Ирина Боброва, Юрий Шиляев

Рудник «Весёлый»

© Боброва И., Шиляев Ю., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2015

Сайт издательства www.veche.ru

Пролог

В самом центре великого Евразийского континента раскинулась горная страна — Алтай-батюшка. Или Алтайская горная система, как указывается в учебниках географии. Много сказаний, легенд сложилось об этом таинственном месте, о высоких горах под снежными шапками, о бескрайних степях, о горных пустынях и о несметных богатствах Алтайской земли. Люди, испокон веков живущие здесь, легенд не замечают, поневоле становясь их участниками, живя в этих легендах и сказках. Здесь каждая гора, каждый валун, каждый ручей и каждый источник обладают великой силой. Дороги, серпантином влезающие в горы, ведут не только к вершинам, порой они нежданно обрываются в пропасть.

Попутчиков на Алтае берут всегда, кто бы ни голосовал, подвозят — закон такой. Сегодня ты не подвезёшь — завтра тебя в пятидесятиградусный мороз никто не подберёт на пустынной дороге. Аркадий об этом вспомнил, только когда заглох мотор. А ведь километров десять назад тормозил какой-то бродяга. Бомж — не бомж, а доверия не вызывал. «Подбери такого — салон не выветришь, дорогими ароматами не отобьёшь застарелый запах перегара, махорки и немытого тела», — подумал Аркадий и не остановился. А сейчас вот стоит сам на обочине и машет рукой — хоть бы один притормозил! Здоровенная фура промчалась по тракту, даже не сбавив ходу, пустой лесовоз тоже прогромыхал мимо. Обычно лесовозы останавливаются, даже гружёные, а тут пустой — и мимо. Аркаша злился — ночевать на дороге не очень хотелось, тем более что до цели оставалось минут тридцать быстрой езды. Ехал на туристическую базу, где его ждали, но на звонок с просьбой привезти бензина ему ничего внятного не ответили. «Перепились уже», — подумал незадачливый автомобилист, готовясь к незапланированной ночёвке под открытым небом.

Спать в машине не хотелось, звездное небо чашей накрывало горы, воздух тёплый, в тайге ухает филин — давно такого не было. Вся его жизнь — города и дороги, вокзалы и аэропорты, гостиницы и рестораны, иногда камеры в тюрьмах… Он хмыкнул, подумав: «Кто знает, может, оно и к лучшему, что машина заглохла? Когда ещё выпадет случай так вот, тихо, спокойно подумать о делах». Время сейчас такое — стремительное, страшное время, но для него оно, что манна небесная с неба. Кто-то растерялся, кто-то потонул, но он — Аркадий Цапиков — на коне!

Аркаша усмехнулся, подумав, что из собравшихся на базе нет ни одного, кто хотя бы на миг оторвал башку от салата и задумался над тем, что происходит в стране. А у него жизнь удалась! Удалась… почти. Не беден, чего прибедняться, но и не богат — особо хвалиться нечем. Как на велосипеде: пока крутишь педали — катишься, а вот куда прикатишься?.. Так и у него жизнь — пока вертится, вроде бы барин, а не дай бог остановиться… «А вот остановиться действительно не дай бог, — подумал Аркадий, — свои же утопят»…

Стемнело. Быстро, как это бывает в горах — вот только светило солнце и вдруг темнота, стоило светилу скрыться за вершинами. Не бывает в горах сумерек, тут либо свет, либо тьма — без переходов, полутонов, полусвета…

Аркадий нашарил в багажнике фонарь — батарейки, к счастью, рабочие, осветил вокруг. Собрал хворосту, разжёг костерок, присел рядом. Раскрыл пакет с продуктами — хорошо, закупил для общего стола. Выложил на газету булку бородинского, ржаного, снял с колбасы пластиковую упаковку, порадовавшись, что взял в нарезке — нож куда-то запропастился — и, нанизав на прутик пластинки сервелата, поднёс его к огню…

— Христа ради… — послышалось из темноты. — Мил-человек, Христа ради, хлебушка. Столько хлебушка не видел, настоящего хлебушка — русского, печеного, поделись, будь мил!

Аркадий дёрнулся, от неожиданности выпустив из рук импровизированный шашлык. На лету успел подхватить прут и тут же отшвырнул в сторону, обжёгшись.

— Чёрт! — воскликнул он, жалея испорченный ужин.

— Спасибо, мил человек! Ох, спасибо! — донеслось до него.

Аркадий схватил фонарь и направил луч на голос.

— Вот бомжара!!! — разозлился он, узнав мужика, недавно голосовавшего на обочине.

Человек, не обращая внимания на свет, ел. Ел поджаренный сервелат так, как едят величайшую святыню — откусывал маленькие кусочки и долго, тщательно пережёвывал, смакуя каждую крошку. Аркаша усмехнулся: вот ведь говорят всегда старики, что если дал Бог попутчика, надо брать. Помнится, на зоне старик, полжизни просидевший за убийство, рассказывал, что никогда не знаешь, насколько Бог дал попутчика — на час, до места доехать, или на всю жизнь. Не хотел бы он такого вот на всю жизнь в спутники заиметь, удача, мягко говоря, сомнительная. На вид бомжу лет пятьдесят — пятьдесят пять, хотя мог и ошибиться, борода всегда старит. Борода у мужика солидная, окладистая. Бывший поп? Нет, вряд ли, хотя речь очень уж специфическая… И одет странно: брезентовый плащ почти до пола, из-под него выглядывают сапоги неопределённого цвета, на голове фуражка с треснутым, отсвечивающим лаком козырьком. Словно из фильма про двадцатые годы выпрыгнул — не то пастух, не то пограничник?

— Тебя как кличут-то, мил человек? — спросил бомж.

— Зови Ваней, не ошибёшься, — зачем-то соврал Аркадий.

— А хлебушка, Ваньша, у тебя, случаем, нет?

Он облизал прут, отложил его в сторону, с сожалением вздохнув, и тут же вцепился голодным взглядом в продукты, разложенные на газете.

— Да ты совсем обнаглел, старик! — Аркадий отметил, что возмущения почему-то нет, и хохотнул — беззлобно. Ситуация его развлекала.

— Не старик я, сорок вёсен прожил с хвостиком небольшим, и зубы все целы. А за хлеб заплачу. Держи вот! — и бродяга, откинув полу, порылся в котомке, висящей через плечо под плащом. Аркадий увидел широкие раструбы галифе, но удивиться не успел — бомж выудил и протянул ему увесистый камень.

Усмехнувшись, будто в темноте разглядел удивлённое непонимание на лице собеседника, он поскрёб тёмный край камня ногтем, и самородное золото тускло блеснуло в свете фонаря. Аркадий вытаращил глаза: быть не может, чтобы самородок такого размера — и у бродяги!..

— Да не сомневайся, настоящее, вот бумага из Пробирной палаты, — сказал тот, будто в темноте увидел, как вытянулось лицо Аркадия, и, снова запустив руку в котомку, достал свёрнутый в трубочку лист бумаги, встряхнул его, вытягивая вперёд руку. — Ты бери, только хлеба мне дай. Бумагу-то на, возьми, без неё не сдашь в казну — не примут. А перекупщикам продавать али китайцам — себе дороже, семь шкур сдерут, да и ещё в полицию донос напишут. Ты мне хлеба дай, мил человек, хлебушка охота шибко — русского, печёного. Так эти лепёшки обрыдли, будь они неладны!

Аркадий молча взял с импровизированного стола булку бородинского и протянул чудному человеку, отметив, что зубы у него действительно целые, блестящие — тот улыбался во весь рот, глядя на хлеб — радостно, счастливо, глаза сверкнули молодым блеском.

— Ржаной, — всхлипнул бродяга, понюхав кирпичик бородинского хлеба, — ржаной…

По щекам текли слёзы, но человек не замечал этого, по крошке отщипывая корочку и медленно прожёвывая. Лицо выражало такое наслаждение, такое счастье, такое умиротворение, что, засветись сейчас вокруг головы бомжа нимб, Аркадий не удивился бы. Скорее удивляло, почему нимба нет?!

— Бред какой-то, — пробормотал Аркадий, зажмурившись, чтобы прогнать морок, но золотой самородок в его руке был настоящим, и бумага с двуглавым орлом подтверждала это. Да и сам он видел, что старый чудак не врёт. Но всё равно бормотал «бред, бред, бред»…

Раздался стук копыт — оглушающий, нереальный, будто с горных круч неслась конница. Ошарашенный, оглушённый, Аркадий выронил самородок, оглянулся — тёмные горы на фоне крупных звёзд спокойны, не шелохнулись, и ничего по ним не скатывается. Камнепад? Нет, не похоже. Стук копыт, приближаясь, становился тише, и вот наконец вполне нормальные звуки. Он направил фонарь на дорогу: там, на невысокой алтайской лошадке, держа под уздцы вторую, осёдланную, ехала женщина в расшитом золотом халате и шароварах. Волосы рыжие, почти огненные в луче света, струились по плечам, а лицо, ярко-белое, усыпанное веснушками, будто светилось изнутри. Потом, много раз вспоминая эту встречу, Аркадий недоумевал: как это получилось — рассмотреть каждую складочку век, каждую чёрточку, запомнить подрагивание ресниц и шевеление губ? Запомнил также каждую деталь вышивки золотой нитью по сверкающей ткани на её наряде — простом, обычном халате с широкими рукавами, перетянутом поясом. Будто в режиме замедленной съёмки смотрел и запоминал…

А она поскакала до машины, остановила коня, натянув поводья. Лошадка послушно встала. Всадница, сверкнув неожиданно синими глазами, сердито нахмурила брови, но тут же лицо её снова разгладилось, стало безмятежным — почти таким же, как у старого бомжа, когда тот взял в руки хлеб… Женщина посмотрела сначала на Аркадия, потом перевела взгляд на самородок возле его ног.

— Обманул, — сказала она как-то даже равнодушно. — Ключ-камень другому отдал. — И крикнула так, что задрожали верхушки сосен: — Мой ты, Тимофей, мой! И не поможет тебе хитрость твоя! Чох! Чох, чох!.. — Лошадь послушно тронулась с места, подгоняемая всадницей ударами ног, обутых в мягкие кожаные сапожки.

Стук копыт затих в темноте — будто оборвался, резко, вмиг, а всадница пропала — была и нет её, словно кто стёр сверкающий силуэт. И тут же, будто по команде, в рассветных лучах заблестели вершины белков — горных ледников. Аркадий смотрел на пустую дорогу, не понимая, куда пропало время, как так мгновенно промелькнула ночь? По его ощущениям, женщина в золотом наряде находилась рядом не больше нескольких минут. Куда пропало остальное время? Часов восемь как корова языком слизнула — будто и не было вовсе ночи! Опустил взгляд в траву, почему-то не удивляясь тому, что отпечатков копыт в жухлой траве нет. Но… самородок, большой, в пол-ладони, так и лежал у его ног. И неизвестно, сколько бы он ещё простоял, завороженный, сбитый с толку, но из-под машины раздался шёпот:

— Ушёл… Слава те, хосподи… ушёл!

Глава первая

Всё началось в «Хаус-клубе». Не самый хороший вариант, но мы с Петром были рядом, решили заглянуть, поговорить. Один бы не пошёл, но этот вечно голодный заучка затащил. Да и я, будучи под впечатлением от вчерашних Аллочкиных заявлений, как-то не подумал, что не зря по возможности избегал посещать это место…

Хотя нет, всё началось раньше, за день до этого. С Аллочки. У меня в последнее время вообще всё с неё начинается — и хорошее, и плохое… Ведь ничего не предвещало ссоры!

— Откуда этот шрам? — спросила она, проведя пальцем по груди и слегка надавив.

Я поймал её руку, поцеловал ладошку, потом притянул Аллочку к себе и, уткнувшись лицом в ложбинку на шее, промычал: «М-ммм… какой запах»…

— Не уходи от ответа! Яша, мы с тобой живём вместе уже полгода, но я знаю о тебе ровно столько, сколько знала, когда впервые увидела.

Да, подумал, уже полгода вместе. Самое лучшее время в моей жизни — это могу заявить без ложной скромности! С Аллой жить легко, весело, и она не устраивала мне сцен — ни по пустякам, ни из-за серьёзных проблем, а полушутливое ворчание по поводу разбитой посуды не в счёт. Не знаю, может, из-за того, что денег было достаточно, и материальная сторона жизни не отнимала лишних сил, нам было вполне комфортно вместе. На Аллочку мне всегда было приятно смотреть — хрупкая, маленькая, метр пятьдесят ростом, всегда с иголочки одета. Порой казалось, что одежда на ней не мнётся просто потому, что Алла ей это запретила. Вообще, порядок вокруг неё устанавливался сам собой — она, казалось, не прикладывала к этому никаких усилий. Что ещё?

Ещё я сменил место жительства. Квартиру продать пока не получилось, но дом приобрёл отличный — мне нравился. Аллочка сначала надулась, что такая серьёзная перемена случилась без её участия, но я даже не стал оправдываться, сославшись на романтику — мол, хотел сделать сюрприз. Она, сменив гнев на милость, тут же развезла ремонт, но с её организаторскими способностями он не превратился в бесконечную, выматывающую опупею. Первый этаж был уже почти готов, и мы, решив не ждать, пока доделаем второй, переехали — из-за собаки. Собака как собака, но я предпочёл бы обойтись без животных. Не то чтобы категорически не переносил их, а, скорее, был равнодушен: есть — хорошо, нет — ещё лучше. Но Аллочка откуда-то притащила здоровенную дворнягу и заявила, что это третий член семьи.

Вообще-то, работая вместе с ней, я оказался совсем не готов к той сентиментальности, которую невозможно было даже предположить, глядя на её собранность в офисе. Признаюсь, порой раздражали слёзы по каждому пустяку и во время просмотров душещипательных фильмов, и масса мелких сувенирчиков, подушечек, табуреточек и пуфиков по всему дому тоже порой бесили — я постоянно то ронял что-то, то спотыкался, то наступал на какую-нибудь безделушку. Не знаю, может, она так компенсировала строгость и педантичность на работе, всё-таки в офисе мы проводили большую часть жизни. Но, если не считать пристрастия к подобным мелочам и непонятную слезливость, в остальном Аллочка была отличной подругой. Жить с ней было, в общем-то, легко и приятно. Переживания, с какими объяснялся ей в любви, уже потускнели, но в постели я каждый раз ощущал себя так, будто впервые вижу её, впервые обнимаю, целую, — Аллочка всегда была такой разной, такой неожиданной… Пока не начинала задавать вопросы!

— Так ты и спрашивай, я перед тобой прозрачен, радость моя! — попытался отшутиться, но она не собиралась сдаваться:

— Спрашиваю: мне очень любопытно, откуда на твоей груди этот шрам?

— Старая рана. Ещё в детстве располосовал. Упал с дерева, зацепился.

— И дерево выстрелило в тебя из пистолета? Неудачно. Давай сделаем ещё попытку: где ты получил огнестрельное ранение? — Нахмурившись, она отбросила в сторону одеяло и встала. — Яков, мы с тобой уже полгода вместе, а я ничего о тебе не знаю, кроме того, что написано в твоём досье в концерне. И мне это очень не нравится!

— А мне не нравится, что мы с тобой сейчас опоздаем на работу! А ну, шевелимся быстрее!

Спрыгнув с дивана — мы пока спали в просторном холле, спальня планировалась на втором этаже — понёсся в ванную, по пути поставив чайник. Наскоро позавтракав, вышли из дома. Аллочка задержалась во дворе — насыпала корма чудовищу, которого ласково называла «милым Бимочкой», я окрестил пса Пиратом, но все мои доводы, что из щенка вырастет здоровенный вислоухий крокодил, не пробивались в её сознание. Это надо ж — «Бимочка»! Ну, пожалела брошенную животину — сдали бы в приют, там бы куда-то пристроили, так нет же, привезла в дом. Предложил ей купить породистого щенка, она потом со мной два часа не разговаривала.

— Так откуда шрам? — спросила она, пристёгивая ремень безопасности, когда я уже забыл об утреннем разговоре.

