то они пока ничем себя не выдают. Конечно, у этого чувства может быть и совершенно другой источник. Холодное шампанское, что мы пили на Бора-Бора, – неужели всего неделю назад? Шампанское, отправленное с другого конца света. Эдди ведь тоже мной интересуется. Разве не мог он послать кого-то следить за мной после возвращения? Вполне в его духе. Я обвожу взглядом квартал. Вдоль парковки идет молодой парень с прижатым к уху телефоном. Чернокожий работяга захлопывает дверцу рабочего фургона. В подъезд напротив, волоча за собой сумку на колесиках, заходит старушка. Ничего подозрительного. Они не похожи на убийц. Кому я нужна, заурядная промокшая женщина, которая ждет ответа на звонок. Поднимаю взгляд к окнам, в которых отражается серое небо. Как много окон – куда больше, чем в самолете на дне Тихого океана.

Я вновь жму на кнопку звонка. Фил укоризненно вздыхает. Он не виноват, камера чертовски тяжелая.

Девять утра. Они наверняка проснулись. Я встала на рассвете, и, честно говоря, это не лучшая идея для плавного возвращения к работе. Меня ждет адский денек. Хотя я не слишком близко знакома с Холли, мне понятно, что сегодня будет нелегко. Но, как говорил Мураками, любитель как следует выложиться[35]: «Боль неизбежна, а страдание – личный выбор каждого»[36].

Я нажимаю кнопку в третий раз.

– Что надо?! Какого хрена? Кому не спится! – недовольно хрипит домофон. Это женщина, и явно старше сорока, голос резкий и прокуренный. Видимо, мы разбудили миссис Байфорд.

Нажимаю кнопку связи и говорю:

– Здравствуйте, вы Мишель Байфорд? Я Эрин, Эрин Робертс. Я приехала к Холли. Мы договаривались с ней на сегодня, в девять. Для съемок.

Я внутренне передергиваюсь от звуков собственного голоса, в котором слышны самодовольство, высокомерие и слезливый либерализм.

Господи, я сегодня совершенно не в форме. Все мои мысли занимают Дэниэл и Салли Шарп. Надо собраться.

Тишина. Фил опять вздыхает.

– А, да.

Судя по изменившемуся тону, мать Холли смирилась с неизбежным.

– Тогда вам, наверное, лучше подняться, – раздраженно бормочет она.

Дверь жужжит, щелкает, и мы входим.

Я рассказала Филу, чего примерно ожидать, хотя меня беспокоит не что-то конкретное, а скорее общее впечатление от Холли: взгляд, улыбка. Фил видел первое интервью и, думаю, тоже уловил настроение. Так или иначе, он предупрежден: ни во что не ввязываться.

Кто бы сомневался: квартира семьи Байфорд на шестом этаже, а лифт не работает. У Фила уж точно не останется сил во что-то ввязываться после подъема на шестой этаж с тяжелой камерой в руках.

Хмурая Мишель стоит в общем коридоре, в пушистых розовых тапочках, светло-голубом махровом халате и пижаме с надписью «Сначала кофе». Она явно только что встала. Холли не видно. Спит еще?

У матери Холли изможденный вид. Я помню, что она работает полный рабочий день в супермаркете. Пятнадцать лет, с тех пор как ушел отец Холли. Не мое дело, конечно, только почему она не на работе?

– Здравствуйте, Мишель. Приятно познакомиться. Простите, что так рано, – говорю я, и она, как ни странно, пожимает мне руку.

Отсутствующая улыбка. Похоже, она чем-то озабочена.

– Вам, наверное, стоит сразу включить эту штуку, – указывает женщина на камеру.

Мы с Филом переглядываемся, и он вскидывает камеру на плечо. Зажигается красный огонек.

– Просто не хочу повторять дважды, – хмуро поясняет Мишель. – Входите. Я поставлю чайник.

Она шаркает тапками по линолеуму. Мы следуем за ней. У меня появляется опасение, что Холли нет дома.

Мишель хлопочет в узкой кухоньке.

– Во-первых, мне велено позвонить в полицию, как только кто-то придет и станет задавать вопросы. Вы не против, если я сейчас быстренько им позвоню?

Похоже, ей стыдно, что приходится жить по правилам, которые устанавливала не она.

Я качаю головой: надо – значит надо, – хотя не могу понять зачем. Сегодня встреча с полицией не входила в мои планы.

– Простите, Мишель, я не имею ни малейшего понятия о том, что происходит. Что-то случилось? – Оглядываюсь на Фила, вдруг он понял. – Я что-то пропустила?

На долю секунды пугаюсь, что она будет звонить в полицию из-за меня. Из-за самолета. Из-за Шарпов. Разумеется, это смешно. Мишель ничего не знает. Мы даже не знакомы. И вчерашний мимолетный порыв позвонить в полицию, который возник у меня после известия о Шарпах, давно испарился. Вовлекать сейчас в дело власти определенно не вариант. Мишель поднимает палец и подносит к уху телефон.

– Здравствуйте, это Мишель Байфорд. Могу я поговорить с Энди?

Тишина. Мы ждем, напряжение собирается в воздухе, как застоявшийся запах сигаретного дыма на кухне.

– Спасибо. Алло, привет, Энди, спасибо, нормально. Нет, нет, пока нет, ничего, просто тут пришел кое-кто, спрашивают Холли. Нет, ничего такого. Да-да, знаю. – Она нервно похохатывает. – Нет, они из благотворительного тюремного фонда. Брали интервью у Холли, для фильма. Да. Эрин, да…

Услышав свое имя, я бросаю взгляд на Фила. Полицейский, с которым она говорит, меня знает. Что за фигня? Мишель вновь предостерегающе поднимает палец: «Подождите».

– Да, с ней мужчина… – Она не знает имени Фила. Эту формальность мы пропустили.

– Фил, – лаконично подсказывает тот. – Оператор.

– Фил, оператор. Да, да, я скажу им, секундочку, да… десять-пятнадцать минут, хорошо, секунду.

Она отставляет телефон и обращается к нам.

– Энди спрашивает, не подождете ли вы его десять-пятнадцать минут. Он хочет задать вам несколько вопросов, если можно.

Я смотрю на Фила, тот пожимает плечами.

– Конечно, – отвечаю я.

А что мне остается? Сказать «нет»? «Видите ли, Мишель, мне неохота встречаться с полицией, потому что на днях я украла два миллиона долларов и, возможно, стала причиной смерти двух ни в чем не повинных людей». Единственный вариант для меня – остаться и вести себя как ни в чем не бывало.

Все эти размышления я выражаю лаконичным «конечно».

Не успела выйти на работу, а меня уже допрашивает полиция. Желудок скручивается в узел.

Мишель вновь подносит к уху телефон и обращается к Энди. А до меня наконец доходит, что Холли, скорее всего, нарушила правила досрочного освобождения. Несмотря на догадку, у меня все равно потеют ладони.

Мишель продолжает разговор.

– Да, Энди, все хорошо, они подождут. Нет, думаю, нет. Конечно. Конечно, сделаю. Да. Ну, пока. До скорого. Хорошо. Пока.

Она вешает трубку и улыбается безжизненному телефону. Вернее, Энди, сидящему где-то в кабинете.

Мы с Филом ждем. Наконец она поднимает глаза.

– Простите, ради бога. Хотите кофе?

Она включает чайник, и тот рассерженно рычит, поскольку недавно кипел.

– Ох, вы же ничего не знаете. Догадались уже небось, что Холли нет дома?

Мишель деловито оглядывает нас с Филом. Мы догадались.

– Ага. Сбежала. Как в воду канула. Вчера утром я принесла ей тосты в постель, а в комнате пусто. С тех пор мы ее ищем и понятия не имеем, где она сейчас. Энди возглавляет поиски. Он…

Мишель осекается и смотрит в грязное двойное окно над раковиной. Чайник щелкает и перестает булькать. Мишель возвращается к столу и приглашает нас присесть.

Она церемонно расставляет кофейные чашки на складном деревянном столике, и мы садимся.

Фил снимает, как Мишель отпивает кофе. Судя по надписи на исходящей паром чашке, кофе сделает любой день ярче. Очень на это надеюсь, потому что денек у всех у нас выдался мрачноватый.

Я смотрю на серо-коричневую жижу в своей чашке; не растворившиеся крупинки кофе отчаянно цепляются за белую керамику.

Черт. Ситуация – хуже не придумаешь. Все это очень некстати. Я вспоминаю о пакетике, спрятанном на чердаке. И чувство вины, как первая костяшка домино, начинает нагромождать ошибку на ошибку. Нужно сосредоточиться. Справиться с возникшим чувством, пока не приехал полицейский Энди.

И где, черт возьми, Холли?

Хозяйка дома аккуратно, обеими руками, отставляет кружку и начинает рассказывать.

– В общем, вот что нам известно.

Она поднимает взгляд с уверенностью законопослушной гражданки, которой нечего скрывать. Она уже раз десять это повторяла, ночь не спала. По ней видно. Я за свою карьеру брала интервью у многих людей и вижу: женщина рассказывает это не в первый раз.

– В общем, я забрала Холли, встретила ее, знаете, возле черного хода тюрьмы в восемь утра, двенадцатого сентября. Семь дней прошло. Она всю неделю дома сидела. Смотрела телевизор, спала. В тюрьме разве выспишься как следует? Дочь такая замученная приехала. А позавчера, в субботу, мы договорились заскочить к Шинед – моя подруга с работы, раньше была парикмахершей, – чтобы та привела в порядок волосы Холли. Она все печалилась, что стало с ее мелированием в тюрьме, и Шинед сказала, что покрасит мою девочку бесплатно. Вот мы и поехали. Я купила ей новую одежду – «Адидас», молодежь сейчас любит. – Она улыбается, как мать, которая хорошо знает своего ребенка. – И Холли надела все новое. Потом мы отправились в «Нандо», поесть курицу. Ей ужасно хотелось в «Нандо». Она твердила об этом не умолкая. Ну, понимаете, в тюрьме с едой тяжко. Она приехала домой худая, словно щепка. Вы же ее видели. В общем, она обожала чертов «Нандо». В этот раз заказала себе половину цыпленка и разных гарниров понемногу. Была довольна как слон. Потом мы приехали домой. Она сказала, что хочет сделать несколько звонков с ноутбука, ушла в свою комнату и долго не выходила, а потом мы посмотрели несколько старых серий шоу Кардашьян в записи. Она устала и часов в девять пошла спать. Все как обычно. Холли казалась счастливой, как в старые времена. А вчера утром, когда я зашла в комнату, ее там не оказалось. Она взяла с собой совсем мало вещей. Ни записки не оставила, ничего. Я уже говорила Энди, что дочь взяла: фотографию, где мы с ней вместе. Ту же, что в тюрьму. Она всегда держала эту карточку возле кровати, очень ее любила. Говорила, что всегда смотрит на нее, когда скучает по мне. Холли очень редко проявляла чувства, так что я запомнила.

Мишель умолкает. Больше ей сказать нечего.

– Вы знаете, куда она могла пойти? – спрашиваю я.

Она заглядывает в чашку и хмыкает.

– Нет, откуда. Только догадываюсь. Полиция ведет расследование, и, честно говоря, я уж и не знаю, говорят ли мне всю правду. Энди работает в управлении специальных операций, из таких ничего клещами не вытянуть. Слышали о пятнадцатом отделе? Борьба с терроризмом, все такое.

Это настолько неожиданно, что я с трудом удерживаюсь от смеха. Фил удивленно оглядывается на меня. СО‑15. Черт возьми! Я всматриваюсь в лицо Мишель и вижу на нем лишь отстраненность и усталость. Она не шутит. Качаю головой. Нет. Естественно, я ничего не знаю о контртерроризме.

– Я просто… Не могу поверить, что моя Холли может быть в таком замешана, – продолжает женщина. – Она никогда ни во что подобное не ввязывалась, даже не упоминала бога или какую-то там религию. Энди, конечно, славный парень, но тут он ошибается. Я ему верю, только… Не знаю, пусть он просто вернет ее домой, это самое главное. Остальное не важно.

Мишель достает из кармана мятую пачку, вытаскивает сигарету. Когда щелкает зажигалка и комната наполняется дымом, я вдруг вспоминаю о тесте на беременность, о синем крестике. Мишель смотрит на нас через стол, подается вперед.

– Видите ли, Холли никогда звезд с неба не хватала. Язык у нее подвешен, но она легко поддается влиянию. У дочери всегда так: соперничество, азарт. «Я круче, я могу сделать это лучше, чем ты». Понимаете? А «этим» может стать все что угодно. Хоть глупость какая, хоть поджог автобуса. Ей нравится играть на публику. Она любит порисоваться, и только. Она всегда такой была, хотя в последнее время немного перешла границы. Чем старше, тем дальше готова зайти. Я сама виновата. Ее отец подавал не лучший пример, а потом она связалась с Ашем… простите, с Ашаром и его компанией. Странно: Ашар в школе был таким хорошим мальчиком. Добропорядочная турецкая семья. Я даже встречалась пару раз с его мамой. Не понимаю… Возможно, я уделяла Холли слишком мало времени. Но кому-то нужно было работать, а ее папаша определенно не собирался.

Она замолкает: разговор ушел не туда. Она заблудилась в собственных мыслях и тянет нас за собой. Нужно вывести ее обратно на свет.

– Холли ушла одна? – спрашиваю я. – Или с кем-то? – Это следующий вопрос, по логике вещей. И кажется, я знаю ответ.

– С Ашем… Ашаром, – быстро поправляется она.

Я киваю. Теперь все начинает складываться. Аш – тот самый приятель Холли, отличившийся в истории с автобусом. И в голосе Мишель сейчас звучит не вина, а самооправдание. Она ни в чем не виновата. Что она могла? Это все Холли и Аш виноваты. Дети просто хулиганят… Никакой угрозы нет… Ну, заигрались детишки.

До меня наконец дошло, что происходит. Кусочки мозаики складываются в картину, как детальки в «Тетрисе». Я уверена, что Энди из СО‑15 просветит нас, как только приедет. Снимать он нам, скорее всего, не позволит. Пока он не приехал, нужно заснять как можно больше, это очевидно. Пока нас не попросили прекратить съемку.

Я встаю и начинаю деловито распоряжаться, меняя атмосферу в захламленной квартире.

– Мишель, нам нужно осмотреть комнату Холли. Поснимать там.

Это не вопрос, я не спрашиваю разрешения. Включился мой режиссерский мозг, и для фильма нам нужно как можно больше всего, что только сумеем уловить и схватить. Я не хочу пользоваться слабостью Мишель, но она уже показала, что повинуется авторитетам. Если женщина решит, что это к лучшему, мы получим желаемое. А нужно нам заснять комнату Холли. Я смотрю ей прямо в глаза. Она отводит взгляд и послушно поднимается.

– Да-да, конечно. Полиция там уже все обыскала, и они сфотографировали все, что хотели. Думаю, вы можете туда заходить и делать необходимое.

Она ищет взглядом моего одобрения, поддержки. Показывает, что хочет нам помочь. Что она не такая, как Холли.

Мишель выводит нас из кухни в коридор. Фил бросает на меня обвиняющий взгляд. Ему не понравилось то, что я сделала. Это на меня не похоже: слишком жестоко.

К черту! Сегодня меня волнует другое. Я – будто не я. Что бы это ни значило. Не понимаю, кто я. Возможно, я умерла в Тихом океане вместе с Салли Шарп.

Комната у Холли маленькая. Подростковая. Простая. Фил медленно обводит ее камерой. Журнальные постеры на стенах. Модели с роковыми взглядами сжимают флаконы духов. Сексуальность. Деньги. Блеск. Дохлые мухи на подоконнике. Наивный взгляд Гарри Стайлса. Плакаты с Канье Уэстом и «Ву-Танг Кланом». Претенциозность. Опасность. Отголоски пасмурного Кройдона, дизайн дотюремного периода – лица на плакатах выгорели, почти пять лет глядя в пустую комнату.

Я ищу другое, Фил тоже. Даже не одобряя моих методов, он думает о том же, что и я: есть ли в комнате что-нибудь религиозное? Хоть какая-то мелочь? Я высматриваю такие детали, но не нахожу. Стопка книг у кровати. Книга о моде авторства Виктории Бекхэм, зачитанный «Кот Гарфилд», «Сила Настоящего», «Маленькая книжечка спокойствия». Последнюю я меньше всего ожидала увидеть в библиотеке Холли. Хотя почему нет? Проблеск самопознания? Или подарок желающей добра матери? Не важно. Похоже, этих книг о самопомощи она даже не открывала. Я ее не осуждаю: тоже их не читала. И вообще, происходящее не связано с книгами: я не вижу здесь ни одного учебника по терроризму.

Я вдруг понимаю: ничего мы здесь не найдем. Холли жила в комнате в восемнадцать лет. Здесь остались лишь воспоминания о прошлом. Сейчас ей двадцать три. Она выросла и изменилась. Пять лет в тюрьме меняют человека. Кто знает, что произошло с ней за это время?

Например, моя жизнь изменилась за каких-то девять дней. Я стала воровкой и лгуньей. И одному богу известно, кем стану через пять лет. Надеюсь, не заключенной.

Звонок в дверь. Мы с Филом смотрим на Мишель. Она кивает и выходит в коридор – впустить Энди. Фил опускает камеру.

– Ты что-нибудь заметила? – взволнованно шепчет он.

Для него фильм внезапно стал очень интересным. Он уже чует награды в будущем.

– Нет. Мы здесь ничего не найдем, Фил. Она вернулась всего на неделю. Искать надо в других местах. В соцсетях. Холли не идиотка – по крайней мере, теперь; если что-то здесь и есть, найти будет непросто.

Я вновь оглядываю комнату и убеждаюсь, что в ней нет никаких зацепок. Выйдя в коридор, мы замечаем у входной двери Мишель, которая негромко беседует с коренастым мужчиной. Энди. Он ниже ростом, чем я представляла, но симпатичный. Энди с непринужденной улыбкой поворачивается к нам: наверное, потому и получил свою работу, что умеет нравиться людям. Мишель права, он вызывает доверие. На вид чуть за пятьдесят, полностью сохранившаяся шевелюра, почти неуловимый аромат дорогого мыла. С ним надо быть предельно осторожной. Он, похоже, очень хорош в своем деле: с Мишель играет, как опытный профи. Рискну предположить, что Энди – победитель по жизни. Для него, наверное, все пути усыпаны розами. Ну что ж, Энди. Давай начнем. Я не хочу в тюрьму. Я не проиграю эту битву. Глажу рукой живот под пальто. «Все хорошо, малыш. Мамочка о тебе позаботится».

Я делаю серьезное лицо, а он шагает к нам, улыбаясь.

– Эрин, Фил, я старший инспектор Фостер. Зовите меня Энди. Рад с вами познакомиться и спасибо, что дождались.

Он крепко пожимает наши руки. Мы проходим в гостиную, оставив камеру в коридоре. Судя по всему, съемки закончены.

Фил, Мишель и я садимся на диван, а старший инспектор Фостер устраивается лицом к нам на низком кожаном пуфе по другую сторону кофейного столика.

– Итак, не знаю, что вам рассказала Мишель, но после освобождения Холли находилась на испытательном сроке. Уйдя из дома, она нарушила условия. Тем более что покинула страну, – спокойно заявляет он.

Ничего себе! Хуже, чем я думала. Не подозревала, что все зайдет так далеко. Холли сбежала из страны?

– Это первое, – продолжает Энди. – Впрочем, нарушение испытательного срока не самое страшное. Сейчас нас беспокоит куда более серьезная проблема – возможно, Холли прямо сейчас направляется в Сирию в компании Ашара Фарука. Судя по всему, таков их план. Четырнадцать часов назад в аэропорту Станстед она села в самолет до Стамбула. У нас есть запись с камер видеонаблюдения, на которой они выходят из аэропорта в Стамбуле и садятся в автобус. Мы крайне обеспокоены. Такие дела.

Сирия. Это не шуточки. А самое страшное заключается в том, что происходящее – мечта любого кинодокументалиста. События меняют запланированную структуру повествования. Королевский подарок для киношника.

Я почему-то не радуюсь. Я понимаю, что можно сделать из этой истории, но чувствую только ужас. Меня захлестывает огромная волна ужаса. Все это по-настоящему. Холли вляпалась в жуткие неприятности и спровоцировала полноценное расследование, в которое вовлечена и я. Мы все. А у меня на чердаке спрятан пакет с бриллиантами, и если полиция решит обыскать наш дом, это будет выглядеть весьма компрометирующе.

Каждой клеточкой своего тела я желаю, чтобы Холли вбежала в комнату, вот прямо сию минуту, злая и недовольная, и наорала на нас.

– Наша работа проста, – продолжает старший инспектор Фостер. – Вначале нужно выяснить, где Холли, убедиться, что она в безопасности, и по возможности вернуть ее домой. Затем выяснить, с кем девушка связалась, как смогла присоединиться к радикалам, находясь в тюрьме, и как ей удалось покинуть Соединенное Королевство. Вот что нас сейчас интересует.

Ну и чем мы можем ему помочь?

– Буду откровенен: что касается самой Холли, то до нынешнего момента она не сделала ничего плохого. Нарушение условий испытательного срока – весьма незначительный проступок по сравнению с другими вещами, которые сейчас поставлены на карту. Мы не собираемся наказывать Холли за побег. Куда важнее доставить ее домой и поговорить о том, что происходит. Как ей удалось получить документы, с кем она связана. Мы пытаемся помочь ей и другим людям, попавшим в аналогичную ситуацию. Поверьте мне на слово: они не понимают, куда попали. Эти люди ищут таких, как Холли, обещают золотые горы, а когда девушки добираются до цели, оказывается слишком поздно: они в ловушке. Холли довольно скоро это поймет, если уже не поняла. Им плевать на людей, это их трофеи. Расходный материал.

Энди внимательно смотрит на Мишель.

– Именно поэтому мы должны вернуть ее домой, и как можно скорее.

Мишель заметно бледнеет. Рука женщины тянется к карману; она забыла, что оставила сигареты на кухонном столе, и отчего-то при мысли об этом мне становится невероятно грустно.

– Теперь с вами, Эрин…

Старший инспектор сверлит меня взглядом.

– Мы не знали, что вы должны снимать Холли сегодня утром. Как я понимаю, она не сказала об этом матери. Нам сообщили из тюрьмы Холлоуэй о вашем интервью с Холли. Ясно, что его пока никто не видел, но мы бы очень хотели с ним ознакомиться. Думаю, у вас может оказаться единственная недавняя запись с Холли. Не считая камер видеонаблюдения, от которых мало проку. Увидеть ваши записи горим желанием не только мы. Они ведь у вас?

– Да, – киваю я. – Только это рабочий материал. На данный момент ничего не отредактировано. Я даже сама его не пересматривала, так что не могу сказать, есть ли там что-то интересное с вашей точки зрения…

– Нестрашно, – прерывает меня он и протягивает визитную карточку. – Старший инспектор Эндрю Фостер. Номер телефона и электронная почта. Пришлите мне все, что есть, и как можно скорее.

– Конечно.

Я беру визитку и демонстративно кладу в карман. Полицейские меня всегда нервировали. Я чувствую, как он всматривается в мое лицо, ищет, в чем меня обвинить. Напускаю на себя беззаботный вид.

Энди оборачивается к Филу:

– Вы на интервью в Холлоуэе не присутствовали, верно? Вы никогда лично не встречали Холли?

– Нет, никогда ее не видел. Завтра я встречаюсь с Алексой, – совершенно спокойно отвечает Фил.

Ему-то хорошо, он знать не знает об авиакатастрофе, двойном убийстве, краже, мошенничестве и контрабанде. По-моему, худшее, что сделал Фил в своей жизни, – это выкурил пару косячков. Или загрузил что-нибудь нелегально из интернета.

Взгляд старшего инспектора возвращается ко мне.

– Ах да, – улыбается он, – ваш документальный фильм. Напомните, кто в нем еще задействован?

Он знает. И почти наверняка проверяет меня. Я выдерживаю его взгляд.

– Эдди Бишоп из Пентонвиля, Алекса Фуллер из Холлоуэя и Холли, – перечисляю я.

У меня все задокументировано.

Энди чуть заметно кивает. Отличная компания. Я знаю. Он вновь поворачивается к Филу:

– Вы, Фил, в общем-то, можете быть свободны. Мне нужна только Эрин. Не смею вас задерживать без необходимости.

Фил вопросительно смотрит на меня. Я киваю: «Разберусь, не волнуйся». Уходя, он оглядывается, вскинув брови. Странное выдалось утро.

Наш фильм может превратиться в нечто большее, чем мы предполагали. Мы оба это знаем. Фил примется обшаривать все социальные сети и платформы, где могла объявиться Холли, со своего макбука, как только доберется до кафе с вай-фай.

Энди избавляется от Мишель, попросив вторую чашку ее отвратительного кофе. Когда та выходит, он подается ко мне, упираясь локтями в колени, и становится еще более серьезным.

– Итак, Эрин, во время интервью с Холли вы что-нибудь заметили? Что-то показалось вам необычным, странным? О чем вы говорили?

Без улыбки он выглядит старше. Потрепанный, усталый – типичный детектив.

Я мысленно возвращаюсь к интервью с Холли. С тех пор столько всего случилось, словно прошел целый год. Заметила ли я хоть какой-то намек на будущий побег на Ближний Восток? Заметила или нет?

Я вспоминаю Амала, тюремного охранника. Он с Ближнего Востока, а его имя в переводе с арабского означает «надежда». У него добрые глаза…

Мне становится стыдно, и я прогоняю эту мысль. Нет, не хочу быть таким человеком. Амал – самый обычный житель Лондона, который выполняет свою работу. Просто у него арабское имя. «Прекрати, Эрин».

Энди ждет ответа.

– Нет, ничего такого. Холли была… Знаете, она, признаться, меня слегка пугала. Ничего конкретного, просто общее впечатление.

Я замолкаю. Черт! Прокручиваю в голове собственные слова. Сказала бы просто «нет, ничего». Идиотка. Меньше всего мне сейчас нужно ввязываться в полицейское расследование. Недолго же им придется копаться в нашем прошлом, прежде чем разразится скандал. Через восемь дней на мой счет будет переведен первый гонорар от подставной компании из Саудовской Аравии. Деньги с Ближнего Востока, полученные после того, как там же пропала девушка, покажутся инспектору Энди Фостеру подозрительными.

– Пугала? В каком смысле?

Энди обеспокоен. Да, похоже, я попалась в ловушку. Черт!

– Ну, как она себя вела, понимаете, в свете ее предыдущего преступления. Видеоролик, в котором она смотрит на пожар… поведение во время интервью. Она…

Мне опять не хватает слов. Что – она?

– Простите, Энди. Я не знаю, как объяснить. В ней было что-то зловещее. Извините, но это все.

А, где наша не пропадала! Если я предвзятый свидетель, то меня, по крайней мере, не вызовут в суд.

Слава богу, он смеется. Его лицо снова светлеет. Я всего лишь молодой режиссер.

– Да. Я видел ролик с автобусом, – кивает он, и мы продолжаем беседу. – «Зловещее» – вы подобрали верное слово, Эрин. При этом я не думаю, что Холли плохой человек, она просто легко поддается влиянию. Надеюсь, что девушка хорошенько подумает, прежде чем преступить черту, ведь после определенных шагов пути назад нет. Может случиться, что мы не сможем ей помочь и не станем искать способ ее вернуть, надеюсь, вы понимаете, о чем я.

Он произносит это почти шепотом. Мишель возится на кухне, оттуда доносится сигаретный дым. Энди вздыхает. Мы обмениваемся взглядами.

– Мы сделаем все возможное, Эрин, но если люди сами не хотят себе помочь…

Кажется, мы друг друга поняли. Думаю, мы сойдемся.

– Честно говоря, Мишель понятия не имеет, кем стала ее дочь. Она ни о чем не подозревала. Посещения раз в неделю в течение пяти лет не способствуют доверительным отношениям.

Он смотрит в сторону кухни. Я пользуюсь возможностью сглотнуть слюну. Мое стремление выглядеть обычным человеком под его пристальным взглядом усложнило работу основных телесных функций. Он продолжает:

– Холли изменилась приблизительно за пять месяцев до своего освобождения. У нас есть показания тюремных охранников и консультантов. В то время произошли сразу два события. Она записалась в тюремный благотворительный проект и согласилась сниматься в вашем документальном фильме. Я могу со всей уверенностью сказать, что вы не глава лондонской ячейки «Аль-Каиды», Эрин, но я потерял бы работу, если бы немного в этом не покопался.

Тишина. Он смотрит на меня, улыбаясь уголками губ.

Черт, так они ко мне уже присматривались! Насколько пристально?

– Я подозреваемая?

Понимаю, о таком не спрашивают, но хочу знать. У меня краснеют щеки, горит шея. Я определенно теряю контроль над своим телом. Он довольно фыркает.

– Нет. Нет, Эрин, вы уж точно не подозреваемая. Вы никогда не встречались с Ашаром Фаруком, единственная встреча с Холли заснята на видео, а телефонные звонки в тюрьму записаны и в свое время прослушаны. Я сам их прослушал.

Вот хрень!

– Вы ни в чем не виноваты, только пришлите мне копию вашей записи, прямо сегодня, – и мы от вас отстанем. Мы не интересуемся лично вами. На данном этапе.

Еще раз сдержанно улыбнувшись, он встает и отряхивает брюки.

– Да, и само собой разумеется: пока что не делитесь этим видео больше ни с кем. Ни с агентствами новостей, ни с прессой. Вы не можете использовать запись для своего фильма до окончания расследования. И, знаете что, сделайте одолжение, когда захотите ее пустить в дело, уведомьте меня заранее. Появляйтесь. Не пропадайте.

Он улыбается как победитель. Интересный мужчина. Не знаю, как я осмеливаюсь, но слова сами срываются с моих губ:

– Энди, когда все закончится, я хочу эксклюзив на эту историю. Прежде чем в игру вступят все остальные. Буду рада взять у вас интервью.

Фух, сама не ожидала. Он удивленно поднимает брови, а его губы вновь расплываются в озорной улыбке.

– Не вижу причин для отказа. Как только материалы станут доступны общественности. Похоже, вы снимаете неплохой фильм. Интересный. Звоните.

Он уходит.

* * *

Добравшись домой, я первым делом несусь на чердак. К счастью, Марка нет дома. Он сегодня встречается с бывшими коллегами, прощупывает, через кого можно продать камни. А пока бриллианты у нас на чердаке, и меня это беспокоит. Если полиция решит обыскать дом, тайник непременно найдут. Я сдвигаю старую швейную машинку, чтобы прикрыть оторванную изоляцию. Сажусь, скрестив ноги, на рассохшийся пол, и отчаянно пытаюсь понять, не стал ли тайник более заметным из-за того, что на нем стоит машинка. Привлечет она внимание или скроет его от взглядов? По пути домой я загуглила отдел СО‑15. Это отдел столичной полиции, который занимается борьбой с терроризмом, созданный путем слияния прежнего отдела спецопераций и антитеррористического. Серьезные люди.

Я двигаю машинку обратно. Если мной заинтересуется полиция, в доме ничего не утаить. И зарыть бриллианты в саду тоже не могу. Земля так быстро не осядет, а полиция обожает копаться во дворах, разве нет? Я знаю – пересмотрела достаточно детективных сериалов. Слетать в Швейцарию и поместить их в банковскую ячейку не получится, потому что я стала фигурантом расследования, которое ведет Энди. Это их насторожит. Нужно как можно скорее унести камни из дома. Вот единственный вариант.

В голову опять лезут мысли о самолете. О людях, которые до сих пор сидят там, под водой, пристегнутые к креслам. В вечном мраке подводной ночи. Я не могу о них забыть. Кто они? Действительно ли они были плохими людьми, как сказал Марк? Это было написано на их лицах? Я рада, что не видела лиц; не смогла бы потом забыть. И без того тяжело. Мое богатое воображение рисует раздутые серые лица утопленников.

Узнать бы, кем они были. Мы перепробовали все, просмотрели списки Интерпола и базы пропавших без вести на Бора-Бора. Марк – единственный, кто может опознать их по фото, и он пытался. Наверное, нужно попросить его взглянуть на списки еще разок. Или поискать информацию о пропавших людях на российских новостных сайтах?

26. Камни

Вторник, 20 сентября

Марк нашел, через кого сбыть камни. Коллега по старой работе, с которым он встречался вчера, пока я ездила к Холли, предложил вариант. Как раз вовремя. Продав бриллианты, мы отправим деньги прямиком в Швейцарию, и делу конец. Наши сбережения будут в безопасности. Я не стала рассказывать Марку о Холли и о старшем инспекторе Фостере. Хочу сперва разобраться с сегодняшними проблемами, а не нервировать его перед сделкой. Я уверена, что за мной пока не следят, и, если мы сегодня разберемся с бриллиантами, все кончится, как страшный сон. О ребенке я тоже пока не рассказала. Не то чтобы держу в секрете, просто жду удобного момента. Не стоит портить такую важную новость ненужными волнениями. Она должна стать особенной, незапятнанной.

Я расскажу ему, как только все закончится. После продажи бриллиантов исчезнут все следы, ведущие к нам от сумки, все ниточки от нас к самолету. Бриллианты – последнее слабое звено. С нужным человеком Марка связывает некая Виктория – она одновременно с Марком проходила стажировку в финансовой корпорации «Дж. П. Морган». Виктория потом ушла, получила специализацию, и теперь она трейдер в отделе алгоритмической торговли в конгломерате «Эйч-эс-би-си». Она персиянка, и у нее есть сводный брат, который занимается консультированием и продажей материальных активов: произведений искусства, предметов роскоши, драгоценностей, ваз эпохи Мин, шляп Наполеона и прочего. Шучу, шляпами Наполеона он не торгует. Хотя почему бы и нет, собственно? Материальные активы сверхбогатых людей во всех видах. У сводного брата Виктории есть сайт: «Найман Сарди, консультации по искусству и активам». Моя любимая страничка на этом сайте называется «Произведения искусства как дополнительные». Я думаю о том, что сказали бы Моне, де Кунинг, Поллок, Бэкон и Сезанн, самые продаваемые художники, насчет «дополнительности».

Согласно сайту, «вследствие международного финансового кризиса инвесторы стали понимать преимущества добавления в свои инвестиционные портфели материальных активов, таких как произведения искусства, яхты, драгоценности и другие предметы коллекционирования. Эти материальные активы нуждаются в экспертном внимании и деликатном обращении не только в смысле хранения, экспозиции и страховки, но прежде всего как товарные активы существенной ценности. Они предполагают неменьший уровень оверсайта, чем сугубо финансовые портфельные инвестиции. «Найман Сарди» обеспечит вам создание и поддержание сбалансированного портфеля путем консультаций по поводу текущей рыночной стоимости и того, когда покупать, продавать или придерживать активы, а также помощь на всех этапах приобретения и продажи».

Вот так. Заначка в виде произведений искусства. Как сигареты в тюрьме.

Я вдруг вспоминаю, что слово «оверсайт» имеет два значения: надзор и недосмотр. Они требуют того же уровня недосмотра, что и финансовые портфельные инвестиции. Ирония судьбы.

Боюсь, что клиенты «Найман Сарди» первыми встанут к стенке, случись революция.

В общем, Марк попросил Викторию поговорить с ее братом Чарльзом от имени своего «клиента». Марк дружит с Викторией в соцсетях, он позвал знакомую на кофе и перешел сразу к делу. Интересует ли ее брата потенциальный новый клиент, который хотел бы в ближайшие месяцы обналичить некоторые активы? Судя по всему, Виктории понравилась роль посредника. Бизнес ее брата тоже пострадал от кризиса, и ему не помешают дополнительные комиссионные. Она дала Марку визитку Чарльза для передачи «клиенту» и даже поблагодарила его за то, что вспомнил о Чарльзе.

Марк позвонил и устроил нам встречу. Идти должна я, под видом личного ассистента клиента – Сары. Каро мне рассказывала, что продажи в ее галерее происходят либо по телефону, либо через личных помощников. Зачем идти самому, если можно поручить покупку ассистенту?

Сегодня утром я встречаюсь с Чарльзом. Оставляю Марка в «Патиссери Валери» в Грин-парке и в одиночестве шагаю по Пэлл-Мэлл.

Выставочный зал на Пэлл-Мэлл выглядит скромно, как любой уважающий себя частный аукционный дом. По залу расставлены невысокие строгие пьедесталы, и на них размещены сокровища – не для продажи. Это скорее тотемы, призванные убедить клиентов в том, что они попали в нужное место. Трофеи, эмблемы, сообщения о статусности. При этом я уверена, что продается здесь все, вопрос только в цене.

В витрине за толстым бронированным стеклом тепло мерцает в лучах точечной подсветки посмертная маска инков. В другой – японские доспехи. В третьей красуется колье: огромный сверкающий бриллиант каплевидной формы свисает, будто сочный желтый плод, с цепочки бриллиантов поменьше, рассыпающих искры по выставочному залу.

Меня встречает Чарльз – загорелый, розовощекий, пышущий здоровьем бонвиван в красных брюках, при виде которого вспоминается Лазурный Берег Франции.

Кроме него, в зале ни души. Видимо, галерею открывают только для встреч с клиентами. Не думаю, что сюда часто заходят с улицы, пусть даже и с Пэлл-Мэлл.

Мы проходим в дальний конец зала и усаживаемся за массивный стол красного дерева. Если и не Чиппендейл [37], то определенно его стиль. Думаю, тут положено замечать такие вещи. Они создают атмосферу.

Мы сидим в глубине устланного толстыми коврами зала и ведем светскую беседу. Чарльз угощает меня кофе, и я понимаю, что мяч на моем поле. Если я не заговорю о цели своего визита, хозяин будет развлекать меня светской чепухой хоть целый день. Он явно не из тех, кто первым переходит к делу, – в его сфере, судя по всему, такое поведение не принято.

Даже лоточники в Ист-Энде любят поболтать, разве нет? Чарльз, конечно, не уличный торговец. Он до мозга костей выпускник Оксфорда: целеустремленный, умный, немного стыдящийся того, что не смог полностью раскрыть свой потенциал. Это, похоже, единственный минус того, что в твоей жизни с самого начала открыты все пути: ты никогда не можешь допрыгнуть до высокой планки ожиданий, всегда плетешься позади собственного потенциала. Любое твое достижение, с учетом обстоятельств, ожидаемо, а каждая ошибка – исключительно твоя вина.

Я лично считаю, что Чарльз молодец. У него замечательная галерея. Интересная работа. На месте его матери я бы гордилась таким сыном. Это еще одно свойство мальчиков из частных школ: они трогают нас до глубины души. Минуя сексуальный инстинкт, они сразу же действуют на материнский. Потому что никогда не взрослеют.

Достаю из кармана сумочку-кошелек с бриллиантами и кладу на стол. Камни надежно скрыты под мягкой кремовой кожей. Мы с Марком приобрели сумочку специально для этой цели. Пластиковый пакет был бы неуместен, и хотя мы отвалили за пафосную сумочку полторы сотни фунтов, она сразу же задала нашей беседе совершенно иной тон.

Чарльз теперь весь внимание. В конце концов, он здесь для этого и у него был неудачный год.

Я объясняю, что семья, на которую работаю, желает обналичить некоторые ценности. Они решили начать с бриллиантов, чтобы прощупать почву, изучить активность рынка.

Конечно, никаких других активов у нас нет. Жаль. Нам бы не помешала еще парочка таких сумок. Однако считаю, что перспектива дальнейшего сотрудничества, во‑первых, позволит нам получить лучшую цену на камни, а во‑вторых, замаскирует подозрительную природу одиночной продажи.

Мне явно удалось заинтересовать Чарльза. Я знала, что кожаный кошелек окупится.

Он достает поднос для оценки камней. Протягиваю ему кошелек: пусть сам высыпает. Пусть почувствует то же, что и я, когда увидела умопомрачительное сияние десятков бриллиантов, хлынувших на свет.

Он легко встряхивает сумочку, и камни льются на темно-зеленый войлок.

Почувствовал.

Волоски у меня на руках становятся дыбом. Я тоже чувствую. Неисчерпаемые, безграничные возможности.

Чарльз облизывает губы и поднимает взгляд.

– Очень хорошо, прекрасно.

За делано безразличным выражением его лица сквозит радость. В покер ему лучше не играть.

Мы сходимся на десяти процентах комиссионных. Он обещает приняться за дело сразу после моего ухода и уверен, что получит несколько предложений уже сегодня. На рынке бриллиантов дела делаются быстро. Если семья, на которую я работаю, готова к столь поспешному решению, то к концу дня он, возможно, договорится о продаже.

Спрятав в сумку написанную от руки квитанцию, я направляюсь в кафе, где ждет Марк. И вдруг чувствую взгляд, упершийся в спину. Я останавливаюсь на углу Пэлл-Мэлл и Сент-Джеймс и притворяюсь, что ищу в сумочке телефон. Мимо проходят двое мужчин. Слава богу, не полицейские, просто два хорошо одетых джентльмена, идут в клуб на ланч.

Я оглядываюсь через плечо, обозревая всю Пэлл-Мэлл до самой Трафальгарской площади в поисках коренастой фигуры старшего инспектора Фостера. Ни один из двух десятков прохожих не оправдывает моих опасений. Инспектора Фостера здесь нет.

Прекрати, Эрин. Не впадай в паранойю. Сердце выскакивает из груди. Просто нервы разгулялись. Я продолжаю путь.

Завидев меня, Марк сияет.

– Как все прошло?

– Великолепно, – заверяю я. – Наш милый друг Чарльз уже ищет покупателей. Доволен как слон. Пытался не подать виду, но меня не обманешь. Обещал позвонить после обеда.

Мои руки едва заметно дрожат. Марк накрывает мою ладонь своей.

– Умница, Эрин. Ты не перестаешь меня удивлять, – ухмыляется он.

Я отвечаю такой же ухмылкой. Боже, до чего мы дошли! Это страшно и в то же время невероятно увлекательно. Не знаю, как Марк, а мои трения с законом до сих пор включали максимум штрафы за неправильную парковку. Я не преступница, и меня поражает, как легко нам все удается. Учитывая обстоятельства, периодически впадать в паранойю – нормальная реакция. Мы ввязались в опасную игру.

– А давай останемся тут, в центре, и подождем звонка Чарльза? – предлагает Марк. – Если он кого-то найдет, мы сразу согласимся, хорошо? Ты заскочишь к нему и завершишь сделку, и все будет шито-крыто. Мы избавимся от бриллиантов и вернемся к обычной жизни. Ну, почти.

И вновь эта ухмылочка.

* * *

В половине второго у меня звонит мобильный. Чарльз. Я узнаю последние три цифры номера, с которым Марк говорил сегодня утром. Муж кивает, и я отвечаю после четвертого гудка. Нельзя показывать наше нетерпение.

– Алло? – сухо отвечаю я.

У воображаемой Сары есть дела поважнее, чем ожидание звонка Чарльза.

– Сара, это Чарльз из «Найман Сарди», – робко произносит он.

– О, Чарльз. Чем могу быть полезна? – беззаботным, отстраненным тоном отвечаю я.

Марк ловит мой взгляд и улыбается. Ему нравится моя героиня. Очень сексуальная дама.

Чарльз вновь будто чуточку колеблется и после едва заметной паузы выпаливает:

– К моему огромному сожалению, Сара, я не смогу вам помочь. Как бы мне ни хотелось заключить эту сделку, боюсь, вынужден отказаться.

У меня сердце уходит в пятки, и я бросаю беспомощный взгляд на Марка. Заметив резкую перемену в моем настроении, он незаметно вглядывается в лица посетителей кафе. Нас раскрыли? Нам конец?

Я долго молчу, потом собираюсь с мыслями и продолжаю пассивно-агрессивным тоном:

– А что случилось, Чарльз?

Сара недовольна, что Чарльз занял ее драгоценное время и не смог продать бриллианты.

Марк вопросительно смотрит на меня.

– Сара, я ужасно сожалею. Все дело в происхождении камней. Уверен, вы меня поймете. Мне на самом деле жутко неловко. Я уверен, ваши клиенты не знают, что владеют… Думаю, вам не надо объяснять, что с происхождением бриллиантов может быть всего несколько поводов для опасений, способных вызвать проблемы с дальнейшей продажей. Так что я с сожалением вынужден откланяться на этом этапе. Надеюсь, вы поймете меня правильно, – повторяет он и замолкает.

Хмуро качаю головой, глядя на Марка. Ничего не выйдет. Что не так с их происхождением? А, вот в чем дело: Чарльз намекает на кровавые алмазы – камни, добытые нелегально в африканских странах, камни, с помощью которых финансируют военные конфликты. Конечно, что еще можно подумать, ведь документов у нас нет. Ладно, пусть лучше Чарльз считает наши камни кровавыми, чем объясняет отсутствие сертификатов банальной кражей. Конечно, он должен был что-то заподозрить. Я голову даю на отсечение, что ему плевать на этичность, просто трясется за свою шкуру. Если бы он мог слить камни буквально кому угодно за минувшие несколько часов, он бы это сделал. Я его не виню. На его месте я бежала бы куда глаза глядят. Такие, как он, в тюрьмах не выживают.

– Понятно. Что ж, благодарю, Чарльз, очень полезная информация. Я уверена, моим клиентам будет интересно ее узнать. Вы правы, они совершенно не в курсе. Поэтому благодарю за осторожность.

Я умасливаю Чарльза. Знаю, он никому ничего не скажет, но лишний раз подмазаться не помешает.

– Не за что, Сара, – с явным облегчением произносит галерист. – Кстати, передайте вашим клиентам, что я с радостью взгляну на любые другие активы, которые они хотят ликвидировать. С удовольствием помогу, если понадоблюсь вам зачем-то еще. У вас есть мои координаты, верно?

Денег хочет, а ручонки марать не желает. Много вас таких.

– Да, разумеется, они наверняка оценят вашу осмотрительность, – произношу я вслух.

Марк качает головой. Да, я подлизываюсь к человеку, который только что обозвал нас преступниками. Люди – странные существа, правда?

– Отлично, большое спасибо. Да, Сара… и еще… вас не слишком затруднит забрать их из моего офиса прямо сейчас? Они уже упакованы. Наверное, так будет лучше.

Я даю отбой и роняю голову на кофейный столик. Боже, как трудно быть преступницей! Марк ерошит мне волосы, и я медленно поднимаю глаза.

– Не продал, – почти шепчу я. – Он думает, что это кровавые алмазы. Но проблем не будет. Он никуда не сообщит. Попросил забрать их прямо сейчас.

– Проклятье! – Марк этого не ожидал; он так много сил вложил в подготовку сделки. – Я думал, дело на мази. Он не знает, что камни продаем мы?

– Нет, – поспешно отвечаю я. – Откуда? А если и догадается, то никому не скажет. К нему чего только не носят. Кровавые алмазы наверняка самое безобидное. Если он опасается продавать наши камни, то и языком трепать побоится. Он ведь не знает, кто мои клиенты и на что они способны.

Я уверена, что Чарльз нас не выдаст. На хмуром лице Марка вспыхивает улыбка.

– Ну, и какого черта нам теперь делать? – легкомысленно вопрошает он, признав абсурдность нашего положения.

И правда, что дальше? Мы больше никого не знаем и не умеем продавать бриллианты.

Я хихикаю. Марк улыбается в ответ, в уголках глаз разбегаются морщинки. Господи, он прекрасен!

– Думала, Чарльз возьмется, – говорю я. – Он так на них смотрел! Господи, почему все очень сложно?

– Я тоже так думал. Швейцария нас избаловала, все прошло слишком гладко. Придется искать другие пути, еще не конец. Я подумаю. А ты сходи за камнями.

Марк кивает на дверь. Я отставляю его заниматься мозговым штурмом и направляюсь обратно в галерею, за бриллиантами. Вся эта история вновь кажется мне забавной. С Марком в это можно играть бесконечно.

Чарльза в галерее нет. Ответивший на звонок охранник отдает мне злосчастный кошелек в обмен на квитанцию. Похоже, наш несостоявшийся партнер изрядно струсил и прикрывает свою задницу. Если Марк как-нибудь столкнется с Викторией, ему придется изображать полное неведение и разыгрывать шок оттого, что его знакомый пытался сбыть кровавые бриллианты. Кто бы мог подумать! В принципе, Марк достаточно далек от происходящего, чтобы притвориться, будто ничего не знал, мало ли в мире плохих людей. Если не считать нашего супружества, он никак не связан с попыткой сбыть камни. Хотя я тут тоже ни при чем. Это все Сара.

Внутренний голос упрямо твердит, что если уж на то пошло, то именно я непосредственно связана со всеми нашими деяниями. Я осталась на видео с камер наблюдения в Швейцарии. И на видео с Пэлл-Мэлл. Пусть не имя, но лицо. Шагая обратно к Марку с камнями в кармане, я думаю: а хотелось ли мне влезать в это дело? Или я просто вошла в роль? Я смелее, чем Марк, или просто глупее? Почему всегда и всем занимаюсь я?

Хотя, с другой стороны, Марк связан с банками, поэтому не может светиться, так ведь? Это логично. И вообще, я не люблю ждать у моря погоды. Мы идеальная команда.

Когда возвращаюсь, Марк признается, что так ничего и не придумал, и мы решаем, что на сегодня хватит. Его мозг, похоже, полностью переключился на бизнес. После обеда ему нужно встретиться с еще одним старым коллегой, чтобы обсудить вопросы финансового регулирования в частном консультировании. Открыть свое дело не так-то просто. Я отправляю его на встречу. Для обсуждения следующих шагов с алмазами нужно больше времени. Целую Марка на прощание и иду к метро, холодной рукой сжимая в кармане шелковистый кошелек с бриллиантами.

* * *

По дороге у меня возникает идея. Если увалень Чарльз может продавать бриллианты, что мешает нам сделать это самим? Чарльз – посредник, он берет вещи, которые больше не нужны очень богатым людям, и находит тех, кто хочет их купить. Он пользуется чужими деньгами. Если Чарльз со своим дипломом по истории искусств сумел вникнуть в основы торговли активами, то это дело наверняка попроще ракетостроения. Как бизнес Марка в Сити, только в меньших масштабах. Мы разбираемся в бриллиантах и знаем четыре признака качества: вместе искали камень для моего кольца после обручения. Мы знаем их примерную стоимость, нужно просто найти покупателя. А ведь в Лондоне есть целый район, где продают и покупают бриллианты – ювелирный квартал Хаттон-Гарден. Нужно лишь найти не слишком щепетильного торговца. Посмелее, чем Чарльз. По крайней мере, прощупать почву не помешает.

Я сворачиваю с Пикадилли в переулок, вытряхиваю на ладонь один бриллиант и кладу остальные обратно.

От станции «Фаррингдон» я направляюсь по пустынным улочкам на оживленную Хаттон-Гарден. Сегодня холодно, дует пронизывающий ветер. По пути я встречаю множество евреев-хасидов, которые придерживают свои широкополые шляпы, чтобы не унесло ветром, и нашпигованных деньгами сомнительных дельцов, закутанных по самые уши в кашемировые пальто. Все куда-то спешат.

Может, зря я сюда пришла? С другой стороны, на воровку я не похожа. Разве хорошо одетая женщина чуть за тридцать вызовет подозрения, если захочет оценить свой единственный бриллиант? Сюда все за этим ходят, разве нет?

Опускаю взгляд на обручальное кольцо: оно прекрасно. Сейчас я понимаю, что Марку оно влетело в копеечку, а тогда думала лишь о том, как сильно он меня любит, чем пожертвовал, сколько часов работал, чтобы купить эту безделушку.

Теперь я вижу в нем своего рода трофей. Добычу. У меня на пальце сияет тяжелый труд Марка. Если бы нам понадобились деньги, я пожертвовала бы камнем не моргнув глазом. Ради нашего дома. Ради нашего ребенка. Тоненький золотой ободок под сверкающим бриллиантом значит для меня гораздо больше самого камня. Но теперь, когда мы нашли сумку, это вряд ли потребуется. И если я сумею найти покупателя, нам больше никогда в жизни не придется ничего продавать.

Вначале я решаю попытать удачу на открытой бирже. Это просторное помещение со множеством прилавков по периметру, где разные торговцы специализируются на всевозможных камнях и металлах. Над конторками склонились ортодоксальные евреи, а рядом – одетые с иголочки кокни: пестрое лоскутное одеяло семейных предприятий во всем его разнообразии.

Не успеваю я сделать нескольких шагов, как меня подзывает торговец. На меня вроде бы никто не смотрит, и все же чувствую себя кроликом в свете фар.

– Что ищете, дамочка? – окликает меня некто лысый, типичный кокни: рубашка, галстук, флисовая кофта. Человек, который практично одевается по погоде. У него довольно дружелюбная улыбка. Он мне подойдет.

– Я хотела бы продать, а не купить. У меня есть камень в два карата. Из обручального кольца.

По-моему, вполне надежная история. Никто не станет спрашивать, чье кольцо. Логично же, что владелец либо мертв, либо больше не в браке. Люди не любят углубляться в такие разговоры: это не способствует коммерции. По-моему, сам по себе печальный факт, что камень уже не в кольце, отбивает охоту к расспросам. А для подстраховки я придумала небольшую легенду.

– Два карата? Чудесно. Давайте на него посмотрим.

Он искренне заинтересован. Думаю, при такой работе, как у него, никогда не знаешь, чего ожидать. Что-то в выражении его лица напоминает мне знаменитый эпизод из комедийного сериала «Дуракам везет», помните, когда Дэл с Родни нашли часы и наконец стали миллионерами? Он купился.

Я опускаю камень на фетровый поднос на конторке. Не успевает бриллиант коснуться фетра, как торговец хватает его пальцами. Достает линзу, рассматривает подношение и бросает на меня оценивающий взгляд. Я обычная представительница среднего класса, хорошо одетая, далеко за двадцать или чуть за тридцать. Испытание пройдено: ювелир вновь щурится на камень и подзывает коллегу по имени Мартин. Тот приветствует меня дружелюбным взмахом руки. Он моложе первого торговца. Сын? Племянник? Младший достает свою линзу и придирчиво изучает камень со всех сторон. Затем поглядывает на меня.

– Сколько за него хотите? – деловито спрашивает Мартин. Они заинтересовались. Мы в игре.

– Честно говоря, не знаю. Знаю только, что в нем два карата, огранка и цвет практически безупречны. Наверное, около… пяти тысяч?

Я целюсь как можно ниже. Прощупываю почву. Притворяюсь, что не знаю настоящей ценности камня. А я знаю. Тем более что мои догадки подтвердил Чарльз.

Бриллиант, как и остальные две сотни его собратьев, цвета D (высокая прозрачность), чистоты IF (чистый) или VVS1 (едва заметные включения). Чарльз дал мне предельно точное описание. Обычный круглый камень с такими характеристиками стоит до восьми тысяч за штуку при оптовой продаже, с учетом налога – девять с половиной, а этот – квадратный, в безупречной огранке «радиант» [38], повышающей яркость и искристость. Такие встречаются редко и могут стоить от восемнадцати до двадцати тысяч без учета налога.

Дельцы не верят своей удаче. Флисовый согласно выпячивает нижнюю губу и косится на Мартина.

– Как думаешь, рискнем? Поможем девушке?

Отличный актер – не знай я правды, решила бы, что они оказывают мне услугу. Мартин вновь смотрит на камень и шумно выдыхает, затем поднимает взгляд на меня.

– Думаю, да. Была не была. Почему бы нет? Выписывать?

– Подходит, любезная? – с улыбкой спрашивает флисовый.

Я рада, что догадка подтвердилась – камни можно продать. Есть люди, которые закроют глаза на их происхождение, если мы сбросим цену. Даже если уступить их по пять тысяч за штуку, мы все равно получим свой миллион. Может, и больше, но жадничать нет смысла.

Я делаю вид, что задумалась – пусть помучаются неизвестностью.

– Спасибо. Замечательно. Посоветуюсь с мужем и, скорее всего, заскочу к вам завтра.

Мило улыбаюсь своим новым друзьям и прячу камень. Возвращаться я, конечно же, не собираюсь. Замучаешься продавать две сотни бриллиантов по одному в разных местах. А крупные игроки не прикоснутся к нашим камням даже палкой. Нам нужен не слишком щепетильный делец, способный за хорошие комиссионные закрыть глаза на кое-какие тонкости. За эти годы Марк рассказывал мне множество интересных историй о своих коллегах и работодателях. Чем они только не занимались. Мы обязательно кого-то найдем.

Когда я возвращаюсь домой, Марк встречает меня в гостиной, полный боевого задора. Судя по всему, его деловая встреча прошла отлично. К счастью, законы в области финансов большей частью благоприятствуют новому бизнесу: новые компании открываются как никогда часто, и в нынешнем деловом климате их услуги весьма востребованы. Кроме того, Марк с довольной улыбкой сообщает, что список потенциальных клиентов, над которым он работал, выглядит довольно перспективным. Удача, похоже, наконец-то повернулась к нему лицом. В воздухе висит соблазнительный аромат кофе, и Марк предлагает мне чашечку.

– А у тебя что новенького? – спрашивает он, откидываясь на спинку дивана и скрестив руки на груди.

На него падают неяркие лучи заходящего солнца. Вот-вот придется включать свет.

Забавно, насколько мы оба увлеклись игрой: порой она требует умения, а порой зависит от случая. Наверное, нам так нравится играть, потому что мы выигрываем.

– Когда мы расстались, у меня появилась идея, – робко начинаю я. – В общем, я съездила в Хаттон-Гарден. Не волнуйся, я ничего такого не натворила. Просто хотела прощупать почву. Проверить, есть ли торговцы, которых не слишком беспокоит происхождение камней. И они есть.

Я улыбаюсь и краснею. Марк хмурится. Я упрямо продолжаю:

– Нам нужно всего лишь найти не слишком щепетильного человека, который купит у нас камни оптом. Кто хочет денег и не слишком беспокоится, откуда они взялись.

Я вновь робко улыбаюсь – Марк отвечает холодным взглядом. Почему он мне не подыгрывает? Муж поднимается и начинает мерить шагами комнату, погрузившись в свои мысли. Что-то здесь не так. Я прикусываю нижнюю губу и жду.

Минуту спустя он оборачивается ко мне.

– В чем дело, Марк? Что тебя гложет? – произношу я чуть резче, чем собиралась.

Он отворачивается. Я сейчас взорвусь. Меня просто распирает от секретов. Нам нужно как можно быстрее продать бриллианты и вернуться к нормальной жизни. Почему он не понимает? Еще сегодня утром все было прекрасно. Откуда внезапное отчуждение?

Марк вновь поворачивается ко мне.

– Я просто не могу поверить, насколько глу… Ладно, ничего. Все нормально. Продолжай, Эрин.

Он замолкает, возвращается к столу и начинает перебирать бумаги.

– Что глупо, Марк? Что? Прости, не понимаю… Скажи мне, что тебе не нравится, пожалуйста. Сегодня у меня был трудный день, и я считаю, что сделала все как надо, а если тебя что-то не устраивает, объясни. А еще лучше, поделись своими идеями! – требую я.

Он бросает свое занятие и смотрит на меня.

– Эрин, я нашел в кармане твоего пальто визитку старшего инспектора Фостера.

Марк говорит очень тихо, он не зол, а расстроен, и это еще хуже. Он даже мысли не допускал, что мы будем что-то скрывать друг от друга.

– Предупреждаю вопрос. Я искал ключи. Когда ты собиралась мне рассказать, Эрин? Ты меня до смерти напугала! Когда ты перестала мне все рассказывать?

Он смотрит на меня, и в его глазах обида.

– Первым делом я решил, что ты рассказала полиции о сумке. Думал, ты во всем призналась. Потом нашел в интернете информацию об этом парне и понял, что дело в борьбе с терроризмом. Я окончательно запутался, даже вообразил, что у тебя с ним роман или вроде того. Зачем тебе его визитка? А потом, как последний жалкий идиот, залез в твою почту и, слава богу, увидел твое письмо Филу по поводу вчерашнего. По поводу Холли. Теперь я знаю, что ты всего лишь скрываешь от меня свою работу. Это ладно, Эрин, но не отгораживайся от меня, хорошо? Я имею право знать, что происходит. Хранить секреты, особенно о полиции, в такое время, как сейчас… С этого все начинается.

Он укоризненно хмурится.

– Я не собирался об этом говорить, ждал, когда ты сама расскажешь, только лучше разобраться с этим сейчас. Ты уж извини, что меня не приводят в восторг твои начинания. Ты отдаешь себе отчет, что засветилась на камерах в Хаттон-Гарден?

Несмотря на его спокойный тон, слова грохочут у меня в голове, как барабан.

– Плохо, если они начнут к тебе присматриваться. А уж если инспектор Фостер обнаружит тебя на этих видеозаписях…

Разумеется, он прав. Я веду себя как идиотка. Если что-то пойдет не так, мне конец.

– Давай решать все вместе, Эрин. Ты ведь больше ничего от меня не скрываешь?

Серьезный вопрос требует серьезного ответа. Я чувствую важность момента. Марк выдвигает ультиматум: либо я принимаю его условия, либо мы расстаемся. Полумер он не признает.

Я до сих пор не рассказала ему о беременности и о том, что Эдди известен наш адрес и многое другое, но не признаваться же сейчас. Я и без того ступила на зыбкую почву. Вела себя безответственно, бегала по городу, рисковала, лгала. И делала все это, нося под сердцем нашего ребенка. Если расскажу ему сейчас, то могу разбить хрупкое чувство, которое мы с ним так долго взращивали.

Марк ждет моего ответа. Он искренне озабочен. Я чувствую себя последней негодяйкой.

– Прости, Марк. Мне очень жаль. Я собиралась рассказать тебе после продажи бриллиантов. Не хотела, чтобы ты волновался. И если бы я считала, что Энди… то есть старший инспектор Фостер, пустил за мной слежку, я бы ни за что не пошла в Хаттон-Гарден, клянусь. Но нам правда нужно избавиться от бриллиантов, понимаешь? Особенно сейчас.

Я вижу, что Марк уязвлен, хотя явно не желает этого показывать. Миг спустя он кивает. Он понимает, что мы должны продать камни.

– Значит, ты согласен: нужно срочно их продать. Избавиться от камней и положить деньги на счет как можно скорее? – спрашиваю я.

Если он потребует, чтобы я все бросила, так тому и быть. Я слишком его люблю.

Марк на миг замирает и вновь энергично кивает.

– Решено.

– Прости меня, Марк, что не рассказала тебе об инспекторе Фостере.

Я надеюсь, что он хотя бы слегка улыбнется, и моя надежда сбывается. Боже, как я его люблю!

Перелетаю через комнату и обнимаю его.

– Только не возводите это в привычку, миссис Робертс. – Марк привлекает меня к себе. – Давай уже продадим эти чертовы бриллианты.

Я с облегчением прижимаюсь к нему и спрашиваю:

– Знаешь кого-нибудь, кто мог бы нам с этим помочь?

Он смотрит на меня сверху вниз.

– А ты?

27. Алекса. Продолжение

Среда, 21 сентября

Охранник выкладывает на стойку ее вещи. Сувениры из прошлой жизни. Мы стоим сзади, чтобы не мешать. Алекса рассматривает свое имущество и расписывается в получении.

Мы наводим фокус камеры на стойку. «Нокиа 6100», один из первых мобильных телефонов, у которого появилось соединение с интернетом. В две тысячи втором о нем мечтали все, Алекса воплотила эту мечту одной из первых. А зарядки нет. Сейчас такую не найдешь.

Алекса открывает коричневую кожаную сумку «Малберри». Просроченные карты «Американ Экспресс», банкноты, монеты. Я задумываюсь, не вышли ли из обращения эти купюры. Пятифунтовые, например, меняли в сентябре, их часто меняют. Сколько кошельков лежит сейчас в тюремном хранилище, сколько пятифунтовых банкнот уже вышли или скоро выйдут из обращения!

Черный складной зонт. Полпачки жевательной резинки «Ригли Экстра». Выцветший проездной. Вся ее жизнь.

– Спасибо большое.

Алекса тепло улыбается охраннику из Тринидада. Они, похоже, неплохо ладили.

– На здоровье, солнце. Хорошего тебе дня. Очень надеюсь никогда больше тебя не увидеть; ну, ты меня понимаешь.

Он гортанно смеется и улыбается стоящей перед ним красивой женщине. Алекса собирает вещи в маленькую кремовую холщовую сумку и направляется к выходу. Она останавливается у двери, последний охранник ее выпускает. Мы с Филом и Дунканом стоим у нее за спиной. Это единственное настоящее освобождение из тюрьмы, которое нам удается записать для фильма. Одна лишь Алекса впустила нас в свою жизнь, и мы чувствуем интимность подобного жеста. Мы выскальзываем под дождь, камера направлена ей в спину. Алекса выходит в осеннюю сырость, дверь захлопывается. Она на свободе.

Женщина смотрит вверх, капли дождя падают ей на лицо, а ветер треплет волосы. Ее грудь мягко поднимается и опускается. С Кэмден-роуд доносится приглушенный гул транспорта. В кронах деревьев шумит ветер. Глаза Алексы полны слез. Она молчит. Мы все молчим, шагая цепочкой в сторону дороги, продолжая снимать. Когда мы доходим до шоссе, на лице Алексы расцветает улыбка, хотя по щекам катятся слезы. Она запрокидывает голову и заразительно смеется. Мы все улыбаемся.

Разработанный нами план должен стать для Алексы приветственной путеводной тропой к новой, свободной жизни. Мы направляемся на станцию «Ватерлоо-Ист», где Алекса сядет на поезд, идущий в Кент, до Фолкстона. Там находится ее новый дом. Мы поедем туда вместе и будем снимать женщину на протяжении следующих двух дней. Я рада возможности вырваться из Лондона – измучилась ждать, что в любой момент в дверь может ворваться Энди. Мне мерещится, что бриллианты уже прожгли дыру на нашем чердаке, как сердце-обличитель из рассказа Эдгара По. Эта поездка меня отвлечет.

Я вызвала машину, которая отвезет нас на вокзал, но Алекса хочет немного пройтись. Поэтому мы шагаем под мелким дождичком.

Она останавливается возле кафе купить свежевыжатого апельсинового сока. Мы стоим и смотрим, как половинки апельсинов падают в соковыжималку и попадают под пресс. Алекса пьет сок через соломинку и улыбается:

– Вкусно.

Она покупает еще три стакана, для каждого из нас, расплачиваясь деньгами четырнадцатилетней давности, и мы шагаем дальше.

Мы останавливаемся у Каледонского парка, Алекса находит мокрую скамейку и садится, а мы сдаем назад, чтобы не заслонять ей вид, не мешать смотреть на деревья, на горизонт, на собачников и бегунов. Она буквально впитывает все, что видит.

Наконец Алекса поворачивается к нам.

– Ребята, давайте остановимся на минуту? Посидите со мной.

Она хлопает по потемневшей от дождя скамейке. Мы вчетвером представляем собой странное зрелище, сидя бок о бок на парковой скамейке: изящная молодая женщина, коренастый шотландец Дункан, Фил и я. Все мы смотрим прямо перед собой, на мокнущий под дождем парк; Фил снимает этот вид, поставив камеру на колени.

– Спасибо, что вы здесь, со мной, – говорит Алекса, пока мы смотрим на туманный Лондон. – Это лучший день в моей жизни.

И да, звук мы тоже записываем.

* * *

К счастью, в поезде не слишком много народу. Нам удается заснять некоторые знаменательные моменты: первая газета Алексы, первый джин-тоник, первая плитка шоколада.

Мы прибываем в тихую деревушку Хокиндж. На дорожке перед домом нас ждет семидесятилетний отец Алексы, Дэвид. Она лихорадочно нащупывает ручку и выскакивает из такси. Отец и дочь бегут друг другу навстречу. Краснолицый старик заключает дочь в медвежьи объятия, и они на миг замирают.

– Вот ты и дома, – говорит он, еще крепче сжимая Алексу.

Дэвид наконец поворачивается к нам; голова дочери идеально ложится в сгиб обнимающей ее руки. Оба сияют.