Я вдавил педаль газа и едва не сбил человека — прямо на выезде из ворот своего дома! В такую рань пешеходов на Невской улице обычно немного, особенно со стороны коттеджей. И надо было старику на рассвете вылезти именно под мою машину! Мужика занесло на капот прежде, чем я успел затормозить. Какую-то секунду он прижимался к лобовому стеклу, а я, кажется, на всю жизнь запомнил его лицо — морщинистое, покрытое сетью склеротически расширенных красных сосудов. Глаз не разглядел — вязаная шапочка была натянута на самые брови, и потом — миг — и мужик слетел с капота. Но в подсознании что-то щёлкнуло, зазвенело, будто гвоздём по стеклу царапнуло — я уже видел его когда-то и, возможно, даже был знаком с этим человеком. Однако выяснить, так ли это, не получилось. Задёргал ремень безопасности, замок заклинило, но когда выскочил из машины, то пострадавший, подобрав что-то с земли, побежал прочь с такой прытью, будто это он сбил меня. Я пару раз крикнул вслед: «Мужик! Погоди!», но тот только прибавил ходу. Минута — и серая куртка мелькнула за поворотом на Малахово. Пожал плечами, не догонять же, но разозлился. Вернулся назад в машину и дальше управлял автомобилем уже аккуратнее. На душе неприятно скребло, и я не нашёл ничего лучшего, как скинуть раздражение на Аллочку.

— Алла, больше под руку чтобы никаких вопросов. Поняла? И вообще, что ты привязалась? Ну, шрам и шрам, ну мало ли откуда у мужика могут быть шрамы? Вот бы я о каждом ещё помнил! — Она нахмурилась. Я остановил машину у светофора, повернулся к ней лицом и серьёзно сказал: — Я действительно не помню!

Опять соврал, но ворошить то, что давно улеглось, не хотел. Даже ради неё… Гордиться было нечем. Вообще чудом не сел — Бог отвёл от тюрьмы. А тогда, в двадцать с небольшим, гонял по этим же улицам на новенькой «бэхе» и считал себя хозяином жизни. Нравилась машина, нравились деньги, нравилось ощущение власти, помноженной на иллюзию героизма, — я не просто бандит, а настоящий Робин Гуд, восстанавливающий справедливость. Молодой, зелёный, глупый, но тогда я себе казался верхом творения, эдакой помесью бэтмена, супермена и Майкла Карлеоне…

Аллочка надулась и молчала всю дорогу. Я тоже молчал. Ехали по Комсомольскому проспекту, там, где новая постройка сменяется частными домами. То же место — время другое, и в салоне рядом сидела не Аллочка, а Иван, друг и напарник. Иван был простым парнем, за плечами ПТУ и армия. Служил в Чечне и, вернувшись, попал тёпленьким к Сергеичу. Тот поставил нас в спарринг, и мы как-то незаметно почувствовали взаимное уважение. А потом стали вместе отрабатывать темы, которые подкидывал нам тренер…

— Три аккорда полюс надрывный сентиментализм! Яков, шансон, конечно, дело вкуса — чаще дурного, но… выключи, пожалуйста. Надоело уже, — нарушила молчание Аллочка, а я, услышав это, вздрогнул: она почти повторила Ванькину фразу…

* * *

— Слышь, Яшка, выключи уже эту тягомотину! В натуре, задолбал уже! — Иван прокашлялся и блеющим голосом передразнил: — «В Караганде родился, в Самарканде помылся, в Ашхабаде обосрался…» Терпеть не могу эту песню, и фильм тоже не люблю!

— А мне нравится «бумер», — возразил ему я, — всё чисто по жизни.

— Конец беспонтовый, — скривился Иван.

— Вот я и говорю, жизненный. Это только в сказках, Ваня, всё хорошо кончается. Ладно, не будь занудой, — усмехнулся я, но просьбу выполнил, помня, как не по себе было другу после первого просмотра фильма. — Суеверный ты стал, братишка, тюрьмы боишься?

— Братан, мне после Чечни твоя тюрьма до одного места, — Иван хохотнул и сменил тему разговора: — Блин, Яшк, мы в натуре с тобой как менты работаем!

— В смысле? — Выехав с Воровского на старый мост, я прибавил скорость, мечтая скорее завершить дела и добраться до дома — в этот день намахался на тренировке и подустал.

— Ну, это, типа добрый следователь и злой! Я в кино видал.

— Ну, вообще-то, это не только ментовской приём, просто мы на всю катушку используем методы психологического давления, — наивная непосредственность друга позабавила. Я улыбнулся. — А ты окно-то зачем разбил?

— Да это, дебил, в натуре! — ответил Макар, носовым платком стирая кровь с запястья. — Чё опять за фуфло поставил?

— «БИ-2», — ответил я, прибавляя громкость.

— Заколебал своим роком. Ты бы ещё, как они, волосы отрастил да серьгу в ухо вставил. Рокер хренов, — проворчал он, меняя кассету, салон наполнил хриплый голос Ноговицына.

Я сморщился и тоже подколол любителя шансона:

— Ну, тогда, Ванька, и тебе надо бы прикид сменить. А что, надень фуфаечку да мурочку наколи на всю грудину. — И, представив друга в таком виде, расхохотался. Тот обиженно засопел, отвернулся. — Ладно, иду на компромисс, послушаем радио.

— О, Яшка, глянь, — воскликнул Иван, ткнув пальцем в стекло, — уже третья авария! Я тут пока едем, венки на обочинах считал. Прикинь, шесть штук. А если в машине по четыре человека ехало, то двадцать с лишним трупов? Вот чё тут получается, это столько народу ласты склеило в авариях?

— Охренел, братишка. Нельзя в дороге на такие вещи даже внимание обращать.

— Яш, да ты не грузись, эт я так, к слову!

— Ты базар-то фильтруй! — Вскипел я неспроста — незадолго перед этим у меня умерла мать, так и не оправившись после аварии, но, заметив удивление на лице друга, я сказал:

— Примета плохая, Иван. Особенно в дороге.

— О… смотрю, ты у нас в приметы уже верить стал. А картишки раскидывать не пробовал? А, Яшк? — Ванька прыснул, а я в ответ беззлобно выругался:

— Да пошёл ты! Короче, я тебя одного не оставлю, что-то на душе неспокойно. Мало ли кого Федот притащит, мы сейчас к мяснику пораньше заглянем, а на стрелу позже подтянемся. Сами управимся, санинские пацаны адекватные, с ними всегда добазариться можно. А вот с мясником могут быть проблемы, да и разговор надо правильно поставить, этот гандон кое-что просечь и прочувствовать должен. Давай садись за руль, у меня уже в глазах всё сливается, и гоним в Алтайку. — Мы поменялись местами.

Скоро «бэха» летела по спящим улицам Новоалтайска, до которого от Барнаула минут двадцать езды.

— Яшка, ты помнишь, куда ехать?

— Ага. Не вижу табличку. Какая улица?

— Промышленная, — ответил он, включив дальний свет.

— Промышленная, говоришь? Дуй прямо, потом повернёшь направо, на Тюленина, оттуда в третий переулок налево. Там остановишься у дома. Большой такой, окна на дорогу выходят. Перед воротами асфальтированная площадка. Короче, домик заметный, даже в темноте мимо не проскочишь.

— Замётано. Слышь, а откуда ты так хорошо дорогу знаешь?

— Да с Шалым как-то ездили, и, прикинь, к этому же козлу. Тогда тоже по долгам накосячил. Он, падла, как пионер — всегда готов кинуть ближнего.

— Гы-гы… и дальнего тоже, типа! Слышь, Яш, а терпилу как бить — сильно или не очень?

— Сильно. Только не по морде. Надо, чтобы фейс у него чистенький был. Тормози! Вот тридцать четвёртый дом. Смотри-ка, не спит, свет горит.

Мы вышли из машины. Я постучал в окно, а Иван с хрустом размял пальцы.

Отодвинулась занавеска, в стеблях помидорной рассады появилась мятая физиономия хозяина дома.

— Какого хрена по ночам шаритесь? — рявкнул рассерженный мясник, открывая форточку.

— Ты выйди, Семён, — спокойно ответил ему Иван, — дело есть, поговорить надо.

— Приходите утром, — наглости в голосе должника поубавилось. Он попытался закрыть форточку, но Иван ударил кулаком — посыпалось стекло, мужик отшатнулся, уронив несколько ящиков с хилыми ростками.

— Сука, ты чё базаришь?! Я щас, в натуре, тебе весь дом разворочу!

— Погоди, Иван! Шипицын, разговор есть, давай по-хорошему, а то он действительно домик-то разворотит.

— А что случилось? — испуганно проблеял должник.

— Собаку успокой, чё надрывается? — сказал ему Иван и добавил: — Слышал я, что ты денег Гене Фисенко задолжал.

— А, это?! — Шипицын облегчённо вздохнул, было понятно, что у бедолаги будто гора с плеч упала. — Сейчас выйду. — Занавеска опустилась, и тут же загремели засовы на двери. — А ну цыц! — прикрикнул он, выходя из дома.

Собака умолкла, створка железных ворот, еле слышно скрипнув, отъехала в сторону.

— Ребят, так мы с ним вот разговаривали, он сказал, что подождёт, — нагловато начал Семён, смело шагнув на улицу, но не убирая руку с воротного засова. — А вы-то чего в чужое дело лезете? Сами договоримся.

— Он, может, и подождёт, а вот мы не будем, — ответил я, показывая ему расписку.

— Да чё с ним сюсюкаться? — Иван схватил должника за грудки и выдернул из-за ворот.

— Осади, осади, братишка, — приказал я. Семён не на шутку испугался. Гена Фисенко, когда приезжал за долгом, сам больше походил на просителя и чуть ли не клянчил свои же деньги. Семён понимал, что обнаглел, но отдавать долг не хотелось, тем более что кредитор сильно и не настаивал. Со мной он уже имел дело — тогда я приезжал без Ивана, с невысоким коренастым парнем по кличке Шалый. Разговаривали мирно, не угрожали. Мясник меня запомнил, как-то пару раз пересекались с ним на рынке, здоровался первым. Сейчас он хоть и косился на Ивана, на разбитое стекло, но не показывал вида, что боится. Видно, понадеялся, что опять закончится разговорами. — Так что, Сёма, будем с долгом делать?

— Не, ребята, я клянусь, отдам. Да он согласился на рассрочку, так что у меня есчо есть время. Рассчитаюсь, но не в этом году. Не, пацаны, ну это не ваши же проблемы, ну согласитесь? — попытался перехватить инициативу мясник. — Это же наши с Геной проблемы, и мы их когда-нибудь решим.

— А вот здесь ты ошибаешься. Теперь это наши проблемы, Сэмэн. — Я прищурился, положил руку на плечо должника и заглянул ему в лицо. — Что такое переуступка долга знаешь?

— Знаю, — Семён, успокоенный уважительной речью, не заметил пренебрежения и расслабился.

— Ты чё, сука, не врубаешься, чё те говорят?! — Иван, делая вид, что собирается пнуть камешек, «промазал» и попал ботинком должнику в живот.

Шипицын согнулся, хватая ртом воздух. Иван тут же ударил его ребром ладони по шее — не сильно, чтобы не убить, но и этого оказалось достаточно: мужчина рухнул на асфальт, хватая ртом воздух, словно вытащенная на берег рыба.

— Попинать, что ли?

— Давай, Иван, для профилактики, чтоб впредь деньги не зажиливал, — ответил я, в то же время придерживая друга, чтобы тот и вправду не добил мужика.

Мясник закричал. За забором исходила лаем собака, окна соседних домов быстро гасли — люди тушили свет.

— Осади, Иван, он нам живой нужен!

— Убью падлу! — Напарник распалился и уже занёс ногу над головой Семёна.

— Осади, сказал! — Я схватил друга за руку и дёрнул, оттаскивая от свернувшегося в калачик должника. — Поднимайся, козёл.

— Ребята, — прохрипел Шипицын, вставая на колени. Он попытался подняться, но снова упал.

— Поставь-ка его на ноги.

— Вставай, падла, — Ванька схватил жертву за воротник и резко дёрнул вверх. Тот пошатнулся, но устоял, вцепившись рукой в подоконник.

— Мужики, отдам, — проскулил Шипицын, плача. — Сейчас деньги вынесу.

— Не надо сейчас, Сёмушка. Завтра отвезёшь Генке, скажешь спасибо и в ножки поклонишься. И нас ты, Шипицын, в глаза не видел, понял?

— Ты понял, сука? — прорычал Иван, кидаясь к должнику. Тот сжался, ожидая удара, но я снова остановил друга.

— Не гони, Иван, он завтра всё сделает. Так ведь, Шипицын?

— У-уу… — кивая, промычал тот и заплакал.

— Смотри, Семён, ничего не перепутай, — вкрадчиво продолжил я. Семён с отвисшей челюстью, бледный, смотрел мне за спину. Сзади, матерясь, метался Иван — зрелище, конечно, не для слабонервных. — У тебя дом, семья, дочка-красавица. В политехе, слышал, учится? Нехорошо будет, если компанией попользуем…

— Ага! Я эту тёлку видел — давно просится! — Друг хохотнул, сжал кулаки и качнулся вперёд, делая соответствующий жест.

— Завтра привезу, ради бога, пацаны, дочку не трогайте… — прорыдал Семён.

— Привези. И если скажешь Фисенко, что мы попросили, то я тебя из-под земли достану. И Ивана останавливать больше не буду. Ясно? — Шипицын кивнул, промычав что-то нечленораздельное. — Скажешь Гене, что совесть у тебя проснулась. Самостоятельно решил долг отдать.

— Усёк, падла? — крикнул Иван, замахиваясь. — Усёк, не слышу?!

— Усёк, — проскулил Семён, падая на колени.

Кивнул другу — тот подошёл, наступил каблуком тяжёлого ботинка мяснику на пальцы. Шипицын взвыл, а мы, развернувшись, пошли к машине.

— Слышь, братан, я чёт не въезжаю. Зачем ты сказал, чтоб не говорил Генке, что мы долг выбивали? — спросил Иван, когда уже выехали за город.

— Так надо. Аркадий попросил. Ты опять разбил стекло? — заметил я равнодушно.

— Угу, — буркнул друг.

— Зачем?

— Да дебил, в натуре!

* * *

— Ты опять разбил вазу для цветов?..

— А… Что?.. — Я не сразу понял, что вопрос задала Аллочка. Воспоминание той давней поездки к Шипицыну промелькнуло мгновенно — ещё не включился зелёный сигнал светофора, мигал жёлтый, но так ярко, что на миг показалось, будто время сдвинулось, сделав скачок назад, и я прожил эту поездку полностью — все два часа, минута в минуту. — Ах да, ваза… Аллочка, я вот не понимаю твоей мелочности. Ну разбилась эта, так купим другую.

— Это не мелочность. — Аллочка посмотрела на меня серьёзным взглядом, не предвещающим ничего хорошего. Я внутренне подобрался: вот настырная, опять возвращается к неприятной теме! — Это привычка. Я каждый раз вздрагиваю и сжимаюсь от страха, когда что-нибудь разбивается или ломается. И я не могу это контролировать. Это из детства. Если хочешь, я расскажу…

— Стоп! Стоп, Алла… Если хочешь что-то рассказать, если тебя мучают детские состояния — сходи к психологу. И давай на берегу определимся: я не спрашиваю тебя о твоём прошлом, а ты не задаёшь подобных вопросов мне. Договорились? Наша жизнь друг для друга началась с того момента, когда мы впервые встретились в офисе. И всё. Всё остальное неважно…

— Неужели я тебе так безразлична?.. — прошептала Аллочка.

— Опять двадцать пять! Да сколько можно, Алюсь?!! Я тебя люблю и не представляю своей жизни без тебя! И говорил тебе это раз сто. Так?

— Так, — она кивнула, достала из сумочки салфетку, аккуратно промокнула готовые пролиться слёзы. — Говорил. Но это слова. А поступки говорят о другом. Дом купил, даже не посоветовавшись. И о себе ничего не рассказываешь.