– Заходите, ребята. Будем пить чай, – приглашает он и ведет нас к дому.

Фил завершает процессию, продолжая снимать.

Когда спускаются сумерки, мы оставляем их одних и возвращаемся к сверкающим фонарям Фолкстона, в гостиницу «Премиум», где остановились на ночь.

Цены в отеле действительно премиум, а больше ничего выдающегося я не заметила. Вместо мыла – антибактериальная пена в диспенсере на стене. Я неохотно набираю Марка. Мне неудобно за вчерашнее, но он наверняка будет волноваться, и я заставляю себя позвонить.

Марк рассказывает, что есть отличные новости. Сегодня вышел на связь потенциальный клиент; он услышал о фирме Марка от коллеги и сказал, что воспользуется его услугами, как только Марк запустит дело. А Гектор подтвердил, что готов уйти из компании и присоединиться к Марку. Для них обоих это станет новым началом. Я несказанно рада, что он взял себя в руки. С бриллиантами он пока ничего не решил, слишком много других дел. Убеждаю его, что мы обязательно найдем способ. А пока нужно просто держаться. Я закончу с Алексой, в субботу сниму Эдди и смогу заняться камнями.

Для Марка новая компания – настоящее спасение. Рынок труда на данный момент мертв, и я не представляю, что бы он делал без наших денег. Я посылаю ему по телефону поцелуй на ночь и ложусь спать на каменный матрас, улыбаясь как идиотка.

* * *

Визит Алексы в репродуктивный центр в Лондоне назначен на десять тридцать пять следующего утра. Забавно, что со дня нашего прошлого разговора я успела забеременеть. Мой тайный пассажир отправится на эту встречу вместе с нами.

Алекса сегодня тихая: видно, что волнуется. Мы сидим в приемной клиники. Она сцепила руки в замок. У нас есть разрешение на съемку сегодняшнего визита к доктору. Я бегло изучила тему фертильности, хотя на самом деле понятия не имею, чего ожидать.

Нам с трудом удается втиснуться в небольшую комнату для консультаций вместе со съемочным оборудованием.

Доктор Прахани, холеная красотка чуть за сорок, с ободряющей улыбкой предлагает Алексе присесть и аккуратно кладет руки с идеальным маникюром поверх бумаг, разложенных на столе.

– Итак, главная цель нашей сегодняшней консультации заключается в том, чтобы выяснить, понадобится ли вам ЭКО, или мы можем применить менее инвазивный метод оплодотворения, для краткости ВМИ [39]. Он гораздо проще ЭКО и заключается в помещении спермы от выбранного вами донора непосредственно в матку посредством катетера. Вмешательство в организм минимально и безболезненно, процедура займет всего пять минут. Иными словами, это наиболее предпочтительный и наш излюбленный метод.

Алекса с надеждой поднимает брови и кивает, давая гипотетическое согласие. Анализы просты и сдаются на удивление быстро. У нее берут кровь. Затем перед кушеткой задергивают занавеску, и мы с Филом и Дунканом смотрим на монитор, показывающий зернистое черно-белое изображение матки.

Как мало мы знаем о фертильности и беременности! Если подумать, это самая важная тема всего человечества, а я чувствую себя так, словно разговор идет на китайском.

Количество яйцеклеток у Алексы достаточное. Она облегченно вздыхает. Для полной гарантии нужно установить уровень антимюллерова гормона [40] в крови, а пока что все выглядит весьма многообещающе.

* * *

На выходе из клиники мы с Алексой радостно обнимаемся. С ней я каким-то образом перешла из профессионального статуса в личный. Эти два дня были переполнены эмоциями. Алекса шутит, что хотела бы оставить себе Дункана в качестве домашнего питомца для эмоциональной поддержки. Мы смеемся. Она забавная. Уже не на камеру мы договариваемся связаться завтра вечером, когда она вернется в Кент. Я хочу узнать, как у нее дела.

Мне кажется, что мы знакомы сто лет. Даже не просто знакомы, а лучшие подруги. Она чувствует то же самое. Алекса связывает мою прежнюю жизнь с новой, которую я сейчас строю. Она живее, чем кто бы то ни было из моих знакомых. И я вдруг понимаю, насколько небезразлично мне ее будущее.

28. Странности

Пятница, 23 сентября, утро

Вчера, когда я наконец добралась домой, Марк работал у себя в кабинете. Как только я вошла, он закончил, и мы отправились вместе посидеть на кухне. Нам на свадьбу подарили элитные чай и печенье, и мы решили их попробовать. Марк успел сделать три глотка и надкусить печенюшку. После единственной ночи, проведенной врозь, на меня нахлынуло желание. Я утащила его наверх, и мы занялись любовью при угасающем свете дня. Возможно, сыграли роль новые гормоны или то, что мы не спали вместе со времени поездки в Женеву. Как я уже говорила, пять дней для нас – очень долгий перерыв. Я и не подозревала, что это для меня так важно. Потом мы бессильно лежали на простынях, сплетясь руками и ногами, и я подумала, не рассказать ли ему о ребенке, но правильные слова никак не приходили, и я не хотела все испортить. Боялась, что он помешает мне осуществить задуманное. Да и срок еще очень маленький, беременность может сорваться. Так или иначе, даю себе обещание: как только разберемся с бриллиантами, я отправлюсь к врачу и расскажу обо всем Марку.

* * *

В рамках подготовки к завтрашнему интервью с Эдди меня вызывают в Пентонвиль на семь сорок пять утра. У меня явно выдалась неделя ранних подъемов. Мне сообщили, что, поскольку Пентонвиль – мужская тюрьма, есть несколько особенностей, которые следует учитывать, и теперь я с ними ознакомлена. К примеру, мне велели надеть брюки и так далее. Лучше об этом не думать.

Я долго слушаю инструкции, киваю и подписываю бумаги, после чего наконец выхожу через дверь для охранников в ледяной ветер на Роман-роуд. Я кутаюсь в пальто, плотнее наматываю шарф и пытаюсь вспомнить, куда идти, как вдруг слышу за спиной мужской голос.

– Извините, можно вас на минутку?

Я разворачиваюсь обратно к двери и вижу вполне дружелюбного человека в форме, который трусцой приближается ко мне.

– Простите, одну секунду; извините, что задерживаю, – отдувается он, раскрасневшись от холода, и протягивает руку. – Патрик.

Я пожимаю ему руку. Кажется, мы не встречались.

– Эрин Робертс.

Патрик сияет, рукопожатие у него крепкое, а пальцы очень холодные.

– Да, да. Мисс Робертс. Конечно, – говорит он, переводя дыхание. И жестом указывает назад, на здание тюрьмы.

– Я что-то забыла? – спрашиваю я.

– Простите… да. Я лишь хотел узнать, зачем вы приходили, мисс Робертс. Я увидел ваше имя в журнале, но, думаю, произошла некоторая путаница и меня не поставили в известность. – Выглядит он смущенным.

– Боже, простите. Да, у меня была встреча с начальницей тюрьмы, Элисон Батлер, по поводу завтрашнего интервью с Эдди Бишопом.

Его глаза вспыхивают.

– Да, ну конечно! Интервью. Вы, я так понимаю, журналистка? – Теперь он смотрит на меня с подозрением.

Отлично. Меньше всего на свете мне сейчас нужно, чтобы отозвали разрешение на съемку. Меня предупреждали, что Пентонвиль будет втыкать палки в колеса. До сих пор все шло удивительно гладко.

– Нет. Я работаю над документальным фильмом. О заключенных. Нам выдали разрешение в конце прошлого года. Отправить его и вам, Патрик? У Элисон оно уже есть.

В моем голосе сквозит недоверие к ситуации. То есть я не хочу его злить, но здешнее начальство ведь должно быть в курсе происходящего. Это же тюрьма, а не дом отдыха, тут должны чертовски хорошо знать, кто к ним входит и выходит. Серьезно. Думаю, Холли, неожиданно нарушившая правила освобождения, не единственная.

Он не обижается, а лишь произносит извиняющимся тоном:

– Понятно. Да, конечно, тогда нет вопросов. В моем отделе возникли некоторые проблемы со списками посетителей, в этом, наверное, и дело. Прошу прощения, мисс Робертс. Я прослежу, чтобы на следующей неделе у вас не возникло недоразумений. В какой день, вы говорите, будет съемка? – Он щурится от сентябрьского холода.

– Завтра. Не на следующей неделе, а завтра. В субботу, двадцать четвертого. Эдди Бишоп, – медленно, чуть не по слогам, произношу я.

Патрик улыбается и кивает.

– Отлично. Думаю, тогда мы и встретимся. Простите за недоразумение, Эрин.

Он еще раз пожимает мне руку и направляется обратно к тюрьме. Я разворачиваюсь и ухожу. Как только доберусь домой, отправлю разрешение ему на почту. Подстраховаться не помешает. Ой, а как его фамилия? Я оглядываюсь, однако Патрика уже и след простыл. Черт!

Прокручиваю в голове наш разговор. Он почему-то не назвал своей фамилии. Я начинаю сомневаться. Почему у него такая холодная рука? Он не мог выйти минуту назад из тюрьмы! Если бы он вышел из помещения, его руки были бы теплыми, как у меня. Чушь! Зачем ему врать? И тут до меня доходит. Он знает мое имя и выведал, где я буду завтра. Кто он, черт возьми, такой? Я возвращаюсь к тюремным воротам и нажимаю на звонок. Из интеркома доносится громкий голос:

– Да?

– Извините, Патрик уже вернулся?

– Кто?

– Патрик.

– Какой еще Патрик?

– Э-э… не знаю. Патрик… Я не знаю его фамилии, – запинаюсь я. Лучше быть честной.

– Гм. Простите, кто это?

– Я Эрин Робертс, только что от вас вышла.

Я стараюсь говорить спокойно, хотя понимаю, что кажусь им психопаткой.

– Ах да, Эрин. Простите. Что случилось?

Охранник вспомнил меня, и я уже не кажусь ему такой сумасшедшей, как минуту назад.

– Нет, ничего. Я просто… Кто-нибудь заходил после того, как я вышла?

Следует секундная пауза. Видимо, он размышляет, не сумасшедшая ли я все-таки. Или думает, стоит ли соврать?

– Нет, мэм. Может, отправить кого-нибудь вам на помощь? – осторожно предлагает он.

Перешел на «вы». Нужно уходить.

– Нет, все в порядке. Спасибо.

Я разворачиваюсь и ухожу.

Патрик вовсе не работает в тюрьме. Кто же его послал? Он хотел выяснить, что я здесь делала. В голове возникает жуткая мысль: он хочет вернуть свою сумку?

* * *

Вернувшись домой, я чувствую: что-то не так. В слегка приоткрытую заднюю дверь кухни влетает ледяной ветер. Марк никогда не оставил бы эту дверь незапертой. Значит, в доме был кто-то чужой. А может, и сейчас есть.

Я на секунду замираю, не в силах поверить в происходящее. За спиной слышно какое-то движение. Резко оборачиваюсь: нет, никого, только щелкает в тишине холодильник. Я прохожу по всем комнатам. Рывком открываю двери и врываюсь внутрь с крикетным молотком Марка в руках, словно это чем-то поможет. В венах вместо крови течет концентрат адреналина. Я ищу признаки чужого присутствия, однако ничто не бросается в глаза.

Наконец, убедившись, что дом пуст, я добираюсь до лестницы на чердак. Нужно проверить тайник. Пока поднимаюсь, повторяю про себя: «Пожалуйста, пусть они будут на месте!» Если камни пропали, то все кончено. Правда, они могут еще и о деньгах вспомнить.

Под изоляцией все на месте. Бриллианты подмигивают мне из сумочки, телефон и флешка надежно упакованы. Нас не ограбили. Тот, кто приходил в дом, хотел что-то узнать, а не обокрасть нас.

И все же зерно сомнения посеяно. Возможно, я что-то упустила. Вновь обыскиваю весь дом. На этот раз внимательнее, высматривая любой намек на чужое присутствие. И вдруг замечаю.

В нашей спальне, на полке старинного камина, рядом с билетами на концерт и антикварными часами, образовалось пустое место. Темный прямоугольник на запыленной полке. Исчезла фотография, на которой запечатлены мы с Марком в день помолвки. Ее кто-то украл.

Больше не взяли ничего. В гостиной на автоответчике горит красный огонек. Пять сообщений. Я молча сажусь и слушаю. Самое свежее – от Алексы. Ей дали добро на ВМИ. Это хорошая новость. Новый визит в клинику назначен на следующую неделю.

Автоответчик переходит к следующему сообщению. Вначале я думаю, что это случайный, «карманный» звонок. Слышны какие-то непонятные звуки, фоновый шум, неразборчивые обрывки разговора. Низкий гул большого многолюдного пространства. Вокзал или аэропорт. Телефон в движении. Может, это мой сотовый сам набрал домашний номер с Восточного Ватерлоо? Звонок поступил в среду, в день, когда мы уезжали в Фолкстон. Я вслушиваюсь: вроде бы наши голоса? Призраки прошлого. Нет, не разобрать. Я прослушиваю сообщение полностью: две с половиной минуты какой-то иной жизни. Смотрю на автоответчик. В таких звонках нет ничего особенного, правда? С каждым такое случалось. Но они оставляют жутковатое впечатление, даже когда все хорошо, будто возвращая нас в прошлое. Или я сама себя пугаю?

Начинается следующее сообщение, совсем уж странное. Почти такое же. Я знаю, что вы сейчас скажете: обычное дело, эти случайные нажатия. А вот и нет: второе датировано следующим днем. И время одинаковое: три минуты двенадцатого. В одиннадцать утра я была в клинике с Алексой и своей командой, а телефон выключила, так что случайный звонок исключается. И звуки другие – похоже на парк. Шепот ветра, крики детей на игровой площадке. Грохот надземки или обычного поезда. Ничто не намекает на Лондон, просто я так решила. Владелец телефона подходит к дороге, я слышу шум проезжающих машин. И вновь щелчок. Не понимаю, зачем кому-то два дня подряд звонить нам ровно в одиннадцать ноль три и ничего не говорить? Разумеется, это не «карманные» звонки. Кто-то проверял, дома ли мы.

Начинается новое сообщение, оставленное сегодня утром, в восемь сорок две, когда я встречалась с Элисон Батлер в Пентонвиле. Фон гораздо тише, как в помещении. Возможно, в кафе. Я вроде бы даже различаю стук приборов и неясное бормотание. Кто-то завтракает. Я напрягаю слух и улавливаю голос. Не владельца телефона, а кого-то, кто обращается к нему.

– Вы все еще ждете? Подойти позже?

В ответ – тихое бормотание, и остаток записи – только фоновый шум. Итак, я знаю, что сегодня утром, в восемь сорок пять, неизвестный, звонивший сюда, ждал кого-то в ресторане. Судя по произношению официанта, в Лондоне.

А больше всего меня пугает последнее сообщение, записанное сегодня в девять сорок пять. Фон в помещении. Низкий электрический гул. Вроде какого-то промышленного холодильника или чего-то подобного. Вновь неразборчивое бормотание, писк чего-то электрического, звуки шагов. Внезапно все перекрывает хорошо знакомый мне звук: автоматическое двухтональное би-бип, которое издает открывающаяся дверца газетного киоска через дорогу от нашего дома. По спине ползут мурашки, я падаю на ближайший стул.

Я зашла домой через пятнадцать минут после того, как записано последнее сообщение. Тот, кто его оставил, был здесь. Что делать, звонить Марку? Или в полицию? И что я им скажу? Нет, это невозможно.

Марк явно понятия не имеет об этих сообщениях: он никогда не проверяет домашний телефон и никому его не дает, в отличие от меня.

Я вспоминаю холодную руку Патрика. Номер неизвестен. Мог Патрик прийти сюда после нашей встречи? Или до? И узнал по фото, как я выгляжу? Но зачем ему возвращаться после встречи со мной? А может, он хотел только задержать меня, пока тот, в доме, закончит свои дела? Я вновь прослушиваю сообщения, гадая, что могла упустить.

Я пытаюсь вспомнить лицо Патрика. Волосы, одежду. О господи! Люди так невнимательны! Мне не за что ухватиться. Среднего возраста, в костюме, крепкое рукопожатие. Говорит как британец, с намеком на акцент. Француз? Из другой европейской страны? Я чуть не плачу. Почему я к нему не присмотрелась? Видимо, разволновалась, что опять могут возникнуть препоны в отношении съемок, и думала о другом.

Чего он хотел? Что-то узнать? Напугать меня? Или выяснить, что я делала в тюрьме? Узнать, не навещаю ли я кого-то из заключенных? Может, дело в Эдди? Не исключено. Есть вероятность, что эта встреча не имеет ни малейшего отношения к сумке. Или связана с Холли – и СО‑15.

Когда вернется Марк, надо все ему рассказать.

29. Новые странности

Пятница, 23 сентября

Я выкладываю Марку почти все. Он внимательно слушает и время от времени кивает: продолжай. От Патрика перехожу к звонкам. Марк проверяет мой мобильный на предмет случайных вызовов. Я вспоминаю об открытой двери, о пропавшей фотографии. Не делюсь только своими подозрениями насчет Эдди – если он узнает, что Эдди, сидя за решеткой, знал, где нас искать на другой стороне земного шара, то наверняка запретит мне брать у него интервью.

О беременности тоже помалкиваю. Как только я сообщу эту новость, он начнет настаивать на прекращении всей моей бурной деятельности – от съемок фильма до продажи бриллиантов.

Когда я умолкаю, он откидывается на спинку дивана, скрестив руки на груди. И после многозначительной паузы начинает:

– Ладно, теперь смотри. Прежде всего – фотография у меня в кабинете. Я сканировал ее для мамы.

– О господи, Марк! Так ее не украли?!

Он весело улыбается, и мои щеки заливает краска. Господи, позорище. Я роняю голову на руки. Что я за параноидальная идиотка! Внезапно начинаю сомневаться в том, что в этой ситуации вообще реально, а что дорисовано моим буйным воображением.

Марк коротко похохатывает:

– Представь себе, нет! Во-вторых, не стоит делать из мухи слона. Я не стал бы так волноваться из-за открытой задней двери. Знаешь, в стрессе наш мозг иногда выкидывает странные штуки. А вот парень, которого ты сегодня встретила, действительно может создать нам проблемы. Думаю, ты беспокоишься не зря. Сдается мне, Патрик связан со старшим инспектором Фостером и расследованием дела Холли. Самое разумное объяснение. Он следил за тобой, увидел тебя в Пентонвиле за день до интервью и решил задать несколько вопросов. Все логично. Он не мог знать заранее, что тебя вызвали на сегодня в тюрьму, ты сама узнала об этом только вчера вечером.

Хотя он рассуждает логично, я все равно не могу отделаться от ощущения, что в действительности происходит нечто иное.

– Для чего ему представляться полицейским, Марк? А что с сообщениями на автоответчике? Разве их могла оставить полиция?

– Слушай, я знаю, ты думаешь о владельцах самолета, но подумай сама, Эрин: разве мы остались бы до сих пор в живых, если бы они знали, где ты находишься? А заначка на чердаке?

Мне нечего сказать. Я качаю головой.

– Думаю, нет, – медленно отвечаю я, признавая его правоту.

– Не знаю, почему он не представился, – продолжает Марк. – Может, надеялся, ты поверишь его словам о работе в тюрьме, он ведь под прикрытием, верно? А сообщения… скорее всего, просто розыгрыш. Или «карманные» звонки. Ты не знаешь точно, что это наш газетный киоск, правда? В Лондоне их пруд пруди. Не думаю, что кто-то угрожает нам посредством дверной пищалки. Может, это твои интервьюируемые хулиганят? Я бы не стал исключать такую возможность.

Я вспоминаю Эдди с его шампанским. Да, такая вероятность определенно существует. Что, если Эдди хотел поговорить со мной? Но как он мог звонить мне с незнакомого номера, если он в тюрьме? Заключенным запрещено пользоваться своими телефонами. А потом до меня доходит: Эдди – большой человек в преступном мире. Конечно же, он найдет возможность позвонить. Я где-то читала, как бандиты передают в тюрьму одноразовые телефоны. Процесс для передающего чрезвычайно неприятен, но он получает щедрое вознаграждение или, по крайней мере, остается в живых. Так что сообщения вполне мог посылать и Эдди.

– Эрин, сосредоточься на реальности. На человеке, с которым ты сегодня говорила, Патрике. Давай предположим, что СО-пятнадцать тебя проверяет. Забудь о пропавшем фото и о задней двери. Фото нашлось, а что до двери… что ж, иногда мы просто забываем ее запирать.

– Марк, я не забываю. Я никогда не забываю запереть дверь, – перебиваю я, чувствуя, как моя убежденность тает.

– А вот и забываешь, Эрин. – Он хмурится и изучает меня удивленным взглядом. – Прости, милая, но раньше ты определенно забывала. Ты прекрасно знаешь, что кухонная дверь, если ее не запереть, распахивается от ветра.

Забывала? Он прав, такое уже случалось. Я видела собственными глазами. Я могу просто не помнить. Потом вспоминаю о фотографии. Неизвестно, сколько дней ее нет в спальне, а я до сих пор не замечала пропажи. И автоответчик не проверяла. Черт! Кажется, я не настолько наблюдательна, как мне казалось, в последнее время еще и до невозможности рассеянна. Господи, надеюсь, во время моих прогулок по Лондону я не натворила ошибок.

– Не волнуйся, с каждым может случиться. Сосредоточься на человеке, которого сегодня видела. На фактах. Патрик, скорее всего, из СО-пятнадцать. Не знаю, возможно, они заподозрили, что ты передаешь информацию в тюрьму, типа как связной. Твой отец ведь живет в Саудовской Аравии, верно?

Я отвечаю ему тяжелым взглядом. Мы никогда не говорим о моей семье. Странно, что он поднял эту тему.

– Эрин, полиция должна рассматривать такую вероятность, даже если тебя не подозревают. Они обязаны проверить. Было бы смешно, если бы они этого не сделали. И в свете этого, дорогая, тебе придется оставить историю Холли. Просто забудь о ней. Холли сейчас в центре внимания. А стоит старшему инспектору Фостеру копнуть, как у него появятся к нам очень неприятные вопросы. Мягко говоря.

Марк выжидающе смотрит на меня. Конечно же, он прав. Полиция захочет узнать, зачем мы летали в Швейцарию. И кто расщедрился на мои ежемесячные гонорары.

– Ладно, – неохотно киваю я.

– Да. Забудь о Холли, вычеркни ее из фильма, прекрати копаться в этом деле.

В голосе Марка звучит бесповоротная решимость, и я понимаю, что иного выхода нет.

Последнее, что я слышала от Энди, – это что они получили запись с камер видеонаблюдения: Холли с Ашем вышли из аэропорта в Стамбуле и сели в автобус до Газиантепа, турецкого городка на границе с Сирией. Дело приняло серьезный оборот.

– Считай, прекратила.

Я падаю на диван. В голове сумбур. Как только ситуация наладится, вернусь к истории Холли. И все равно что-то не стыкуется. Вот не верю я, что Патрик связан со старшим инспектором Фостером. Или вообще с полицией. Не могу отделаться от мысли, что сегодняшние события имеют отношение к сумке. Несмотря на аргументы Марка, я уверена: в дом кто-то приходил, хоть ничего и не пропало. Да, я выгляжу параноиком, и все-таки меня не покидает ощущение, что владельцы самолета в курсе: мы живы. Теперь они знают, что бриллианты все еще у нас. Да, нас пока не убили, но, возможно, они просто не спешат, как не спешили с Шарпами. Потому что хотели обыграть их гибель как несчастный случай. А может, так и есть. Марк в этом уверен.

Вечером, перед сном, пока я чищу зубы, муж сидит на краю ванны с носком в руках и смотрит на меня. Он явно хочет что-то сказать и не знает, с чего начать. Наконец глубоко вздыхает.

– Милая, меня беспокоит твое поведение. Пожалуйста, пойми меня правильно, ты знаешь, как сильно я тебя люблю, просто мне кажется, для тебя все это немного чересчур. Сегодняшняя история с фото и автоответчиком… Эрин, ты ведь понимаешь, что за нами никто не явится, правда, милая? Никто за нами не следит, кроме полиции. Ты словно не понимаешь, что играешь с огнем. Этот Патрик… С сегодняшнего дня ты должна отказаться от всего, что может привлечь к нам внимание, любимая. Обещай, Эрин. Прекрати провоцировать полицию. Мы и так очень близко подошли к опасной черте.

Он смотрит на меня с нежностью. Я чувствую себя глупой и виноватой, что скрытничала. Он за меня переживает.

– Ты спрашивала, – продолжает Марк, – что я предлагаю сделать с бриллиантами. Я много думал и знаю, что ты будешь против, но склоняюсь к тому, что мы должны их выбросить. Просто избавиться от них. Искать покупателя рискованно, особенно сейчас. У нас есть деньги, Эрин. Нам хватит. Пора остановиться.

Что-то вскипает во мне при его словах. Я не понимаю, почему он начинает меня раздражать. Меня впервые в жизни раздражают слова Марка. Выбросить бриллианты? Еще чего! Мы до сих пор отлично справлялись. А как же его бизнес, наши планы? Раньше он так волновался из-за финансов, почему они больше его не тревожат? Швейцарских денег не хватит навечно. Чтобы поднять на ноги его компанию и ни в чем себе не отказывать, нам нужны и деньги от продажи бриллиантов. Мы ведь можем их просто спрятать? Зачем обязательно выбрасывать? Впрочем, если рассуждать здраво, вряд ли мы когда-нибудь найдем легкий способ их обналичить. А как только появится ребенок, мы вообще не сможем рисковать. Сейчас или никогда.

Он сидит на краю ванны в трусах, держа в руке носок. Мой муж. Я его без памяти люблю. Он прав, это опасно, только я не хочу сдаваться без боя. Ему так тяжело дались последние несколько месяцев. А вдруг его новый бизнес рухнет, как и все предыдущие нереализованные возможности? Нет, нужно продолжать. Только… осторожно.

– Ладно, хорошо. Я поняла, Марк. Я согласна, но давай попробуем еще раз, последний разочек? Обещаю: я придумаю что-то безопасное. Дай мне несколько дней. Чувствую, что у меня получится. Разве не лучше превратить их в деньги?

Я стараюсь говорить спокойно, без нажима, а внутри все так и кипит. Я не готова сдаться.

Марк ловит мой взгляд, затем отворачивается. Я вновь его расстроила. Несмотря на попытки мужа скрыть разочарование, я читаю это в его глазах.

– Ладно, – соглашается он. – Но на этом все, договорились? Если и теперь ничего не выйдет, Эрин, ты остановишься.

Не глядя на меня, он встает и выходит из ванной. Чужой, одинокий. Это наш первый откровенный разговор за довольно долгое время, и он еще больше отдалил нас друг от друга. Между нами пролегла трещина. Чем больше я рассказываю мужу, тем она шире. Теперь он знает об Энди, о Холли, об этом странном типе возле тюрьмы, Патрике. Он не может вот так взять и уйти. Я хочу сблизиться с ним вновь, делиться с ним всем, что чувствую.

– Марк, ты честно думаешь, что нас не ищут? – выпаливаю я ему в спину.

– Кто, дорогая? – удивленно оборачивается Марк, явно сбитый с толку.

Не знаю, почему я выбрала для попытки сближения такой вопрос. Просто вырвалось, потому что он не выходит у меня из головы.

– Те, кто связан с самолетом. Может, я и вправду схожу с ума, только у меня такое чувство, будто нас окружают. Дело не только в полиции. Я не знаю кто. Да, звучит глупо и параноидально, и, хотя у меня нет никаких доказательств, я ощущаю: вот-вот случится беда. Пока не понимаю, но чувствую приближение…

При виде его обеспокоенного лица я осекаюсь. Наверное, это звучит как бред сумасшедшего. Да, пора все прекращать – продажу бриллиантов, беседы с Холли и прочее, как и требует Марк. А я, наоборот, увязаю все глубже.

Марк возвращается в ванную и обнимает меня, я утыкаюсь ему в грудь и слушаю стук его сердца. Он знает, что мне без него никак.

– Никто никого не ищет, Эрин. Они не смогут. И зачем, если нас считают мертвыми? Милая, дело в другом. Меня больше беспокоит расследование СО-пятнадцать. Так называемый Патрик почти наверняка человек Фостера. Подумай сама: имей Патрик отношение к сумке, полиция давно заметила бы, что он ошивается поблизости, разве нет?

Я молча киваю. Он прав, старший инспектор Фостер в некотором роде может стать нашей страховкой. Марк нежно целует меня в лоб и ведет к постели. Мы снова вместе. Трещина затягивается.

Лежа в кровати, я продолжаю размышлять. Не факт, что полиция обнаружит слежку за мной. У них под носом радикалы переманили на свою сторону беззащитную девушку. Они не заметили, что Эдди сунул нос в мою жизнь. Очень уж многого они не видят.

30. Третье интервью

Суббота, 24 сентября

В комнате для допросов собачий холод, от моей чашки с кофе поднимается пар. Сентябрь выдался просто арктический. Пентонвильский охранник выглядит как персонаж массовки из сериала «Ти Джей Хукер» [41]: десять процентов составляет шляпа, а девяносто – бочкообразная грудь. Возможно, я к нему несправедлива. Он сегодня явно в лучшей форме, чем я – сонная, измученная, словно так и не пришла в себя после резкой смены часовых поясов и климата. Я вспоминаю небо над Бора-Бора, свое нагретое тело, впитывающее солнце, ясные жаркие дни.

Надеюсь, я все же скоро проснусь. А если нет? Что, если я такой и останусь и моя жизнь пройдет в полусне? Марк сейчас где-то там, на холоде, бродит по оживленным улицам Лондона в поисках помещения под офис для новой фирмы. Похоже, его мечты воплощаются в жизнь. Сегодня он встречается с Гектором у нотариуса, чтобы подписать какие-то бумаги. Все складывается очень многообещающе.

В кармане трясется телефон. Я отклоняю звонок. Это наверняка Фил. Его взбесило мое решение убрать из фильма Холли; я написала ему об этом сегодня с утра, и он звонил уже трижды. И еще я пропустила звонок от Фреда, который хочет просмотреть мои записи. Ему интересно. Нечасто режиссер, получивший премию Британской академии кино и телевизионных искусств и номинированный на «Оскар», проявляет интерес к дебютным фильмам вроде моего, но вот вам семейственность. Хотя, если подумать, не совсем: мы ведь не родственники. Он всего лишь устроил меня на первую работу, я умудрилась ее не провалить, и с тех пор Фред следит за моим творчеством. К тому же он вел меня к алтарю. Я с радостью предоставила бы ему записи, но большую их часть заграбастал СО‑15. Объяснять это ему сейчас некогда.

В коридоре раздается сигнал открытия камеры. В отличие от Холлоуэя, здесь нет двери, только арка, ведущая прямо в коридор. Меня передергивает от вида грязно-белых тюремных стен, и я приказываю себе не раскисать. Бывает хуже.

Второй гудок. Я поднимаю глаза и вижу в арке Эдди Бишопа, красивого мужчину шестидесяти девяти лет. Он идет по скрипучему линолеуму коридора в сопровождении еще одного охранника.

Простой серый спортивный костюм из грубой шерсти, как у всех заключенных, смотрится на Эдди совсем иначе. С тем же успехом он мог бы надеть безупречный костюм-тройку, какой я видела на бесчисленных фотографиях в его досье. Он излучает властность. Хотя, возможно, я фантазирую, потому что знаю его историю.

Эдди похож на Кэри Гранта [42], вышедшего из лондонского простонародья, и одному богу известно, как он умудрился сохранить такой загар в тюрьме. Заметив меня, Эдди улыбается. Почему лидеры преступного мира всегда столь обаятельны? Видимо, без привлекательной внешности тебе не сойдут с рук твои преступления и тебя будут называть просто бандитом.

Он выдвигает стул и садится. Мы наконец-то встретились: я и Эдди Бишоп.

Мы расплываемся в улыбках. Идиллию нарушает «Ти Джей Хукер».

– Все в норме, Эдди? Что-нибудь нужно? Воды? – дружеским тоном произносит он.

Мы все тут друзья. Эдди оборачивается – медленным, кошачьим движением – и бодро отвечает:

– Не-а, Джимми. Все отлично, спасибо большое.

Сегодня хороший день.

– Без проблем. Просто крикни, если что-то понадобится. – Он оглядывается на другого охранника, того, что привел Эдди, и кивает. Оба проходят через арку в коридор.

– Мы будем в конце коридора, в комнате отдыха, – обращается Джимми к Эдди, не ко мне, после чего оба исчезают из виду, поскрипывая подошвами по линолеуму.

Это потрясает меня до глубины души. Почему они уходят? Я ведь даже еще не включила камеру! Странно. Меня не предупреждали, что я останусь наедине с Эдди Бишопом.

Я задумываюсь, стоит ли пугаться. Вспоминаю о сообщениях на автоответчике. Эдди убил множество людей или приказал убить. Есть истории – целые тома – о пытках, похищениях, нападениях и прочих ужасах, что творили банда Ричардсонов и Эдди на протяжении сорока лет. Современные легенды. Разумеется, доказать ничего невозможно – ни улик, ни свидетелей.

Полагаю, бояться есть чего, а я почему-то не боюсь. Внезапно меня осеняет: я ведь так и не выяснила, почему Эдди согласился сниматься в моем документальном фильме. Он наверняка получил миллион предложений и просьб рассказать о себе, но до сих пор ни разу не соглашался. Насколько понимаю, ему это ни к чему. И вот теперь, сидя напротив него, без охранников, с выключенной камерой, я осознаю, что упустила нечто важное. Он должен чего-то хотеть от этой встречи. Ему что-то от меня нужно. Как и мне. Сердце пропускает удар. Вот он. Страх.

Я включаю камеру.

– Свет, камера, мотор? – улыбается Эдди и медленно протягивает мне руку через стол.

Он осторожен, не хочет меня напугать: наверняка знает, какой эффект производит на людей. Имеет представление о своей природной харизме.

– Рад познакомиться, Эрин, милочка.