Да что ты с ней будешь делать?! Ну не мог же я рассказать ей о той поездке в Новоалтайск, например?..

И теперь, поднимаясь по широкой лестнице на второй этаж, в ресторан, невольно вспомнил вчерашний утренний разговор: пулю я схлопотал здесь, на крыльце «Хаус-клуба». В тот же день я последний раз видел Ивана…

Навстречу выпорхнула администраторша. Она долго и безуспешно пыталась привлечь внимание Ботаника. Безуспешно потому, что Петру не нравилось её имя. «Так бы всё ничего, но вот Тося…» — говорил он, хотя я подозреваю, что это отговорка. Ботаник вообще на женщин время не тратил, хотя иногда у него случались непродолжительные романы. Женщины по нему сохли, но не долго — как правило, все они хотели крепкой семьи, заботливого, небедного мужа, готового свернуть шею за процветание этой самой семьи, а Петро сворачивал шею только за благо науки, прогресса и прочей ерунды, которую дамы бальзаковского и предбальзаковского возраста ни в грош не ставили…

— Ну что, радость моя, есть для нас место? — Он шутливо приобнял администраторшу.

— Для вас всегда есть, — расцветая, ответила женщина. — Я обычно один столик держу до последней возможности. А сегодня не так уж и много народа — ещё пять или шесть столов свободны.

Мы расположилась в мягкой зоне, заняв одно из самых престижных мест. Ботаник щёлкнул пальцами, тут же вокруг запорхали официантки. Петра несло, видимо, опять деньги жгли карман. Давно приметил, что он чувствовал себя несчастным, когда был сытым и богатым: что-то у него в голове щёлкало, что-то переключалось, что-то случалось с мозгами — с деньгами в кармане Пётр переставал генерировать идеи. Поэтому тратил их без контроля, без смысла, просто раздавал, лишь бы избавиться — кстати, в местном приюте для бездомных животных его просто боготворили! Сегодня мы получили аванс, очень приличный — Пал Палыч выдал после того, как «осчастливил» ценными указаниями. Вообще, время без Пал Палыча, которое я провёл исполняющим обязанности директора филиала, вспоминаю с тихим ужасом. Одно дело — вольный стрелок: берёшь задание, выполняешь, по результату получаешь вознаграждение — это куда как с добром!.. Естественно, отчитываешься, куда от этого деться?.. И совсем другое дело — административная работа: каждодневная ответственность, и не за себя, не за один маленький отдел, а за весь коллектив. А если вспомнить, что постоянно приходилось поддерживать отношения с органами власти и, кроме того, заботиться, чтобы отношения эти были хорошими — так вообще жить не хотелось! И Пал Палыч, вернувшийся из Москвы — не сработался он там с местными бюрократами — привёл меня в такой восторг, что я даже обнял старика, чем смутил его очень сильно. Вообще-то, Пал Палыч не такой уж и старик — около шестидесяти, но для меня возраст солидный. В общем, сдал дела, отчитался — кстати, с большим удовольствием — и снова, с лёгким сердцем, на вольные хлеба, в свободный полёт. Правда, отмечу, что серьёзных тем не было довольно долго, так, мелочовка. Я даже захандрил. И вот наконец дождался — нам с Петром не просто пообещали серьёзную тему, но и выделили в автономный отдел. Петро даже присвистнул и что-то схохмил по поводу удельного веса, сравнительного анализа и собственной значимости. Шутки Ботаника приводить здесь не буду, от них зубы сводит, и чтобы понять, над чем смеяться, надо сначала пройти курс высшей математики — это как минимум!

Сегодня, отсчитав деньги, Пал Палыч поправил свой фирменный зелёный галстук, со значением в голосе произнёс:

— Ну, Яков, только без обид. Администратор из тебя, честно говоря, плохой. Это если мягко сказать. Дисциплинку в коллективе развалил, показатели работы филиала не сказать что упали, но нет ни рывков, ни продвижения вперёд.

Тут я хохотнул:

— Учитывая, что все рывки — моя задача, возникает законный вопрос: кто бы рвал жилы, если я тут в вашем кресле сидел и бумажки перебирал?!

— А вот я, между прочим, не только бумажки перекладывать умею, а ещё и руководить, мобилизовать людей, организовать работу. Но сейчас не об этом. Вы с Петром переходите в непосредственное подчинение Самого… — последнее слово он сказал, подобравшись и подняв руку с вытянутым указательным пальцем к портрету Сорокина. — Моей задачей является только техническое обеспечение вашей деятельности. Вот, собственно, всё, что хотел тебе сказать. Поэтому, ознакомившись с бюджетом вашего подразделения, признаюсь, удивлён… и восхищён!.. Бюджет щедрый. Поэтому попрошу лично тебя, Яков, по возможности оказывать поддержку родному филиалу. И как старший товарищ могу дать совет: за расходом бюджета следи внимательно, и аппетиты своего зама по науке по возможности контролируй.

Я заверил шефа — уже бывшего — что приму его слова к сведению и вообще отнесусь к ним с должной серьёзностью и вниманием, и всей своей широкой душой благодарен за совет — Петра Аркадьевича возьму в ежовые рукавицы, обую в испанские сапоги, и вообще — буду таким иезуитом, что транжира-напарник света не взвидит! Пал Палыч посмотрел на меня, брюзгливо поджав губы. А я, пошутив, тут же с удивлением обнаружил, что не соврал — действительно, совет дельный, и Петро меры своему аппетиту не знает, причём как в прямом, так и в переносном смысле. Аппетит прорезался сразу, как только этот комсомолец семидесятых после меня вышел от шефа, потрясая новой корпоративной кредиткой. Заплатили хорошо, хотя дело, которым предстояло заняться, мне не просто не нравилось — мысль о руднике бросала то в жар, то в холод…

— Так, сначала для аппетита салатик, потом горячее… Яш, ты против солянки ничего не имеешь? Яшк! Ты слышишь?..

— А? Да-да, — кивнул я, особо не прислушиваясь. — Выбирай сам, Петьк, у тебя с едой лучше отношения, чем у меня, — любовь и полная взаимность.

Я поймал себя на том, что устроился в самом тёмном углу, спиной к стене. С места, которое я занял, был виден почти весь зал и просматривался вход. Даже не обратил внимания, что сцена осталась немного в стороне — в принципе, меня это и не волновало.

Пётр же сел так, чтобы хорошо видеть выступление артистов. Сейчас на помосте в правом углу зала под ритмичную музыку кувыркались акробаты.

— Смотри, смотри, — восхищённо воскликнул Петро, дёргая меня за рукав, — что парни вытворяют! Просто невероятная гибкость, у них костей, что ли, нет? Яш, не разберу, что у этого, маленького, на футболке написано?

— Тоже не разберу, вертится, — ответил я, проглотив ком в горле.

Минуту смотрел, как гибкий парнишка в расшитом блёстками трико взлетает вверх, крутится под потолком и опускается точно на ладони второго акробата. Душу скрутило в узел. С трудом выдохнув, отвернулся, но комсомолец семидесятых, совершенно ничего не понимающий в чужих эмоциях, не унимался. Он даже не видел, что я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать на него…

Надо же было забыть, что именно здесь, много лет назад, началась та история… Вот на этом самом месте тогда сидели — Аркаша, Генка и я с другом. С Иваном. Эх, Ванька, Ванька… Тогда он был жив, вот так же сидел рядом со мной и, перебивая гладенькую речь Аркаши, ржал в голос и так же восхищался выступлением доморощенных артистов, мягко говоря, средненьким — и тогда, и сейчас…

* * *

С Аркашей нас познакомил директор спорткомплекса, даже, пожалуй, приставил к нему в телохранители. И тема рудника впервые всплыла здесь, в клубе, хотя к тому времени мы с Аркадием уже «отработали» несколько дел.

Аркашу — он же Профессор — Сергей Сергеевич, наш, если так можно выразиться, «руководитель», характеризовал как интеллигентного афериста, но предостерёг: «Человек он опасный, с ним даже серьёзные люди не связываются. Умён, сука, погоняло зря не лепят — мыслит, действительно, как профессор… этой… математики типа, которая в институте… Так что вы это, за базаром следите и чтоб мне аккуратно! Вы мне живые нужны, а этот пришьёт — не задумается»… Портретик что надо, не скрою, я пригрузился, но, когда увидел Профессора, немного удивился — что в нём опасного? Такого плевком перешибить можно: самый обыкновенный человек, невысокий, сухонький, неопределённого возраста. Глядя на него, люди чувствовали расположение, но потом с трудом вспоминали его лицо. Мошенник был обычным, самым обычным, даже каким-то обыденным, что ли? Серый пиджак, серые глаза, по-доброму смотревшие из-под очков, которые тот носил не из-за плохого зрения, а, скорее, как ширму. Волосы русые, пепельного оттенка. Всегда выбрит, даже холён, но одежда простая — недорогая, хоть и недешёвая. Говорил спокойно, безэмоционально. Голос ровный, ни всплесков, ни спадов, но речь очень быстрая. И жесты — плавные, ритмичные, но быстрые: я порой сравнивал его руки со змеями, если пофантазировать, то, глядя, как Аркадий то раскрывает ладони, то быстро разводит их в стороны, вполне можно было представить качающуюся кобру с развёрнутым капюшоном. Часто обращал внимание, что тот же Ванька, слушая Аркашу, порой самым натуральным образом засыпал. Сергеич рассказал, что сидел Аркаша много — раза четыре закрывали за последние шесть лет, но не подолгу — всегда находились люди, имевшие возможность «помочь», заинтересованные в его свободе, а главное — в его «профессиональных» способностях. Аркаша не бедствовал, но и богатым не был. Так же наш спортивный «наставник» дополнительно акцентировал моё внимание на слабостях Аркадия: «Бухло и бабы», — сказал он, посоветовав на всякий случай держать под рукой и то, и другое. «А будет мешать делу — вяжи его… и закрывай. Знаешь, какие номера у нас в подвале под это дело оборудованы? Только делай быстро, чтобы не ушёл. Если уйдёт, то вам потом не жить»…

В тот вечер в машине нас было четверо. Всю дорогу не прекращался пустой трёп. Сергеич добродушно посмеивался над интеллигентным аферистом, тот отшучивался, а мы с Ванькой, молча, сидели сзади, ещё не совсем понимая своей роли в предстоящем деле.

О деле Аркадий заговорил, только когда остановились на забитой машинами стоянке перед этим вот ночным клубом. Он вышел, достал сигареты. Сергей Сергеевич обошёл джип и встал рядом. Ванька открыл дверцу со своей стороны и, развернувшись вполоборота, с вожделением смотрел на распахнутые двери ночного заведения — я просто кожей ощутил, как ему хочется оказаться внутри.

— В общем, мне надо товарища прикормить, — сказал Профессор, разминая в нервных пальцах тонкую сигаретку. — Комерса одного пасу. Деньги крупные намечаются.

— А с нас-то какой понт? — поинтересовался я, отметив настороженность директора спорткомплекса — он был в тот день молчалив, куда-то пропали его обычная разговорчивость и привычка к месту и не к месту отпускать грубоватые шутки. — Увидит твой комерс бандитские рожи и слиняет сразу.

— Мне нужно чтобы вы посмотрели на него, чтобы знали в лицо. Там понадобится изъять кое-что, но это потом. А сегодня, как бы случайно, встретимся, я точно знаю, что они сегодня в «Хаусе» будут. Мужик кручёный, боюсь, слезет с темы — и плакали тогда мои денежки. А по деньгам я потом с вами разберусь.

— Да без базара! — усмехнулся я.

Сергей Сергеевич, инструктируя перед встречей, предполагал что-то подобное. Также он ожидал, что Аркадий, несмотря на то что ему очень была нужна наша помощь, не будет сразу выкладывать карты на стол.

— Ты не показывай ему, что умный. Вон, как Ванька, включай дурака. А то лис хитрый, чуть подвох почует — съедет с темы. Я тебя почему к Аркаше приставил? Внешность у тебя подходит — цыган и есть цыган! — Он посмотрел на меня оценивающе, я тоже глянул в зеркало. Как сейчас помню, был тогда мелким, худым, вёртким. Коротко ещё не стригся, и шапка крутых чёрных кудрей действительно делала меня похожим на цыгана. Не мешали даже пронзительно-синие глаза. Нос, наверное, тоже цыганский — узкий в переносице, с раздутыми ноздрями, слегка крючковатый. Не красавец, но и уродом себя не чувствовал. Вообще, внешность свою не считал чем-то выдающимся, однако не комплексовал. Скорее, хрупкое сложение и небольшой рост были причиной подростковых переживаний — поэтому и занялся спортом. — Ты с ним веди себя, как обычно. — Сергеич встал, прошёл к сейфу, достал бутылку водки. Он пил всегда — я даже не помню, видел ли его трезвым. Пьяным видел. Напившись, директор спорткомплекса начинал рассказывать обо всех, кого «запрессовали» в подвале. При этом плакал. Но, протрезвев, обычно ничего не помнил. И дальше жил подшофе — до следующего срыва. — Ты, это, Яшк, сильно под шкуру влезть не пытайся, расколешься. Да и не по зубам он тебе — профессионал! — предупреждал меня наставник ещё перед первым делом с Профессором. — Сначала вы с ним так, для раскачки, по мелочовке помотаетесь, но там крупный куш зреет: упустить — значит затупить по полной программе…

Роль давалась легко, да и с Ванькой рядом невозможно было вести себя по-другому — поймал себя на мысли, что скоро смеяться так же буду — «гы-гы-гы»! Закурил и, подражая тому, как говорит друг, с той же интонацией, добавил:

— Я чёт-та не въезжаю, Профессор, ты конкретней говори, чё за типы?..

— Кращенкова знаете? — спросил Аркаша, закуривая длинную дамскую сигаретку — уже третью за несколько минут разговора.

— Да чё ты нам фамилию базаришь, — хохотнул Ванька, рыжий, воловатый, здоровый — хоть Иванушку-дурочка пиши с натуры, — ты бы ещё отпечатки пальцев приволок — типа, знаете этого чела?

— Да Толю Кращенкова! — Аркадий вдруг разозлился, забыв на минуту, что именно наша «примитивность» делала нас идеальными помощниками в этом деле. — Видели вы его, он на «Адмирале» постоянно трётся да и в других ресторанах зависает частенько. Худой такой, лицо вечно унылое, будто лимон во рту держит. Помните, я полгода назад его круто на бабки развёл, когда по муке работал, ну помните?

— Да где нам упомнить, — сказал я, поняв предостерегающий взгляд Сергеича. С Кращенковым мы были знакомы, я даже как-то обменялся с ним телефонами, но знакомство не по делам — так, поверхностно, вскользь, в компании. Ванька тоже не лыком был шит и, достав сотовый, принялся нажимать на кнопки, всем своим видом показывая отсутствие интереса…

Время тогда было такое — непонятное, бурное. Мне было двадцать три года, всего двадцать три… Сейчас, вспоминая, усмехался — зелёный совсем, а тогда казался себе эдаким матёрым волком, тёртым, покоцанным жизнью. Девяностые. Незабываемые девяностые… И как бы ни хотелось стереть их из памяти — не получалось! Ещё в конце девяносто первого года, когда Ельцин подписал указ о свободе торговли, когда открыли границы и был разрешён свободный въезд и выезд, в страну хлынул поток дешёвых не особо качественных товаров в ярких упаковках, турецкого ширпотреба, низкокачественной бытовой техники, и третьеразрядных голливудских боевиков. Тогда же появилось много любителей половить рыбку — в мутной-то водичке. Девяносто шестой страна встретила, с удовольствием посмотрев «Старые песни о главном». Этот фильм, словно лучик настоящего света, продрался сквозь пелену подделок и фальшивок. Помню, меня тогда порадовал ещё фильм «Особенности национальной охоты» — корова в самолёте и фраза: «Жить захочешь, не так раскорячишься». Мне и сейчас казалось, что эти слова давали точное определение тому времени — беспорядкам и безденежью, бесцельности и бессмысленности происходящего. Старикам перестали платить пенсии, врачи, учителя попали за черту бедности, но они всё равно почему-то учили и лечили. Инфляция сбавила обороты, и ноли на купюрах остановились на цифре в пятьдесят тысяч, так и не дотянув до сотни. Тогда казалось, что жизнь всё же налаживается, и никто не знал, что впереди ещё и деноминация, и дефолт… Но — я в девяносто шестом закончил юрфак и мне всё казалось крутым, я сам себе казался крутым, и — жизнь удалась!