Милочка. Я из поколения Y [43], знакома с трудами Чимаманды Адичи, Жермен Грир и Мэри Уолстонкрафт [44], но почему-то слово «милочка» в его исполнении меня не задевает. В его устах, в устах человека другого времени, такое обращение кажется до странности невинным.

– Рада с вами встретиться, мистер Бишоп, – отвечаю я и касаюсь его руки, протянутой над пластиковой столешницей.

Он чуть подворачивает кисть, чтобы моя оказалась сверху, придерживает большим пальцем – это не полноценное рукопожатие, он просто легонько сжимает мою руку, давая понять, что я леди, а он джентльмен.

– Зови меня Эдди.

Все это до смешного старомодно, однако производит впечатление.

Я невольно улыбаюсь и краснею.

– Очень приятно, Эдди, – нервно хихикнув, произношу я.

Отлично. Я идиотка. Убираю руку. Надо собраться и переходить к делу. Я меняю тон. Включаю профессионала.

– Полагаю, нам нужно сразу прояснить некоторые моменты, верно? Благодарю за шампанское. Очень мило с вашей стороны.

Я смело встречаю его взгляд, пусть видит: ему не удалось меня испугать. Он отвечает хитрой улыбкой и кивает: «На здоровье». А после паузы говорит уже на камеру:

– Боюсь, понятия не имею, о чем ты, дорогуша. К сожалению, в тюремной лавке ограниченный выбор напитков, так что это не я. По какому поводу подарочек?

Он невинно вскидывает брови. Я понимаю. Камера пишет, и мы должны играть положенные роли. Значит, упоминать о сообщениях на автоответчике тоже ни к чему? Что ж, ладно. Я киваю и возвращаюсь к сценарию.

– Вы желаете задать какие-либо вопросы, прежде чем мы начнем?

Мне не терпится двигаться дальше, время ограничено.

Эдди выпрямляется на стуле и закатывает рукава.

– Никаких вопросов. Готов начинать по сигналу.

– Что ж, прекрасно. Не могли бы вы назвать свое имя, приговор и срок?

– Эдди Бишоп. Осужден за отмывание денег. Семь лет. Надеюсь выйти до Рождества. Очень хотелось бы: это мой любимый праздник.

Итак, мы работаем. Он непринужденно вскидывает брови: «Что дальше?»

– Что вы думаете о своем обвинении, Эдди? О приговоре?

Я знаю, признаний на камеру не будет, однако Эдди выскажет все, что сможет: ему нравится бросать вызов властям, это видно по записям из зала суда.

– Гм… что я думаю о приговоре? Интересный вопрос, Эрин.

На лице Эдди играет саркастичная улыбка. Он полон игривого задора.

– Честно говоря, ничего хорошего. Плохо я думаю о приговоре. Тридцать лет меня пытались засадить за решетку, перепробовали все, что только приходило в голову, и всякий раз я уходил оправданным по всем статьям. Насколько понимаю, кое-кто просто не в состоянии смириться с тем, что простой парень из Ламбета может преуспеть в жизни честным путем. Такого не бывает, верно? Но мне до сих пор ничего не могли вменить. Любой другой бы уже обиделся. Оговорить можно кого угодно, это только вопрос времени. Если хочешь найти грязь, то рано или поздно найдешь. Так или иначе. Надеюсь, ты меня понимаешь.

Эдди умолкает. Думаю, все знают, в шестидесятые-семидесятые годы полиция не отличалась особой щепетильностью. Он намекает, что доказательства подбросили. Я не спорю.

– Ну, что я могу сказать? В конечном итоге моя бухгалтерия оказалась не такой, как надо. У меня всегда были проблемы с цифрами. Дискалькулия. Математика плохо давалась, – со вполне очевидной иронией продолжает он. – Тогда ее, конечно, не диагностировали. Дискалькулию. Просто считали, что ты либо недоразвитый, либо придуриваешься. А я на недоразвитого не тянул, в других областях, вот они и решили, что страдаю ерундой. Издеваюсь над ними. Сейчас в школах совсем иначе, да? У меня две внучки. В школе я надолго не задержался, не по мне все это. Так что от ошибок в расчетах меня, по логике вещей, отделяло только время, как считаешь?

Улыбка у него искренняя и теплая.

Я совершенно уверена, Эдди мог позволить себе бухгалтера, и не сомневаюсь, что последний давал показания в суде. Меня поражает способность Эдди совать всем кукиши под нос, дразнить гусей и выходить сухим из воды. Более того, я хочу, чтобы это сошло ему с рук. Я болею за него, как и все. За его развязную, простодушную сумасшедшинку. Я вижу в нем человека из другого мира, совсем не похожего на настоящий преступный мир – жестокий, зубодробительный. Это какая-то веселая, уютная преступность. Старые добрые английские преступления.

– Хорошо. – Подаюсь вперед, принимая его игру. – Насколько я поняла, вы не станете рассказывать о Ричардсонах, верно, Эдди?

Надо как-то определить правила.

– Эрин, дорогуша, я отвечу на любые вопросы. Я – как открытая книга. Могу чего-то не знать, но определенно готов попробовать. Улыбнись, красотка! – с озорным видом склоняет голову набок Эдди.

Не в силах противостоять его обаянию, я улыбаюсь искренне, во весь рот.

– Спасибо большое, Эдди. В таком случае вы не могли бы рассказать мне о Чарли Ричардсоне, главе банды, каким он был?

Мне кажется, я поняла правила. Спрашивать можно о чем и о ком угодно, не требуя точных фактов.

– Он был ужасным человеком, последней сволочью… но в самом лучшем варианте этого типажа. Так порой бывает.

Эдди вздыхает.

– Кто не знает о Ричардсонах? Все замешанные в тех старых ист-эндских делах давно мертвы. Я не собираюсь крысятничать и о мертвых плохо не говорю… Только Чарли был редкостным гадом. Нет, я никогда не видел, чтобы он сам кого-то пытал, но Чарли сам рассказывал. Он приспособил мотор от разобранного бомбардировщика времен Второй мировой для пыток электричеством. Он пытал, кромсал, запугивал, пока ему не рассказывали все, что он хотел знать. Я как-то спросил: «Откуда ты знаешь, что они тебе под пытками не врут?» Чарли ответил: «Они врут до тех пор, пока не превращаются в маленьких детей, способных говорить только правду». Я же не о том спрашивал, понимаешь? Я имел в виду: вдруг эти люди с самого начала говорили правду, а он пытал их до тех пор, пока те не начинали выдумывать всякую чушь? Чарли такой расклад в голову не приходил. Я тогда не стал выяснять. Чарли относился к другому поколению. Считал, что знает, как устроен мир. По-моему, пытки никогда не помогали. Людей надо уважать, верно, Эрин? Хочешь, чтобы тебя уважали, сам прояви уважение. Позволь противнику умереть, сохранив достоинство. А уж есть у него достоинство или нет – не твоя проблема. Никто тебя не упрекнет, если ты относишься к людям с уважением.

Я не совсем уверена в правильности его рассуждений и продолжаю.

– Вы всегда относились к людям с уважением, Эдди? – задаю очень важный для меня вопрос.

Он смотрит на меня исподлобья.

– Да. Всегда относился и буду. Просто нельзя на что-то рассчитывать, Эрин, не потрудившись узнать правила. Вступил в игру – не жалуйся потом, если проиграешь. Проигрывать тоже нужно уметь. Хороший спортсмен всегда позволит сопернику проиграть с достоинством.

Он замолкает и смотрит на меня оценивающим взглядом. Хочет что-то сказать. Я его не тороплю, он отводит глаза: передумал.

В комнате воцаряется тишина. Эдди выглядит отстраненным, задумался о чем-то своем. Я чувствую, что мы подошли к опасной черте, и меняю тему.

– Чем вы собираетесь заняться? С чего начнете, когда выйдете из тюрьмы? У вас есть какие-то планы?

Нужно сохранить настроение.

– Выключи камеру, – внезапно произносит он и устремляет на меня серьезный немигающий взгляд. Все его обаяние вдруг исчезло. Меня прошибает по́том. Тишина между нами сгущается. Мое сердце пускается вскачь. Я не понимаю, что происходит, ориентиры больше не действуют, я теряю точку опоры.

– Выключи камеру. Сейчас же.

Он сидит неподвижно. Окаменевший, непоколебимый. Опасный.

Нащупываю кнопку. Не знаю, почему я его слушаюсь. Глупо, однако у меня нет выбора. Можно позвать охранников… нет, это не выход. Я столкнулась с чем-то непонятным и хочу знать, в чем дело. Остается только выполнять его указания.

Красный огонек гаснет.

– Эдди, с вами все в порядке?

Не знаю, зачем я это спросила – с ним определенно все в порядке. Это у меня руки дрожат.

– Все хорошо, Эрин. Успокойся.

Выражение его лица смягчается, как и голос. Мои плечи начинают понемногу расслабляться. А я и не осознавала, что они напряглись.

– Прости, если напугал, детка. Дело в том, что я… хм… Ладно, хорошо.

Он, похоже, борется с собой. И наконец начинает:

– Хочу попросить тебя кое о чем, давно хотел, еще по телефону, да не мог, и на камеру не буду. Я хочу попросить тебя об услуге. По правде говоря, милочка, я только поэтому согласился на интервью. Ты мне, я тебе. Услуга за услугу. Так что слушай, повторять не собираюсь.

Не могу поверить, что мне это не снится. Хотя, если честно, я понятия не имею, что именно происходит. Вспоминаю о сообщениях. Может, их оставлял кто-то другой?

– Я не привык просить, так что слушай внимательно. – Он прокашливается. – Дело личное. Меня такие вещи… сильно напрягают. В моем возрасте вредно волноваться, понимаешь? Так что мне нужна твоя помощь. Поможешь мне, лапуля?

Он смотрит на меня. Я сглатываю ком в горле. А потом понимаю, что он требует ответа. В мозгу что-то щелкает. Чего он от меня хочет? Господи! Ну не секса же! Заткнись, дура. При чем здесь это?

– Э… я… что я должна сделать? – как могу спокойно произношу я.

– Как ты знаешь, я совершил в этой жизни немало ошибок. В том числе и по отношению к своей семье. К супруге уж точно, и там все кончено, не исправить. Ладно. Тут я смирился. А вот дочь. Моя Шарлотта. Лотти. Она… ей двадцать восемь. Чем-то похожа на тебя. Темные волосы, красавица, весь мир у ее ног. Чудесная девочка. Мы сейчас не общаемся. Она не желает меня видеть, не хочет и близко подпускать к собственной семье, кумекаешь? Я ее не виню, она умница. Мы ее хорошо воспитали. Она встретила отличного парня, уже родила ему двух дочек. Видишь ли… из меня вышел не самый примерный отец. Уверен, ты меня понимаешь. Словом, я хочу, чтобы ты с ней поговорила.

Наконец-то он высказался. Эдди хочет, чтобы я поговорила с не признающей его дочерью. Отлично. Семейных драм мне только не хватало. Вообще-то я сыта ими по горло.

Гм… Могло быть и хуже. Я вполне могу поговорить с его дочерью, тем более что все равно собиралась взять у нее интервью. Если только в этой просьбе не заключен какой-то скрытый смысл. Может, Эдди хочет, чтобы я ее убила? Боже! Надеюсь, что нет… Он выражался бы яснее, правда? Дикость всякая в голову лезет.

– Эдди, вам придется выразиться поконкретнее. О чем мне нужно побеседовать с Шарлоттой? Уговорить ее на съемку в моем фильме? Или о чем-то другом?

Я взвешиваю каждое слово. Ему, похоже, с трудом дается разговор, когда приходится просить о столь личном одолжении. Почти уверена, что раньше он такого никогда не делал. Не хотелось бы его огорчать.

– Нет, не о фильме. Прости, милочка, но я не отношусь к пылким поклонникам кинодокументалистики. Я присмотрелся к тебе после того, как со мной впервые об этом заговорили, и ты показалась мне славной девушкой, с которой могла бы подружиться моя дочка. Чует мое сердце, она тебе поверит. Черт, не знаю, как ей показать, что стараюсь исправиться. Чтобы она поняла: я осознал свои ошибки, я не последний негодяй и со мной можно иметь дело. Ты, Эрин, очень порадуешь старика, если сумеешь выполнить эту просьбу. Мне больше не к кому обратиться, понимаешь? У меня нет подруг-женщин, которых я мог бы о таком попросить, а даже если бы и были, Лотти бежала бы от них, как от чумы. Хочу, чтобы она знала: я исправлюсь, когда выйду, и она сможет со мной общаться. Хочу вновь стать частью ее жизни. Помогать ей, видеть детишек. Моих внучек. Мне только нужно, чтобы ты до нее все это донесла и уговорила дать мне шанс. Тебя она послушает. Я знаю свою дочь. Скажи ей, что я теперь другой. Что я изменился.

Эдди замолкает. В комнате воцаряется тишина. «С чего он решил, что его дочь ко мне прислушается? Может, он уже слегка не в себе?» – гадаю я, а потом вдруг замечаю свое отражение в плексигласе на постере, прикрученном к стене. Деловой костюм, блузка, каблуки, блестящие волосы, солнечный блеск новенького обручального кольца. Он видит успешную, уверенную в себе молодую женщину в самом расцвете жизни и карьеры, в волшебном периоде между юностью и зрелостью. Он вполне может оказаться прав. Его дочь может прислушаться ко мне.

Охранников не слышно. Хотела бы я знать, где они. Им хоть чуточку интересно, что здесь происходит? Или Эдди специально устроил так, чтобы нам не мешали? Похоже, за стенами тюрьмы он обладает прежней властью. Видимо, да. Все ведут себя с ним чрезвычайно осмотрительно, потому что через два с половиной месяца он окажется на свободе. И будет неуязвим. А меня он только что попросил об услуге.

– Я попробую.

Пошло все к черту, удача любит смелых.

– Умница ты моя, – улыбается Эдди, а я вдруг понимаю, что вот он, шанс. Я могу попросить об ответной услуге. Только стоит ли?

– Эдди… – Понижаю голос и подаюсь вперед. Просто на случай, если нас кто-то подслушивает. – Если я помогу вам, вы поможете мне? Я тоже не знаю, к кому обратиться с моим делом.

Я произношу это каким-то незнакомым голосом, серьезным, почти отчаянным. Эдди щурится. Внимательно вглядывается в меня и понимает, что я не представляю для него никакой угрозы. Он едва заметно улыбается.

– Что за дело?

– Ну, если вкратце… У меня есть драгоценные камни, которые я… нашла. Ладно, это звучит… В общем, я не могу их продать. Они связаны с чем-то незаконным. Я бы хотела их продать… неофициально. Вы, случайно, не знаете кого-то, кто может…

Мой голос прерывается. Как выясняется, не только бывшим мафиози трудно просить об одолжениях.

Эдди весело улыбается.

– Ах ты, дрянная девчонка! А казалась такой тихоней! Вот что я тебе скажу, зайка: меня крайне сложно удивить, но такого я от тебя не ожидал. Судя по всему, у тебя, Эрин, проблема с качеством товара. О каком количестве мы говорим и что за камни?

Эдди доволен: он снова в игре.

– Около двух сотен, бриллианты, ограненные, чистые, по два карата.

Я понизила голос почти до шепота, хотя по его поведению понимаю, что нас не подслушивают.

– Твою мать! Где ты их взяла? – Его голос вылетает за арку и разносится по коридору.

Я очень надеюсь, что там никого нет, иначе мне конец. Теперь он смотрит на меня по-другому. Я произвела впечатление. Миллион – он и в Африке миллион. Хотя миллионы уже не те, что раньше.

– Надо же! – смеется он. – Я редко ошибаюсь в людях, однако жизнь полна сюрпризов, правда? Отлично. Да, милая Эрин, я помогу тебе с твоей маленькой проблемой. У тебя есть номерной счет?

Я киваю, и он вновь разражается довольным смехом.

– Еще бы, черт возьми. Отлично. Ты просто находка, Эрин. Та еще штучка! На следующей неделе тебе позвонит один человечек. Делай, что он скажет, и не дрейфь. Он все решит. Поняла?

Эдди сияет улыбкой. Я рада, что все оказалось так просто, хотя немного сконфужена. Даже не верится. Правда, теперь нужно подумать о своей части сделки.

– Могу заглянуть к вашей дочери на следующей неделе. Позвоню сегодня после обеда, договорюсь о встрече.

Я знаю, что Лотти согласится. Я не стала говорить об этом Эдди, но мы уже общались по телефону. Она мне понравилась.

– У тебя есть номер и адрес?

Его бравада исчезла. Он сейчас испуганный старик, который надеется на чудо.

– Да, я нашла в вашем досье. Я с ней поговорю.

Внезапно мне в голову приходит еще одна мысль, гениальная в своей простоте.

– Эдди, у меня появилась идея. Давайте я включу камеру, чтобы вы могли записать сообщение для Лотти. Вырежу его из интервью и покажу ей при встрече. Думаю, так будет гораздо лучше. Она услышит все от вас лично. Я бы на ее месте предпочла запись.

Стоит попробовать. Я уверена: Эдди выскажется гораздо лучше, чем я. Он раздумывает, тихонько барабаня пальцами по столу. Затем кивает.

– Да, ты права, давай так и сделаем.

Он волнуется. К его чести, он по-настоящему волнуется.

– Хорошо. Тогда включаю камеру, Эдди. Вы не против?

Он кивает, выпрямляется и подается вперед.

Я застываю на миг, задержав палец над кнопкой включения.

– Эдди, можно еще кое-что уточнить? Вы не оставляли сообщений на моем домашнем телефоне?

– Нет, милочка. Я ничего не оставлял.

Что ж, это решает дело.

– Понятно. Не важно. А теперь… готовы, Эдди?

Я включаю камеру.

* * *

Дома я рассказываю Марку о заключенной сделке. Я не сомневаюсь, что он устроит скандал, и заранее готовлюсь. Понимаю, что это безумный и рискованный поступок, но почему-то доверяю Эдди. Вот доверяю, и все. Теперь, когда я знаю, что звонил и оставлял сообщения не он, Эдди не кажется мне и вполовину таким опасным.

Как ни странно, гроза проходит мимо. Марк не начинает на меня орать, хотя видно, ему очень хочется. Он держит себя в руках. И выкладывает свои соображения.

– Понимаю, ты думала на ходу и ухватилась за первую подвернувшуюся возможность, но именно так люди и совершают ошибки, Эрин. Если кто-то отследит эту вашу сделку… Вдруг при расследовании дела Холли что-то обнаружат? Разве у этих типов из разведки не принято проверять все возможные видеозаписи с камер наблюдения? Надо быть осторожнее. Конечно, если связи Эдди помогут, все будет просто зашибись. А если нет, нас просто ограбят. И мы ничего не сможем сделать, потому что старший инспектор Фостер наверняка за нами следит.

Я и сама об этом думала.

– Послушай, если даже люди Эдди нас ограбят, хуже не будет, верно? Ты ведь сам хотел избавиться от бриллиантов, просто выбросить, так почему бы не попытаться хоть что-то за них получить?

Марк долго молчит, затем угрюмо произносит:

– Эрин, они могут тебя убить.

– Марк, ты и вправду считаешь, что я стала бы заключать такую сделку с человеком, способным меня прикончить? Давай ты не будешь считать меня полной идиоткой!

– Ты совсем не разбираешься в людях, Эрин, – вздыхает он. – Ты видишь только их лучшие черты, а это не всегда правильно. Я лишь хочу сказать, что нужно действовать осторожнее. Если полиция сумела найти Холли на видеозаписях с турецкого автовокзала, то тебя на камерах в Лондоне они тем более отыщут. Тебе нужно быть осмотрительнее, дорогая. Они обнаружат перечисления на твой счет в Швейцарии после исчезновения Холли, увидят, как ты пыталась продать бриллианты в Хаттон-Гарден. А на следующей неделе ты опять встречаешься с преступниками? С их точки зрения это может выглядеть как посредничество, плата за вербовку или бог знает что еще. Так или иначе, крайне подозрительно.

Он говорит так, словно меня уже поймали и посадили в тюрьму. Словно мне уже нельзя помочь. Похоже, он и о деньгах больше не беспокоится. Нужно ему объяснить: он просто не понимает.

– Я знаю, Марк. Поверь мне, я максимально осмотрительна. Да, дело рискованное, можно сказать, авантюра, но я же для нас стараюсь. Для нас обоих. И для… – Чуть не произношу «нашего ребенка», однако вовремя останавливаюсь. Нельзя сейчас рассказывать о ребенке, он и так считает меня беспечной. Не могу признаться, что рискую еще и нашим малышом.

А я им рискую? Впервые задумываюсь о происходящем с такой точки зрения. Черт, может, и так. Я думала, что стараюсь ради всех нас, теперь начинаю сомневаться. Может, мной руководит эгоизм? От подобной мысли у меня перехватывает дыхание. Стою и смотрю на Марка. Внутри пустота. На глазах выступают слезы. Выражение лица Марка смягчается.

Он считает, я сожалею и раскаиваюсь. Я же плачу, потому что запуталась. Сама не знаю, зачем во все это ввязалась.

31. Лотти

Среда, 28 сентября

Полагаю, в этот раз я на темной стороне. Сидя напротив Шарлотты Макинрой в ее уютной семейной кухне, размышляю о том, кто же я теперь такая. Не прошло и месяца с тех пор, как я могла назвать себя самым обычным человеком, заурядным обывателем. Я вместе со всеми хорошими людьми находилась по одну сторону баррикад, а плохие – по другую. Стали они плохими из-за врожденных наклонностей или по собственному выбору – не суть важно. Так или иначе, они от меня отличались. Я же оставалась порядочным человеком. Теперь на правильной стороне сидит Лотти.

А была ли я когда-нибудь порядочным человеком? Ведь я не слишком изменилась внутри, правда? Рассуждаю так же, как и прежде. Так же действую. Хочу того же. Веду себя как всегда. Неужели я изначально была плохой? Я преступила множество законов, надеюсь, не слишком серьезных, но за эти нарушения меня вполне могут отправить в тюрьму. Вспомнив, что Эдди получил семь лет всего лишь за отмывание денег, я прихожу в ужас.

Лотти спокойна, красива и умна, какой и должна быть дочь Эдди Бишопа.

Мы с ней действительно похожи.

Лотти медик, она работает в отделении неотложной помощи в Луишеме. Несмотря на долгий рабочий день, она охотно со мной встретилась. Я не уверена, что на ее месте проявила бы такое же великодушие, а она искренне хочет помочь. Лотти хороший человек. Хочет делать все правильно. Не так, как ее отец.

Я вдруг задумываюсь о том, что мы с Марком будем говорить нашим детям. Если он вообще захочет от меня детей, когда я наконец ему расскажу. Моя рука опускается на живот, и я оставляю ее там как дополнительную защиту из кожи, мышц и костей для моего нерожденного ребенка.

С Алексой я говорила вчера вечером, после того она прошла процедуру ВМИ. Не исключено, что она уже беременна. Через две недели она сделает тест, тогда и узнаем. Я не выдержала и рассказала ей о своем ребенке. Меня так заразила ее радость, что я не смогла промолчать. Мне нужно было с кем-то поделиться. Я уже на восьмой неделе беременности. Алекса потребовала, чтобы я сходила к врачу, начала принимать фолиевую кислоту и отказалась от мягких сыров.

Фолиевую кислоту я принимаю с момента возвращения из Женевы. Спрятала ее у дальней стенки шкафчика в ванной. Алекса права, нужно сходить к доктору. Сказала ей, что сейчас чересчур занята. Слишком много дел. Хотела бы поведать ей обо всем. Жаль, что это невозможно.

Пропасть между мной и Марком растет. Я понимаю, что слишком давлю на него, но не хочу, чтобы бриллианты разрушили наш брак.

– Мы вместе? – шепнул он мне в постели прошлой ночью.

Я, естественно, кивнула, а он покачал головой и сказал натянутым голосом:

– Давай тогда выбросим бриллианты. Мы успеем отказаться от сделки. Вдруг за нами уже следит полиция? А если ты права и владельцы самолета тоже идут по нашему следу? И теперь впутаешь в наши дела еще и преступный синдикат из Ист-Энда. Ты сознательно творишь глупости, Эрин, и подвергаешь нас опасности. Выполни свое обещание Эдди, я не против, а от помощи с продажей бриллиантов откажись.

В одном он прав: за нами определенно следят. На автоответчике появились еще два молчаливых телефонных сообщения, и не от Эдди. Я не знаю, с кем они связаны, с владельцами самолета или с отделом СО‑15, но кто-то за нами следит.

Отказываться от сделки с Эдди уже поздно, так не делается, и Марк потом скажет мне спасибо, я точно знаю. И вот я здесь. Выполняю свою часть договоренности.

Пока я устанавливаю штатив и камеру, дочь Эдди задумчиво отхлебывает чай. Свет падает на нее сбоку, из высоких французских окон, которые выходят на мокрый осенний сад. Чистый рассеянный свет. Мягкий, филигранный.

Лицо Лотти в линзе видоискателя выглядит спокойным, расслабленным. Она у себя дома. Это ничуть не напоминает напряженную атмосферу моих тюремных интервью.

Я включаю камеру.

– Лотти, на прошлой неделе я навестила вашего отца в Пентонвиле. Он очень тепло о вас отзывался. Вы были близки во времена вашего детства?

Я начинаю издалека. Не хочу на нее давить. В конце концов, понятия не имею, что она к нему испытывает.

Она тихо вздыхает.

Лотти знала, что я буду задавать вопросы, но только теперь поняла, что ответить на них будет непросто. Мои вопросы требуют непрерывного и утомительного возвращения к прошлому.

– Да, Эрин, довольно близки. Не могу сказать, ближе ли, чем отцы и дети в других семьях: мне не с чем сравнивать. В школе меня сторонились. Теперь понимаю почему. У меня свои дети, и я ни за что не подпущу их к людям, подобным моему отцу. А в то время я думала, что со мной что-то не так, с моей семьей. И это определенно сближало нас с папой. Знаете, как бывает: папина дочка. С мамой было… непросто. Тяжелый характер. Думаю, за это папа ее и полюбил. Отцу нравилось, когда ему бросают вызов. Он часто говорил, что чем требовательнее в обращении машина, тем больше удовольствия от езды на ней получаешь. В общем, с мамой было сложно, особенно мне. А папа называл меня своим маленьким ангелочком. Заботился обо мне, рассказывал сказки на ночь, укладывал спать. Я видела от него только хорошее. Так что да, мы были близки.

Она смотрит на меня в ожидании следующего вопроса.

– Вы знали о его делах? О том, чем он занимался, уходя из дома?

Обычно интервьюируемым требуется время, чтобы собраться с мыслями, решить, что они хотят сказать. А Лотти знает, что хочет сказать, будто давно ждала этой возможности.

Она бросает взгляд на сад и вновь поворачивается ко мне.

– Нет, до тринадцати лет я ничего не знала. Я как раз сменила школу, меня отправили в частную. Папа хорошо зарабатывал. По-моему, раньше я считала его бизнесменом. Все смотрели на отца снизу вверх, доверяли его мнению. Думала, он какой-то крупный начальник. К нам домой постоянно приходили люди. Хорошо одетые. Они встречались с папой в гостиной. У мамы и у папы были отдельные гостиные. Вот так мы жили, понимаете?

Лотти вопросительно приподнимает брови. Я киваю. Понимаю, это был сложный брак.

Пока Эдди сидел в тюрьме, ее мать вышла замуж. После суда семья распалась, каждый пошел своей дорогой.

– Когда я узнала о папе? – продолжает Лотти. – Я помню тот вечер. Как я уже говорила, мне было тринадцать лет. Я только пошла в новую школу. Это случилось на выходных. В доме, как всегда, крутились какие-то люди, большей частью мне уже знакомые, и с ними кто-то новый. Гости ушли в папину гостиную, а я смотрела телевизор в маминой. Я вышла на кухню за попкорном – у нас был большой дом, знаете, – и вдруг, проходя по коридору, услышала душераздирающий плач, очень странный, жуткий. Я решила, что гости уже ушли, и папа смотрит «Спасти рядового Райана» или что-то подобное, с громким звуком. Ему нравились военные драмы, и он любил Тома Хэнкса. Я взяла попкорн и пошла в его гостиную. Папа и трое его коллег сидели за столом. Они не смотрели телевизор. Перед папой стоял на коленях мужчина. Он стоял на полиэтиленовой пленке, и изо рта у него текла струйка крови. Он плакал. Все присутствующие уставились на меня, застывшую на пороге, а тот человек продолжал плакать, будто не мог остановиться. Увидев меня, отец словно и не удивился. Он продолжал сидеть в верхней одежде. Я это навсегда запомнила. Он не снял пальто, как если бы собирался уходить. Тут в коридор зачем-то вышла мама, заметила, что я сунулась куда не нужно, схватила меня за руку и увела наверх. Она как могла дипломатично объяснила происходящее. Сказала, что человек, которого я видела, плохой и папа его наказывает. Минут через десять отец поднялся к нам. Спросил, как я. Я обняла его, крепко-крепко. И долго не отпускала, будто пытаясь вернуть ему что-то потерянное. Или выдавить лишнее. Однако именно тогда поняла, это он – плохой, ведь хорошие люди подобными вещами не занимаются, даже с плохими. Никогда. После случившегося мое отношение к нему изменилось. Я стала его побаиваться. Может, я льщу себе, но он так ничего и не заметил. Я скрывала чувства, потому что любила папу и не хотела сделать ему больно.

Шарлотта замолкает, переключаясь с прошлого на меня.

– Погодите… я не уверена, что вы можете это использовать. Не хочу потом повесток в суд или чего-то подобного, понимаете? Я не знаю, что там действительно произошло. Просто… после этого я поняла.

Она робко улыбается.

– Не волнуйтесь, мне все равно придется согласовывать запись с адвокатами, прежде чем выйдет фильм. Я помечу для них это место. Если его нельзя будет использовать из соображений законности, мы отредактируем. Или вы боитесь расстроить Эдди? – догадываюсь я.

Она издает удивленный смешок.

– Нет, я определенно не беспокоюсь о том, что огорчу папу. Это случилось, и если ему что-то не нравится, сам виноват. Но давать против него показания не буду. Есть черта. И я ее не переступлю.

Лотти произносит это очень спокойно, я понимаю, что не так много вещей в жизни способны ее расстроить. Яблочко от яблоньки недалеко падает. Возможно, у них с Эдди больше общего, чем она думает.

Похоже, самое время начать.

– Лотти, я хотела бы показать вам небольшой видеоролик, если вы не против. Это сообщение вашего отца, записанное в прошлую субботу, когда я брала у него интервью. Знаю: вы решили прекратить с ним всякое общение, и, если откажетесь смотреть, не буду настаивать.

Я не собираюсь на нее давить. Мне нужна помощь Эдди, но я не сволочь. Не желает дочь видеть отца – я не виновата.

Лотти кивает, вначале медленно, потом быстрее. Да, она хочет взглянуть на запись.

– Хорошо, решение за вами. – Достаю ноутбук и кладу на стол. – Если не возражаете, я оставлю камеру включенной.

Хочу заснять, как она будет смотреть обращение Эдди. Чтобы увидеть ее реакцию. И чтобы ее увидели люди.

Мне нужны и его услуга, и эта запись. Я разворачиваю ноутбук к Лотти, и она нажимает на воспроизведение. Ее руки взлетают к губам. Может, он выглядит старше? Или печальнее? Может, так действует тюремный костюм или белая пустая комната. Или же он похудел, стал слабее, чем она помнит. Не знаю. Семь лет – долгий срок. Слежу за ее взглядом. Шарлотта завороженно смотрит на отца. Я уже слышала эти слова на прошлой неделе.

Он видел фото Бена, их свадебные фотографии.

От ее глаз разбегаются морщинки. За руками прячется улыбка.

Бен – славный парень, она сделала правильный выбор. Он гордится ее работой.

Лотти хмурится.

Он гордится ею.

Лотти безжизненно роняет руки на стол.

Эдди переходит к главному.

Он сожалеет о своих поступках. Он изменится.

Глаза молодой женщины наполняются слезами. Она застывает, как под гипнозом. На стол капает слезинка.

Меня для нее больше нет в комнате. Есть только они, отец и дочь.

Он защитит ее от того мира. Она будет в безопасности.

Лотти вытирает слезы. Выпрямляется с серьезным лицом. Вздыхает.

Он будет отличным дедушкой.

Никакой реакции.

Милым-премилым.

Смешок, резкий и быстрый, как треск магнитной ленты.

Он ее любит.

Тишина.

Лотти со щелчком закрывает крышку ноутбука и напряженно улыбается.

– Я за салфетками, сейчас вернусь. Одну секунду.

Она пропадает из кадра.

Потом возвращается, глаза все еще красные, но уже взяла себя в руки. И немножко стыдится такой демонстрации эмоций. Я включаю камеру.

– Что вы по этому поводу чувствуете? Как думаете, достоин ваш отец шанса? Вы впустите его в свою жизнь, когда он освободится?

Хочу выяснить это не только для Эдди, но и для себя.

Я не знаю, как поступила бы на ее месте. Могу только предполагать, хотя реальность редко совпадает с предположениями. По крайней мере, в важных вопросах.

Она улыбается. Самокритично фыркает.

– Простите… Мне нужно переварить. Боже, а я-то считала, что давно решила! Правда-правда. Какой был вопрос? Впущу ли я его обратно в мою жизнь? Конечно, нет. Думаю, не стоит. Знаю, некоторые люди, посмотрев ваш фильм, станут болеть за моего отца, жалеть бедняжку. Он умеет очаровывать, мне ли не знать. И все-таки – нет. Я скажу вам почему. Потому что он убивал людей, по-настоящему. Простите, предположительно, только предположительно! Не используйте мои слова, пожалуйста. Черт… Послушайте, он преступник, его вина доказана. Ему нельзя верить, он манипулятор, он опасен, а у меня дети. Двое маленьких детей и любимый муж. И семья мужа, которая тоже не хочет его видеть. Я люблю свою жизнь, такую как есть. Я сама ее построила, на пустом месте. Нет, поймите меня правильно, Эрин, я благодарна ему за образование, за возможности, однако я добилась всего сама – не благодаря своей семье, а вопреки.

Она смотрит прямо в объектив.

– Папа, я знаю, что ты увидишь запись. Вот мой ответ. Я люблю тебя. Я тебя очень люблю, но не могу за тебя отвечать. Ты сам сделал выбор. Рада, что ты мной гордишься, и приложу все силы, чтобы так было и дальше, только я не могу впустить тебя в свою жизнь. Хочу, чтобы ты это знал и уважал мое решение.

Лотти закончила. Больше ей нечего сказать. Я выключаю камеру.

– Я догадываюсь, что вы считаете моего отца милым стариканом, но вы его плохо знаете, Эрин, поверьте. Вам легко желать нашего счастливого воссоединения. Увы, так не бывает. Повторяю, вы его не знаете. Он бездушен. Ему плевать на людей. Пропал человек – а ему все равно. Я считаю, что так нельзя. Предпочитаю с ним не связываться. Однако благодарна за вашу попытку. Честное слово. Когда в следующий раз его увидите, скажите, что он хорошо выглядит. Отцу понравится.

Мы еще какое-то время беседуем о всяких пустяках, пока я собираю сумки. Упаковываю свои видеозаписи, словно золотой песок.

Я сделала все, что могла. Лотти не дура, и, если бы я начала расхваливать Эдди, она бы поняла: дело нечисто. Я передала его просьбу, предоставила информацию и позволила сделать выбор. Большего я сделать не в силах. Остается надеяться, что Эдди этого будет достаточно.

32. Человек у двери

Среда, 28 сентября

Не успев открыть дверь, я слышу звонок по домашнему телефону. Марка нет дома, он ищет новое помещение для офиса и должен быть дома через час или два; я попросила его вернуться к трем, на случай, если с Лотти не сложится.

Пока добегаю до телефона через гостиную, раздается два звонка. Возможно, это наш загадочный молчун, Патрик. И на этот раз я его поймаю.

– Алло, Эрин? – Голос грубый, с просторечным выговором, принадлежит человеку лет сорока.

«Посланник от Эдди», – мгновенно соображаю я.

– Э… да, это я.

Пытаюсь говорить профессиональным тоном: не исключено, что звонят по работе. И очень надеюсь, что Энди Фостер не прослушивает мои звонки, потому что если он это делает, то меня легко скомпрометировать.

– Здравствуйте, Эрин. Меня зовут Саймон. Я должен, если не ошибаюсь, забрать у вас посылку? – Секундная тишина на линии. – Так вот, знаю, что вы заняты, но я сейчас в вашем районе, может, найдете минутку?

Он тоже явно остерегается телефонной прослушки и выражается обтекаемо, как обычный курьер. По крайней мере, именно это можно будет заявить в суде, если придется.

– Да, было бы… здорово. Пять… десять минут?

Я пытаюсь скрыть свое облегчение, радость от перспективы наконец-то избавиться от бриллиантов. Меньше чем через час они исчезнут из нашего дома. Все закончится: история с сумкой, с самолетом. Останутся только флешка и телефон, спрятанные на чердаке.

Прижимаю трубку плечом и поспешно записываю на клочке бумаги номер швейцарского счета. Я выучила его наизусть, он нигде не записан. Примерно неделю назад я сожгла все бумаги на садовом кострище, а всю важную информацию запомнила. Номер и пароль. Слышу, как на другом конце линии заводится машина.

– Понял. Через десять минут буду. До скорой встречи.

Голос Саймона звучит дружелюбно и беззаботно. Видимо, он в курсе ситуации. Услуга за услугу.

Черт! Он наверняка весь день за мной следил. Пока я ехала к Лотти и обратно. Кто еще может за мной следить? СО‑15, Патрик, а теперь еще и Саймон. А ведь они не могут следить за мной одновременно. Если один из них узнает об остальных, карточный домик моментально рассыплется. Однако Саймон наверняка за мной сегодня следил, иначе откуда бы он узнал, что я вернулась домой? Вот почему он неподалеку.

Я хмурюсь. Наверное, я самая наивная в мире преступница. Совершенно безалаберная. И как меня до сих пор не убили?

До прибытия курьера остается меньше десяти минут. Я кладу в карман брюк листочек с номером счета.

После неудачного визита к Чарльзу я вернула камни на чердак. Я мчусь наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Нужно достать их раньше, чем приедет Саймон. Не хочу оставлять его разгуливать по дому без присмотра. Нельзя ему доверять.

Внезапно мне в голову приходит ужасная мысль: а что, если звонивший парень вообще не от Эдди? Или я все-таки ошиблась в Эдди и это плохо закончится? Может, я рискую жизнью?

Марк явится домой и найдет мое бездыханное тело. Я буду лежать в коридоре, словно тряпичная кукла, с крошечной дырочкой от пули в голове: убийство в назидание. Приговор приведен в исполнение.

Нет, все мои инстинкты твердят, что ничего плохого не случится. А инстинктам я доверяю. Все будет в порядке. Тем не менее бегу вниз и хватаю телефон. Набираю номер Марка. Он отвечает через три гудка. В трубке слышен фоновый шум.

– Марк?

– Да, что случилось? Ты в порядке? Как все прошло? – Он имеет в виду разговор с Шарлоттой.

– А, да, все хорошо. Слушай, мне только что звонили, насчет…

Черт! До меня вдруг доходит, что по телефону нельзя упоминать ни о бриллиантах, ни об Эдди Бишопе. Если инспектор Фостер прослушивает мой мобильный, нам конец. Думай, Эрин. Быстро. Выражайся завуалированно.

– Они хотят… забрать сувениры из нашего свадебного путешествия.

Так ведь можно говорить? Конечно! Звонок можно объяснить тем, что мы купили сувениры для родителей Марка и я решила отправить их в Ист-Райдинг через службу доставки. Боже, как все сложно. Нелегко быть преступницей.

Марк молчит. Наверное, тоже пытается осмыслить, что можно говорить по телефону, а что нельзя. Я рада, что вышла замуж за догадливого человека.

– Замечательно. Ты справишься сама, дорогая, или приехать тебе помочь? – Тон у него прежний, хотя я слышу, что он волнуется. Он четко дал мне понять, что не доверяет Эдди ни на грош.

– Нет, не беспокойся. Все отлично, Марк. Просто хотела сказать, что курьер вот-вот будет здесь. Не волнуйся, я справлюсь. Мне пора, он приедет через минуту. Ладно?

Я даю Марку возможность остановить меня, если вдруг совершаю глупость. Разве это не глупость – своими руками отдать незнакомому человеку миллион фунтов в виде бриллиантов? В собственном доме.

– Понял. Да, конечно. Вижу, что ты справишься без меня, милая. Тогда увидимся чуть позже. Я люблю тебя?

Звучит как вопрос. Как много всего в нем скрывается!

– Я тоже, – отвечаю я.

В моем ответе тоже заключено очень многое. Раздаются короткие гудки.

Черт, я не спросила, как у него дела, где он. Звуки доносились с оживленной улицы, возможно, с вокзала…

Ладно, некогда. Я мчусь на верхнюю площадку и вытягиваю чердачную лестницу.

Кошелек с камнями лежит там, где я его оставила, под незакрепленным слоем бледно-желтой теплоизоляции. Бриллианты мерцают в кремовой коже, нагретой трубами отопления.

Хватаю кошелек и поправляю изоляцию. Не успеваю спуститься, как раздается трезвон. Я застываю на месте. Душа уходит в пятки. Жаль, что у нас больше нет пистолета – мы выбросили его в море на Бора-Бора. Неужели мы сглупили, избавившись от оружия? Хотя какой от него прок, если я не умею стрелять? Даже не пойму, заряжен ли он и как снять с предохранителя в случае чего. Нет уж, обойдусь. Все пройдет хорошо. У меня паранойя. День на дворе. Я продолжаю спуск, спрыгиваю с третьей перекладины и мчусь в коридор.

Ворвавшийся в открытую дверь порыв сентябрьского ветра охлаждает мои разгоряченные щеки. На пороге стоит Саймон. Выглядит он вполне безобидно. В костюме, при галстуке и даже улыбается. Не хищным оскалом, а обычной улыбкой, слегка многозначительной, но в целом безобидной. Пистолет явно был бы лишним. Судя по поведению гостя, мы теперь по одну сторону закона, я – часть банды.

Надо что-то сказать, слишком долго мы молчим.

– Саймон?

– Не буду отпираться, это я, – улыбается он.

Уверена, что он шутит так не впервые, и все же его безобидный юмор меня успокаивает.

– Чудесно.

Не зная, что делать дальше, я приглашаю его в дом, надеясь, что Саймон уже понял, что я не имею ни малейшего представления о протоколе подобных сделок, и примет бразды правления в свои руки.

– Не-е, надо бежать. Спасибо, дорогуша. Я просто заберу, что велено, и уматываю, чтоб тебе не мешать, если ты не против.

Он нашел нужный тон. Благодарная за его тактичное отношение к моей беспомощности, я приободряюсь и протягиваю ему кошелек, радуясь избавлению. Полдела сделано. Только как быть с деньгами? Сказать что-то или это будет грубо? Саймон меня опережает.

– А номер?

– Да-да, вот он.

Я вынимаю из кармана листок бумаги и разглаживаю на бедре.

– Простите, что такой мятый. Но цифры все равно можно разобрать, правда?

Протягиваю ему листок. Мы оба смотрим на бумажку в его руке со вполне нормальными цифрами. Нет, я точно идиотка.

– Хм, ага, сойдет, – бормочет он, переигрывая с интересом к мятой бумажке. – Ну, я пошел. – Он взвешивает в руках бумажку и кошелек, улыбается и уже хочет уйти, как вдруг останавливается.

– Один вопросик, дорогуша. Как все сегодня прошло? Эдди хочет знать.

– Я… Мне кажется, ничего не получится, – с печальным видом отвечаю я, словно мне тоже больно от столь жестокого поворота судьбы Эдди – раскаявшегося грешника, которому дочь отказалась дать шанс.

Похоже, мой ответ выбивает Саймона из колеи.

– Почему, что она сделала? – задумчиво спрашивает мужчина.

– Ну, посмотрела видео. Плакала. Очень расчувствовалась, но слишком боится за детей, поэтому…

– А, за детей, – перебивает меня он. – Ладно, ничего.

Похоже, Саймон доволен. Я задумываюсь, уполномочен ли он проявлять интерес к Лотти или я наговорила лишнего.

– Не волнуйся о детях, – вновь улыбается воспрянувший духом Саймон. – С этим он разберется. А ты молодец, подруга. Плакала, говоришь? Это хорошо. Отличный знак. Эдди будет чертовски рад. Это его подбодрит. Если плакала, то полдела уже в шляпе.

Саймон сияет, глядя на меня.

– Сегодня у него хороший день. Ладно, я ушел. Всего тебе наилучшего.

Он уходит, радостно взмахнув рукой.

– Э… спасибо, Саймон! – не зная зачем, кричу я ему вслед.

Нужно ведь что-то сказать, правда? Я не могу молча стоять и смотреть, как он идет к черному «мерседесу» с моими бриллиантами в руке.

33. Незаконченные дела

Четверг, 29 сентября

На следующее утро мне приносят огромный букет.

«Спасибо за помощь. Никогда этого не забуду. Э.»

Признаю: у него есть стиль. А вот Марк сомневается.

– Какая непростительная беспечность, – заявляет он за завтраком, имея в виду возможную слежку полиции.

– Это всего лишь цветы, Марк. Он мог послать их мне в благодарность за интервью, если что. Передал через адвоката или вроде того. Я совершенно уверена, что Эдди умеет заметать следы. Во всем, кроме бухгалтерии, конечно.

Я улыбаюсь. Мы все-таки справились. Вчера в полночь мне на счет поступили деньги за бриллианты. Значительно больше, чем мы ожидали получить. Два миллиона фунтов стерлингов. Мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке. По десять тысяч за камень. Эдди почти ничего себе не взял. Деньги пришли с другого номерного счета. Видимо, с того, где припрятаны богатства самого Эдди. Великие умы мыслят одинаково.

Марк волнуется.

– Я уверен, что с его стороны подарок имеет отличное объяснение, Эрин. Меня беспокоит, как это выглядит с твоей стороны. Если за тобой следит СО-пятнадцать, там наверняка заинтересуются… – Он тычет пальцем в букет. – Не слишком скромно, да?

Он прав: цветы до безобразия роскошны.

– Полицейские не могут круглосуточно отслеживать все мои действия, Марк! Нет, ну правда! Зачем? И разве Эдди бы не знал?

– Потенциально – могут, Эрин, особенно если считают, что Холли выйдет с тобой на контакт. Если заметили что-то странное. Они могут следить за тобой просто на случай, вдруг она тебе позвонит или, упаси боже, явится к нам на порог.

– Господи, с какой стати, Марк? Мы с ней практически не общались. Встретились только один раз для интервью продолжительностью в полчаса. Вряд ли полиция рассматривает такую возможность, и вряд ли они за нами следят. По крайней мере, настолько пристально. Не исключено, что они прослушивают наш домашний телефон, но думаю, Эдди проверил бы, прежде чем помогать нам, и обязательно предупредил меня. Он же не идиот. Если бы СО-пятнадцать за нами следил, мы бы уже об этом знали. Присутствие Эдди на данный момент защищает нас от множества других неприятностей.

Марк рассеянно смотрит в залитое дождем окно и о чем-то молча размышляет. Почему он недоволен? Я робко касаюсь его руки.

– Дело сделано. Деньги уже пришли на счет. У нас получилось. Итого, считая банкноты и сумму, вырученную за бриллианты, у нас теперь чуть меньше трех миллионов фунтов. И их нельзя отследить. Полная безопасность. Мы справились, Марк!

Я выжидательно смотрю на него. На его лице вспыхивает слабая улыбка. Сжимаю его руку. Улыбка становится шире. Он кивает и тянется к чашке с чаем.

– Я рад, что все получилось, Эрин, только обещай больше не рисковать. Так нельзя. На этот раз нам повезло, но давай поставим точку. Договорились?

Марк, конечно, доволен, однако его беспокоит мое поведение, и я не могу его винить. Ведь у меня от мужа куча секретов. В какие-то моменты я тоже считала, что зашла слишком далеко. Тем не менее деньги лежат в банке.

– Да, все кончено, честное слово. Нам больше незачем рисковать.

Я тянусь через стол и целую его в теплые губы. Не окончательно убежденный, он все же улыбается и отвечает на поцелуй. Он хочет, чтобы все было как раньше, и я очень надеюсь, что мы наконец сумеем вернуться к нормальной жизни.

Эта мысль не успевает закрепиться в голове, потому что я кое о чем вспоминаю. Улики на чердаке, связывающие нас с самолетом на дне Тихого океана. Еще не конец.

– Послушай, Марк… а что мы будем делать с телефоном и флешкой? Выбросим? Они теперь единственная ниточка к нам. Нужно довести дело до конца, верно?

Он крепко зажмуривается, осознав то же самое: мы еще не завершили дело. Он тоже забыл.

– Проклятье! Ладно, давай подумаем.

Муж размышляет, глядя сквозь залитое дождем стекло на мокрый сад.

– Телефон, наверное, стоит оставить. Просто на всякий случай. Никакой опасности я не вижу. Если что-то случится, он станет доказательством их темных делишек. Или поможет от них защититься. Оставим в качестве страховки.

Марк замолкает, а потом качает головой.

– Знаешь что? Нет, лучше выбросим. И флешку, и телефон. Вдруг полиция решит нас обыскать. Лучше от них избавиться.

Он произносит это категорично, не предполагая дальнейших обсуждений. Я не против. Я добилась своего. Получила три миллиона.

– Может, давай съездим в Норфолк вместе, прямо сейчас, переночуем там, а утром наймем лодку и выбросим их в море. Посвятим день завершению дел? – предлагаю я.

Выражение его лица не меняется. Чувствую укол страха и продолжаю:

– Нужно ведь где-то их выбросить. Останемся там на несколько дней, отдохнем, побудем вдвоем. Я по тебе соскучилась. Мне тебя не хватает.

Он встает, обходит стол и целует меня в губы, очень нежно, обхватив руками мое лицо.

– Отличная мысль. Как раньше, когда мы были только вдвоем, наш медовый месяц.

Я понимаю, о чем он. О нашем настоящем медовом месяце, до появления сумки, до того, как все изменилось. Сейчас хочу только одного: быть рядом с ним. Я скучаю по его прикосновениям. Мне не хватает близости.

– Если сегодня едем в Норфолк, то все решено. Айфон и флешка – последние штрихи, избавимся от них, и дело с концом, – обещаю я. – Будем жить как прежде, только лучше, ведь мы больше никогда не будем беспокоиться о деньгах.

Марку не придется бояться, что он потеряет все нажитое и будет вынужден работать барменом или грузчиком. Там, в Норфолке, я наконец расскажу ему о ребенке.

Он с грустью рассматривает мое лицо: видимо, сомневается, что я решила прекратить свои безрассудства. Боится, что мы уже не сможем вернуться к прошлому? Желая доказать ему, что думаю только о нас, я продолжаю:

– Давай побудем вместе, Марк. Пожалуйста!

Его глаза едва заметно увлажняются, и я внезапно понимаю, как сильно отталкивала мужа последние несколько недель. Я чуть не разрушила наши отношения. Теперь нужно все это восстанавливать, постепенно и бережно. Он вновь наклоняется и целует меня в лоб.

– Отличная мысль, любимая, но сегодня я уехать не могу, ты ведь помнишь?

Господи, как я могла забыть? Он говорил на прошлой неделе, что улетает в Нью-Йорк и останется там до завтра. Когда он мне это рассказывал, я, конечно же, почти не слушала. Интересно, что еще я пропустила? Я никудышная жена. Завтра Марк будет весь день встречаться с новыми клиентами в Нью-Йорке, а домой вернется ночным рейсом. Буквально туда и обратно.

А я останусь здесь одна. Меня внезапно охватывает страх, что Марк не возьмет меня в свою новую жизнь. И виновата только я сама. Следовало проявлять больше интереса к его делам, я же только и думала о фильме, деньгах и бриллиантах. Я должна была присутствовать в жизни мужа, находить для него время. Меня мучают угрызения совести. Ничего страшного, постараюсь все исправить. Поедем вдвоем на следующие выходные.

Пока Марк собирает вещи, я лежу на кровати и смотрю на него. Он рассказывает мне о помещениях для офиса, о своих грандиозных планах.

– Поедешь со мной смотреть помещения на следующей неделе? – спрашивает он.

– Конечно, с удовольствием, – заверяю я, радуясь, что он смягчился, что он вновь счастлив. Наконец-то трещина между нами начинает закрываться.

– Марк, извини, что я уделяла тебе так мало внимания. Если тебе меня не хватало… прости, мне очень жаль. – Я смотрю на него снизу вверх.

– Не переживай, Эрин. – Его лицо горит вдохновением. – Сколько всего прекрасного ждет нас впереди! У тебя своих дел хватало. Все хорошо. Я люблю тебя.

Он выдерживает мой взгляд – я прощена! Мне чертовски везет. Может, рассказать сейчас? О беременности? Нет, не хочу нарушать хрупкое равновесие. Расскажу, когда вернется. На следующих выходных, когда мы будем вдвоем.

– Я люблю тебя, – говорю вместо этого я, выбираясь из постели и крепко обнимая мужа.

«Это правда», – кричит каждая моя клеточка. Кажется, мои гормоны сошли с ума, потому что мне физически больно, когда такси отъезжает от ворот. Все тело тянется вслед за ним. Я долго еще чувствую объятия мужа и запах его одеколона.

* * *

После ухода Марка я отправляюсь на чердак – проверить оставшиеся улики. Там стоит страшная духота. Телефон под изоляцией нагрелся, как тост. Рядом с ним лежит отдельный конверт с флешкой. Не испортилась ли в такой жаре электроника? Я трогаю флешку через пластик. Тоже теплая.

Затем смотрю на безжизненный экран телефона и вспоминаю сообщение двухнедельной давности, от которого скрутило живот. Три мерцающие серые точки.

КТО ЭТО?

Я вновь начинаю гадать, кто эти люди: мертвецы на дне, и человек на другом конце линии, и владельцы самолета. Пыталась прислушаться к советам Марка и забыть обо всем, но сейчас, стоя в одиночестве на жарком пыльном чердаке, вновь начинаю гадать. Кто они такие? Я напрасно просматривала российские новостные сайты – ничего. Патрик – один из них? Или Марк прав и Патрик – сотрудник СО‑15, работающий под прикрытием? Неужели молчаливые сообщения – его рук дело? На днях мне пришло в голову, что звонить могла Холли. Отправлять безмолвные отчаянные послания неизвестно откуда. Может, она вернулась в Англию? Потом я вспоминаю тихое бормотание в ответ официанту в одном из сообщений. И вообще, у Холли нет моего номера.

Мысли возвращаются к владельцам самолета. Может, они? Марк уверен, что нет. Они могли найти айпи-адрес отеля, отправиться туда и убить Шарпов – а вот остановились ли после этого? Как долго будут продолжать поиски? Что значит для них содержимое сумки? И тут с поразительной ясностью осознаю: они продолжают поиски. А я здесь совершенно одна. Марк уехал. Эти люди поняли, что убили не тех. Я так старалась опередить полицию, превратить нашу находку в настоящие деньги, что совсем забыла о ее владельцах, которые могут прямо сейчас постучать в дверь и выстрелить мне в голову.

Вспоминаю о задней двери, которую обнаружила открытой неделю назад. Я одна. И я не хочу умирать. Нужно выяснить, в чем дело, кто на меня охотится. С этой мыслью спускаюсь вниз, натягиваю пальто и выхожу из дома. Надо включить айфон. Где-нибудь в безопасном месте, среди людей.

* * *

Оказавшись на Лестер-сквер, я петляю сквозь толпу, направляясь к центру площади. На травке расположилась группа иностранных студентов, приехавших по обмену; молодые люди перекусывают, разговаривая по мобильным или играя в игры. Подхожу как можно ближе и включаю телефон. Он медленно просыпается. Экран светится белым. Появляется логотип «Эппл». Потом домашний экран. Я даже не пытаюсь переключить на авиарежим. Он ловит сигнал: пять палочек. На что я рассчитываю? Лестер-сквер – самая многолюдная площадь в Европе. Я прочла о ней в интернете, прежде чем выключить собственный телефон, стоя у входа в метро. На Лестер-сквер за день бывает больше людей, чем в любой другой точке Европы. В среднем двести пятьдесят тысяч человек за день. Сквер в центре площади кишит людьми с телефонами, которые проходят мимо, погрузившись в разговор, опустив головы, что-то набирая и ища на экранах. Здесь сто девять камер видеонаблюдения, но хотела бы я посмотреть, как кто-то вычислит на Лестер-сквер определенного человека с конкретным телефоном. Нас тут просто не счесть. Я прячусь у всех на виду. Позволяю айфону поймать сигнал: им это ничем не поможет.

Экран оживает. Загружаются сообщения. Два.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ ВСЕ ЕЩЕ В СИЛЕ

СВЯЖИТЕСЬ СО МНОЙ

Они пришли с того же номера, что и прежние. С номера человека, который знает, что кто-то забрал сумку. Я ничего не понимаю. Какое предложение? Я прокручиваю список вверх, но вижу только старые сообщения, которые уже читала на Бора-Бора. Потом замечаю маленький красный кружок над иконкой звонков. В журнале два пропущенных с того же номера, поступивших уже после моей глупой выходки. Два звонка… и одно сообщение в голосовой почте.

Я сажусь на скамейку, жму на значок голосовой почты и подношу телефон к уху. Сначала слышу голос автоматической системы оповещения. Женский, на непонятном языке. Восточноевропейский? Русский. Потом раздается долгий сигнал. Тишина замкнутого пространства, наверное комнаты, и кто-то ждет у трубки возможности заговорить. Затем звучит спокойный низкий голос. Мужской. Он говорит по-английски, с трудноопределимым акцентом: «Вы получили предыдущее сообщение. Предложение в силе. Свяжитесь с нами».

Конец записи. Я понятия не имею, о чем речь. Какое предыдущее сообщение? Какое предложение? Голос системы вновь что-то вещает на русском. Затем возвращается мужской голос. Сохраненное сообщение. То самое, предыдущее. «У вас есть нечто, принадлежащее нам. Мы хотели бы это вернуть».

У меня перехватывает дыхание.

«Не знаю, как вам удалось заполучить наши вещи, сейчас это не важно, но вернуть их – в ваших же интересах», – говорит он.

А я вдруг понимаю: сообщение не помечено как новое, потому что его уже кто-то прослушал. Приоткрытая задняя дверь, холодная рука Патрика в моих теплых пальцах, СО‑15, Саймон и Эдди… Кто-то был у нас на чердаке? Кто? Потом осознаю, что на самом деле прослушать мог только один человек. Потому что незнакомец из телефона, если бы он действительно нас искал, не стал бы вламываться в дом, чтобы насладиться звуками собственного голоса. Будь это старший инспектор Фостер со своими людьми, они немедленно забрали бы все найденное как улики. А услышь это человек Эдди, то зачем бы он платил нам два миллиона фунтов, если мог просто все забрать? Нет, на чердаке не было чужих. Значит, секреты есть не только у меня. Голосовую почту прослушал Марк.

«Мы предлагаем вознаграждение. Возмещение за беспокойство».

Я с бьющимся сердцем оглядываю площадь. За мной кто-то следит. Нет, глупости. Рассматриваю лица в толпе, но, похоже, мной никто не интересуется, никому я не нужна. Я вдруг чувствую страшное одиночество. Меня возвращает к реальности тот же голос: «Если флешка у вас, свяжитесь со мной. По этому номеру. Предлагаю два миллиона евро».

Евро. Значит, он в Европе? Или знает, что мы живем в Европе. А знает ли он, что в Британии? Скорее всего, он проследил телефонный сигнал, когда Марк включал телефон. И сейчас уже наверняка в курсе, что мы в Лондоне.

«Сумма вознаграждения не обсуждается. Если вы можете предоставить то, что нам нужно, мы произведем обмен. Вы нас не интересуете, нам нужна только флешка. Решайте сами, станете помогать нам или нет. Свяжитесь со мной».

Конец сообщения.

Флешка? Я совершенно о ней забыла. Ни одного упоминания о деньгах из сумки. Ни слова о бриллиантах. Им нужна только флешка? Больше, чем деньги и бриллианты? Что, черт возьми, на ней может быть? У меня перехватывает дыхание. Наверное, лучше мне этого не знать? Вот черт.

Я выключаю телефон. На всякий случай. Мало ли что. Почему Марк ничего не рассказал? Зачем он вообще включал телефон? И где? Конечно, он осторожнее, чем я. Наверняка тоже отправился куда-то в людное место. Он ведь умный. Но почему? Тут до меня доходит: Марк тоже боялся, что нас выследят. Еще бы ему не бояться. Он чувствовал себя виноватым в смерти Шарпов, знал, это не несчастный случай. А передо мной притворялся, что все хорошо. Марк может быть очень убедительным, когда захочет. Он проверил телефон, чтобы выяснить, не ищут ли нас. Оказалось, что ищут, и любимый решил держать информацию при себе. Чтобы уберечь меня от волнений. От чувства вины у меня начинает жечь в груди. Какой ужас! Марк переживал все это в одиночку, а я безрассудно носилась по Лондону.

Вот почему он скрывал от меня предложение: знал, что я захочу произвести обмен, и теперь я осознаю – да, он прав. Ведь если умело воспользоваться ситуацией и сделать все правильно, нас ждет огромный выигрыш. Мы все равно уже не можем остановиться – слишком велик риск. Если не отдадим то, за чем преступники охотятся, они от нас не отстанут.

А еще Марк не сказал мне о голосовой почте потому, что это глупая затея. Они не знают точно, где мы находимся, иначе давно забрали бы флешку. К тому же, скорее всего, Марк считает, что денег у нас уже достаточно. Я же с самого начала делаю глупости, и теперь, прослушав голосовую почту, больше всего на свете хочу заключить сделку. Может, им неизвестно, где мы, но они будут искать дальше, а мне это ни к чему. Кроме того, лишние два миллиона евро никогда не помешают.

Марк знает меня лучше, чем я сама, поэтому ничего не сказал. Он понимает, что я пойду на риск.

Как там сказано в сообщении? «Вы нас не интересуете, нам нужна только флешка. Решайте сами, станете помогать или нет». Это не угроза, скорее предупреждение: мы им не нужны, только флешка. А вот если мы не облегчим им задачу, то и до угроз недалеко.

Стоп, стоп, стоп. Два миллиона евро? Что за хрень может быть на той флешке? Подстегиваемая этим вопросом, я мчусь с Лестер-сквер обратно на наш чердак в Северном Лондоне.

34. Дева в беде[45]

Четверг, 29 сентября

Я поднимаю изоляционную панель, вытаскиваю теплый пакетик. Флешки в нем нет. Предмет, который я раньше трогала через пластик, оказался пустым футляром. Сама флешка исчезла.

Таращусь на пакет, не веря глазам. Что это значит? Я стою на чердаке, запыхавшись после пробежки от метро, по коже струится пот, я отчаянно хватаю ртом воздух. Куда она делась? За ней уже приходили? Нет, не может быть, иначе забрали бы и телефон. И с нами бы что-нибудь сделали. Нет, кроме меня и Марка, в доме никого не было. Это Марк. Как он поступил? Выбросил? Перепрятал на случай, если я прослушаю сообщения и попытаюсь ее найти?

Включаю телефон и смотрю на время. Марк уже должен быть в самолете. Я до него не дозвонюсь. Ощутив новую волну тошноты, опускаюсь на одну из чердачных балок. Нужно себя беречь. Меньше бегать.

Я пишу Марку.

Я ПРОСЛУШАЛА ГОЛОСОВУЮ ПОЧТУ!

ПОЧЕМУ ТЫ МНЕ НЕ СКАЗАЛ?

ГДЕ ОНА?

Задерживаю палец над кнопкой «отправить». Нет, так нельзя. Слишком злобно. Как будто я в панике. У него наверняка были серьезные причины ничего мне не говорить – я сама ему о многом не рассказала. Удаляю сообщение и набираю другое.

МАРК, ПОЗВОНИ МНЕ, КОГДА ПРИЗЕМЛИШЬСЯ.

ЛЮБЛЮ, ЦЕЛУЮ.

Нажимаю «отправить». Так-то лучше. Объяснений потребую позже. Он спрятал флешку на случай, если я попытаюсь сделать какую-нибудь глупость. Куда он мог ее спрятать? Знает ли он, что на ней за информация? Я тоже хотела бы знать. Флешка наверняка где-то в доме. Ей больше негде быть.

Начинаю со спальни. Обыскиваю его обычные тайники. После четырех лет совместной жизни я уверена, что знаю их все. Я проверяю маленький сейф в его прикроватной тумбочке. Код – дата рождения Марка; в сейфе ничего нет, кроме небольшой суммы денег в иностранной валюте. Заглядываю под матрас с его стороны – когда-то он заныкал там билеты на концерт Патти Смит [46], купленные к моему дню рождения, – ничего. Роюсь в карманах пальто его дедушки, проверяю шкаф, старые обувные коробки на верхней полке.

Перехожу в ванную, проверяю набор после бритья в дальнем углу шкафчика, потом его письменный стол и старый портфель – ничего. Он хорошо ее спрятал. Может, забрал с собой, не доверяя мне? Нет, он не стал бы рисковать, помня, что такие вещи легко теряются. Если и спрятал от меня, то где-то в доме.

Я начинаю злиться, вхожу в раж и переворачиваю вверх тормашками весь дом. Обыскиваю шкафы. Вытаскиваю ящики. Высыпаю рис из пакетиков, разоряю кровати, проверяю подкладки, шторы, сумки.

Ничего.

Я стою в разгромленном доме, вся в поту, не в силах поверить в происходящее. Тошнит, кружится голова. Нет, так нельзя. Нужно поднять уровень сахара в крови, немедленно, если не ради себя, то ради того, кто растет во мне. Опускаюсь на пол посреди гостиной и подтаскиваю к себе пакет из универмага «Либерти» со свадебными подарками. Достаю со дна жестяную коробочку. Трюфели с розовым шампанским. Годится. Я нетерпеливо срываю крышку, вынимаю конфету… и замечаю флешку. В коробке с трюфелями. «Твою мать, Марк. Что за дурацкие игры?»

Зажав в руке флешку, устало поглощаю трюфели. Стоит торжественная тишина. Дневной свет постепенно меркнет.

В какой-то момент наступившая темнота разражается телефонным звонком. Я добываю телефон из хаоса, в который превратился дом после моих поисков.

Марк. Наверное, уже приземлился.

– Алло?

– Привет, милая! Как дела? – Голос у него взволнованный. Может ли он знать, что я нашла флешку?

– Марк, зачем ты ее спрятал?

Я не вижу смысла ходить вокруг да около. Я опустошена. Мне больно.

– Что спрятал? О чем ты говоришь? – Ему почти весело. Я слышу фоновый шум вокруг него. Он на другой стороне глобуса.

– Марк, я нашла флешку. Почему ты мне лгал? Зачем ее спрятал? Почему не сказал о сообщениях?

В глазах закипают слезы, но я не заплачу.

– Ааа… я как раз гадал, когда ты поднимешь эту тему. Ты ее нашла? Посмотрела, что там?

– Да. И нет. Нашла минуту назад.

Загадочная флешка невинно лежит у меня на ладони.

– Прости, любимая. Видишь ли, я слишком хорошо тебя знаю. Да, я прослушал сообщения. После того, что случилось с Шарпами, я не мог поступить иначе. Этот человек сказал, что ему нужна только флешка. Мне пришлось посмотреть, что на ней, почему она так для него важна. То, что я увидел, Эрин, меня не просто встревожило, а до смерти напугало. Я хотел тебя защитить. Я знал, что если ты прослушаешь голосовую почту, то наверняка поинтересуешься содержимым флешки. Вот я и спрятал ее.

Он дает секунду, чтобы я переварила его слова.