Тогда же было первое крупное дело — векселя — и тогда же всплыл этот рудник, в девяносто шестом его пытались перепродать в первый раз. Рудник «Весёлый»…

Ещё в девяносто третьем, окончив третий курс, через своего тренера по кикбоксингу — Валерия Степановича — я познакомился с «правильными» пацанами. Спортсмены, причём достигшие неплохих показателей. Они не бедствовали, в новых условиях «крышуя» бизнес, а к середине девяностых, поняв, что тема рэкета мелкого и среднего бизнеса исчерпала себя, решили заняться «инвестициями». «Менеджер спонсирует маркетинг», — с умным видом говорил тогда известный спортсмен, тренер, а по совместительству генеральный директор спортивного комплекса Сергей Сергеевич. В гостеприимном спорткомплексе уже обосновался банк, крупная телекоммуникационная компания, риелтэрские конторы и, кроме того, бассейн оказывал свои непосредственные услуги — днём и ночью. Ночью, естественно, комплекс услуг расширялся. Именно там, в бассейне, я первый раз увидел Аркадия. За следующие три года раз пять, наверное, пересекался с ним, но всё больше по мелочам. На серьёзную работу директор комплекса поставил меня в девяносто шестом, уже перед защитой диплома. Собственно, защищал диплом и занимался рудником я практически параллельно. Хорошо помню момент, когда Сергеич позвал меня в свой кабинет и сказал:

— Слышь, студент, ты пацан, я вижу, башковитый, да и реакция у тебя тоже неплохая… Эх, если бы не эта грёбаная перестройка, по спорту бы попёр… такая реакция и боли не боишься, но… Но рынок, деньги надо зарабатывать. Пора тебе на крыло вставать, не зря мы в тебя деньги вкладывали, учили. Сейчас я тебя с двумя чертями познакомлю — один типа рудником владеет, золото моет в горах Алтая, но чёт-та дела там у него не фонтан. Деньги нужны, инвестиции… А второй вроде с баблом, но мутный тип, и скорее всего, своих-то денег у него нету. Ну — тут как бы присмотреть надо за ними, вникнуть. Тебе долго ещё науку грызть?

— Да заканчиваю в этом году, — ответил я с усмешкой: трёх лет «работы» под чутким руководством Сергея Сергеевича было достаточно, чтобы понять — с дипломом университета столько не заработаешь!

— Во! Диплом получаешь — и попёр вперёд! Я тебя замом и в ту, и в другую фирму устрою. Будешь руку на пульсе держать…

И в ту встречу, в который раз предупреждая об Аркашиной изворотливости, Сергей Сергеевич попросил меня особо внимательно отнестись ко всему, что будет касаться документальной части «темы» — как он выразился. Также намекнул, что есть более серьёзные люди, которые — тоже цитирую — «положили глаз на тему и заглотят всех, не подавившись, и нас тоже, если хоть где-то прощёлкаем»…

Очень «вовремя» у Сергеича зазвонил сотовый:

— Так, пацаны, оставляю вас, дела… Там наши с чехами тёрки устроили, надо на стрелке быть — мало ли чего! Чеченцы — парни дикие. Ну, ты, Аркаш, ты молодцов моих голодными не оставишь?

— Да они бы меня без штанов не оставили — с их аппетитом! — отшутился Аркадий, улыбаясь открыто и радушно, но глаза его в этот момент оставались холодными и жёсткими…

* * *

— Яшка, ты не заболел?..

— А?.. — я с трудом вырвался из плена воспоминаний, не сразу сообразив, что с тех пор прошло много лет и я сейчас нахожусь в этом зале не с Аркашей и Ванькой, а с Петром — ботаником, чокнутым учёным и моим замом по науке. И обсуждаю ту же самую тему — рудник «Весёлый»… Вот только рядом со мной сейчас сидит эдакий комсомолец семидесятых, словно бы выпрыгнувший из прошлого века. Высокий, худой, плечистый, одет небрежно, лицо одухотворённое, простое, за толстыми линзами очков светятся верой в счастье, справедливость и торжество науки синие глаза. Единственное, что было у них с Ванькой общего — некоторая простоватость, как говорится, не от мира сего люди, и вихрастая, всклокоченная шевелюра. А ещё оба любили поесть…

Я посмотрел на стол — Пётр продолжал «ни в чём себе не отказывать». Светлую, тёплого коричневого оттенка скатерть с мелким геометрическим узором, идущим по диагонали, почти не было видно из-под тарелок, графинов, столовых приборов. Пододвигая ближе глубокую миску с солянкой, я попытался вспомнить, что ел сегодня, и не смог. Утром кофе, весь день в офисе — кофе, перед концом рабочего дня — кофе… Живот подвело от голода. Надо поесть, а то со вчерашнего дня, после того самого разговора с Аллочкой, аппетита не было вообще. Сейчас организм бунтовал, требуя пищи. По привычке потянулся к тарелке с салатом, но не вовремя вспомнил заявление Аллы о том, что овощи на голодный желудок есть вредно, разъедают слизистую оболочку, и салат оставил на потом.

— А салат нормальный, стоит попробовать, огурчики, помидорчики — ничего экзотического, специально заказал, как ты любишь, — сказал Петро, тут же забирая мою тарелку себе.

Я улыбнулся, но ничего не ответил. Так, что ещё на столе? Ага, смотрю, что-то с креветками, ещё мясо в нарезке, рыбное ассорти, хлеб и махонькие пирожки, исчезающие со скоростью света во рту напарника. И роллы — как же без них! Вот тоже не понимал пристрастия Ботаника к японской кухне местного разлива. И шашлык — тоже бы удивился, не увидев его на столе. Ещё должна была быть пицца. Обычно Пётр ел роллы вприкуску с шашлыком, заедая всё это пиццей и запивая кока-колой — б-рррр! — но сейчас я её что-то не видел, наверное, не было в меню.

— Пирожки с чем? — поинтересовался я, отодвигая квадратное блюдце с роллами поближе к Петру.

— Да ты не слушаешь меня! — возмутился Ботаник.

— Слушаю. Пирожки с чем?

— С капустой, — проворчал он недовольно.

— Блюдо с пирожками поближе ко мне поставь и закажи ещё, я сейчас, кажется, тоже тарелку пирогов смолочу. Так что ты говорил?

— А то и говорил, что не понимаю, почему Сорокин к руднику прицепился. Там не подступишься, москвичи крепко сидят и просто так не отдадут кусок хлеба с маслом, если образно выразиться. Я тут после совещания с человеком созванивался, порекомендовали авторитетные люди, так вот, он большой спец по золотодобыче, Бузгович фамилия — не слышал? — Я отрицательно покачал головой. — Так вот, по телефону предварительно консультировался с ним, заикнулся по поводу приобретения рудника. Он говорит, что там недавно новое оборудование закупили — очень производительное, и что сейчас хвосты перерабатывать начали. Не знаю, куда мы там с нашими технологиями воткнуться сможем? Они там вложились прилично, и о продаже даже разговора нет никакого. Да вот я ещё что думаю, — Ботаник отодвинул пустую тарелку, придвинул другую, с бифштексом, и, ловко орудуя ножом и вилкой, продолжил:

— Ладно, с этим не мне возиться, по твоей части, но Ник-Ник особо отметил по странностям разобраться, так там нет ничего интересного — вообще. Пещеры есть, конечно, да карстовые явления вообще по всему Алтаю наблюдаются, но там геологи всё вдоль и поперёк излазали — рядовые совершенно пещеры. Для начинающих спелеологов-любителей подойдут, а мне-то там чего ловить? Тема совсем примитивная, а вот в Рудном Алтае — там да, там есть, где разгуляться, слушай, у меня такие гипотезы есть — вот бы проверить на месте…

— Тебе мама в детстве не говорила, что с набитым ртом не разговаривают? — подколол я друга и замер, потому что повторил те же самые слова, которыми Аркадий тогда осадил Ваньку, прекращая его пустой трёп…

* * *

— Тебе мама в детстве не говорила, что с набитым ртом не разговаривают? — сказал Профессор, поморщившись: Ванька во всё горло ржал над ужимками доморощенных комиков, тупо комментируя и, видимо, сбивая Аркашу с мысли. — Слушайте сюда, пацаны. Помните, как мы тогда в Рубцовск через день-два мотались? — Аркадий внимательно смотрел на меня, но моё лицо не выражало ничего, кроме напряжённого непонимания — по крайней мере, я на это надеялся.

— Не, Аркаш, не помню, — я, подражая Ваньке, почесал затылок, — не, ты тогда много куда мотался. Я чё, записывал, что ли, кого ты по муке развёл, кого по машинам? Ну, мотались, ну по муке ты кидалово хорошее устроил, а кто там Кращенков, кто чёрт лысый — какая, на хрен, разница?

На самом деле я прекрасно помнил и те поездки в небольшой районный городок, и людей, с которыми пришлось столкнуться. Прекрасно помнил, как выменяли тогда фиктивный уголёк на состав муки. Как потом ездили с Профессором в Нерюнгри, чтобы эту муку «слить» — то есть выгодно продать. Деньги тогда отхватили немалые, и Профессор сразу погасил почти половину долга Сергею Сергеевичу — своему основному кредитору. А потом Аркадий занялся казахстанским мрамором и снова неплохо подзаработал. Причём с подачи своего давнего знакомца — Кращенкова. Нас с Иваном Аркадий тогда представлял телохранителями. Из инструктажа Сергея Сергеевича я знал, что рудник принадлежит Кращенкову — тот приватизировал его, за копейки скупив акции у пайщиков, а деньги ожидаются через какую-то серьёзную банковскую схему, разработанную Аркадием. Геннадий Фисенко — подставное лицо, собственно, он бегал по банкам с Кращенковым, он же не вылезал из администрации, выбивая правительственную гарантию — Аркадий только дёргал за ниточки, дирижировал процессом и в нужные моменты звонил нужным людям — чтобы приняли его протеже, обласкали и нечаянно не послали куда подальше.

Профессор затянулся, выпустил несколько колечек ароматного дыма и как-то весь подобрался. Будто большой кот на минуту замер перед тем, как схватить мышь. А мышью для него был именно Кращенков. Я, отметив это, уже знал — Кращенков здесь, пришёл на встречу.

— Так вот, — собеседник продолжал выдавать свою версию предстоящего дела, не зная, что я уже посвящён в детали, — у меня примета верная есть: когда рядом с Толей Кращенковым Геныч появляется, значит, скоро большими деньгами запахнет. Фисенко на прибыль реагирует, как градусник на колебания температуры. Я по выражению его хитрой физиономии даже сумму могу вычислить. Чем счастливее лицо, тем больше нулей после единицы. В общем, пацаны, я подсуетился, по своим каналам пробил — фирма у них есть — «Престиж» называется.

— И что? — спросил я, мысленно усмехаясь: градусник, как же! Ещё бы сказал — флюгер! Будто я не знаю, что и фирма де-факто принадлежит Профессору, и Генка для него старается.

— И то, Яша, что Толяну крупная сумма должна подойти. Девочка у меня есть, в администрации, так она сказала, что Кращенков под федеральную программу залез, а Фисенко под это кредит под гарантию краевого бюджета берёт, — в этом месте я мысленно присвистнул — надо ж так было обработать, вот уж действительно: вор у вора дубинку украл. И Фисенко, и Кращенков были тёртыми калачами! Аркадий будто и не подозревал, что у Степаныча — не знаю, кто уж там за ним стоит — могут тоже быть интересы на этот рудник. А может, и подозревал, просто не показывал вида. Сейчас, по крайней мере, по нему не скажешь — расслабленный, спокойный. — Я с ними разговор веду — вроде как в долю войти, ну компаньон там и всё такое, — продолжал говорить он — монотонно, быстро. — Не зря же просчитывал все ходы… Но и Гена, и Толик кормят меня обещаниями, вроде бы согласны, но ввести в состав соучредителей не торопятся. Боятся, что снова кину. Иначе бы я не стал к вам обращаться.

— Блин, ну ты намутил. — Ванька почесал затылок. — Ты проще говори, а то я снова не въехал — чё от нас-то надо?

— Надо, чтобы вы этих двоих не только в лицо знали, но и лично с ними знакомы были. Дело простое, а заплачу хорошо — две штуки баксов.

— А дальше? — этот вопрос задал я. В общих чертах понял, какую интригу плетёт Аркадий, но, зная его методы, опасался, что нам с Ванькой Профессор отводит роль мальчиков для битья. А что, грабители отняли деньги и документы — какой-такой Аркадий? Он со всех сторон будет чист, как первый снег! А передачки в тюрьму будут носить нам с Ванькой.

— А дальше мне надо будет, чтобы Гена Фисенко не ушёл с деньгами. Собственно, просто скажу, где что лежит и когда надо взять.

— И всё? — с сомнением в голосе спросил Иван. Я быстро глянул на друга и, пока Аркадий не заметил этого сомнения, задал вопрос, направляя разговор в другое русло:

— Их в живых не оставлять? Или типа попугать маленько? Машину угнать или двери в квартире поджечь?..

— Да вы что?! Я чту Уголовный кодекс — всё в рамках закона. — Он усмехнулся и, очень многозначительно посмотрев на меня, добавил: — Мне вообще странно слышать такие предложения от выпускника юридического факультета. Успеете ещё — позажигать…

* * *

— Во зажигают! — Я вздрогнул, моргнул, потряс головой — на миг мне показалось, что слышу голос Ивана, и, ничего не понимая, я посмотрел на Петра — тот аплодировал артистам. То ли выпил уже? Точно — графинчик пуст, хотя я к водке и не прикладывался.

Внезапно я почувствовал раздражение — Ботаник, как и Ванька, мог часами смотреть любой концерт и всегда восхищался так, будто впервые увидел тот или другой номер. Сам я и тогда, много лет назад, глядя на Ивана, не мог понять, как может вызывать подобный энтузиазм то, что ты уже однажды видел, пробовал, чувствовал, но на друга в такие вот моменты почему-то смотрел с лёгкой завистью. И сейчас так же смотрю на Петра, тоже не могу этого понять и снова чувствую раздражение. Думал, пережил, но… Ведь столько раз заходил сюда, и всё было нормально, а сегодня вот накрыло…

— Яшка, не спи, замёрзнешь, — снова пробился в уши голос напарника. — Смотри, какая колоритная компания за соседним столом. Оглядываются в нашу сторону. Знакомые, что ли?

Сидящих за соседним столиком я не знал, но Петро прав — колоритные ребята, будто из девяностых выпрыгнули. Я очень хорошо помнил девяностые годы. Я старался забыть их и не мог…

— Яш, так что по руднику делать будем?

— А?! Рудник… Да-да… Да. Поедем, на месте осмотримся. Ты прости, я отвлёкся. Что ты перед этим говорил?

Петро сморщился:

— Не люблю повторяться, но для особо озабоченных личной жизнью… Во-о-от… На рудник можно даже не ездить — пустая трата времени, и внедрить там наши технологии по извлечению золота из особо упорных руд не получится. А предполагаю, поскольку бюджет не ограничен, прошвырнуться до Коргона, исследовать чудские копи. Далековато, но оно того стоит! Ты можешь себе представить, Яшк! Нет, ты даже не можешь себе представить… — Ботаник воодушевился, и я приготовился слушать — сейчас понесёт заучку. — Представь, прекрасно сохранившийся рудник с оригинальной крепью! Вот что такое скифский рудник обычно? Обыкновенная копанка, воронка в земле, где всё обсыпалось, обвалилось так, что соваться туда себе дороже — просто невозможно, яма, алес, короче. А тут есть у меня план одного прииска — старого — так он соединяется с естественной системой пещер, и как я предполагаю, чудь туда из пещер и попала. Скифами там и не пахнет, то есть скифы там были, но гораздо позже, а что все непонятные и странные предметы на скифов списывают — всё это бред и подтасовки. А вообще, у меня по скифам большие сомнения, они туда особо и не совались. Тайга, глушь, дичь, скот негде разводить. Но факт древних выработок есть.

— Так, стоп! Тормозни. Мы не археологи, и Ник-Ник вчера нам ясно дал понять, что ему нужен только современный вариант копей. И специально для тебя добавил, что в структуре концерна археологический институт не предусматривается. А Николай Николаевич — прежде всего специалист и не любит, когда его работники отвлекаются от основной темы. Дело, как я понимаю, плёвое — осмотреть рудник, определиться с геометрией пространства, взять образцы — это тебе, а мне разобраться с документацией и решить, как мы будем сотрудничать с его номинальными владельцами.

— Сейчас человек подойдёт, — огорошил меня напарник. — Я же тебе всё утро о чём толкую? Вчера встречался с одним типом — как раз про рудник разговор шёл. Он сказал, что по руднику у него подвязки серьёзные, несмотря на москвичей. Хотя — тоже уже говорил, деньги туда ввалили серьёзные…

— Так, второй раз стоп! Ботаник, сейчас не девяностые годы, и «подвязки», как ты выразился, только у девок на чулках — и то редкость. Что вчера говорил Сорокин?

— Да помню, — буркнул Петро. — Большие запасы полиметаллических руд, руды суперупорные, то есть добыть металлы, входящие в состав этих руд, очень сложно… — он умолк и нарочито-обиженно засопел.

Вчера Сорокин был на взводе. И именно из-за рудника. Поэтому говорил резко и категорично:

— Разобраться с собственностью, подготовить документы на покупку, любыми исследованиями, отклоняющимися от основной темы, не заниматься. Категорически запрещаю даже отвлекаться на второстепенные вопросы, — он упёрся ладонями в стол, нагнулся так, что на мониторе его лицо стало выпуклым, как в линзе, едва не ткнулся носом в камеру — совещание проходило по скайпу. — Петр, ты меня слышишь?

Петро не нашёл ничего лучшего, как ответить:

— Да слышу, слышу…

Я едва сдержал смех, но Сорокин, неожиданно для меня, сам рассмеялся.

— Ладно, после покупки я тебя запущу туда, и лично проверишь, что там чудит и почему. А заодно мою тему по геометрии пространства проверишь в полевых условиях. Сегодня скину работу, почитай…

Задание обычное, ничего сверхъестественного. Я ещё раз прокрутил в уме слова Ник-Ника и, вставая, хлопнул напарника по плечу.

— Материалы вчера Ник-Ник сбросил?

— Угу.

— Ну и?

— Ну и не интересно тебе будет, всё равно в этом ни черта не понимаешь. Там цифры, графики — работа серьёзная. Так что, с человеком встречаться будешь?

— Нет. Поехали.

— Куда?

— На кудыкину гору. На рудник…

— Яков, ну нельзя так, я же человека специально пригласил, и человек непростой — знающий, компетентный… — Пётр ещё что-то говорил, но я не слушал его, смотрел на компанию колоритных бритых ребят через пару столиков от нас. К ним подошёл мужчина, не сказать, чтобы сильно пожилой — лет шестидесяти, сухой, поджарый, подтянутый, с коротко остриженными седыми волосами, с сухим, морщинистым лицом и в очках. Наверное, из-за очков обратил на него внимание — массивная оправа из жёлтого металла не давала рассмотреть лицо, в первый момент показавшееся знакомым — чёрт бы побрал эту светомузыку!.. — Яков, я с тобой говорю!

— А, да… да. Так что?

— Так то! — Напарник кивнул в сторону интеллигента в массивных очках, сказал:

— Специалист, про которого я говорил. Не вежливо, если мы сейчас встанем и уйдём. — И он, резко отодвинув стул, вскочил. — Здравствуйте! Мы здесь!

«Специалист» повёл себя неожиданно. Сначала он улыбнулся, повернувшись на оклик Петра, поднял в приветствии руку, но к нам не подошёл. Рука упала вниз, не завершив жеста, а я чуть не подскочил на месте — это был тот самый незадачливый пешеход, угодивший вчера утром на капот моей машины! Он, видимо, тоже узнал меня — улыбка сползла с его морщинистого, красноватого лица, и человек, развернувшись, быстро пошёл к выходу. Миновав обеденную зону, он оглянулся и перешёл на бег.

— Да стойте же! — крикнул Пётр, пускаясь вдогонку.

— Петька! Куда ломанулся?!! — душу скрутило нехорошее предчувствие, но Ботаник проигнорировал. Или не услышал — как раз загремела музыка, на сцену выплыла солидная тётка в балахоне — показывать фокусы.

Я подозвал официанта:

— Быстро! Сумму. Посчитаешь за три секунды — чаевые сверху вдвойне. — Тот просиял, просканировал пустые тарелки и, не заглядывая в блокнот, выдал цифру, равную трём обедам в более дорогом заведении, но спорить я не стал — достал бумажник, выложил двойную оплату и быстро, стараясь не сорваться на бег, прошёл через зал. Ресторан располагался на втором этаже, на третьем была дискотека, первый занимали кухня, комната охраны и хозяйственные помещения. Лестница шла почти винтом — крутые повороты с узенькими площадками. Перескакивая через ступеньки, вылетел к повороту на выход и, споткнувшись обо что-то мягкое, едва не упал. Успел сгруппироваться, приглушить скорость, вцепившись в перила, но всё равно рукой угодил в лужу на ступеньке. Выругавшись, заорал:

— Почему нет света?!!

Рядом открылась дверь в служебные помещения, выглянула бледная Тося:

— Что-то случилось?

— Свет! Включи свет! И скорую, быстро!!! — закричал на неё я, увидев на руке кровь. Администраторша юркнула назад, на автомате закрывая дверь, но я успел подставить ногу:

— Дура! Свет нужен! Оставь открытой.

И метнулся к лежащему на ступенях телу. Включили свет, тут же на лестницу выбежала Тося и, увидев предмет своих мечтаний в крови, метнулась назад.

— Аптечка! Где аптечка!!! — закричала она на всю кухню, но я почти не слышал её…

— Петруха! Петро!!! Не умирай, братишка…

— Ты трясти меня перестань, может, тогда и выживу… — ответил Петро слабо, но внятно.

— Господи, думал, тебе конец — кровь по всей лестнице.

— Да, похоже, пол-лица снёс, — ответил Ботаник, со стоном поднимаясь на ноги. — Темно, вылетел на площадку — и будто кто в спину толкнул. Больно, чёрт! А морду снёс, видимо, когда по ступеням вниз лицом ехал.

— Кто-то ударил? Видел?

— У меня на затылке глаз нет, — проворчал Петро, прижимая к кровоточащей ране на щеке мятый носовой платок. — Поскользнулся, наверное… Очки мои не видел?..

— Да вот они… Надо же, не разбились… Ты мне скажи, зачем ты побежал за этим придурком? Видно же, что неадекватный — пришёл на встречу и бежать!

— Не знаю, рефлекс, наверное, сработал…

Приехала «скорая помощь». Когда напарнику протёрли лицо спиртом, оказалось, что рана была пустяковая — рассечена бровь, царапины на щеке и лёгкое сотрясение. Врач, посмеиваясь, порекомендовал меньше пить и не бегать за местными красавицами по тёмным лестницам. А ещё сказал, что не помешает сделать снимок и недельку полежать в кровати.

Я хотел отменить поездку, но Петро упёрся, наотрез отказался ехать в травмпункт и спросил:

— А поесть у тебя ничего нет?

Я рассмеялся.

— Ну, если опять голоден, то жить будешь. Поехали, проглот. Переночуешь у нас. А поесть Аллочка наверняка приготовила…

Но дома не было ни ужина, ни Аллочки, ни её вещей. Забрала даже собаку, хотя как будет держать его в своей двушке, я не представлял — она на меня за каждую разбитую чашку ворчала, а тут щенок! Сотовый не отвечал, какой-нибудь записки, объясняющей её уход, тоже не было. Посмотрел на часы — полпервого ночи, звонить поздно.

Теперь уже захотелось отложить поездку самому, но… я разозлился!

Глава вторая

Выехали на рассвете. Поехали через старый мост, мимо новоалтайского кладбища, миновали развязку и скоро уже мчались по Чуйскому тракту. Промелькнули Баюновские Ключи, мы выскочили из соснового бора и понеслись по пустынной в это время суток дороге, вдоль которой сливались в ленту берёзовые околки, укутанные золотом листьев. Вообще, берёзы осенью особенные, невесомые, лёгкие. Листва частично осыпалась, устелив ковром землю. Красота, для которой не находилось слов. И равнодушно смотреть на осеннее великолепие природы не смог бы, наверное, даже самый зачерствевший человек. На пригорках и в ложбинах иногда мелькали крыши деревень, убранные и вспаханные поля, кое-где уже пробивались яркой зеленью озимые, просёлочные дороги пыльными лентами уходили то вправо, то влево. Иногда из тёмной полосы соснового бора выскакивал поезд и, гудя, снова пропадал в густо-зелёной темноте — железная дорога шла параллельно Чуйскому тракту, где-то ближе, а где-то совсем далеко, так далеко, что был не слышен даже стук колёс. По дороге то тут, то там попадались кафе, рыбаки уже с утренним уловом тоже были на трассе, растянув верёвки с навешанной на них рыбой; они вяло махали ветками, отгоняя от себя комаров, особенно злых на рассвете. На лотках возле автосервисов и кафе уже сидели деревенские жители с вёдрами собранных вчера грибов, выкладывали на прилавки горки помидоров и огурцов, вилки капусты и яркие, красно-оранжевые шары тыкв.

Петро сгоряча предложил поехать через Турочак, по правому берегу Бии.

— Да говорю ж тебе, Яшк, там дорогу отремонтировали, красота! Заодно через Бийск не придётся тащиться, не, точно говорю — там короче будет. — Пётр зажмурился, потряс головой и, сунув руку в карман, выудил оттуда пакет мятных конфет. — Будешь? — предложил он.

— Нет. Мутит? — задал я вопрос, кивнув на конфеты. — Может, зря в травмпункт не пошёл?

— Не, нормально, — ответил он, но я видел — врёт. Чувствовал себя Ботаник как минимум паршиво, это было видно невооружённым глазом, а выглядел ещё хуже: ободранная щека, распухшая скула, заплывший глаз.

— А в Турочаке я хочу кумыса попить. Там же верблюды есть?

— Там бараны… будут, когда я тебя привезу.

— В смысле? — Напарник не понял подначки. — Какие бараны?..

— Да такие, как ты — учёные. Какие, на хрен, верблюды в Турочаке? Там же тайга! С Кош-Агачем попутал? Сейчас в Бийске тормознём у любого магазина, купим кумыс, если душа у тебя просит. Зря вчера водки столько выжрал.

— Да не, я так-то ничё, не с похмелья. Просто мутит немного и голова кружится. Скорее бы приехать. Слушай, Яков, может, и вправду через Турочак рванём?

— Ботаник, я вот не пойму, а ты куда-то торопишься? Поедем медленно, ты мне бумажки почитаешь, которые тебе Сорокин скинул. Или так расскажешь, ведь сам наизусть уже выучил, насколько я тебя знаю. А заодно подумаешь о том, какая после дождей дорога от Турочака, на левом берегу Бии. И если у тебя нет хорошего вездехода, желательно, армейского, то топать нам придётся своими ножками, с поклажей на плечах.

— Нормальная там дорога, до Сёйки рукой подать. Я на сайте смотрел, так они там уже и производство вроде наладили, дорогу на Кузбасс отсыпают. Да я ж вчера тебе весь вечер талдычил!

— Эх, Петро, Петро, не быть тебе никогда держателем общей кассы, — я рассмеялся, понимая, какой ценный совет дал мне Пал Палыч, когда порекомендовал придерживать Ботаника. — Ты какой «Весёлый» имеешь в виду? Уж не «Весёлый-Сёйка» ли? И вопроса, как там пикотехнологии опробовать, у тебя точно не возникло. Ведь так?

— А ты откуда про пикотехнологии знаешь? Я же тебе ещё не читал… — он повернул лицо ко мне, а я отвернулся, сделав вид, что смотрю на дорогу, чтобы не рассмеяться, так нелепо смотрелся он с синяками и ссадинами. Вот сколько раз, глядя на своего учёного друга, думал, что драться ему точно никогда не приходилось. — Не могу понять, Яков, как тебе удаётся все новости раньше всех узнавать?

— Мне их от Сорокина сорока на хвосте приносит, — хохотнул тот в ответ. — А с навигацией дружить надо. Ты же, Ботаник хренов, навигацию наукой считаешь, видимо, с географией путаешь, поэтому тебя и заносит куда ни попадя.

— Никуда меня не заносит, — проворчал Пётр. — Так куда мы едем?

— А едем мы на прииск «Весёлый», это немного в другой стороне. Прииск — хотя по бумагам он идёт как рудник. А находится он недалеко от Коргонских каменоломен.

— Каких-каких?

— Коргонских. Где порфир и яшму добывали.

Петро замолчал, непонимающе уставившись на меня. Я хмыкнул — с Ботаником всегда так, он в городе-то блудил, никогда не приезжал вовремя, путал улицы и маршруты, а здесь уж и подавно. Сейчас разразится бурной тирадой…

— Так это же совсем в другую сторону… — начал он, взъерошив льняные вихры и поправив на носу очки с большими диоптриями. Насупился, будто сам не видел в документах карту. Хотя видел, скорее всего, но не придал значения. — Я же материалы все по Сёйке поднял. Ещё удивился, что там руды-то лёгкие. И работают они там успешно. И мужичка этого подтянул — как раз по сёйкинской теме. А ты всё знал и слушал. Ты смеялся надо мной?

Не объяснять же дураку, что я его хоть и слушал, но не слышал? Думал. Думал про Аркашу, про Ваньку, про Аллочку… И про жизнь-заразу — такую свинью подложила с этим прииском!

— Короче, так, слушай команду. Бери мой ноутбук, перебирайся на заднее сиденье и изучай материалы, папка называется прииск «Весёлый». А я сейчас до Бийска, там поверну на Белокуриху, потом на Солонешное. А после решим, как ехать — через Каракол или через Усть-Кан.

— А зачем на заднее сиденье? — проворчал напарник недовольно. Но я остановил машину, кивнул назад:

— Давай шуруй. Там в сумке бутерброды, термос с кофе, так что будет чем рот занять, чтобы меня разговорами не отвлекать. И вот ещё что… если затошнит — кто знает, вдруг действительно мозги стряс — то говори сразу, остановлюсь. Ладно, за работу.

Но заставить замолчать моего зама по науке не так-то просто. Не забывая про бутерброды, он тем не менее умудрялся задавать вопросы, но чаще риторические, не требующие ответа. Просто комментировал документы, эмоционально, бурно, будто читал не сухие отчёты, а любовные письма.

За разговорами не заметил, как миновали Полковниково, проехали Троицкое. Тракт в очередной раз расширяли, ремонтировали, скорость на этих участках падала, и можно было неспешно полюбоваться на пригорки, покрытые прозрачными берёзовыми лесками. Золотые берёзы в рассветном солнце казались кружевными, но у меня почему-то всплыли воспоминания о Поломошном. Белые, звенящие на ветру деревья, листья сердечками, воздух жемчужный, сверкает перламутром — и вмиг всё это превращается в перекорёженные, опалённые коряги, торчащие из болота, а вокруг тёмный, беспощадный пихтач… Передёрнуло. Не к добру вспомнил. Вообще, чудом выбрались из посёлка пробного коммунизма, и вспоминать об этом перед новым заданием вовсе не стоит. Петруха что-то бубнил себе под нос, я не прислушивался, задумался.