– Но, очевидно, не слишком хорошо, – смеется Марк, стараясь разрядить атмосферу. – Эрин, милая, пообещай, что не будешь смотреть. Пожалуйста. Просто не трогай, пока я не вернусь. Можешь мне это пообещать?

Я не помню, чтобы он когда-нибудь был таким серьезным, таким встревоженным.

– Обещай. Просто положи флешку туда, где взяла, дорогая. А когда я вернусь, мы ее сожжем. Ничего не делай. Мы бросим ее вместе с телефоном в костер и посмотрим, как они горят. Ладно? – уговаривает он.

Господи, он и вправду слишком хорошо меня знает.

– Ладно, – шепчу я, и мне отчего-то становится грустно. Наверное, оттого, что мне нельзя доверять. – Я люблю тебя, Марк.

– Отлично. Эрин, послушай… извини. Я просто не знал, что еще предпринять. Может, стоило рассказать тебе?

Нет, Марк прав. Я бы сделала именно то, чего он опасался.

– Ты поступил правильно, и я люблю тебя.

– И я тебя, милая. Звони, если что-то понадобится.

– Люблю.

* * *

Я разбита, потеряна и умираю от жажды. Наливаю воды в высокий стакан со льдом, извлеченным из морозилки. Обвожу взглядом нашу чудесную кухню. Столешницы ручной работы, встроенный холодильник для вин, гранитные плиты пола, подогретые скрытыми под ними трубами отопления, – я ощущаю их тепло. После моих поисков кухня выглядит разгромленной: повсюду разбросаны кастрюли и сковородки, пакеты с крупами, чистящие средства. Среди хаоса на глаза попадается ноутбук. Отключив мозг, я пробираюсь через завалы к нему и вставляю в порт флешку.

Двойной клик на иконку нового устройства. Окошко с файлами. Я кликаю по первому. Он открывается. Какая-то абракадабра. Целые страницы зашифрованного текста. Куча файлов с зашифрованным текстом. Полнейшая бессмыслица. Я не знаю, о чем это все.

Я ничего не понимаю, не могу ничего расшифровать, и меня охватывает паника. Может, Марк знает? Есть ли тут связь с банковским делом? Со счетами? Зачем тогда он просил меня не смотреть? Я понятия не имею, что написано на экране. Ясно одно – информация очень важная и флешка не должна была попасть к нам. Не нашего ума дело. Я не могу сказать Марку, что просматривала ее. Теперь, когда осознаю, что ничего не могу разобрать.

Кто они? Что здесь зашифровано такое? Неужели из-за этого убили Шарпов? Почему информация на флешке так для них важна? Почему их не волнуют ни деньги, ни бриллианты? Почему какая-то тарабарщина стоит два миллиона евро?

Мы тоже из-за нее должны умереть?

Мне нужно подумать. Я вынимаю флешку и аккуратно запаковываю обратно в пластик. «Дыши, Эрин. Думай».

Ладно. Что же делать?

Прежде всего необходимо узнать, что на ней записано. Выяснив, я пойму, с кем имею дело. Помню электронные письма, которые видела на Бора-Бора. Подставные компании. Бумаги в воде. Кто эти люди? На что они способны? Насколько серьезна угроза? Я расшифрую файлы, и станет все ясно. И если там нечто ужасное, то, может, стоит пойти в полицию? Давно пора, однако хочу сначала разобраться.

Не имея ни малейшего понятия о расшифровке файлов, я тем не менее знаю, к кому обратиться. Прячу флешку в карман, хватаю пальто. Мобильный номер Эдди записан на обратной стороне карточки, прилагавшейся к утреннему букету. У меня, Эрин Робертс, есть прямой доступ к запрещенному одноразовому телефону Эдди Бишопа. А какой смысл иметь такие номера, если ими не пользоваться? Я сдергиваю с букета в коридоре карточку и выскакиваю из дома.

* * *

На Лордшип-роуд есть раскуроченная телефонная будка. Я проезжала мимо нее достаточно часто, чтобы задуматься, почему никто не заменит разбитое стекло и кому придет в голову зайти в это убожество. Целеустремленно шагая к ней по пригородной дороге, понимаю, что мои приоритеты изменились.

Даже не помню, когда в последний раз пользовалась телефоном-автоматом. Может, в школе? Звонила домой, выстроив на полочке десятипенсовые монетки.

Добравшись до телефонной будки, я обнаруживаю, что она еще страшнее, чем мне помнилось. Пол устлан матовыми осколками стекла, через трещины в асфальте проросла трава. В пустых рамах висят паучьи сети, отяжелевшие от сырости. Зато ветер выдувает отсюда застоявшийся запах мочи.

Я шарю в карманах и нахожу двухфунтовую монету. Отлично. Набираю Эдди. Он отвечает, что-то жуя. Смотрю на часы: двадцать минут второго, время обеда. Ой!

– Здравствуйте, Эдди, извините, что беспокою. Это Эрин. Я нашла ваш номер на карточке в букете, я в телефонной будке, так что…

Мне кажется, это гарантия безопасности, но кто я такая, чтобы в этом разбираться? Пусть он определяет, безопасно или нет.

– Ах да! Здравствуй, моя хорошая. Чем обязан? Проблемы?

Эдди у себя в Пентонвиле перестает жевать и промокает губы бумажной салфеткой. Интересно, охрана знает, что у него есть телефон? Я не удивлюсь, если знает, но закрывает глаза.

– Э-э-э, не то чтобы проблемы. Просто вопрос. Вдруг вы знаете… или, может, знакомы с кем-то, кто знает… – Я замолкаю. – Я могу говорить свободно?

Не хочется угодить на скамью подсудимых. Не хватало все окончательно испортить.

– Да, вполне можешь, милочка. Рядом никого нет? Никто на тебя не смотрит? Уличные камеры видишь?

Я с замиранием сердца оглядываю верхушки фонарей, протянувшихся вдоль улицы с жилыми домами. Я выбрала эту улицу, потому что она всегда пустынна, безлюдна и недалеко от дома. Теперь начинаю задумываться, на всех ли улицах Лондона есть камеры видеонаблюдения. Вроде не видно. Кажется, мы в безопасности.

– Ни людей, ни камер, – говорю я в трубку.

– Тогда все хорошо.

В его голосе слышится улыбка. Ему интересно.

– Извините, что опять беспокою, но у меня возникла небольшая… гм… проблема. Эдди, вы знаете что-нибудь о шифровании файлов? Или знаете кого-то, с кем я могла бы об этом поговорить? Дело важное.

Нельзя показывать, что мне позарез нужна информация. Я не хочу его отпугнуть и в то же время не хочу показаться чересчур бесцеремонной. На сей раз я прошу его об услуге, и мне совершенно нечего предложить ему в обмен.

– Компьютерные дела? Да, есть у меня человечек. Слушай, ты расскажи вкратце, в чем дело, я позвоню своему человеку. Кстати, как тебе цветы, дорогая? Я просил подобрать что-то симпатичное и со вкусом, но в моем положении ни в чем нельзя быть уверенным, правда?

Эдди очень мил. Вспоминаю чудовищно роскошный букет, стоящий у нас коридоре. Думаю, при других обстоятельствах мы могли бы стать добрыми друзьями.

– Простите, Эдди. Да, букет очень красивый. Восхитительные цветы и подобраны со вкусом, спасибо большое. Но не стоило беспокоиться, я просто хотела помочь.

– Ты помогла, милочка, очень помогла. Дочь для меня дороже всего на свете. А теперь расскажи, в чем там дело?

– В общем, у меня есть флешка с зашифрованными файлами. Если коротко, я не понимаю, что там. Мне нужно узнать, что на ней. – Я выкладываю карты.

Эдди прочищает горло.

– Откуда она у тебя? – Его тон становится серьезным.

– Не могу сказать. Я не знаю, с кем имею дело. Мне нужно выяснить, что на флешке, чтобы понять, как с ней поступить.

– Послушай, Эрин, тут я тебя остановлю. Тебе не нужно ничего выяснять. Сделай всем одолжение и брось эту затею. Если флешка чужая и ее владелец потрудился зашифровать информацию, то тебе лучше не знать лишнего. Там наверняка что-то скверное, и он определенно не хочет, чтобы кому-то стали известны его секреты.

«А Марк говорил, что прочел», – думаю я. Мог ли он выяснить, что там написано? Получается, он уже знает лишнее?

– Я бы на твоем месте скопировал то, что у тебя есть, – продолжает Эдди. – Насколько понимаю, оригинал ты собираешься отдавать? Обменивать?

– Ну… да. Наверное.

Так далеко я пока не загадывала. На секунду меня охватывает облегчение, даже голова кружится. Я правильно сделала, что позвонила Эдди. Он знает, как поступают в подобных случаях.

– Значит, слушай… Обмен нужно проводить один на один. И подстраховаться на случай грязной игры. Точно выполняй указания, только ничего не отдавай, пока не получишь деньги. На днях ты совершила ошибку с Саймоном, о чем я наслышан. Чрезвычайно трогательно, однако так дела не делаются. Обмен происходит после того, как деньги окажутся у тебя на счету, ни секундой раньше. Поняла?

– Да. Спасибо, Эдди, – говорю я.

Очень странно откровенничать с преступником. Ему я могу рассказать больше, чем Марку. Я знаю, он прав. Нужно сообщить о своем согласии на сделку, убедиться, что я везде подстраховалась, и провернуть обмен. Именно так поступил бы Эдди.

– Помощь нужна? Может, прислать Саймона? – спрашивает он, и голос у него теплеет. Похоже, это уже личное. Эдди за меня волнуется.

– Нет, я… наверное, справлюсь, Эдди. Но можно буду держать вас в курсе?

Мои слова звучат беспомощно и жалко: девица в беде. И все же я не пытаюсь сознательно манипулировать им с целью заручиться помощью. Хотя я играю на чужом поле, все же не могу позволить Саймону с Эдди помочь мне. Нельзя работать на два фронта. Я не знаю, могу ли доверять Эдди и его людям. В конце концов, он преступник. От меня не ускользает ирония, но ясно же, о чем речь. Я должна разобраться сама.

– Хорошо, милая. Если что, ты знаешь, где меня искать.

– О, Эдди, а может… Вы, случайно, не знаете, где мне раздобыть… гм… ну… что-нибудь для защиты? – Это, вероятно, самый завуалированный вопрос об огнестрельном оружии, который он когда-либо слышал, однако мне позарез необходим пистолет.

– Ты умеешь им пользоваться? – помолчав секунду, строго спрашивает Эдди.

– Да. Немножко.

Я выдаю желаемое за действительное.

– Ну-ну, я уже говорил, что ты полна сюрпризов. Не беспокойся, милочка. Саймон сегодня вечером привезет. Береги себя, дорогая. Не рискуй. Если снова захочешь поговорить, звони из другого автомата, с другой улицы. Никакой больше Лордшип-роуд. Меняй места.

Он знает, откуда я звоню? На миг мне становится нехорошо.

– Поняла. Спасибо, Эдди. Огромное спасибо.

– Не за что, солнце. Пока. – И он отключается.

Я закончу это дело. Мне нужно с ним разобраться ради нас обоих. От судьбы не уйдешь. Марк совсем не соображает. Нельзя спрятать флешку в коробке с трюфелями и надеяться, что все образуется. Нужно завершить начатое, довести дело до логического конца. Теперь я совершенно уверена, что они не остановятся, пока не получат флешку. Мы уже дважды включали телефон, и они должны знать, что мы в Лондоне. Теперь вопрос лишь в том, где и когда мы встретимся. И на чьих условиях.

Я думаю о несчастных Шарпах: несколько отчаянных последних глотков морской воды – и ничего. Разница между Шарпами и мной в том, что они ни о чем не подозревали, не были готовы, испугались. У них не было ни единого шанса. А у меня есть.

Я направляюсь к вокзалу Сент-Панкрас и в толпе под гигантскими часами включаю телефон. Из стеклянных дверей вытекает поток пассажиров экспресса «Евростар». Нажимаю на «Сообщения», выбираю окошко под самым недавним и пишу:

ФЛЕШКА У МЕНЯ

С РАДОСТЬЮ ОБМЕНЯЮ

ПОДРОБНОСТИ ВСТРЕЧИ СООБЩУ ПОЗЖЕ

Нажимаю «отправить», выключаю телефон и кладу в карман. Теперь нужно определить место встречи.

* * *

Всю ночь я зависаю на «Ютьюбе», просматриваю видео, готовлюсь. Подготовка и поиск информации – мои сильные стороны, и я не устаю поражаться, сколь многому можно научиться с помощью интернета. Я смотрю видеоролик, в котором собирают и разбирают пистолеты, в частности «Глок‑22».

Саймон привез мне «Глок‑22» и две коробки патронов к нему два часа назад. Я угостила его чаем, и он ушел.

С тех пор я смотрела видеоролики: как чистить «Глок», как с ним обращаться, как стрелять, что делать до и после использования. Сейчас, два часа спустя, я с полной уверенностью могу заявить, что разобрать и собрать пистолет не сложнее, чем сменить фильтр для воды в кувшине. Это если вам интересно.

А еще я узнала, что аэрозоль WD‑40 [47] – вполне пристойная замена оружейному маслу, если вы готовы заново смазывать и чистить пистолет в течение трех-четырех дней. Мне он понадобится всего на один, и я надеюсь, что стрелять вообще не придется. Я не могу отправиться завтра с утра в «Холланд и Холланд» на Пикадилли и купить смазку для пистолета, это слишком рискованно. Лучше поостеречься. На случай, если за мной следит СО‑15. Или Патрик. Или кто-то еще.

Вновь пропускаю звонок от Фила. Он сегодня уже дважды звонил, чтобы поругаться со мной из-за того, что я решила оставить историю Холли. Он просто с ума сходит, и это подтверждают многочисленные голосовые сообщения. Я до сих пор ему не перезвонила. Ничего, подождет. У меня есть дела поважнее.

«Глок‑22» удивительно прост в обращении. Шансов облажаться мало. Единственная проблема – нет ручного предохранителя. Вам, наверное, знакома ситуация в фильмах, когда героиня наконец достает пистолет, целится в нависшего над ней бандита, жмет на спусковой крючок, щелк!.. – и ничего не происходит. А все из-за ручного предохранителя. С «Глоком» такого не случилось бы. С «Глоком» его голова разлетелась бы на куски. Если он заряжен, то ничего больше не надо делать. Целься и стреляй. Для выстрела надо нажать пальцем на спуск. Пистолет можно уронить, можно нечаянно задеть крючок, можно засунуть за пояс, что угодно с ним делать – он не выстрелит, сработает автоматический предохранитель. Палец должен лечь на спуск и нажать на него до упора. Это единственный способ выстрелить из «Глока». Но если, выхватывая пистолет из-за пояса, вы случайно нажмете крючок до упора, у вас почти наверняка никогда не будет детей.

Мой мобильный вновь подает признаки жизни. Нэнси, жена Фреда. Черт возьми. Я забыла поблагодарить ее за то, что она присматривала за домом, когда мы уехали в свадебное путешествие, и за продукты, которые она оставила. С Фредом по поводу съемок я тоже не связывалась. Они наверняка волнуются. Марк прав: я забывчивая. Нет, не время. Потом.

«Глок» легко узнать по логотипу в нижнем правом углу рукоятки. Большая латинская буква G с маленькими буквами lock внутри нее. Итак, если у вас появился «Глок», то прежде всего возьмите его в руку, не касаясь спускового крючка. На рукоятке, в районе большого пальца, должна быть кнопочка. Она высвобождает обойму. Подставьте другую руку под рукоять и нажмите кнопку. Обойма выскочит прямо в ладонь. Если обойма полная, то на самом верху виден патрон. Отложите обойму в безопасное место. Теперь вам нужно проверить и разрядить патронник. Иными словами, посмотреть, есть ли там патрон, а если есть, извлечь его. Это делается следующим образом: оттяните верхнюю часть ствола назад. Откроется маленькое окошко. Если там есть патрон, он выскочит. Проведите такую проверку еще раз. Теперь ваш пистолет безопасен. Чтобы зарядить его, вставьте патрон в верхнюю часть обоймы, которую вы отложили в сторону. Затем вставьте обойму обратно, до щелчка, взведите затвор, цельтесь и стреляйте. Повторите упражнение раз двадцать, и вы будете не менее убедительны, чем любой из актеров «Цельнометаллической оболочки» [48]. К тому же практика отвлечет ваши мысли от причин, по которым вам понадобился пистолет.

Перед сном звонит Марк – проверить, как у меня дела. Это единственный звонок, на который я отвечаю.

– Все хорошо. Смотрю всякую всячину на «Ютьюбе».

Собственно, это правда.

– Как настроение? – осторожно спрашивает он.

Видно, что муж не хочет форсировать тему, но ему все еще не по себе.

– Все в порядке, милый, серьезно. Не волнуйся.

Мы обмениваемся дежурным «люблю» и желаем друг другу спокойной ночи.

* * *

Освоив пистолет, я еще раз тщательно его чищу и наматываю поверх рукоятки серебристый скотч, найденный в коробке с инструментами.

На рифленых боках рукояти отпечатки пальцев не останутся, а вот на гладких поверхностях спереди и сзади – могут. Я вычитала в интернете, что проще снять скотч после выстрела, чем оттирать отпечатки. Если дойдет до стрельбы, я едва ли буду в состоянии связно мыслить. Так что скотч не помешает.

Я оставляю Марку записку на лестнице в коридоре. Он вернется из Нью-Йорка завтра вечером, а меня нет. Пишу, что очень его люблю, извиняюсь за беспорядок и сообщаю, что не хочу оставаться в доме одна, поэтому переночую у Каро. Ничего страшного, скоро увидимся.

Я начинаю выуживать из бардака, в который превратила дом, все необходимое. Кладу в рюкзак пистолет с патронами, телефон и флешку. Упаковываю смену белья, туалетные принадлежности, желтый дорожный будильник, который у меня с детства, походную одежду и ботинки, фонарик. Блуждая по дому в поисках этих вещей, думаю о том, когда же все началось. Если бы я могла отмотать время назад, как далеко пришлось бы отматывать? До того момента, когда я включила чужой айфон? Открыла сумку? До того, как мы увидели круг плавающих бумаг? До свадьбы? До того дня, когда Марк позвонил мне из мужского туалета? Этого достаточно?

35. Целься и жми

Пятница, 30 сентября

В семь утра я забрасываю в машину вещи и отправляюсь в путь. Дорога почти пуста, в салоне тихо бубнит радио, а я размышляю. Да, Норфолк – самый безопасный вариант. Далеко от всего. Полиции практически нет. Я хорошо знаю местность. Камер видеонаблюдения там нет. Меня никто не увидит. Если за мной увяжутся, я замечу. Остановившись на обочине, я отправляю сообщение с чужого телефона. Пишу только время и приблизительное место. Точные координаты отправлю завтра утром.

* * *

Марк вылетит из Нью-Йорка не раньше сегодняшнего вечера и доберется до дома только после полуночи. Стараюсь не думать, какое лицо будет у него завтра утром, когда я наконец вернусь домой. Он поймет, что я солгала. Узнает, что я не ночевала у Каро, он же не дурак. Придется все рассказать. Обещаю себе, что, как только все это закончится, я никогда больше не буду ему лгать. Стану лучшей в мире женой. Клянусь.

Бронирую номер в отеле. Не в том, где мы останавливались раньше. Я собираюсь здесь только переночевать. Встречу назначила на шесть утра, и ее подтвердили: я получила новое голосовое сообщение. Тот же мужской голос. Он потребовал, чтобы завтра я передала и координаты упавшего самолета – это входит в условия сделки. К счастью, я их знаю.

Добраться до места встречи они успеют, где бы ни находились. Частный реактивный самолет из любой точки мира долетит туда за несколько часов. До России всего четыре часа лета. Времени достаточно.

Я выбрала для встречи место в глухом лесу, а время – шесть утра: чем раньше, тем лучше. Не хочу, чтобы нам помешали, у меня и без того мандраж. Рюкзак лежит на заднем сиденье машины, прикрытый теплым пальто. В нем небольшой пакет с едой и бутылка воды. На улице холодно; у меня полно дел. Флешку я спрятала в закрывающийся на молнию передний кармашек рюкзака: не потеряется и легко достать. Во внутреннем отделении, предназначенном для ноутбука, ждут своего часа пистолет, патроны и телефон. Все, что может понадобиться.

* * *

Я подъезжаю к отелю в десять утра. Никаких сообщений больше не поступало. Размещение проходит без сучка без задоринки.

Девушка за стойкой очень мила, хотя видно, что она здесь временно. Я ей совершенно не интересна, и мне это только на руку.

Номер маленький, уютный. Плотный упругий матрас, накрахмаленные хлопковые простыни, мягкие подушки. В санузле поблескивает медью ванная. Очень мило.

Я еще раз проверяю флешку и пистолет, натягиваю теплое пальто, надеваю рюкзак и выхожу. Надо проложить путь до места завтрашней встречи.

* * *

Если верить навигатору, я могу добраться до нужного места, не выходя на дорогу. Это самый безопасный вариант – держаться подальше от дорог.

Через час быстрой ходьбы я оказываюсь в части леса, которую наметила заранее. Для обмена нужно сохранить в памяти телефона координаты двух точек. Координаты первой, места встречи, я отправлю завтра, когда выйду. Не стоит давать им лишнее время на изучение окрестностей. Вторая точка – точное местонахождение флешки. Я собираюсь закопать ее сегодня неподалеку от места встречи. Как только мне перечислят деньги и сумма упадет на наш швейцарский счет, я отправлю им координаты второй точки, как посоветовал Эдди. Таким образом я смогу избежать личного контакта. Потом передам координаты самолета, и дело в шляпе.

Я выбрала эту местность, потому что она безлюдна. Мы с Марком много раз выбирались сюда с рюкзаками. Здесь можно шагать целый день и не встретить ни единой живой души. Так далеко от жилья слышны лишь шорохи в подлеске и далекие ружейные выстрелы, изредка доносимые ветром. Стрельба особенно никого не беспокоит, она тут часть повседневной жизни. Еще одна причина, по которой я выбрала Норфолк.

Я углубляюсь в лес; до ближайшей проезжей дороги двадцать минут ходьбы. Стряхиваю с плеча рюкзак и осторожно достаю пистолет. Я захватила с собой лист бумаги формата А4 – проспект из отеля – и кнопку, которую стащила с информационной доски для гостей. Прикалываю листок к самому толстому дереву на поляне. Нужно попрактиковаться. Пострелять из этой чертовой штуки, прежде чем направить ее на человека. Эдди упоминал о подстраховке. Это она и есть.

В магазине пятнадцать патронов и еще дюжина в картонной упаковке. Всего двадцать семь штук. Саймон не поскупился, догадавшись, что мне нужна практика.

Я хочу взять на встречу полный магазин – на случай, если мне действительно придется воспользоваться пистолетом.

Вот вам задачка: если Эрин планирует оставить себе на завтра полный магазин, сколько патронов она может потратить сегодня?

Правильно, двенадцать. То есть я могу сделать двенадцать тренировочных выстрелов. Аккуратно вынимаю из полного магазина три патрона и помещаю в нетронутую коробку, лежащую в кармане рюкзака.

Я очень надеюсь, что практика не пригодится, однако предпочитаю подстраховаться.

Вставляю магазин обратно, вытягиваю пистолет перед собой, на уровне своего ведущего глаза. Совмещаю белую точку и выемку, которые составляют прицел «Глока», с бумажной мишенью на стволе дерева.

Из видеороликов я уже знаю об отдаче, а стойка, которую рекомендуют принять для выстрела, выглядит совсем не так, как в кино. Стоять нужно прямо, а не боком, как крадущиеся курсанты ФБР со своими фонариками. Ноги надо поставить шире плеч, колени немного согнуть. Правая рука сжимает рукоятку, спусковой палец вытянут вдоль ствола, на безопасном расстоянии от крючка, левая рука поддерживает правую, плечи вперед, локти прижаты. Выглядит не так круто, зато почти наверняка попадешь, куда целишься. А это главное…

Я дышу. Медленный вдох. Выдох. Будет громко. Гораздо громче, чем можно ожидать. И отдача. Нужно устоять, податься назад, но не сойти с места.

Я набираю воздуха. Ставлю палец на спуск. Выдыхаю и жму.

Лесную тишину разрывает грохот. Пистолет подпрыгивает от отдачи так, словно в меня врезался на бегу здоровый детина. В крови бушует адреналин, перед глазами все плывет. Как ни странно, стойку я удерживаю. Все отлично. Наведя резкость, вижу бумажный лист с оторванным краешком и большой кусок коры, задравшийся вверх под безумным углом. Я попала. Будь там человек, я бы его застрелила. Круто! Сосредоточенно прицеливаюсь вновь. И спускаю крючок еще одиннадцать раз.

* * *

К концу тренировки бумага изорвана в клочья, а дерево изувечено. Прежде чем отмечать координаты, наверное, стоит пройти чуть дальше. Не нужно им видеть мои упражнения. Примерно через пять минут нахожу отличное место – небольшую полянку среди деревьев. Переписываю координаты из приложения в заметки. Потом ищу приметное местечко, чтобы закопать флешку. Выбираю раскидистый дуб чуть в стороне, у канавы. Здесь я смогу спрятаться завтра, и меня никто не увидит. Голыми руками выкапываю небольшую ямку, опускаю в нее флешку и маскирую землей и листьями. Записываю координаты тайника в свой телефон и возвращаюсь в отель.

* * *

В номере я готовлю все, что может понадобиться завтра. Несколько раз проверяю походный будильник: он каким-то чудом до сих пор работает. Я завожу его на половину пятого утра и ставлю на тумбочку рядом с вычурной лампой в стиле барокко. Пистолет и патроны прячу в сейф. Заказываю еду и звоню Марку на мобильный. Звонок перенаправляется на голосовую почту.

– Привет, это я. Ты, наверное, уже вылетел, просто хотела сказать, что у меня все хорошо. Соскучилась. Люблю. Кстати, в доме жуткий бардак. Не обращай внимания, завтра все уберу. Хорошего полета. Люблю тебя. Скоро увидимся. С нетерпением жду встречи.

Добравшись домой, он увидит мою записку, что я ночую у Каро. Надеюсь, поверит. Приносят еду, и я ужинаю в тишине, без телевизора и музыки. Думаю, как там Эдди и Лотти, вспоминаю Холли с ее другом Ашем, которые сейчас неизвестно где. Марк летит в самолете над Атлантикой, а другой самолет покоится на дне Тихого океана. Если все прошло удачно, Алекса уже беременна. Как же она, наверное, счастлива! Я вспоминаю о человечке, растущем внутри меня.

Я в каком-то оцепенении, но заставляю себя есть – ради него. Я должна получше заботиться о нас обоих. С этой мыслью после ужина набираю горячую пенную ванну и медленно погружаюсь в ее тепло. Выбрасываю из головы все заботы и бездумно смотрю на матовое стекло в двери ванной комнаты: на нем выгравированы переплетенные цветочные лозы и диковинные птицы. Фантастический лес. Красиво. Симпатичный отель. Марку бы здесь понравилось. А может, и нет. В конце концов, сейчас я занята именно тем, чего обещала ему ни в коем случае не делать. С этой мыслью вылезаю из воды, вытираю покрасневшую кожу пушистым полотенцем и готовлюсь пораньше отправиться в постель.

36. Что-то в темноте

Суббота, 1 октября

Я распахиваю глаза и ничего не вижу в непроглядной тьме, кроме тускло светящихся стрелок будильника. Не знаю, что меня внезапно разбудило. Сон как рукой сняло. Что-то не так. Чувствую, в комнате кто-то есть. Не знаю, как долго я спала, но свет сквозь занавеси больше не пробивается. Пистолет заперт в сейфе, в платяном шкафу. До него не добраться. Почему я не положила его рядом с собой? Поздно. Вроде тихо. Никакого движения. Ни звука, кроме приглушенного тиканья пластмассовых часов. Затем раздается шорох – в углу, справа от меня. Ох, черт! Там точно кто-то есть!

Адреналин проносится по венам, через второе крошечное сердечко, бьющееся во мне. Меня охватывает всепоглощающий страх. Напрягаю силу воли, чтобы не вскочить, и замираю. Непрошеный гость наверняка считает, что я сплю. Значит, у меня есть время подумать. Составить план. Возможно, если я не буду шевелиться, он уйдет. Возьмет то, за чем пришел, и уйдет. Вот только я не сплю. И разве может он не заметить, как загустел от моего страха воздух? До меня вновь долетает тихий шорох.

Что он делает? Что я могу предпринять? Неужели я умру здесь, в забытом богом отеле, совершенно одна? Вот так бесславно ты хочешь уйти, Эрин?

Думай! Стараюсь дышать тихо, глубоко, словно все еще сплю. Это он, тот человек, с которым я связывалась, больше некому. Они меня нашли.

Это из-за последнего сообщения? С координатами завтрашней встречи? Я лихорадочно соображаю, где могла допустить ошибку, но не могу сосредоточиться. Да и какая разница? Меня выследили. Господи! Что я за идиотка!

Глупо надеяться, что он заберет свое имущество и оставит меня в покое. Ведь то, что ему нужно, теперь не здесь, а в лесу. Рано или поздно он меня разбудит и заставит рассказать, где флешка.

И я погибну.

Он сделает все тихо: задушит меня подушкой или утопит в ванной. Обставит как несчастный случай. Чтобы не вызвать подозрений. Словно его тут никогда не было. Грудь болит от напряжения, так я стараюсь замедлить дыхание. Руки сами тянутся к телефону, который заряжается на прикроватной тумбочке. Футболка под толстым пуховым одеялом пропитывается потом. Что делать? Думай, Эрин!

Я не хочу умирать. Слышу звук расстегивающейся молнии. Слишком громкий, чтобы никак не отреагировать. Я тяжело вздыхаю и переворачиваюсь на другой бок, якобы потревоженная, но непроснувшаяся. Он замирает.

Что он там расстегивает? «Думай, Эрин, думай!»

Нужно застать его врасплох, других преимуществ у меня нет. Воспользоваться эффектом неожиданности. Ударить чем-нибудь тяжелым, всего один раз, и тогда я возьму верх. Один хороший удар… Чем? Не подушкой же?

На тумбочке стоит стакан с водой. Может, бросить в него стаканом?

Зачем, Эрин? Чтобы намочить? Пожалуй, не стоит. А как насчет лампы?

Она здоровенная, массивная, с основанием из бронзы и мрамора. Да! Если я схвачу ее и дерну как следует, вилка выскочит из розетки.

Шум теперь доносится от двери в ванную. Где-то там лежит мой рюкзак. Внезапно телефон, до того спокойно лежавший на тумбочке, начинает светиться. Шорох прекращается, и мы оба смотрим на этот свет. За долю секунды я успеваю прочитать часть сообщения от Марка.

Я ЗНАЮ, ГДЕ ТЫ. СКОРО…

Времени дочитывать нет. Злоумышленник понял, что я проснулась. Сейчас или никогда! Крепко зажмуриваюсь, упираюсь руками в матрас и резко тянусь к тумбочке.

Ощущаю внезапное движение воздуха. Он бросается в мою сторону. Я хватаю лампу и слепо размахиваюсь ею в сторону непрошеного гостя, вкладывая в этот замах все свои силы.

Шнур натягивается, вилка вылетает из розетки, и я слышу глухой удар мраморного основания о чью-то плоть.

Животный вскрик. Мой противник с руганью отступает.

– Стерва чертова!

Голос низкий, полный ненависти и почему-то знакомый. Он вновь бросается на меня. В темноте непонятно, насколько злоумышленник близко и есть ли у него оружие. Я размахиваюсь еще раз и луплю наугад, изо всех сил. Удар попадает в цель. Мрамор с громким звуком врезается во что-то твердое. Тяжелое дыхание доносится теперь снизу – он на коленях. Нужен свет. Посмотреть, что происходит, узнать, есть ли у него оружие. Я мчусь к двери в ванную и нашариваю выключатель. Комнату заливает холодный белый свет.

Вон он. Скорчился у кровати, держится за голову. Темные волосы, черное пальто. Белый мужчина, мощного телосложения. Лица не разглядеть. Вроде щетина? Борода?

Лампа все еще у меня в руке, наготове. На ее основании блестит струйка крови. Мужчина разворачивается. Медленно поднимает лицо к свету. Не верю глазам. Патрик. Тот, который подошел ко мне, когда я стояла рядом с тюрьмой. Не было у меня паранойи. Он действительно за мной следил. И он не из СО‑15. Определенно не полицейский. Кровь течет из свежей раны над глазом, струится по лицу. Он вытирает кровь и смотрит на меня пустым холодным взглядом. Я понимаю, что в этой ситуации возможен только один финал.

Какая же я дура. Сколько наделала ошибок. Могла бы и догадаться. Накатывает тошнота. Мне конец. Сердце грохочет, колени подгибаются. Я падаю, он бросается ко мне. Я теряю сознание.

37. Марк

Суббота, 1 октября

Открыв глаза, я вижу что-то белое. Я лежу в ванной, распластавшись на полу, лампы слепят глаза, щека прижата к холодному белому кафелю. Я вскакиваю на ноги – бесполезно. Дверь ванной закрыта, сквозь узоры на стекле видна только темнота. После резкого подъема кружится голова. На краю ванны виднеется длинный кровавый след и отпечаток ладони. В виске пульсирует боль, а когда я трогаю лоб рукой, она становится темно-красной и липкой. Видимо, он ударил меня головой об умывальник. Раны на голове всегда сильно кровоточат, я или слышала об этом, или видела в кино. Не помню. Смысл в том, что они зачастую не настолько серьезны, как выглядят. Хотя у меня наверняка сотрясение мозга. Я пытаюсь оценить ущерб. Такое ощущение, что у меня похмелье одновременно с опьянением. Вспомнив о ребенке, прижимаю руку к животу, а потом быстро просовываю между ног. Крови нет. Слава богу. Держись, маленький. Пожалуйста, пусть с тобой все будет хорошо.

Я бреду к двери, кровь стучит в висках, тошнота не проходит. Из комнаты не слышно ни звука. Осторожно вытираю футболкой кровь с лица, прижимаюсь ухом к двери и жду. Тихо. Кажется, ушел. Я молюсь, чтобы он ушел. Не знаю, сколько времени я пробыла без сознания, но явно не пять минут. Кровь на белой плитке уже засохла. Приподнимаюсь, встаю на колени и смотрю в темноту за стеклом. В комнате – никакого движения.