Сверкнуло солнце. Отогнув козырёк, посмотрел на фотографию Аллочки. Здесь она была снята весной, под зонтиком, с воздушным зелёным шарфом на медных волосах. Глаза её смеялись. Помню тот день хорошо, она дразнила меня, показывала язык и вообще дурачилась, как ребёнок, а я фотографировал… Вчера она огорошила новостью — как раз перед тем, как Пётр затащил меня в «Хаус-клуб». Я дня за три до этого купил кольцо, хотя немного неловко было — чувствовал себя героем дешёвой мелодрамы: романтический ужин при свечах в ресторане, бокал с шампанским, в нём кольцо… Или — коробочка с кольцом под салфеткой, и я на коленях произношу пламенную речь… Или… Да какая разница? Оба взрослые люди, и по большому счёту она могла бы сама сделать первый шаг — хотя бы начать тему или как-то по-другому обозначить потребность узаконить отношения! Но нет, молчала, будто ей всё равно, будем мы вместе или завтра разбежимся навсегда… Так и получилось, хотя, казалось бы, мы настолько сложившаяся пара, что регистрация брака — скорее, простая формальность. Но — она собрала вещи и ушла, не написав не слова. Неужели всё?..

Я даже не понял, на что она рассердилась. Вчера, после работы, договорившись с Петром, что встретимся позже, мы с ней ехали по Красноармейскому проспекту. Аллочка была в таком настроении, что я исподтишка любовался ею. Просто светилась. Медные волосы, белая кожа и глаза — карие, горящие счастьем. «Солнышко ты моё», — подумал я, но вслух ничего не сказал. Не умею, вот сколько женщин было, а шептать на ушко разные глупости так и не научился. Вообще, романтика у меня стоит где-то на последнем месте в условном списке необходимых вещей…

— Ой, Яш, что хотела тебе рассказать… — она, всплеснув руками, прижала ладони к щекам, а я поразился уже в который раз: как у Аллочки получается быть жёстким, волевым человеком на работе и становиться столь ранимой и нежной, и даже беспомощной, после неё? — Ты не слушаешь! — Она нахмурилась, но тут же безоблачно улыбнулась:

— Ладно, слушай! Так вот, я недавно в посёлке Восточном была…

— Стоп, а за каким чёртом тебя туда понесло?

— Не перебивай, потом расскажу. Такой район — просто ужас! Не понимаю, как можно жить в такой нищете вечно? Нет, родиться ты можешь где угодно, но ведь потом всё равно стремишься улучшить свою жизнь, ведь так? А там живут и живут годами, десятилетиями и умирают там же. Вот скажи, Яш, почему люди не стремятся к лучшей жизни? Неужели им нравится прозябать всегда?!

— Анекдот вспомнился, про червяков, старый, — улыбнулся я, не подумав, что улыбка может быть воспринята как снисходительная. — Так вот, маленький червяк высовывается из коровьей лепёшки, смотрит вверх и спрашивает: «Папа, смотри, червяки в яблоке живут! Почему же мы живём в коровьем дерьме?» А папа-червяк отвечает: «Потому, сынок, что есть такое понятие — Родина». Отвечая на твой вопрос, Аллочка, слово «Родина» я заменю словом «среда». Естественная среда обитания… Она формирует стереотипы, сломать которые почти невозможно. Почти… Так-то, солнце моё, где родился — там и пригодился.

Я посмотрел на неё и захотел проглотить свой поганый язык — будто лампочку погасили. Кровь отхлынула от лица, глаза, вмиг ставшие серьёзными, потемнели, и выражение их не предвещало ничего хорошего.

— Я вчера тебе хотела рассказать о себе, о своих родителях, а ты не стал слушать. А Восточный… Я там родилась! — сказала она с вызовом в голосе. — И я беременна.

Мне надо было вдохнуть побольше воздуха, подумать, сосчитать до десяти, в конце концов, но будто бес вселился! Ведь понимал же, что она на взводе, и торопиться не стоило, и всё равно не мог остановиться:

— Вот и отлично, сейчас заскочим в загс, напишем заявление. Простая формальность.

— И всё? — В её голосе появились металлические нотки.

— А что ты хотела?!! — неожиданно для себя самого я сорвался на крик. — Тебе что, надо, чтобы как в голливудских фильмах было? Романтику, розовые слюни и всё в мыльных пузырях? Мы с тобой взрослые люди, Алла, и я уже говорил тебе, что люблю тебя и ты мне нужна. Тем более будет ребёнок, думаю, есть смысл узаконить отношения. А всё остальное — мелочи.

— Останови! Останови, сказала!!! — закричала она, я машинально нажал на тормоз.

Аллочка задёргала ручку, и угораздило же меня именно в этот момент сунуть ей футляр с кольцом! Она замерла, открыла коробочку и в следующую секунду взглянула на меня глазами разъярённой кошки, потом коробочка полетела мне в лицо, едва успел увернуться, а Аллочка… Аллочка выскочила из машины, прошипев на прощанье:

— Видеть тебя больше не хочу… урод… моральный!

И всё свалилось на мою голову прямо перед поездкой. И этот чёртов «Весёлый», и «Хаус-клуб», и ссора с Аллочкой! В результате еду и думаю: «Может, я действительно моральный урод, потому что хоть убейте, не понимаю, что её так разъярило? Хотя… беременность, гормоны и всё такое — может, поэтому и распсиховалась?» Плохо, что не поговорили перед отъездом, но она тоже знала, что меня какое-то время не будет в офисе — и всё равно ушла. В конце концов, Алла не маленькая девочка в красной шапочке, а я не злой серый волк! Понимал, что пытаюсь оправдать себя, но легче от этого не становилось. Почему-то у женщин мужчина всегда виноват, и чаще потому, что не умеет читать мысли и в очередной раз не смог угадать желания. Где бы взять инструкцию или какой-нибудь свод законов — негласных, женских? Усмехнулся, представив подобное издание, но всё равно нехорошее предчувствие сжало сердце. Запретив себе думать об Аллочке, сосредоточился на дороге.

Бийск проехали на удивление быстро. Серый городишко, средненький. За мостом через Бию взял вправо. Вот наконец мост через Катунь, ярко-зелёная, цвета бутылочного стекла, вода Катуни резко контрастировала с сине-серыми водами Бии.

— Когда ещё можно будет увидеть две великие алтайские реки неподалёку от слияния, — подал голос Петро. — А ведь хорошо, что мы туда едем. Шеф, как всегда, мудр. Я был примерно в тех местах полгода назад. Скифские рудники. Остатки крепости Курее-Таш. Только был с той стороны, в районе Сентелека. Коргон там рядом, двадцать километров всего. Может, мотнёмся туда по пути.

Я не смог удержаться от хохота:

— Ну ты жжёшь, Ботаник!!! Нет там дороги. Эти двадцать кэмэ только на вертолёте преодолеть можно. И сесть этот вертолёт не сможет — по верёвочной лестнице вниз спускаться придётся. Там в папке документ, «Из переписки с друзьями» называется, прочти…

— Так… Ага, вот… нашёл! Итак, дорогой Яков, отвечая на ваш вопрос, сообщаю… Слушай, Яков, что корреспондент? Стиль — как в прошлом веке.

— Не отвлекайся, читай давай. Формальность — дело великое, кстати, рекомендую, когда переписываешься с пожилыми людьми, прекратить игнорировать формализм. Хотя ты и про обычную вежливость забываешь, так что считай замечание беспредметным.

— Нормально-нормально, — отмахнулся он. — Все знают, что я — чокнутый учёный, и прощают мне маленькие чудачества. — Петро рассмеялся. — Итак, дальше корреспондент пишет, что дороги между Сетнелеком и Коргоном нет. Точнее, она была когда-то, но завалена глыбами, которые падают со скал. Временами кто-нибудь её расчищает, какое-то время она функционирует, потом снова по ней никто не ездит… Ого! Яшк, последний раз аж в 1988 году её приводили в порядок, прикинь?!

— Ты читай без комментариев, как написано. И лучше вникни, чтобы представлять себе хотя бы частично, где окажемся.

— Читаю: «…перед нами там работали геофизики, они где-то камни убрали, где-то через наиболее крупные глыбы мостки сделали, но сейчас по ним наверняка никто не ездит, да и вряд ли они сохранились — столько лет прошло. Колыванцы едут на Коргон через Сентелек на Урале, два или три раза форсируя Чарыш (по малой воде, конечно), на менее мощном автомобиле не проехать по-любому. На Коргон сейчас едут через Усть-Кан, а на каменоломню есть два пути — из села Коргон вброд через реку Коргон — но на легковушке, даже типа “Нивы” или на уазике, не проехать. Надо ГАЗ-66. Есть и другой путь — через Седло — перевальчик по правому борту Чарыша выше Коргона. Но дорога тоже отвратительная. Чуть сбрызнуло — не подняться. Как ездили из Чарышского на Бухтарму, не знаю. Сейчас — конными тропами, по тому же Сентелеку, а про тележный путь тоже не знаю. Нерудка разведывала золотые россыпи на Бащелаке, притоке Чарыша. В отличие от притоков Ануя, Дрезговитой и Чёрного Ануя, где я работал и где было “неподъёмное”, мелкое золото, там были “тараканы” — мелкие самородки. Про дореволюционные россыпи не знаю, но в районе Коргона, ниже Каменоломен, по ручью Казённому был рудник. И недалеко от дореволюционной точки, известной с начала девятнадцатого века, несколько выше по течению, вели разведку и добычу уже в советское время…» Слушай, он что, про прииск Весёлый пишет?

— Про него. Вот вникай, что опытные люди про ситуацию в районе наших работ рассказывают. Там ещё про рудник материалы — посмотри папочку «Весёлый-2». Очень странный прииск, непонятный. В той же папке и про скифские рудники, прилегающие к нему, и про пещеры…

— Всё ясно, но всё равно обидно, зачем меня было за нос водить? — проворчал друг. — Подсунули мне тему «Весёлый-Сёйка», я, как идиот, перелопатил гору материалов, человечка этого нашел… который про «Весёлый»… «Весёлый-Сёйка»… — поправился он, — должен был всё рассказать. — Петро обиженно замолчал и надулся. — Вообще, очень уж у нас все на секретности помешаны и на всяких хитрых ходах. Чтобы враг не догадался? Вдруг не спит, не дремлет? А наше руководство, как всегда, на посту и бдит… — Петра несло. Давно накапливавшиеся обиды сейчас прорвались, и Ботаник, пользуясь случаем, с удовольствием высказывал их мне.

— Слушай, Петро, а ты что о концерне любимом нашем знаешь? Ну кроме того, что он даёт тебе возможность зарабатывать, не думать о хлебе насущном и реализовывать свои наработки? Так сказать, удовлетворять своё научное любопытство за счёт концерна…

— Что знаю? То, что шеф наш Сорокин Николай Николаевич, учёный с мировым именем, ну, даже очень хороший учёный, настоящий физик, знаю… я очень его уважал, ещё до знакомства, и сейчас уважаю очень, за Поломошное, прежде всего. Малая родина и всё такое, — тут он смутился, махнул рукой в сторону и сморщился. — Ведь полная безнадёга была… Особенно когда школу стали закрывать, чтобы детей в Шатохино… в интернат… Приезжаешь в райцентр в отдел образования, а там дамочка сидит неопределенного возраста — глаза пустые: «Ничего не знаю есть указание по оптимизации расходов… школа малокомплектная… нормативы не выдерживаются», — передразнил он так, что я, будто вживую, увидел чиновницу. — А, да что говорить… Зато сейчас за год как поднялись! Заводы поставили по глубокой переработке молока, пшеницу полностью перерабатываем, и всё по уму комплексно… Продукцию в своих магазинах реализуем…

— Так что же получается, у концерна задача — подъём сельского хозяйства? Нет у него такой задачи, Петя. Нет, не было и впредь не будет. Поломошное попутно получилось, плюс ещё три хозяйства в крае пришлось прикупить. Основное — посёлок пробного коммунизма и институты. Инновации — вот основное. Разработка, доведение до опытного производства. Часть производств потом пристраивается в хорошие руки. А часть дальше продолжает развиваться. В рамках концерна. В начале девяностых Ник-Ник написал докладную в ЦК с подробным бизнес-планом, что можно сделать с заделом, с наработками наших учёных в оборонке, в фундаментальной науке, в вузовской науке… Да-да, не делай круглые глаза, в вузах тогда много чего интересного открывали, разрабатывали и пытались до производства довести. Да в том же АГУ нашем знаменитый проект «Кронос» — не слышал?

— Нет.

— Вот-вот. Мало кто слышал. Но ещё услышишь. Материалы по нему недавно готовили, так что кто знает. Так вот, Ник-Ник тогда, совершенно случайно, прорвался к Бокатину и к Шенину. Они тогда науку и оборонку курировали. А времена как раз были смутные, и, видимо, на подстраховку, ему отдали всю базу данных — по наработкам, по патентам. Обещали финансами подкрепить, опытное производство сделать, да много чего обещали. Но грянул путч — и пшик, все обещания медным тазом. Сорокину пришлось выкручиваться самому. Не знаю, как он сделал и что, но концерн организовал очень быстро — подозреваю, что не без помощи спецслужб. Да что там подозрения — скорее, действительно так и было. Это сейчас Ник-Ник такой белый и пушистый загорает в Намибии, а в девяностые я даже не представляю, сколько грязи ему пришлось разгрести и через что пройти. И сейчас по этому руднику основная тема — не золотодобыча, поэтому ты со мной здесь. Золотом у нас много кто занимается, игроки очень серьёзные, и конкуренцию мы им, естественно, не составим, да и не нужны нам эти крысиные войны. А вот почему люди туда заходили, а потом выходили спустя много лет в том же возрасте и цветущем состоянии — это вопрос интересный. Есть гипотезы? Или тебе сначала пожрать надо? Что-то ты давно про еду не вспоминаешь.

— Да у меня же тут сумка с бутербродами… была… — Он поднял синюю спортивную сумку, потряс её. — Пусто… И, вправду, пожевать бы чего. Может, тормознёшь где-нибудь у кафешки? — проворчал Пётр и снова уткнулся носом в дисплей ноутбука. — Я бы от горячего не отказался. А гипотез пока нет — на месте смотреть надо. Кстати, как мы туда попадём, там же написано, что только на армейском вездеходе можно проехать?

— На нём и поедем. В Коргоне или в Усть-Кане пересядем. Да, в Коргоне, скорее всего. В любом случае ГАЗ-66 нанять — не проблема, там это основной транспорт. После коней. Слушай, всё спросить хочу, раз уж зашла речь о Поломошном… Ты там с научно-исследовательским сектором плотно контактируешь, слышал что про того непонятного стража? Всё покоя не даёт топотун поломошный. Что-то я слышал, что контакт с ним пытались установить. Ну, в любом случае, насколько я знаю, больше никаких нападений не было. Исмаилыч, царствие ему небесное согласно его вере, последней жертвой был. Я сильно не вникал, что это за хрень вообще? По РИПу вообще уже легенды ходят, недавно парни в охране про биоробота трепались. Ну, поржал с ними, отчего не развлечься? Однако наряду с этим бытует гипотеза, что, мол, волновую форму жизни открыли. Может, перестанешь гоготать и просветишь?

— Ну, новая форма жизни — это, конечно, сильно, — сказал Ботаник, просмеявшись, — но рациональное зерно в этом есть. Хотя мне вариант с биороботом больше нравится. Ладно, если без смеха, то рудник «Весёлый» заинтересовал Сорокина именно как продолжение темы Чёрной горы в Поломошном. Ты не смотрел спутниковые фотографии? Нет? Тогда слушай! Если совсем просто, то тут опять встаёт вопрос искажения геометрии пространства. Если в двух словах, то наблюдается такой эффект: все наши страхи, подсознательные особенно, усиливаются и становятся материальными.

— Да ну на фиг, как такое вообще возможно? Ну, понятно, самовнушение, внушение, особенно под воздействием наркотиков, спиртного, но ты же не скажешь, что Исмаилыча на запчасти его собственные страхи разобрали? Не сам же он себя порезал?

— Есть гипотеза, моя, что там что-то вроде индукции происходит. Излучение нашего мозга, очень слабое излучение, которое к тому же экранируется черепной коробкой, вступает в резонанс с излучением непонятной природы, изменяется и возвращается к самому индуктору — в данном случае человеку — уже в усиленном виде. Многократно усиленном. А там уже по мере испорченности каждого — люди получают то, чего боятся. Ну вот ты темноты боишься, тебе шаги и мерещились, — Ботаник хлопнул меня по плечу и рассмеялся:

— Яш, тебя в детстве великанами не пугали?

— Да пошёл ты! Ты будто ничего не боишься?

— Я? Не, я за себя не боюсь. Я за людей всегда боюсь. Вот за паром боялся, как бы чего не случилось, переживал, хорошо ли Исмаилыч закрепил машину, да много из-за чего переживаю — но не долго, так — миг.

— А слова? Ну… эта формула… как её там? Ваде ретро монструм, что ли?

— А слова — тоже волна. Тоже воздух сотрясают. Колебания, вибрации — могут усилить, могут заглушить. Ну почему было не попробовать? Волновая физика — это огромная страна, полная белых пятен! Ты даже не представляешь, какие возможности открываются! Вот что такое материя? Это энергия в относительно спокойном состоянии и…

И, оседлав любимого конька, Петро увлёкся. Я уже на следующей фразе потерял нить его рассуждений. Он постоянно забывал, что я не физик, не математик, я — юрист. И сейчас он говорил, как я понимаю, для себя. Что-то у него там, в голове, щёлкало, когда заучка проговаривал свои идеи вслух, и слова начинали складываться в стройные, почти реалистичные гипотезы, а совершенно фантастические идеи обрастали условиями, вполне даже в рамках законов физики и математики.

За разговорами незаметно доехали до поворота на Белокуриху. С хорошей дороги свернули тоже на асфальтированную, но гораздо худшего качества. Появились выбоины, а буквально через десять километров слева встала, как всегда неожиданно, зелёная стена гор. Вначале осени берёзы и осины сверкали жёлто-красными пятнами на мрачной зелени пихтача и кедров.

— Сейчас смотри, — Ботаник поднял голову от ноутбука, — тут по карте смотрю, будет гора Плешивая. Если на ней снег лежит, то зима нам предстоит в этом году суровая и снежная. Кстати, местный барометр. Представляешь, по этой высотке они погоду весь год предсказывают.

И точно, призрачное снежное сияние, словно вуаль, покрывало вершину горы. Я усмехнулся, подумав, что нам, по большому счёту, до климата нет дела. Холодная, тёплая — в городских квартирах, на машинах да с деньгами в кармане — какая разница до температуры воздуха снаружи, за окнами?

С каждым километром стена гор приближалась ближе и ближе, пока дорога наконец резко не повернула в глубину. Быстро проскочили Солонешное. Село явно приходило в упадок, покосившиеся заборы, заросли вездесущей крапивы, развалины клуба — обычное российское запустение. И великолепные горы вокруг. Невероятная красота, спуски — мечта любого горнолыжника, уступы, с которых можно летать на парапланах. Всё это составляло дикий и неприглядный контраст.

Дальше наш путь лежал вдоль Ануя. Ануй — ещё одна большая река в Горном Алтае, вдоль которой в последнее время открыто много стоянок древнего человека. И даже одного «двоюродного брата» нашли — денисовского человека. Это меня Пётр «обогатил» знаниями, пока я пытался вырулить из села Солонешное на ануйскую трассу. Основная дорога шла вокруг села, но она была не очень заметна. Я на скорости проскочил поворот, и в результате минут сорок блуждали по сквозным улочкам райцентра. А Ботаник ни на миг не умолкал, оседлав своего любимого конька. Помимо денисовского человека, оказывается, в этих краях жили ещё и неандертальцы.

— Село, видимо, они проектировали, — с раздражением заметил в ответ я, выехав через очередной переулок на улицу, по которой проезжали минут десять назад.

— Да нет, не они, тут между кроманьонцами, неандертальцами и денисовцами были гораздо более сложные отношения! — не поняв шутки, возразил Петро.

— Они, кстати, до сих пор не потеплели, — я кивнул на дерущихся посреди улицы женщин. Одна вцепилась второй в волосы, третья замахнулась на обоих коромыслом, к ним справа, из переулка, нёсся мужик с какой-то упряжью в руках, с другой улицы подтягивались ещё аборигены — как говорится, кто с кольём, кто с дубьём.

А вокруг стояли высокие, спокойные горы — молчаливые, гордые… Когда наконец выехали на тракт, я вздохнул с облегчением:

— Бодро едем. До обеда Солонешное проехали. К вечеру, глядишь, на месте будем.

На выезде остановились у заправки. Зашли в кафе. Ботаник, видимо, решив наесться впрок, сметелил две тарелки борща, порцию макарон с котлетами, и ещё набрал с собой булочек, шоколадных батончиков и прочей ерунды вроде чипсов. Я это и едой не считаю, но у Петра метаболизм такой, постоянно хочет есть, всегда голодный. Сам перекусил бутербродом с рыбой — тонкий пластик сёмги на смазанном маслом ломтике батона. Выпил чашку кофе. Особого аппетита не было, но с утра не завтракал, и если по пути закружится голова, то ничего хорошего из этого не будет.

В три часа дня были уже в Усть-Кане. Насчет ГАЗ-66 договориться не получилось, все советовали нанять машину в Коргоне — неприглядном селе, расположившемся среди таких же умопомрачительных красот. Там мы нашли местного проводника Серёгу.

— Отвезу, не сомневайтесь. И на каменоломни, и на прииск «Весёлый», и к Тимофею. Вот только с утречка, и то часов в десять. Как оббыгает…

Серёга, мужик лет тридцати, совершенно обычный, веснушчатый, улыбчивый, ничем особо не примечательный и на удивление трезвый. Камуфляжные штаны, ветровка из джинсы, под ней драный свитерок. Весь пропахший бензином, железом — в общем, обычный шофёр.

— А я и не пью вовсе, — не умолкал он, — не поманыват. К зиме надо готовиться. А я как гляну на нашу голытьбу, как они посреди зимы бегают, зубами лязгают да дрова клянчут, так удивляюсь — вот есть ум у людей али нету вовсе? Среди такого богатства жить и помирать — это постараться нада. Вот я щас на машине дровами промышляю, людям вожу, потом рыбу начну всю зиму на Чарыше ловить — тоже доход, да с огорода хорошо в этом году снял урожай. А скотина? Скотины у меня знашь скока? Да немного, ежели по большому счёту, коров всего три дойных, но молоко да масло в Бийск вожу, там сдаю торговкам на рынок — вместе с рыбой… Вы сёдня за огородом у меня — там покос дальше, вот за покосом в аккурат на ночёвку вставайте. Да вечерком заглядывайте, моя баба сёдня пельмени затеяла. А у моей Аньки знаете, каки пельмени знатные? Да к завтрему соберёт пожрать, рыбы нажарит да пирог сварганит…

Я смотрел на двор, на копошащихся в жухлой траве кур, вдыхал свежий горный воздух, пропитанный дымком бань, запахом навоза и густым мясным ароматом Анькиных пирогов, что сочился с летней кухни, пока ещё не закрытой на зиму. Ботаник сглатывал слюну, вполуха слушая хозяина подворья. А Серёга просто светился, в его синющих глазах плескалась любовь, и он не умолкал, рассказывая о жене, о её борщах и солянках, о студне и рулетах, о батареях банок в погребе. Я улыбался, думая, как он умудряется при такой кулинарке жить и оставаться тощим, словно жердь? Ботаник сглотнул слюну, кашлянул, потом, пошарив в карманах, выудил оттуда надкусанный шоколадный батончик, облепленный крошками, шелухой семечек, прочим мелким мусором. Вообще-то, Пётр бы не обратил на такие мелочи внимания, просто бросил бы его в рот, завороженно слушая Серёгу, — тот как раз дошёл до коржиков, которые как «в детстве в школе давали — настоящие», — но перед напарником на задние лапы встала маленькая лохматая грязная собачонка и, попрошайничая, жалобно заскулила. Ботаник вздохнул, отдал псу шоколадку.

— А может, сегодня доберёмся? — робко поинтересовался он, как я понимаю, чтобы прекратить «издевательство Анькиным ассортиментом».

— Может, и доберёмся. А я как? Там ночевать? Не-е-е… Не поманыват… — неожиданно жестко ответил Серёга.

— Так мы заплатим… Хорошо заплатим! — продолжал гнуть свою линию Петро, глядя в сторону летней кухни — оттуда как раз вышла хозяйка с большой, накрытой белоснежным полотенцем пластиковой чашкой.

— Серёжа, да хватит тебе гостей разговорами кормить, с болтовни чай сыты не будете. Нате вот, угощайтесь на здоровье, — и она протянула Петру круглую жёлтую чашку. Тот расплылся в улыбке, отогнул край полотенца, потом снял его, передав хозяйке со словами:

— Вот уж спасибо!

— Да не за что, — Анна рассмеялась, — добра-то — пирогами поделиться. Вижу же, что с дороги голодные, а этот чурбан до самой ночи балаболить будет, ни капельки не сочувствуя. Ладно, ежели чего, устроитесь — ужинать зайдёте?

— Да уж чё не сочувствую? Очень даже сочувствую. — проворчал Серёга, но не сердито, строжась, скорее для порядку — супруга в разговор мужской влезла. — Я сам чувствую, что пожрать поманыват. Ты там скоро уже? — Но супруга, погрозив ему пальчиком, лукаво улыбнулась и скрылась в небольшом, отдельно стоящим от основного ряда хозяйственных построек, домике — летней кухне. — Не, я б отвёз, приедь вы со вчера или поутру. А ночью — не… Я чё? Самоубивец? Да и делов полно и вечером полно и утром… Скотина… Хозяйство… Догляд за всем нужен… Вот что, мужики, ежели хотите, загоняйте машину ко мне во двор. А то можете на берегу поспать, ежели есть потребность к романтике. У нас не пакостят. Народ остался в посёлке спокойный. Нешебутной. Если кто спросит, скажете к Серёге приехали. А так многих я кого куда вожу.

— А что, много народу бывает? — спросил я его, радуясь, что Ботаник занят пирогами, в разговор не влезает.

— Туристы в сезон. Дикари. Прутся неведомо куда. Ни дороги, ни пути не знают. Завязнут. Тяни их потом. Сколько крузаков всяких да джиперов перебили. Страсть.

— А с рудника на чём едут? Вообще, нас, по идее, встретить должны были. Сообщили с центрального офиса, предварительные переговоры юридический отдел вёл. Кажется, сам шеф разговаривал с владельцами. Не пойму — ни звонков, ни сообщений — глухо.

— Да я сам им звонил, — сообщил Ботаник, проглотив очередной пирожок.

— Думаешь, доберёмся на твоём «шестьдесят шестом»? — спросил я у Серёги, не придав значения словам напарника — а зря, стоило задуматься.

— Ну… моя ласточка только по горам лазать не умеет, да на горных тропах не скачет — не козёл чай. — Шофёр пошутил и тут же расхохотался — весело, заразительно. Я не мог не улыбнуться в ответ. — С рудника, с маральников, геологи своим транспортом добираются. Своё всё у них. Сейчас мода пошла — квадроциклы. Вроде мотоцикла на четырех колесах. Знаете, поди?

— Знаем, знаем, где ж не знать! — прожевав, кивнул Петро.

— Так вот, квадроциклы, а зимой снегоходы — само мило дело по нашим местам. А чего вас с прииска-то не встречают, я вам могу однозначно сказать… Оне обычно сами транспорт присылают за покупателями — их тут знаете скока понаприезжало — с Москвы уже и не считаем, а последний раз аж с самой Германии приехали. Вот обычно их у нас и встречают — на въезде либо на выезде. А раз вас не встретили, так тута и гадать неча — забухали. — Серёга приложил два пальца к горлу, постучал легонько и, презрительно скривившись, сплюнул. Потом оглянулся, прикрикнул на растявкавшуюся шавку:

— А ну цыц, цыц, сказал, пустолайка! Вот ведь брехушка мелкая! Лайки вон молчат, потому как умные, видят, раз хозяин спокойно говорит, значит, нет причин брехать, а эта дворняга не затыкается. Пристрелил бы, как надоела, да дочкина собачонка, нельзя. — Дочка бегала тут же, голенастая девчонка лет десяти — двенадцати, то влезала на забор, любопытными глазёнками рассматривая гостей — нас с Петром, то с криком «Ма-а-ам!» срывалась с забора и летела к раскрытым дверям летней кухни, где громыхала кастрюлями Серёгина жена. Тут же суетилась по хозяйству женщина постарше, не знаю — мать хозяина или его тёща.

— А что с базой туристической стало? — я задал вопрос, не дающий покоя всю дорогу. Как ни крути, а базу не миновать, путь мимо лежал.

— Да сожгли, — ответил Серёга. — Давно уж, я мальцом был есчо. А чё, чёт-та надо там?

— Нет, так интересуюсь. Про пожар знаю, но думал — может, восстановили? Слышал, была там база крутая. Место вроде хорошее. Думал, может, перепродали кому, отстроили заново.

— Не, не строили, точно. Там уж всё быльём поросло давно. Так, сторожка возле ворот уцелела, она до сих пор стоит. А больше ничё и нету. Ладно, мужики, по цене завтра определимся, и вы люди, вижу, небедные, не обидите, да и сам я не обидчивый, себя обсчитать не дам. Пошёл я, управляться надо. Вы вечерком заглядывайте, баньку затопим, пельмени, опять-таки — Анькины! О! Тёща корову подоила! Мамань! Гостям молочка на вечер плесните немного! — крикнул он.

Но в гости на пельмени мы не пошли. Пирогов мне тоже не досталось — напарник, пока мы разговаривали, сам не заметил, как съел все, но я, зная привычки друга, удивился, будь оно по-другому. Залили термоса кипятком, поблагодарив, приняли в дар двухлитровую банку молока, которую, впрочем, Петро выдул там же, на Серёгином подворье. Встали за покосом — место действительно красивое, немного вниз, под горку, и если не знать, что выше, в пятидесяти метрах, деревня, то вполне ничего для отдыха. Выбросил спальники из машины, чехол с палаткой и зачем-то полез под сиденье. Рука нашарила маленькую бархатную коробочку. Кольцо… Я совсем забыл про него. Душу скрутило болью, и я, сжав пальцы, сунул футляр в карман. Вот что не так сделал? Что? Ну, конечно, погорячился, наверное, не стоило так сухо делать предложение. И момент неподходящий, но она-то сама не могла подумать, что я тоже могу смущаться? Хотя нет, не смущение, скорее — растерянность. Я как-то плохо представлял себя отцом. Да что там — вообще не представлял! Не думал об этом. Состояние растерянности не проходило со вчерашнего дня, именно поэтому так гнал всю дорогу.

— Ты чего такой хмурый? — мимоходом поинтересовался напарник и тут же переключился на описание «прелестей» процесса формирования Алтайской горной платформы.

Поставили палатку, наскоро перекусил Петькиными чипсами и чаем — термос нам Серёгина Анька заправила каким-то отваром из трав с мёдом. Может, с чайку-то в сон и сморило.

А утром Серёга нас не повёз. Мы проспали. На свежем воздухе, на берегу Чарыша, спится хорошо. Комаров нет, горная речка шумит, в спальнике тепло, а Ботаник, на удивление, в эту ночь не храпел. Так-то с ним в поездках намучаешься, а тут надо же, отключился и спал без задних ног, до утра не шевельнулся. Разбудили меня яркие лучи. Солнце уже стояло высоко. Взглянул на часы — время десять. Растолкав Петруху, не стал ждать, пока он продерёт глаза.

— Так, палатка, рюкзаки — чтобы всё было собрано к моему приходу, — распорядился я, быстро шнуруя ботинки.

— Ты термос с кофе не видел? Я с вечера приготовил. Один с чаем Серёгина жена навязала, а во второй просто кипятка налила. Я потом кофе туда ухнул. На утро, рано вставать же.