Я дергаю ручку, хотя уже понятно, что дверь заперта. Ключа, торчавшего до этого в замке изнутри, нет. Меня заперли в ванной.

Вновь налегаю на ручку. Бесполезно – я в ловушке. Он оставил меня здесь. Ушел, а меня запер, чтобы не сбежала. На случай, если не найдет флешку. Только поэтому я еще жива. Он вернется, когда получит желаемое.

Кто такой Патрик? Это с ним я переписывалась с помощью чужого айфона? Кем бы он ни был, теперь ясно: мужчина работает на владельцев сумки. Мне конец. Они получили все. Мой телефон с записанными координатами лежал возле кровати. Ясно, что он додумается поискать в телефоне, обнаружит координаты и обыщет поляну. Я привела его прямо к флешке.

Нужно выбраться отсюда, пока преступник не вернулся. Уйти как можно дальше. Бросить все это, вернуться домой. Сбежать. Мы с Марком вызовем полицию. Все объясним. Мне уже плевать на возможные последствия. С ними мы разберемся позже, возможно, заключим сделку, учитывая информацию, которая у нас есть. Так или иначе, нам нужна защита полиции. Я не хочу закончить как Шарпы.

Потом вспоминаю сообщение Марка. Любимый уже в пути. Куда? Сюда? Откуда он узнал, что я в Норфолке? Я подозревала, что он догадается о моих планах, когда вернется домой, но как он узнал, что я именно здесь? Отчаянно роюсь в памяти: все просто. Уже три года, как я потеряла предыдущий телефон, а когда купила новый, Марк установил на него приложение, с помощью которого можно определить местонахождение. Ему достаточно открыть мой ноутбук и кликнуть по иконке приложения. И – вот она я.

Слава богу, он уже едет. Как только муж будет здесь, мы сразу позвоним в полицию, а приедет он очень скоро. И тут до меня доходит: он приедет не сюда, а туда, где находится мой телефон. Господи боже! Прямо к ним в зубы.

Я должна его остановить. Добраться до них раньше, чем он. Предупредить Марка, что он движется прямо в ловушку. Я должна его спасти. Это я во всем виновата.

Дергаю дверь ванной, на этот раз сильнее. Из груди вырывается отчаянный всхлип. Я заглядываю в замочную скважину. Ключа нет и снаружи. Его не получится вытолкнуть, а потом затащить внутрь под дверью, как показывают в кино. Патрик его либо выбросил, либо забрал с собой. Я поднимаю взгляд к витражу с поющими райскими птицами, застывшими на стекле.

От неуклюжей попытки встать на ноги стены пускаются в пляс, вновь накатывает тошнота. Дождавшись, когда пройдет головокружение, я сдергиваю с вешалки толстое полотенце и заворачиваю в него увесистую керамическую мыльницу. Надеюсь, я не разбужу весь отель. Чтобы заглушить звуки, включаю душ. Град осколков стучит по кафельному полу, сыплется на плюшевый ковер спальни. Мелкие стеклышки летят в лицо и застревают в волосах. Я выключаю воду и прислушиваюсь, затаив дыхание. Из коридора не слышно ни звука – ни открывающихся дверей, ни голосов. Подтаскиваю к двери мусорное ведро и осторожно встаю на него, застелив острые края разбитой рамы другим полотенцем, чтобы не порезаться, и стремительно пролезаю в комнату. Как я и подозревала, мой телефон исчез.

Не обращая внимания на порезанную руку, мчусь к телефону на прикроватной тумбочке, чтобы позвонить Марку, предупредить. И останавливаюсь как вкопанная. Современные технологии. Я не могу позвонить собственному мужу, потому что не помню его номера. Больше всего на свете жалею, что не выучила его наизусть. Теперь я не могу ему позвонить.

Единственный способ предупредить Марка – самой отправиться туда, где спрятала флешку. Нужно перехватить Марка, пока он не отследил мой телефон до самого конца и не наткнулся на наших противников.

Я шарю глазами по комнате. Рюкзак пропал. Проклятье! Однако самое страшное не это. Дверца сейфа открыта, он пуст. Там был «Глок». Откуда Патрик узнал код? Хотя тут много ума не надо, он такой же, как дома, и его до смешного легко вычислить: день рождения Марка. Возможно, в тот раз к нам приходил Патрик. Дата рождения Марка не тайна за семью печатями, он перебрал все подходящие варианты и угадал. Теперь у меня ничего нет: ни пистолета, ни телефона, ни плана.

На полу и на ковре – стеклянные россыпи. Простыни в крови. Мы тут изрядно напачкали, и нужно будет убрать, но сейчас не до того. Часы на столике у кровати показывают восемнадцать минут пятого, через двенадцать минут сработает будильник. Я хлопаю по кнопке и бросаю его на кровать. Придется взять с собой, иначе как узнать время?

В зеркале вижу, что с левой стороны моего лба, по линии роста волос, тянется рана, покрытая запекшейся кровью. На секунду я теряюсь. Может, в полицию позвонить? Пусть сами идут в лес. Нет, сначала нужно вытащить оттуда Марка. Не хочу, чтобы он попал под обстрел.

Я поспешно одеваюсь, сую ноги в ботинки и натягиваю вязаную шапочку, чтобы прикрыть ужас, который сотворил с моей головой Патрик.

Двадцать минут спустя я бесшумно открываю задвижку парадного входа в отель. На двери разгромленного номера я оставила табличку «Не беспокоить», на которую очень надеюсь. Чтобы добраться до нужной точки в лесу, потребуется час; у меня нет телефона, чтобы позвонить Марку, Эдди или кому-то, кто мог бы помочь. Нет навигатора, нет плана действий, я не знаю, что буду делать, когда окажусь на месте. Мною движет единственная мысль: спасти Марка.

Снаружи еще темно. От моего дыхания поднимается пар. Пять утра – отличное время задуматься о правильности жизненных решений. Сегодня это особенно уместно. Я совершила в своей жизни немало ошибок, но теперь все осознала и готова исправить.

У меня нет телефона, на котором можно было бы посмотреть время, и рассчитываю я только на маленький пластмассовый будильник. Если бежать, то время сокращается вдвое. И я бегу. Очень долго.

В пять сорок три начинаю паниковать. Не помню этой придорожной стоянки. Наверное, проскочила нужную точку. Я возвращаюсь в лес.

Без трех минут шесть слышу голоса. Они доносятся справа, примерно в сотне метров по склону. Я падаю на колени, доползаю до вершины склона и осторожно заглядываю вниз. На поляне стоят и разговаривают двое. Они не ссорятся. Оружия не видно.

В предрассветных сумерках я не могу различить, кто эти люди, только слышу голоса. Подползаю чуть ближе, отчаянно пытаясь не выдать себя, хотя ветки и листья трещат под моим весом. Голоса становятся громче, и я вдруг застываю на месте.

Я знаю и люблю этот голос. Марк. Он уже здесь. Хочется вскочить, броситься на поляну, упасть в его объятия. Если он в опасности, мы встретим ее вместе.

Меня что-то останавливает. Его тон – осторожный, серьезный. Он явно делает то, что ему приказано. Черт! Я опоздала. Наверное, он нарвался на них, пытаясь найти меня. Они заставили мужа искать флешку. Подползаю чуть ближе. В слабом утреннем свете я вижу, что Марк и его спутник ползают на коленях, вороша листья руками в кожаных перчатках, роются в земле. Тот человек прочитал пометки в моем телефоне, он знает, что я закопала флешку, и заставляет Марка помогать в поисках. У него теперь оба набора координат; счет времени идет на минуты. Черт! Нужно придумать, как спасти Марка.

В рассветном полумраке вырисовывается лицо мужчины, который держит мой телефон, и я прикусываю губу, чтобы не ахнуть. Это не Патрик. Не тот, кто напал на меня в отеле. Меня охватывает паника. Их больше. Знает ли Марк? И где же Патрик? Я оглядываюсь: в лесу у меня за спиной мертвая тишина. Патрик ушел? Сделал свое дело и ушел? Или затаился где-то в темноте? Марк и незнакомец встают и переходят на другую сторону поляны. Незнакомец выше Марка, темные волосы припорошены сединой, под пальто костюм и рубашка с галстуком. Несмотря на то что он ползает на коленях и роется в земле и листьях, в его одежде чувствуется стиль. Он напоминает Эдди, только европейского разлива. Я уверена, это он общался со мной по айфону с самолета. Патрик привез ему мой мобильный, и они ищут флешку. Приложение вывело Марка прямо на них, и он вынужден принять участие в поисках.

Теперь я различаю лицо Марка, угрюмое и решительное. Наверное, он гадает, где я. Страшно ли ему? Он неплохо это скрывает, но меня не обмануть: я слишком хорошо его знаю. Ему требуется вся сила воли, чтобы сохранить присутствие духа. Может, у него есть план. Я помню, как всего несколько недель назад он дурачил администраторшу в отеле «Четыре сезона», как отлично сыграл своего персонажа. Марк умен, он наверняка что-то придумал. Боже, я на это очень надеюсь!

Оглядываю поляну, отчаянно пытаясь придумать собственный план, да что я могу? Пистолета у меня нет. Не выскочишь же к ним вот так, с бухты-барахты, с голыми руками. Они нас убьют. Надо что-то сделать. Вмешаться, пока они не нашли флешку: ведь после этого Марк станет им не нужен. И пока не явился Патрик, если он действительно где-то здесь. Мы с мужем справимся, нужно только что-то придумать.

Я решаю подобраться ближе к флешке. До сих пор темнота хорошо меня скрывала, но с каждой минутой становится светлее, и скоро меня обнаружат. Неуклюже сползаю ниже и двигаюсь к дереву, под которым вчера закопала флешку. Голоса затихают. Молю бога, чтобы моя догадка оказалась верной и этот тип ничего не сделал Марку, пока они не найдут флешку. Я обнаруживаю неприметную сырую ложбинку за тем самым деревом. Отличный вид на нужное мне место.

Теперь слышно какое-то движение, хруст веточек под приближающимися шагами. Я вжимаюсь в холодную твердую землю; мужчины идут ко второй точке координат, в мою сторону. Опускаются на землю и молча продолжают поиски. Марк теперь совсем близко. Хочется закричать: «Беги, Марк, беги!» – однако понимаю, что от меня зависят обе наши жизни и я не имею права делать глупости. Что он задумал? Я теряюсь в догадках: что предпринять? Это я во всем виновата. Господи, Марк, наверное, страшно беспокоится обо мне. Что он теперь думает? Боится, что меня схватили? Убили? Он так близко, я могу до него дотронуться. Протянуть руку, обнаружить свое присутствие…

И в этот момент Марк находит флешку. Я вижу происходящее, словно в замедленной съемке. Он прячет ее в ладонь и оглядывается через плечо на высокого мужчину, который продолжает искать, ни о чем не подозревая.

«Молодец, любимый, – думаю я. – А теперь спрячь ее в карман, выиграй нам немного времени. Бей его, пока он не смотрит».

Нет, что это? Дальнейшие действия Марка потрясают меня до глубины души. Вместо того чтобы спрятать флешку в карман, он смеется и поднимает ее вверх! Как ребенок, нашедший сокровище. Он искренне и радостно улыбается. Встает, стряхивает с коленей листья и грязь. Что это значит? Его долговязый спутник кивает. На его лице проступает натянутая улыбка, он бросает мой сотовый на листья под ногами Марка. Телефон ему больше не нужен, он получил желаемое. Марк поднимает мобильный.

Длинный сует руку в карман, и я напрягаю глаза, пытаясь увидеть, что он вытащит – только бы не пистолет.

– Копий файлов нет? – спрашивает он у Марка.

Меня бьет дрожь: листья вокруг ладоней едва слышно шуршат.

– Нет, – качает головой Марк, пряча мой телефон в карман.

Притворяется? Я не понимаю. Совершенно не понимаю, что происходит.

Его спутник удовлетворенно кивает.

Что у Марка с голосом? Не понимаю. Он не напуган. И, похоже, даже не волнуется. Что он делает? Разве не осознает, что его сейчас убьют?

Господи! Кажется, Марк намерен завершить сделку. Как ему удалось? Что случилось до моего появления, что я пропустила? Зачем они с ним договариваются, имея на руках все козыри?

Мужчина разговаривает по телефону на непонятном мне языке отрывистым и резким тоном и наконец, удовлетворенный ответом, нажимает отбой.

– Готово. Проверь счет, – бросает он Марку.

Тот достает свой мобильный, медленно, демонстративно, показывая, что это не оружие. Он спокоен и деловит. Бизнесмен до мозга костей. Ни намека на страх. И у меня появляется неприятная мысль. Они очень похожи – этот длинный тип и Марк. Одной породы.

Незнакомец невидящим взглядом смотрит на границу леса.

– Где она? Твоя жена? – словно между делом спрашивает он.

У меня перехватывает дыхание. «Осторожней, Марк. Не верь ему». Этот тип отлично знает, где я: там, где меня оставил Патрик. Марк ведь понятия не имеет, что они со мной сделали. Даже не догадывается, что Патрик на меня напал и забрал все самое ценное. Хотя знает, что мой мобильный у них. Вот почему он здесь: ведь он отслеживал мой телефон. Марк поймет, что вопрос с подвохом. «Не попадись в ловушку, милый».

Муж прокручивает что-то на экране мобильного, постукивает пальцем. Поднимает на секунду голову.

– Она ничего не знает. Не беспокойтесь, я о ней позаботился, она больше не помешает, – скучающим тоном говорит он и возвращается к телефону.

«Правильно, Марк. Отлично сыграно». Боже, мой муж и вправду актер от бога. Он смотрит на экран в ожидании поступления денег на счет. Спокойный, собранный.

Стоп. Что-то тут не так. Почему они, напав на меня, чтобы выяснить координаты тайника с флешкой, все равно платят Марку? За что? Если получили все, что хотели, то зачем платить? Марк же не наставил на него пистолет?

Внезапно на меня накатывает глубинная тоска, оставляя после себя пустоту, какой я никогда не знала. Все происходящее вдруг обретает зловещий смысл.

Марк явился не затем, чтобы меня спасать. Он приехал, чтобы помешать мне заключить сделку и провести ее самому. Ему безразлично, что со мной сделали. Ему вообще на меня плевать. И теперь он договаривается с ними за моей спиной. Боже! Марк решил провернуть все это в одиночку.

Хочется завопить от потрясения, и я зажимаю рот ладонью. Там, на поляне, стоит не Марк. Это чужой, незнакомый мне человек.

Я лихорадочно соображаю. За кого я вышла замуж? Как давно Марк мне лжет? Каким образом все осуществил? Мысленно возвращаюсь ко всему, что произошло за последний месяц. Когда это началось? Марк был единственным, кто видел самолет изнутри. Что он обнаружил в обломках? Он пустил преступников по следу Шарпов. Отправил меня открывать банковский счет и послал на встречу с Чарльзом. Уверял, что ни нас, ни сумку никто не ищет. Уговаривал выбросить бриллианты. Чтобы потом самому их продать? Скрыл от меня голосовые сообщения насчет флешки. Спрятал ее. Потому что хотел получить все сам. Заметал свои следы с момента нашего отлета с Бора-Бора, подстраивал так, чтобы я оказалась на виду, а сам он получил полный доступ к деньгам без меня.

Цепенею от ужаса, не в силах поверить в собственную глупость. Я ни разу не заметила ничего подозрительного. Ничегошеньки. Любила его, доверяла, он – мой муж, мы должны быть всегда вместе. Я и вправду плохо разбираюсь в людях, верно? А он всегда был хорошим психологом. Дурочка. Глупышка Эрин. Сердце стучит где-то у горла, когда осознаю, что совершенно его не знаю. Человека, в которого я влюбилась, за которого вышла замуж, на самом деле никогда не существовало.

– Платеж прошел, – кивает Марк и прячет телефон в карман.

Деньги упали на наш швейцарский счет.

Марк протягивает высокому типу флешку.

– Ты не против, если я тоже проверю? – спрашивает незнакомец.

Хочет убедиться, что Марк не подсунул ему фальшивку, не доверяет. Правильно, я и сама теперь ему не доверяю, а он, между прочим, мой муж.

Длинный отходит, не поворачиваясь спиной, и направляется к черной брезентовой сумке, оставленной на краю поляны. Он нагибается, достает тонкий серебристый ноутбук и, держа его на согнутой руке, вставляет флешку в порт. Оба молча ждут, пока она загрузится; над лесом встает солнце.

Мужчина наконец поднимает взгляд.

– Насколько я вижу, ее открывали, но расшифровать файлы не пытались. Разумно. Это все упрощает, верно? – Он улыбается Марку, однако в его улыбке нет ни тени веселья.

Мой муж ухмыляется. Значит, и в этом соврал. Он тоже не расшифровывал файлы и знает не больше, чем я. Ему известно только, что информация на флешке стоит два миллиона евро.

– Не мое дело. Зачем мне чужие секреты? – отвечает Марк.

Его собеседник на миг отвлекается, вглядываясь в экран. Интересно, что он там видит. Как выглядят секреты, которые стоят два миллиона евро? Видимо, я этого никогда не узнаю.

– Все в порядке? – спрашивает Марк.

Похоже, обмен подходит к завершению.

– Да.

Незнакомец кладет ноутбук и флешку обратно в сумку.

В этот момент я понимаю, что никогда больше не увижу Марка. Не прикоснусь к нему, не поцелую, не усну рядом с ним. Мы не увидим, как растут наши дети, не переедем за город и не заведем большую собаку, не посмотрим вместе фильм и не выйдем куда-нибудь в бар. Мы не состаримся вместе. Все хорошее, что я когда-то с ним чувствовала, оказалось ложью. Выхода нет. Он отнял у меня нашу совместную жизнь. Теперь собирается отнять и остальное. Это сейчас не так важно, но у него есть доступ к нашему швейцарскому счету. Я уже много дней его не проверяла. Марк вполне мог снять оттуда деньги и перевести на другой. На тот, куда только что были перечислены два миллиона евро.

А что он делал вчера в Нью-Йорке? Флешку не взял, значит, планировать обмен с русскими не мог. Искал новое место? Чтобы начать новую жизнь? Я задумываюсь, чем он на самом деле занимался последние три недели.

Ответа у меня нет. Следовало поступать осмотрительнее. Нельзя быть такой доверчивой. Поздно. Марк исчезнет, а я останусь одна в пустом доме, который не могу себе позволить. Возможно, он даже решит убить меня. Чтобы не оставлять незаконченных дел. Как долго он все это планировал?

– Теперь координаты.

Неловкая тишина.

Вдалеке кричит птица.

– Какие координаты? – хмурится Марк.

Ага, он понятия не имеет, о чем говорит этот человек. Мне хочется злорадно рассмеяться. Он не знает, что по условиям сделки нужны еще и координаты места крушения. Голосовое сообщение, которое пришло вчера утром, прослушала только я. Марку известно лишь о требовании вернуть флешку. Он не знает, о каких еще координатах говорит его спутник.

– Координаты места падения самолета, – отвечает мужчина и выжидающе смотрит на Марка.

Муж не знает координат. Записал их он, а запомнила я – на случай, если вдруг придется вернуться. Тогда это казалось мне важным: вдруг те люди кому-то были дороги. Бумаги с записями я сожгла в тот день, когда уничтожала все связанное со швейцарским счетом. Я единственная в мире знаю, где покоится утонувший самолет.

Марк совершил ошибку. Ему нечего ответить, он будет притворяться, блефовать. Я его знаю.

Обстановка накаляется. Долговязый начинает осознавать: что-то не так, Марк угрожает разрушить его планы.

Я задерживаю дыхание. Даже после всего случившегося мое сердце рвется спасать Марка, а разум кричит: «Заткнись на фиг!»

– Координаты самолета. Я просил сообщить координаты самолета. Где найдена эта флешка? Где фюзеляж? Нам нужно знать его местоположение, понятно?

Атмосфера сгущается, как перед грозой.

Марку больше нечего разыгрывать. Он не знает, где самолет. Он будет врать и выкручиваться.

– У меня больше нет координат. На данный момент уже нет. Могу дать примерное описание, где…

– Стоп! – рявкает незнакомец. – Молчать.

Марк умолкает на полуслове.

– Ты утверждал, что координаты у тебя, а теперь их вдруг нет. Как ты это объясняешь? Решил продать в другом месте? Надеюсь, ты понимаешь, что деньги перечислены за флешку и местоположение самолета. Выбрать что-то одно не получится. Либо ты сообщаешь мне точные координаты крушения самолета, либо у нас очень серьезная проблема.

Он смотрит Марку в глаза, показывая, что разгадал его игру.

Они стоят молча, напряжение нарастает, приближая неизбежную развязку.

В мгновение ока рука незнакомца ныряет в карман и возвращается с пистолетом. Меня это не удивляет: я с самого начала знала, что он вооружен. Поражает только стремительность, с какой разворачиваются события. Мужчина направляет пистолет на Марка. Тот застывает на месте.

Как жаль, что у меня больше нет пистолета. Он теперь у Патрика, где бы тот ни был.

Я машинально оглядываюсь, хотя знаю, вокруг ни души. А когда вновь перевожу взгляд на поляну, то замечаю, что Марк изменил положение: повернулся к противнику боком, а в руке держит пистолет. Мой пистолет, с серебристым скотчем на рукоятке. Он отнял мой «Глок» у Патрика? Конечно, нет! Это Марк послал ко мне Патрика. «Позаботился обо мне», как он выразился. Вот почему я не помешаю: он отправил ко мне Патрика. Внезапно за их спинами с шумом взлетает лесной голубь. После этого все катится как снежный ком с горы.

Вздрогнув от неожиданности, Марк неосознанно нажимает на спуск, потому что вновь удивленно вздрагивает, когда раздается оглушительный грохот выстрела. Я же говорила: у «Глока» нет предохранителя.

Его визави стреляет почти в ту же секунду. Без сомнения, это можно будет легко обозвать самообороной. Мол, Марк не попал в него только по счастливой случайности и он стрелял, чтобы спасти свою жизнь.

На груди у Марка распускается красный цветок: так быстро, что я пытаюсь убедить себя, будто мне это чудится. Муж спотыкается, вскидывает руку, хватаясь за дерево. Опирается на него всем весом, но колени подкашиваются, и в следующий миг он уже лежит на земле. У меня в ушах гремит эхо двух выстрелов.

Перед тем как подойти к вытянутой руке Марка, незнакомец внимательно осматривает деревья по периметру поляны. Он наклоняется. Муж стонет, его хриплое дыхание застывает облачками пара в холодном воздухе.

Незнакомец сует в карман «Глок». Мой «Глок»! Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не закричать.

Какую-то секунду он смотрит на Марка, затем стреляет еще раз ему в грудь. Тело нелепо дергается на ковре из прелых листьев.

Я не дышу. Даже не помню, когда перестала дышать. По листьям течет струйка крови, капающая из моей сжатой в кулак руки. Ногти впились в ладонь так сильно, что проткнули кожу. Стараюсь не шевелиться. Я не заплачу, не выдам себя. Я не умру с Марком.

Он бы за меня не умер.

Я вжимаюсь в прелые листья, зажмуриваю глаза и молюсь, чтобы все поскорее закончилось.

С поляны слышатся шорохи: незнакомец собирает свои вещи. Я прижимаю щеку к влажной земле и слышу неторопливые удаляющиеся шаги: он уходит, шурша листьями и хрустя ветками. На поляне воцаряется тишина.

Несколько минут, которые кажутся мне десятилетиями, я лежу неподвижно. Никого. Я медленно поднимаюсь. Он лежит в грязи, одетый в свой лучший костюм и пальто. Мой Марк. Возле бездыханного тела валяется мой рюкзак, унесенный Патриком. Странно, что я заметила его только сейчас. Ковыляю к Марку, испытывая крайне странное чувство. Не уверена, что смогу его описать. Моя любовь к нему никуда не делась. Я все бы отдала, чтобы вернуться в прошлое, хотя понимаю, что это невозможно. Подхожу к Марку – нерешительно, с опаской. Если он еще жив, то может меня убить. Замести следы. Нет, он лежит без движения. И это еще хуже.

Я сажусь на корточки и смотрю на красивое знакомое лицо, любимые волосы, губы, глаза. Та же теплая кожа. Я осторожно касаюсь его руки. Он не реагирует. Осмелев, склоняюсь к лицу. Приближаю щеку к его губам: зеркальное отражение жеста, который мы повторяли тысячи раз. Только теперь я не жду поцелуя, а пытаюсь услышать его дыхание. Наклоняю голову к груди мужа, стараясь не прикасаться к горячему кровавому пятну. И слышу приглушенное биение сердца. Он все еще здесь. Жив.

Я осторожно убираю волосы с его лба и шепчу:

– Марк? Марк, ты меня слышишь?

Он не отвечает.

Я наклоняюсь ближе.

– Марк… Марк! Это я, Эрин. Ты меня…

Неожиданно его глаза распахиваются. Он смотрит на меня затуманенным взглядом, громко кашляет и морщится от боли. Он сейчас умрет. Остались секунды.

Наши взгляды на миг встречаются; я на секунду узнаю в нем, как больной синдромом Альцгеймера – миг просветления, своего Марка. Затем все исчезает, и он смотрит на меня с другим выражением. Я никогда не забуду этот взгляд: вот как он на самом деле ко мне относится. Мгновение, однако ошибки быть не может. А потом он умирает.

Далеко в лесной чаще вскрикивает птица, я вздрагиваю и озираюсь: никого. Кое-как поднимаюсь и стою: потерянная, опустошенная, разбитая.

Потом хватаю рюкзак и бегу, поначалу не зная куда, однако постепенно в голове складывается план. Включается инстинкт самосохранения. Нужно найти телефон-автомат, который нельзя отследить. По пути я едва не спотыкаюсь о тело Патрика. Он лежит с перерезанным горлом на земле, раскинув руки. Бегу дальше, дрожа и выбиваясь из сил.

Скоро я добираюсь до дороги. Надвигаю на израненный лоб шерстяную шапочку, вытираю со щеки кровь Марка и направляюсь к телефонной будке.

На часах шесть пятьдесят три. Он поднимает трубку после восьмого гудка.

– Эдди? Это Эрин. Я звоню из автомата. Все… все ужасно. Дело очень плохо.

Мой голос дрожит, глаза наполняются слезами, как у людей в новостях, беженцев, жертв бомбардировок. Наверное, у меня шок.

Я дрожу, запинаюсь, тяжело дышу. Отчаянно пытаюсь сохранять подобие нормальности после того, как вся моя жизнь разлетелась на куски. Рука над щелью для монет трясется, вместе со сжатой в ней скомканной карточкой с номером Эдди и очередной монетой. Что это было?

– Тише, милая, тише. Помедленнее. Уже ведь все позади, да? Ты цела?

Он со мной. В его голосе слышны тревога и участие. Теперь ситуация наладится. Эдди поможет.

– Э-э… да. Да. Я цела. Голова… Но ничего. Эдди, я не знаю, что делать…

Мне очень трудно сосредоточиться. Я не понимаю, что главное. О чем говорить, о чем молчать.

– С чем, детка? С чем? С деньгами? – терпеливо переспрашивает он, и я понимаю, что несу бред – он не ясновидящий.

– С ним… и… тут еще один. Я не знаю, что мне делать. Не хочу в тюрьму, Эдди.

Вот она, суть дела. Поэтому я позвонила ему, а не в полицию.

– Понял, хорошо. Спокойно. Ничего больше мне не рассказывай. Прежде всего успокойся, Эрин, хорошо? Постарайся.

Кажется, он встает с кровати – скрипят пружины. Две босые ноги где-то в Пентонвиле опускаются на пол.

– Да. Поняла. Успокоилась.

Я пытаюсь замедлить дыхание. Замечаю живую изгородь у дороги, слышу утреннюю тишину. Эдди на том конце линии зевает, по камере разносится металлическое эхо. Я представляю, как он сидит там, в тюремной камере, с голой волосатой грудью, и говорит со мной по одноразовому телефону, который пронесли ему тайком.

– Хорошо. Теперь: где он? Или они? Где ты?

Он мне поможет, я чувствую.

– В Норфолке. В лесу, – с трудом произношу я.

Тишина. Этого он не ожидал.

– Понял. Ну ладно. Ты там одна?

– Только я. И он. И еще один… – По моему тону ясно, что я говорю о трупах. Не о людях.

– Двое. Огнестрел?

– Да. Нет, один огнестрел, а второй, э-э… ножом. Ножевое ранение.

Разговор дается мне с трудом. Я вновь делаю глубокий вдох, затем выдох.

– Хорошо. Вокруг никого?

– Да.

– Местность пустынная?

– Ни души.

– Отлично. А теперь, милочка, слушай, что ты должна сделать. Тебе нужно их похоронить. Поняла? Вернуться туда и закопать их. На это уйдет много времени, ясно?

Я не могу сосредоточиться. Ничего не соображаю и благодарна за любые указания. Я сделаю все, что нужно.

– Там поблизости есть дома, милая?

Я оглядываюсь. Напротив телефонной будки стоит церковь. Дальше по улице – еще какой-то домишко. Обветшалый, с заросшим садом.

– Да, один, – говорю я.

– Хорошо. Зайди сзади и поищи там лопату. Возьми ее с собой. А теперь слушай меня: будь осторожна, хорошая моя. Тебе нужно закопать их как следует. Это непросто, но ты справишься. Когда закончишь, позвони мне. Не забудь, из другого автомата. Мы разберемся, не волнуйся, – бодрым голосом произносит Эдди. Он так старается меня поддержать, что я чуть не плачу. В этот момент я готова ради него на все.

– Ладно. Хорошо. Я перезвоню. Пока.

Вешаю трубку и направляюсь в сад за коттеджем.

А дальше вы знаете.

38. Уборка

Суббота, 1 октября

Раскрасневшаяся, вся в грязи, я наконец добираюсь до отеля. Рана на лбу надежно спрятана под шапочкой, а взмыленный вид легко объяснить сложным туристическим маршрутом. В качестве доказательства могу предъявить свои потные подмышки.

В рюкзаке лежат отбеливатель и моющие средства, которые я купила на заправке по пути из леса. Если вам доведется покупать нечто подозрительное, захватите в придачу огромную упаковку тампонов. Кассиры так смущаются при виде «Тампакса», что редко обращают внимание на остальное. Они хотят как можно быстрее сунуть коробку с тампонами в ваш пакет. Попробуйте, не пожалеете.

К счастью, в номер никто не заходил, табличка сработала. В комнате беспорядок. Кровь, стекло, следы борьбы. Ключ от ванной я нахожу в мусорной корзине. Его наверняка выбросил туда Патрик, когда уходил из номера. До того как уложить Патрика в могилу к Марку, я просмотрела его одноразовый телефон. Мужчина работал не на владельцев самолета, а на Марка. Он напал на меня прошлой ночью по приказу моего мужа. Тот хотел вывести меня из дела – правда, не убить, а только напугать как следует, чтобы я держалась подальше. Собирался ли он убить меня лично, позже? Я подумаю об этом на досуге.

Цепочка сообщений между их одноразовыми телефонами тянется до второго дня после нашего возвращения из свадебного путешествия. Но после того как я отнесла бриллиант для оценки в Хаттон-Гарден и Марк узнал о старшем инспекторе Фостере, расследующем дело Холли, его тон изменился. Он разозлился, приказывал Патрику следить за мной, пугать меня. Я вспоминаю, как Марк убеждал меня, что я в опасности, что Патрик из СО‑15. Это Патрик звонил на домашний телефон, оставлял сообщения на автоответчике. В тот день в ресторане Патрик ждал Марка. Муж пытался меня запугать. Это он оставил незапертой дверь на кухне, убрал фото. Хотел убедить меня, что я схожу с ума. Чтобы я отказалась от бриллиантов и выбросила их, а он бы подобрал и продал сам. Он, наверное, боялся, что я испорчу его план, если расследование дела Холли подберется слишком близко ко мне, а значит, к нему. Он открыл собственный счет в Швейцарии – наверняка тогда же, когда я отнесла деньги в банк и открыла наш общий. Все это я узнала из одноразового телефона Марка. Муж планировал положить на свой счет деньги от продажи бриллиантов, опустошить наш общий и наконец продать флешку. А я, ни о чем не подозревая, находила все новые способы удержаться в игре. Продала бриллианты через Эдди, потом нашла флешку и тоже решила продать. Это его взбесило. Я помешала его планам, и ему пришлось действовать.

Перед тем как похоронить Марка, я обыскала карманы. Я искала хоть какой-то намек, хоть какое-то свидетельство, что происшедшее – одно большое недоразумение, а на самом деле он меня любил. Надеялась найти какое-то указание, что Марк поступил так ради меня, ради нас. Конечно, ничего подобного я не нашла. Зато обнаружила два телефона: его айфон и новый одноразовый телефон, который он использовал для связи с Патриком, с которого проверял свой швейцарский счет. Марк знал, что делает. Его айфон находился в режиме полета, который он наверняка включил еще вчера, в Лондоне, после отправки того сообщения, чтобы ни одна транслирующая вышка не засекла его местонахождение. Последнее сообщение, вполне невинное, могло бы послужить лишь косвенной уликой для суда. «Я знаю, где ты. Скоро вернусь, дорогая, целую». Если бы я по той или иной причине никогда не вернулась из Норфолка, Марк мог бы притвориться, что ничего не знает. Он прикрыл свою задницу.

Заглянув в электронную почту на одноразовом телефоне, я выяснила, что последние два дня муж искал квартиру на Манхэттене. Новый дом. Для новой жизни. Без меня.

Я задумываюсь, что такого сделала. Почему он так поступил? Как могла в нем ошибиться? Я ведь искренне верила, что он меня любит. Более того, я это видела. Клянусь, видела. Я знала, он меня любит.

Ладно, сейчас не время. Надо вначале разобраться с текущими делами. Если я не буду действовать достаточно быстро и осторожно, то могу все испортить. Нужно прибраться в номере. Ошибки возникают из-за дефицита времени, нехватки предприимчивости и недостаточного усердия.

Я сдираю с кровати постельное белье и застирываю окровавленные простыни в раковине. Потом развешиваю их на горячем полотенцесушителе и начинаю драить отбеливателем умывальник и плитку. Оттираю лампу и возвращаю на ночной столик: как ни странно, мраморное основание уцелело после столкновения с головой Патрика. Я все отмываю, привожу в порядок, перестилаю постель, раздеваюсь и иду в душ.

Горячая вода течет по лицу. Ссадина на лбу болит. Все мышцы кричат от восторга под горячим душем, но расслабляться рано. Я расковыриваю рану на голове перед зеркалом, пока не показывается кровь. Налив на пол воды, с громким хрустом разбиваю последний крупный кусок стекла в двери.

Я звоню на стойку регистрации. У меня дрожит голос. Мне нужна помощь. Администратор появляется очень быстро. Это не та девушка, которая встретила меня вчера, – постарше, более участливая.

Я стою и дрожу, завернувшись в полотенце. Объясняю, что вышла из душа, поскользнулась на мокрой плитке и разбила головой стекло. Со лба течет кровь.

Женщина в ужасе.

– Плитка не должна быть такой скользкой!

Она рассыпается в извинениях, предлагает возместить ущерб.

Я говорю, что ничего страшного. Просто я испугалась.

Администратор звонит управляющему, который предлагает мне бесплатное проживание. Я отказываюсь. Он предлагает бесплатный обед. Я соглашаюсь, дрожа в своем полотенце. Сахар в крови упал, нужно поесть. Час назад я прикончила все печенье в мини-баре. Одеваюсь и иду вниз, в паб-ресторан.

Проблема с разбитым стеклом решена. И с едой тоже. Мне выдают бинт. Администратор помогает перевязать голову.

Лишь благополучно выехав на трассу, ведущую домой, я останавливаюсь возле автосервиса и звоню из автомата Эдди.

– Все готово. Спасибо. Огромное спасибо за помощь.

Я чувствую, что мы с Эдди становимся ближе. У нас появились общие интересы.

– Вот и хорошо, дорогая. Рад помочь. Только постарайся не вводить это в привычку.

Он тихонько фыркает в трубку.

Я молча улыбаюсь. К такому я определенно не привыкну.

– Не стану, – мягко обещаю я.

Не могу ему рассказать, как сильно он помог мне в действительности. Насколько я ему обязана. Хотя, похоже, он все понимает.

– Послушай, милочка, я не сказал тебе ничего такого, до чего ты сама не додумалась бы. Просто у тебя был шок. Помню свой первый раз. Такое чувство… Шок… Да, с перепугу можно натворить дел. Ты как, очухалась?

Он произносит это грубоватым тоном: вернулся к реальности. Хватит нежностей.

– Да, уже получше. Я хотела спросить еще только об одном, Эдди. Сколько нужно ждать, прежде чем сообщать о пропаже человека?

Тишина на линии, я почти слышу, как он моргает.

– Не сообщай, – отвечает он.

– А если все-таки нужно? – настаиваю я.

Следует мгновение тишины, и я опять будто слышу, как он складывает два и два. Он понимает: кто-то очень мне близкий уже не вернется домой.

– Ага. Понял. Хорошо, – говорит он и начинает объяснять.

* * *

Дома я первым делом набираю Марка. Звонок, естественно, перенаправляется на голосовую почту. Телефон похоронен под тремя футами земли в лесах Норфолка. Я прокашливаюсь.

– Привет, милый, я добралась до дома. Хотела узнать, как ты. Надеюсь, Нью-Йорк тебя не разочаровал. Я только что из Норфолка. Где ты сейчас? Если хочешь, чтобы я оставила тебе поесть, дай знать. Жду тебя. Люблю. – Я чмокаю и отключаюсь.

Первый этап пройден.

Второй этап: привести в порядок дом. Сжигаю в камине записку, которую оставила для Марка на лестнице. Я не ночевала у Каро. Полиции скажу, что ездила в Норфолк. Маленький выходной, пока Марк летал в Нью-Йорк по делам. Я убираю в доме. Расставляю по местам все, что перевернула в поисках флешки.

Закончив уборку, я без сил падаю на диван в пустом доме и пялюсь в стену, выкрашенную в нежно-кремовый цвет. Мы выбирали его вместе.

39. Пропавший

Воскресенье, 2 октября

На следующее утро я просыпаюсь рано. Спала я крепко, а теперь все болит: после вчерашнего стресса и нагрузки. Встаю и делаю себе горячий шоколад. Нужно что-то сладкое и теплое.

В пять минут восьмого вновь звоню Марку на мобильный.

– Марк, это я. Что случилось? Я уже начинаю волноваться, перезвони, пожалуйста.

Нажимаю отбой, иду в гостиную и зажигаю камин. Сегодня я буду дома. Весь день.

Я проверяю швейцарский счет. Вчера утром на него поступили два миллиона евро. Видимо, Марк планировал перевести их на свой новый счет сразу после передачи флешки. Зато я замечаю, что с общего счета пропало около восьмисот тысяч фунтов. Он наверняка уже перевел их на свой личный счет в Швейцарии или бог знает где еще. Этого я никогда не выясню. Что ж, очень кстати.

Если подумать, все складывается гладко, просто идеально.

Марк интересовался продажей бриллиантов и некоторых других активов – якобы по просьбе своего клиента. Такое поведение выглядит подозрительно, что мне подходит. Мой муж нашел то, что ему не принадлежало, и сбежал. Или случилось кое-что похуже. Возможно, он связался не с теми людьми. Трудно сказать. Полиция, конечно, будет его искать, однако так ничего и не выяснит.

Процесс документального кинопроизводства состоит из трех этапов: исследовательская работа и подготовка, терпеливое ожидание, пока разворачиваются события, и, возможно, самое главное: редактирование отснятого материала, в результате которого получается живая и убедительная картина. Конечно, жизнь не кино, но почему бы не воспользоваться простой схемой? Поверьте, мне хотелось бы рассказывать совсем другую историю, однако что есть, то есть. Я уверена, полиция мне поверит.

В онлайн-банке мужа вижу, что после возвращения из Нью-Йорка Марк снял три сотни фунтов в банкомате неподалеку от нашего дома. Максимальная сумма, которую можно обналичить за раз. Видимо, он доехал до Норфолка на такси – узнав, что я там, из моего телефона или от Патрика, следившего за мной до самого Норфолка. Он сообщил Марку, хотя тот, скорее всего, был уже в воздухе. Марк мог узнать, где я нахожусь, даже без приложения.

Что касается Патрика, с ним многое непонятно. Я не знаю наверняка, кто его убил и оставил тело в лесу – Марк или высокий незнакомец. Предполагаю, муж встретился с Патриком после того, как тот напал на меня в отеле, и именно тогда забрал мой рюкзак, телефон и пистолет. А может, и перерезал ему горло. Я нашла в куче листьев нож и закопала его вместе с обоими телами. Возможно, Марк не хотел делиться добычей. Или же Патрика убил тот длинный тип. Патрик мог услышать выстрелы, полюбопытствовать, что происходит, и наткнуться на него. Он не хотел стрелять так близко к дороге, поэтому перерезал свидетелю горло и бросил истекать кровью.

Так или иначе, появление в моей жизни Патрика показывает, за какого человека я вышла замуж. Мне все еще не верится, что Марк мог пустить за мной слежку, пугать, заставлять сомневаться в себе. И нанять Патрика, чтобы тот напал на меня и ограбил. А теперь оба мертвы.

Я до сих пор пытаюсь вычислить точный момент, когда между мной и Марком все изменилось. Может, он никогда мне и не доверял? Забавно: чем больше думаю о причинах его предательства, тем яснее вижу суть. Я поражаюсь: как можно было всего этого не замечать? Меня ослепляли любовь и счастье.

Убираясь в доме, мысленно воспроизводила ссору, которая случилась у нас два месяца назад, после дегустации свадебного меню. Худшую из наших размолвок. Я пыталась забыть его слова. И мне это почти удалось. Тогда я списала ссору на тяжелое время, на его угнетенное состояние после потери работы. Теперь думаю, не с того ли момента начался разлад. Помню, я не знала, что делать, как успокоить Марка. В тот день все шло не так, и я не могла ничего изменить.

Помню, как он кричал на меня, и мое сердце пропускало удар за ударом. Подумала тогда: Марк исчез, и в гостиной появился кто-то чужой. Я не могла нормально вдохнуть, и меня охватило острое чувство одиночества. Полного и абсолютного. Я приказывала себе не плакать, быть сильной, убеждала себя, что он не виноват и дело, наверное, во мне. В глазах закипали слезы. Он посмотрел тогда на меня, словно чужой, и отвернулся. Тогда я поверить не могла, что он способен меня обидеть.

Теперь верю.

* * *

С Норфолком моего мужа ничто не связывает. Сомневаюсь, что полиция найдет таксиста, который отвозил его туда, вряд ли они вообще узнают, что Марк брал такси. Они могут выяснить только, что Марк вышел из самолета в Хитроу, доехал до дома, снял деньги в банкомате и пропал. Мне не звонил, мы не виделись. В его последнем сообщении говорится, что он знает, где я, и надеется на скорую встречу, а после просто исчезает.

Я все это время находилась в Норфолке. Пользовалась кредиткой. У меня есть свидетели. Администратор из отеля под присягой подтвердит, что я поскользнулась в ванной и разбила голову. Я подстраховалась.

Копирую нужную информацию с ноутбука на внешний диск. После обеда Эдди пришлет человека, который почистит мой компьютер и заново установит программы.

Отменяю следующий платеж со швейцарского счета. Надо повременить, пусть все уляжется.

Спустя полтора часа после первого сегодняшнего звонка я вновь набираю мужа.

– Марк, ты где? Позвони мне, пожалуйста. Я проверила твой рейс, его не откладывали. Ты опоздал на самолет, милый? Страшно волнуюсь, перезвони. Я сейчас еще раз позвоню в справочную.

Набираю «Британские авиалинии». Там, конечно, подтверждают, что Марк находился на борту самолета, приземлившегося в Лондоне.

И где же он?

Я звоню родителям Марка. В первый раз мне приходится повесить трубку, как только отвечает его мать; накатывает тошнота, едва успеваю добежать до туалета, и меня рвет желчью. Вторая попытка оказывается успешнее.

– Привет, Сьюзен. Да, да, это я. Приветики. Странный вопрос, но все же… Марк вам, случайно, не звонил?

Я объясняю, что он летал в Нью-Йорк по делам и к этому времени уже должен быть дома, а его нет. Сьюзен чуточку встревожена, однако уверяет меня, что он скоро появится. Может, потерял телефон или что-то срочное по работе. О, идея!

Я звоню Гектору. Они в последнее время просто не разлей вода, и вполне уместно связаться с ним.

Гектор тоже ничего не знает.

– Значит, в последний раз ты видел его только на прошлых выходных?

Гектор долго молчит, а потом говорит то, чего я никак не ожидала услышать:

– Эрин, я не видел Марка со дня вашей свадьбы.

Ему явно не по себе. Я впервые после возвращения из Норфолка искренне удивляюсь.

Где, черт возьми, пропадал Марк все те дни, когда говорил, что встречается с Гектором? Общался с Патриком? Устраивал свою новую жизнь в Нью-Йорке?

– И насчет работы он тебе не звонил? – спрашиваю я.

– Э-э, нет, нет. Он нашел что-то новое? – интересуется Гектор, радуясь внезапной смене темы.

Возможно, он подозревает, что Марк изменял мне и использовал его как прикрытие. Ясно одно: Марк не собирался брать Гектора в свою фирму. Хорошо. Это мне пригодится. Я двигаюсь дальше.

Последний звонок.

– Марк, не знаю, слышишь ли ты меня; просто никому не известно, где ты. Я только что говорила с Гектором, и он утверждает, что не видел тебя со дня нашей свадьбы. И о новой фирме ничего не знает. Какого дьявола? Что происходит? Мне нужно с тобой поговорить. Мне страшно. Позвони.

Я вешаю трубку. Все, след оставлен. Мой муж сбежал.

* * *

Завтра утром сообщу в полицию.

40. Пустота

Понедельник, 3 октября

Позвонив в полицию, я сижу в гулкой тишине пустого дома. Они сказали, что будут примерно через час. Делать нечего, остается ждать.

Я скучаю по нему. Странно работает человеческий мозг, правда? Я отчаянно по нему скучаю. Душа болит. До сих пор не совсем понимаю, что произошло. Наверное, невозможно до конца узнать другого человека?

Когда он изменился? В день, когда потерял работу? Или был таким всегда?

Теперь и не поймешь, не то у нас было все хорошо, а потом сломалось, или с самого начала плохо, и со временем гниль вылезла наружу. Так или иначе, если бы можно было вернуться в прошлое, я бы это сделала – без колебаний, без промедления. Еще хоть раз оказаться в его объятиях и до конца своих дней жить в иллюзии. Если бы я могла…

Не знаю, зачем вновь тянусь к телефону. Это уже не входит в план. Я просто хочу с ним поговорить. В последний раз. Мой звонок ничему не помешает. Набираю мобильный номер Марка, у меня на секунду перехватывает дыхание: начинаю верить, что он сейчас ответит, что он жив, а случившееся – нелепая шутка. Он все объяснит и приедет домой, и я крепко его обниму. Умом понимаю, говорит не Марк. Он умер и никогда не вернется – это лишь голос на автоответчике. Спокойный, глубокий голос, который я люблю больше всего на свете. Когда раздается звуковой сигнал, я едва могу вымолвить слова.

– Марк? – Голос у меня хриплый и надломанный. – Мне тебя ужасно не хватает. Я так хочу, чтобы ты вернулся домой. Пожалуйста, возвращайся домой, Марк. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Я не знаю, что случилось, почему ты ушел. Мне очень жаль. Ты не представляешь, как я тебя люблю. Я всегда буду тебя любить.

Откладываю телефон и плачу в пустом доме.

Вчера перед сном я долго торговалась с Богом, в которого не верю. За то, чтобы стало как прежде, я готова отдать все деньги. Чтобы отмотать назад.

До приезда полиции я просматриваю фотоальбомы. Мы составляли их на прошлое Рождество, после помолвки. Для наших будущих детей: мамочка с папочкой в молодости.

Сколько воспоминаний! Его лицо в свете камина, на фоне смазанных рождественских огоньков. Запах дыма. Глинтвейн. Хвоя. Мои пальцы на его вязаном свитере. Его волосы на моей щеке. Его парфюм. Тяжесть его тела. Его поцелуи. Его любовь.

Было ли хоть что-то из этого настоящим? Я думала, что да. Лучшие дни моей жизни. Каждый день, проведенный с ним.

В глубине души я верю, что это настоящее. Просто он боялся проиграть. Знаю, он не был идеальным. Я тоже не ангел. Как жаль, что не смогла его спасти. Его, нас. Он всего лишь потерял работу. Для некоторых мужчин карьера – вопрос жизни и смерти. После финансового краха человек может умереть. Кто-то прыгает с крыши, кто-то глотает таблетки, кто-то спивается. Марк выжил. И прожил на восемь лет дольше, чем некоторые его друзья.

Он знал, что не сможет вернуться к тому, что делал раньше, и не хотел начинать с нуля. Не хотел становиться чем-то меньшим. Я лишь теперь понимаю, как пугало его возвращение в Ист-Райдинг, на дно, туда, откуда он начинал. Страх разъедает душу.

Жаль, что я ничего не заметила. И не смогла исправить. А теперь все кончено, его больше нет. Я осталась одна. Не думаю, что смогу вновь завести отношения. Я буду любить Марка до конца своих дней. Подлинной была наша связь или нет, моя любовь – подлинная. Черт, как же мне не хватает мужа!

* * *

Полицейские застают меня в слезах.

41. Что случилось потом

Суббота, 24 декабря

Со дня подачи заявления о пропаже Марка прошло два месяца. Чего только не требовала от меня следственная группа: телефоны и адреса его друзей, родственников, коллег. Я передала им компьютер Марка, банковскую информацию, перечислила места, где он часто бывал. Честно рассказала, что его уволили с работы, призналась, что мы ссорились, а я верила, что мы с этим справимся. Поведала им также о новых бизнес-планах Марка. О Гекторе, о том, что он сказал мне по телефону. Рассказала им все, что только можно. Они даже забрали его старую зубную щетку, чтобы получить образец ДНК.

Три дня спустя у меня на пороге вырос старший инспектор Фостер. От его ведомства не укрылась моя связь с другим расследованием. Хотя исчезновением Марка занимался, конечно же, не их отдел, Энди оно тоже заинтересовало. Он сказал, что пришел неофициально, просто хочет задать несколько вопросов. Я на все ответила, виновато покраснев при воспоминании о его пропущенных звонках. Думаю, ему долго не верилось, что человек, связанный с двумя пропавшими, не имеет отношения к их исчезновению. Правда, за последние недели я на собственном опыте убедилась, что жизнь состоит из удивительных совпадений.

Убедить Энди в том, что это случайность, оказалось непросто. С другой стороны, меня можно назвать кем угодно, только не террористкой. Уж в том, что Холли отправилась в Сирию, я точно не виновата. Марк, несмотря на все свои недостатки, в Сирию не сбегал. Энди поверил мне не сразу, и если полиция не прослушивала мой телефон до того дня, то после уж точно начала.

Хотя я продолжаю следить за новостями, за последние два месяца о пропавшем самолете ничего не слышно. Похоже, его владельцы бесследно исчезли. Я часто думаю о тех, кто остался глубоко под водой: неужели так и сидят в темноте, надежно пристегнутые ремнями к креслам? Как ни стараюсь забыть, не получается.

Еще я гадаю о том, что записано на флешке, почему она так много значила для человека в лесу или для тех, на кого он работал. Чего только не передумала. Все эти зашифрованные файлы – счета, информация о компаниях, имена, адреса? Я вспоминаю электронные письма, которые нашла в российском аккаунте тогда, на Бора-Бора. Фиктивные компании. Оружие. Похищенные данные. Не знаю, все может быть. К счастью, мне не представилось случая заняться расшифровкой файлов, и я благодарна Эдди, посоветовавшему мне отказаться от этой идеи. Если бы я прочла зашифрованную информацию, они бы не оставили меня в покое. Да и что бы я с ней делала?

После прихода полиции я больше не решалась звонить Эдди. К счастью, следующее интервью с ним назначили на начало месяца. Мы поехали к нему с Филом. Домой к Эдди Бишопу. На встрече присутствовал Саймон. И Лотти. Они с Эдди все-таки помирились, уж не знаю, как ему удалось. Саймон оказался прав, слезы – хороший признак. Эдди умеет быть чертовски убедительным, и Шарлотта казалась счастливой.

После съемки Фил отлучился, оставив нас с Эдди наедине. Лотти с детьми смотрели мультфильмы в другой комнате. Эдди вновь поблагодарил меня за то, что поговорила с его дочерью, обнял меня и прошептал на ухо:

– Все наладилось, дорогуша?

– Да, Эдди, все хорошо, – шепчу я в ответ.

– Рад слышать. Знаешь, ты теперь у меня в долгу. Я собираюсь как-нибудь попросить тебя об услуге. Ничего особенного, для тебя пара пустяков, – говорит он, с лукавой улыбкой выпуская меня из объятий.

– Будь с ним поосторожнее, Эрин. Опасный тип, – ухмыляется Саймон.

«Я тоже та еще штучка», – думаю я.

У Эдди я чувствовала себя как дома. Видела, что мне рады, меня принимают. Похоже, меня взяли в банду. Гм, услуга. Так и знала. Но ведь он меня спас и я перед ним действительно в долгу, верно?

* * *

Я сейчас живу у Алексы. По крайней мере, до конца недели. Сбежала из собственной жизни. Ни за какие коврижки не останусь одна в нашем доме в рождественское утро.

Алекса с отцом пригласили меня к себе. Они грохочут кастрюлями внизу на кухне. Сегодня на ужин будет окорок. Рождественская традиция. Новые традиции, новая жизнь. Они очень поддерживают меня после случившегося. С тех пор, как пропал Марк.

Знаю, о чем вы подумали: я сама начинаю верить в собственную ложь. Да, только лучше уж верить в ложь, чем в ту правду, что я увидела в глазах Марка в день его смерти.

Порой мне слышится, как он шуршит в темноте нашей спальни. Я сплю, оставляя включенным свет в коридоре, и держу возле кровати что-то тяжелое.

У меня будет ребенок. Наш с Марком. Я на двадцать первой неделе беременности, второй триместр. Уже появился животик. Согласно приложению в телефоне, ребенок размером с грейпфрут. Его крошечное сердечко бьется в три раза быстрее моего. Он сейчас живее своей матери. Я откуда-то знаю, что это девочка. Вот знаю, и все.

Внутриматочная инсеминация у Алексы прошла успешно. Спустя две недели после того, как меня навестила полиция, мы с Филом и Дунканом вновь собрались в приемной у доктора Прахани, чтобы заснять, как Алексе сообщат радостную новость. Чудесный был день. Ее беременность ненамного отстает от моей. Забавно получилось. Здорово, что у меня теперь есть подруга, с которой мы будем проходить этот этап нашей жизни. С Каро мы перестали общаться. Несколько телефонных звонков, чашечка кофе, не более. Она напоминает мне о том, какой я была раньше, а я не уверена, что понимаю себя прежнюю.

Наверное, я никогда не смогу рассказать Алексе всю правду, хотя мы очень подружились. Думая, что Марк просто сбежал, она советует мне не принимать все близко к сердцу. Еще говорит, чтобы я не злилась и не расстраивалась. Когда теряешь что-то очень дорогое, нужно не грустить, лучше радоваться, что это вообще было в твоей жизни. Сегодня ты фонарный столб, а завтра – собака. Надо брать пример с Алексы. Она умеет меня рассмешить – я уже сто лет не смеялась. Нужные люди приходят в твою жизнь как раз вовремя. Потом вспоминаю о Марке – ненужные тоже, ведь верно? Не всегда легко отличить одних от других. Может, когда-нибудь я все-таки расскажу Алексе правду. Посмотрим. Она ведь мне свою историю рассказала.

Я решила не трогать деньги, пока не родится ребенок. С кредитом за дом справлюсь. Смогу продать дом, как только мне передадут управление делами Марка – через два-три месяца. Хотя официально его признают мертвым только через семь лет.

Я подожду. Я терпелива. Буду работать, снимать дальше. Отблагодарю Эдди за его помощь. Швейцарские деньги начну тратить, когда родится моя девочка, а когда дочке исполнится семь и я стану официально свободна, мы сможем уехать из страны. Возьмем деньги и исчезнем. Я пока не решила, посмотрим. Знаю одно: нас ждет прекрасное будущее.

* * *

В семь тридцать девять Алекса окликает меня из кухни. Я наверху, отдыхаю в выделенной мне гостевой комнате. Она произносит мое имя только один раз. Громко и четко. Меня вдруг охватывает чувство, которого я не испытывала уже два месяца. Страх. Резкий, внезапный и сильный. Я понимаю по ее тону: что-то случилось. Звуки предпраздничной готовки стихают. Дом погружается в зловещую тишину. Иду на звук телевизора в уютную кухню. Над духовкой вьется аромат рождественского окорока в глазури из кленового сиропа. Алекса с отцом стоят неподвижно, спиной ко мне, и безмолвно смотрят в телевизор, закрепленный на стене. Когда я вхожу, они не оборачиваются. Замедляю шаг и потрясенно замираю рядом с ними. На экране новости «Би-би-си‑24», прямой репортаж с какой-то торговой улицы – возможно, Оксфорд-стрит. Улица пуста. Нет, не может быть. Вечером в канун Рождества на Оксфорд-стрит не бывает пусто. Потом вижу ограждение. Дорогу перегораживает полицейская лента. Прямо сейчас. Экстренный выпуск новостей.

Мы в ужасе наблюдаем, как от ярко освещенной рождественскими гирляндами витрины отделяется согнутая фигура. Человек бежит, слепо спотыкаясь, выбегает из укрытия и мчится через широкое открытое пространство дороги. Он направляется к ограждению, прочь от чего-то ужасного, чего мы не можем видеть. Внизу экрана идет бегущая строка. Чрезвычайная ситуация… есть жертвы. Двое нападавших… вооруженная полиция.

Если репортер что-то и говорит, то я его не слышу. Все звуки пропадают, когда в углу экрана появляются два фото. Личности нападавших установлены, и одна из них мне хорошо знакома.

Алекса поворачивает голову – хочет убедиться, что я вижу то же самое. На фото – Холли. Наша Холли. Возвращаю взгляд на экран. На бледное юное лицо Холли. Первое, что приходит в голову, – снимок не из полицейского досье. Фото, которое показывают в кадре, сделано на свободе, еще до заключения. До поджога автобуса. Задолго до всего этого. И у меня вдруг перехватывает дыхание: произошло нечто ужасное. По-настоящему жуткое.

Вновь слышу ее слова. В тот день, в тюрьме, когда я спросила, что она собирается делать после освобождения.

– Увидите. Это будет нечто грандиозное, Эрин.

Она уже тогда меня предупредила, получается? Я знала. Я каким-то образом всегда знала – не конкретно, конечно же, просто чувствовала.

Только что я могла? Что тут сделаешь? Всех не спасешь. Бывает, приходится спасать только себя.

Благодарности

Милый Росс, спасибо за то, что показал пример и вдохновил меня ступить на этот путь. За твой энтузиазм, руководство, советы.

Маме, моей первой читательнице, я говорю спасибо за то, что не сочла мою книгу ужасной! Благодарю за поддержку, за то, что в детстве привила любовь к чтению и вдохновила стремиться к большему.

Моя особая благодарность Камилле Рэй, моему замечательному агенту, за то, что ответила на первое электронное письмо с синопсисом и прочла три первые главы, а на следующий день и всю рукопись. За грамотные замечания, идеи и наставничество, за то, что переживала за мою героиню. И за то, что ввела меня в новый, удивительный мир.

Выражаю также признательность прекрасной Кейт Мисиак, моему редактору в «Баллантайн», за то, что так быстро вычитала рукопись, за веру и энтузиазм с нашего первого телефонного разговора и до самого конца. За твой редакторский гений, орлиный глаз, любовь к хорошим историям – работать с тобой было настоящим наслаждением. Спасибо, что огранила мою книгу до максимального блеска.

Замечательную Энн Перри, моего британского редактора, благодарю за влюбленность в этот роман и за то, что работа с ней принесла мне столько радости. Я так счастлива, что мое детище нашло себе чудесный британский дом в издательстве «Саймон и Шустер».

Благодарю всех, кто помог появиться на свет книге, которую вы сейчас держите в руках. Работа с вами была солнечной мечтой на теплом песке!

Примечания

1

Пер. Г. Брейтбурда.

2

Пер. С. Лихачевой.

3

В России цитируемая пьеса Сартра больше известна не под этим названием, которое повторяет название наиболее популярного перевода на английский, а как «За закрытыми дверями», что отсылает непосредственно к оригинальному французскому названию.

4

Фосфены – зрительные ощущения, не связанные с раздражением органов зрения светом.

5

Эндорфины – соединения, вырабатываемые мозгом в ответ на негативное воздействие на организм.

6

Около 168 см.

7

Итонский колледж – самая известная мужская частная школа Великобритании; обобщенный образ ее выпускника считается эталоном аристократического высокомерия.

8

Кокни – один из лондонских просторечных диалектов, для которого в том числе характерна указанная черта, а также наименование жителей Ист-Энда, центрального района Лондона, который до XXI века был районом бедноты (а часто и жителей более широкого ареала).

9

Гортанная смычка – согласный звук многих языков, создаваемый при помощи блокирования в гортани и последующего резкого выпуска легочного воздуха (по-русски его можно услышать, произнеся частицу «не-а», хотя в русском языке этот звук – явление крайне редкое); в кокни, как и в ряде других британских диалектов, гортанная смычка в основном используется в середине и конце слов, где в нормативном английском произносится «t».

10

Сэр Саймон Майкл Шама (р. 1945) – британо-американский историк, известный своими документальными фильмами.

11

Ален де Боттон – британский писатель швейцарского происхождения, автор мотивационных бестселлеров.

12

«Телесеть» – фильм (1976) С. Люмета о работе телекомпании, где Ф. Данауэй играет крайне циничную продюсершу.

13

«Местный герой» – фильм (1983) Б. Форсайта, действие которого разворачивается в антураже прибрежной шотландской деревушки.

14

«Крюг» – марка дорогого шампанского.

15

29-летний чернокожий Марк Дугган был застрелен полицейскими в Лондоне 4 августа 2011 г.

16

Эдвардианской эпохой называют период истории Великобритании с начала XX в. до начала Первой мировой войны (в честь Эдуарда VII, короля в 1901–1910 гг.).

17

Компоте – вареные фрукты в сиропе.

18

«Боинг 787 Дримлайнер» – последняя на данный момент пассажирская серия корпорации «Боинг».

19

Фонзи (Фонз) – культовый персонаж американского комедийного сериала «Счастливые дни», любимец девушек, крутой парень.

20

Полный английский завтрак, в противоположность легкому континентальному, состоит в основном из жареной пищи, включая обязательно бекон и колбасные изделия.

21

Джон Марвуд Клиз (р. 1939) – британский комик, актер, сценарист и продюсер, наиболее известный своим участием в комедийном коллективе «Монти Пайтон»; является одним из создателей и исполнителем одной из главных ролей в сериале «Отель «Фолти Тауэрс».

22

Перечисляются традиционные формы огранки (огранка «принцесса» – под квадратную форму, «маркиз» – под лодкообразную).

23

Число Маха – коэффициент, привязывающий скорость тела в сплошной среде к скорости распространения в ней звуковых волн (скорость звука в шкале соотношений соответствует 1).

24

Перегонный (пустой) рейс – перелет воздушного судна порожняком после выполнения заказа (к месту базирования или выполнения другого заказа); на эти рейсы предоставляется большая скидка.

25

«Третий человек» – социально-детективный фильм (1949) К. Рида, один из наиболее значительных для стиля нуар, лучшая британская кинокартина XX века по версии Британского института кинематогафии; интрига «залегания на дно» является в сюжете одной из важнейших.

26

Французское окно – окно от пола до потолка, выполняющее также функции двери.

27

Имеется в виду известный фильм (1990) Г. Маршалла с Р. Гиром и Дж. Робертс в главных ролях, чье название служит названием главы; по сюжету крупный бизнесмен нанимает проститутку, чтобы та изображала его подругу, и покупает ей для создания образа высококлассную одежду.

28

Нижняя граница S – верхняя граница XS по международной шкале.

29

Букле – материал с узелковатой текстурой.

30

Эспадрильи – легкая тапкообразная обувь.

31

Санторини (Тира) – греческий остров в Эгейском море, популярное туристическо-курортное место.

32

«Космический воротник» – воротник, имитирующий горловину скафандра.

33

Кюлоты – здесь: женские штаны с укороченными, расширяющимися книзу штанинами.

34

Согласно некогда популярной в науке, но уже отброшенной концепции «триединого мозга» мозг человека подразделятся на три зоны – рептильный мозг (мозг рептилии, ящерицы, динозавра), ответственный за реакции выживания, лимбическая система, регулирующая эмоциональную составляющую поведения, и неокортекс, оплот рационального мышления.

35

Японский писатель Харуки Мураками известен своим пристрастием к забегу на марафонские и сверхмарафонские дистанции, а также к триатлону.

36

Цитата из сборника автобиографических произведений «О чем я говорю, когда говорю о беге» (пер. А. Кунина).

37

Томас Чиппендейл (1718–1779) – английский мебельщик-краснодеревщик, чьи работы породили целое направление и в наше время служат эталонными объектами в области антикварной мебели.

38

«Радиант» – одна из огранок прямоугольной формы; букв. «лучистая».

39

Внутриматочная инсеминация (оплодотворение).

40

Антимюллеров гормон – одно из главных веществ, влияющих на созревание половых клеток.

41

«Ти Джей Хукер» – американский полицейский сериал 1980-х гг.

42

Кэри Грант (наст. имя. Арчибальд Алек Лич; 1904–1986) – голливудская суперзвезда 1930–1950-х гг., занимает вторую строчку в рейтинге наиболее значительных актеров американской киноиндустрии XX века по версии Американского института киноискусства.

43

Поколение Y – то же, что миллениалы в узком смысле; люди, родившиеся в период с начала 1980-х до середины 1990-х гг.

44

Перечислены знаменитые феминистические авторы разных времен.

45

«Дева в беде» – принятое в англо-саксонской культуре обозначение старого как мир и бесконечно воспроизводящегося художественного сюжета: красавица, преследуемая или захваченная злодеем или некой злой сущностью, и полагающийся ей герой-избавитель.

46

Патрисия Ли Смит (р. 1946) – американская рок-звезда, одна из тех, кто сформировал стиль панк.

47

WD‑40 – аэрозольное углеводородное соединение, изначально предназначенное для промышленной борьбы с воздействием влаги, однако ставшее бытовым средством универсального применения.

48

«Цельнометаллическая оболочка» – фильм (1987) С. Кубрика о новобранцах морской пехоты, отправляющихся на Вьетнамскую войну.

Content

Кэтрин Стэдмен
Нечто в воде

1. Могила

2. Утро годовщины

3. Телефонный звонок

4. Как мы познакомились

5. Первое интервью

6. Посаженый отец

7. Свадебное платье

8. Дегустация

9. Второе интервью

10. Медовый месяц

11. Надвигается буря

12. Нечто в воде

13. На следующий день

14. Утерянный или сброшенный?

15. Точка в море

16. Воздушные пути

17. Телефон

18. Последствия

19. Ниточки

20. Таможня

21. Дома

22. «Красотка»

23. Деньги

24. Мы уже умерли?

25. Холли. Продолжение

26. Камни

27. Алекса. Продолжение

28. Странности

29. Новые странности

30. Третье интервью

31. Лотти

32. Человек у двери

33. Незаконченные дела

34. Дева в беде

35. Целься и жми

36. Что-то в темноте

37. Марк

38. Уборка

39. Пропавший

40. Пустота

41. Что случилось потом

Благодарности

Примечания