— Ты слышал, Ботаник? Я понёсся — насчёт машины потороплю. Приедем — чтоб всё было собрано. Если будешь в трусах с чашкой кофе в руке по берегу разгуливать, утёсами любоваться, клянусь, я тебя в Чарыше утоплю! Понял, что сделать надо?

— Да понял, понял, — пробурчал напарник, — и всё-таки, ты термос не видел?..

Плюнув, я побежал по покосу к Серёгиному дому. Покос сразу за огородом, на нём три аккуратные копны сена, заготовленного для зимовья скота. Дальше огород, уже убранный, перепаханный на зиму, чернел свежей пашней, показывая крепкого хозяина. Перед домом постройки. Сараи, коровник, птичник, ряд клеток с кроликами, в отсутствие больших холодов, стоящих на улице. Серёгин голос я услышал ещё на подходе.

— Куды прёшь, дура! — орал он, перекрывая птичий гогот. — Да растудыт твою в ёшкин меть! — Я отметил, что в этих краях почему-то не матерятся — такие вот эвфемизмы в ходу — но мимоходом: надо было ехать, а хозяин, видно, позабыл. «Мало, что ли, денег предложили?» — мелькнула мысль.

— Да держи ты её, держи! — орал Серёга. — Да первый раз замужем, то ли? Не, Аньк, вот ты баба, а я роды принимаю — никаво не понимашь!!! Отвар тащи, пои её, выпаивай, кому говорю! Да ты тужся, милая, тужся…

Тут я, признаюсь, растерялся: кто рожает? Жена? Вроде вчера не сильно беременная была, месяце на пятом. Дочка? Мала ещё, лет двенадцать пичуге. С другой стороны, у него тёща самый цвет — кровь с молоком баба, вчера вон как шустро по двору носилась, овец в хлев загоняла. У них тут не понять, сколько лет женщине и какая из них беременная, а какая просто в теле, дородная… И почему в сарае? Слышал, до революции в деревнях бабы в банях рожали — но не в наше же время? Дикость какая-то…

— О! Давно тут стоишь? — Я вздрогнул, едва успев отскочить в сторону — из сарая вылетел Серёга и пронёсся мимо, гремя пустыми вёдрами. — А у меня корова разродиться не могёт! — крикнул он, оборачиваясь на бегу. — Уж и так, и сяк её, полночи маемся. Ты там иди моей помоги, я щас за водой сбегаю, вода тёплая кончилась…

Понятно, что в сарай я не рискнул войти, даже заглядывать не стал. Потоптался, крикнул:

— Помочь чем?

Ответом мне был протяжный вздох и жалобное низкое мычание. Я невольно попятился. Потом раздался шлепок.

— Ну, слава те господи, — сказали усталым женским голосом. — Бычок… — тут же разочарованно: — А хотелось бы тёлочку…

— Аньк, вот вроде годов в тебе много, а всё така ж дура, как в детстве. Ты с этими тремя коровами без меня управиться не можешь, а ещё хочешь одну на себя повесить. И хорошо, что бычок, щас с годик-другой откормите и на мясо забьёте али на рынок, перекупщикам. — Это сказала мать Аньки, Серёгина тёща.

— Ну, чё, городской, в честь тебя быка назову. И имя у тебя подходящее для скотины — Яшка! — хохотнул из-за спины Серёга, а я вздрогнул — даже не слышал, как он подошёл. — Гордо звучит, самый крутой бык в стаде будет! А вообще, у нас производителя нет в селе, может, оставим его на племя. — Тут меня смех пробрал — юмор у местных своеобразный, конечно, немного покоробило, что телёнка назвали в мою честь — хотя, учитывая местные привычки называть скотину

одинаково, подозреваю, что у меня таких необычных тёзок по всему краю в каждом деревенском стаде полно. Серёга занёс вёдра в сарай, я немного подождал — он сюсюкался с телёнком, не каждый отец с родным ребёнком так ласково говорит. Потом вышел, встал рядом, похлопал по карманам:

— Есть закурить?

Кивнув, я сунул руку в карман и снова наткнулся на злополучную коробку с кольцом.

— Возьми, — сказал я хозяину, протягивая синий бархатный футляр. — Жена родит, подаришь.

— Да ясно, что не корове за телёнка дарить, — хохотнул Серёга. Открыв футляр, он присвистнул:

— Дорогая весчь. А ты чё, со своёй поругался? — Он посмотрел на меня внимательно, помолчал. — Ценник снять надо было. Нельзя бабе с ценником дарить. Тут хоть пластмасску положи со стекляшкой, главное — показать, что не всё равно. А ты таку весчь, и с ценой. — Он достал из кармана перочинный нож, обрезал нитку и, поднеся бирку поближе, присвистнул: — У меня машина дешевле стоит. Но отказываться не буду. Отдарю потом. А хошь, я тебе телка подарю?

Я только рассмеялся в ответ.

— Не горюй, простит, помиритесь. Бабы — оне знашь, каки отходчивые? Так сигареты есть?

Я достал из куртки пачку «Кента», протянул ему. Он закурил и, виновато отводя в сторону глаза, пустился в объяснения:

— Ну, сам понимашь, не смогу я сегодня поехать. Мож, до завтра подождёшь? Или в деревне кто… Хотя нет, Петрович запил — третий день не просыхает, а Марьин повёз кого-то, вот буквально вчера ночью денег отвалил турист какой-то. Мож, и вправду, подождёшь, а завтра выдвинемся?

— Не, Серёг, служба. Не на отдых едем. Отдохнуть, так и за огородом у тебя можно было бы — река, горы, и ты вот рядом, всегда пожрать да в баньке попариться. Но — дела. Есть ещё варианты?

— А Ваня-энтилихент? — встряла в разговор Анька — тридцатилетняя румяная бабёнка. Она вышла из сарая, стянула с головы косынку, вытерла ею потное красное лицо и, прислонившись к столбу, подпирающему козырёк над входом, сложила руки на круглом животе. Я попытался представить свою тоненькую Аллочку такой вот, раздобревшей, округлившейся — и не смог. Ну не укладывалось в голове — и всё тут! — Вчера возле магазина видала его, закупался серьёзно, — продолжила Анна, то ли сделав вид, что не заметила, как муж быстро спрятал в карман кольцо, то ли и вправду не заметила. — Он серьёзно закупался, видать, нескоро снова появится. Он на квадроцикле был.

— Дура ты, Анька, и куда он двоих на квадроцикл взгромоздит? Да с багажом. Багажу-то ты видала, скока у них? — Серёга покачал головой, снисходительно глянув на свою бабу. — Аньк! — послышалось из глубины сарая, и та, развернувшись, метнулась на зов. — С головой у него не всё славно, — продолжил Серёга, с улыбкой глядя вслед жене. — Ваня головой немного того — фьють! — И он постучал пальцем по виску.

— Вот что, Серёга, давай так — ехать нам всё равно надо. И надо сейчас. Вариант: я плачу тебе за работу, будто ты свозил нас, и оставляю в залог свой «лексус» — он дороже твоей колымаги во столько раз, что не вышептать. Ты даёшь нам свой грузовик. Как тебе предложение?

— Не, деньги не возьму. Чё, я работу не делал, я вас не повёз, какие деньги могут быть? Ты меня даже обижаешь!

— Хорошо, тогда я сейчас перечисляю тебе стоимость твоего «шестьдесят шестого» — в залог. Ну и свою тачку в любом случае у тебя придётся оставить. Как?

— Не… подожди, подожди! Я свою «ласточку» из металлолома, считай — из мусора — собирал. Вот этими самыми руками! Она мне как родная!

— Ага! — Встряла, высунувшись из дверей сарая, Анька. — Больше жены любит! Ревную даже!

— А ну цыц, дурочка, — хохотнув, беззлобно ругнулся Серёга. — В общем, ты берёшь, возвращаешь её в целости и сохранности, а там разберёмся. Если с прииска будешь другим путём возвращаться, то оставь у Тимофея. Пасечник, он сразу за бывшей базой живёт. Мужик ответственный, он пригонит сюда. Я у него мёд беру на зиму, как раз обещал флягу привезти, так что сэкономлю время — заодно и медком затарит. Ну, бензин… бензин, масло там — всё это как бы твоё. И если с запчастями поможешь, то век помнить буду!

— Ну, спасибо, брат, выручил! — пожал ему руку я, радуясь, что вопрос решён. Вообще, меня бы устроило за день-два всё сделать — и назад, в Барнаул… Полночи снилась Аллочка, будто я бежал за ней, а догнать не мог. Кричал, звал, а она ушла, не оглядываясь. Нехороший сон, осталось тяжёлое чувство потери — необратимой, безвозвратной…

— Спаси Христос, — сказал хозяин сурово и, серьёзно посмотрев на меня, добавил: — Не совались бы вы туда. Там серьёзно… — Я вопросительно поднял брови, но он не стал продолжать — направился к гаражу, стоявшему в конце ряда хозяйственных построек, будто потеряв ко мне интерес. — Ладно, пошёл, машину выгоню… — проворчал он неразборчиво и поддал носком сапога собачью миску.

— Серёга, о чём ты? — крикнул я ему вслед, но мужик только махнул рукой, не оглядываясь.

— Да сказки всё это! — звонко рассмеялась Анька, вытирая руки передником. Она уже занялась другим делом — высыпала на землю мешок сухих стручков фасоли, подоткнула юбку, меж ног зажала ведро для шелухи. Сидела на крыльце, лущила бобовые. Фасоль громко стучала, падая на дно эмалированного таза. — Сказок понапридумывают, а потом сами забоятся.

— Много ты знаешь, девка! — строго одёрнула её мать. Она вышла на свет из сарая, сощурилась и, направляясь к стоящей неподалёку летней кухне, будто мимоходом, заметила:

— Золотая девка там. Мужикам глаз отводит. Да вон тот же Ваня-энтилихент… Присушила, ум совсем за разум заходит. То вроде ничё-ничё, а то совсем никого не узнаёт. Вон, Василий неделю назад в Барнауле был, видел Ваню, так тот не отозвался и вообще не узнал его. Говорит, обознался ты, батя. А потом его кто-то позвал, так и вовсе на другое имя откликнулся. Вот и думай потом, что сказки, а что — придумки.

— А может, то вовсе и не Ванька был? — искоса посмотрела на мать Серёгина жена. — Просто человек похожий?

— Ага! И мизинца так же на руке нету! — возразила мать дочери.

Я напрягся. Вопрос вылетел сам, прежде чем я успел подумать:

— А на какое имя откликался ваш Ваня? Аркадий? — спросил, не подумав: у Аркадия все пальцы были на месте, но я его давно не видел, кто знает. — Сколько лет этому Ване?

— Да я разве упомню про имя-то? И Васька тот ещё балабол — вроде и не совсем брешет, а прибрёхивает. А лет много — как мне, пятьдесят пять, может, чуток к шестидесяти — не знаю. Ну, чё встала столбом? — Это уже относилось к внучке, тоже появившейся во дворе. Я даже не заметил, с какой стороны девчонка подошла, просто вынырнула, как чёртик из табакерки. — Давай на кухню, обрата налей, телёнка отпаивать надо…

С Серёгой заехали за Петром, отдали ключи от своего джипа. Серёга ещё с полчаса объяснял мне тонкости обращения со своей «ласточкой», хотя мне машина не показалась птицей, скорее больше напоминала древнее ископаемое. Но — вездеход, и мотор гудел ровно, скорости переключались плавно — видно было, что хозяин заботился о ней. Петро закинул в кузов багаж, влез в кабину и, усевшись поудобнее, помахал рукой Сергею.

— Во крутым повыделываюсь, пока вас нет! — крикнул он, подкинув на руке ключи от «лексуса». — Ну, с Богом!

Глава третья

В местах этих не было ничего особо примечательного. Коргонский хребет сравнительно низкий, вечных снегов — «белков» — на нём не имеется, значит, нет и сверкающего разнообразия ледников, горных озер, грозных пиков и всей той высокогорной красоты, пленяющей воображение на более высоких хребтах. Однако суровая привлекательность массивных гольцов, поднимающих свои скалистые спины над мохнатой тайгой, горы, морскими волнами накатывающие на подножия скальных пиков, вознаграждали за довольно скучное существование в узких улицах Барнаула, в выхлопных газах потоков городских дорог, в четырёх стенах офисов, где проходила последний год моя жизнь.

Коргон форсировали по малой воде без потерь — Серёгина «ласточка» перемахнула через реку, едва замочив колёса. Мотор работал ровно. На правом берегу Коргона дорога пошла круто вверх и была, к моему удивлению, довольно накатанной. По ней ездили, ездили часто, ездили постоянно. И сейчас местами были заметны свежие следы квадроцикла и отпечатки колёс мощного «Урала». «Интересно девки пляшут», — подумал я, вспомнив болтовню Серёгиных женщин.

Хотя, с другой стороны, там же рудник, рудник работает, добыча есть — так, во всяком случае, в документах показано — Аллочка, хоть и сердита, а переслала мне их вовремя — добыча ста килограммов чернового золота за прошлый сезон и столько же сдачей оприходовано аффинажной фабрике. Хотя там было написано, что частично снабжение идёт грузовыми вертолётами. Во всяком случае, один из предыдущих собственников предпочитал такой способ транспортировки.

Незаметно перевалили через Седло, и взгляду открылась долина Коргона. Широкая река катилась по камням, бурлила, врезаясь в пороги, а ниже тёмным ковром раскинулась алтайская тайга.

ГАЗ-66 довольно бойко катил по дороге. Я полностью сосредоточился на управлении, дорога стала хуже, а Петро увлёкся созерцанием природы. Затормозил резко, едва успев нажать на педаль — почти неразличимые на серо-жёлтом фоне, прямо на пути сидели пушистые зверьки, мне сначала показалось, что котята.

— Смотри, какие пикунята! — воскликнул Петро с восторгом. — Поздно мама окотилась, как они зиму переживут?

— Петрух, жалко котят. А может, заберём? — предложил я, тут же мысленно обругав себя за несвойственную раньше сентиментальность.

— С дуба рухнул?! Сразу видно — городской! Мы выйдем, а тут и мама нарисуется. А если не нарисуется сразу, то мстить будет. Выследит и, пока не ушатает или сама не погибнет, не отступится. Очень упорный зверь.

— А почему «пикунята»? Не птицы же.

— Да кто его знает, так называют детёнышей рыси. Дед так мой говорил, отец тоже — да все. Ты двигатель заглуши и из кабины не высовывайся — сейчас мать уведёт их. И окно закрой.

— Зачем?

— На всякий случай. Подними, говорю, стекло, бережёного Бог бережёт.

Рысь объявилась минут через пять, я даже сигарету выкурить не успел. Совершенно без страха вышла на дорогу, прыжок — и она рядом с детёнышами. Залепила затрещину одному рысёнку, схватила за загривок другого и одним скачком исчезла в зарослях.

— Ты бы не курил, — попросил Ботаник, — рыси не переносят запах табака.

Я усмехнулся в ответ:

— Что нам в машине сделается? — и тут же потолок кабины содрогнулся под тяжестью тела — зверь прыгнул с ближайшего кедра. Скрежет когтей по железу неприятно резанул уши, но рысь тут же спрыгнула на дорогу, независимой походкой дошла до второго котёнка и, ухватив его, прыгнула в заросли на обочине.

— Фу… — выдохнул я, только сейчас заметив, что потушил сигарету голыми пальцами.

— Хозяйка, — усмехнулся Петро. — Хорошо, заметил их, а то бы до ветру потом не выйти, если б раздавили.

— Да скажешь тоже! — отмахнулся я, впрочем, не сомневаясь, что так бы оно и было. — Задержала, зараза. Что за день сегодня? Сплошные проволочки, и всё из-за фауны, что б её! Сначала Серёгина корова, теперь вот это…

Потом, немного позже, я благодарил лесную кошку за нечаянную задержку, но сейчас мне хотелось рвануть с места в карьер — быстрее попасть на рудник, быстрее разобраться с обстановкой и вернуться назад — только сейчас дошло, что у меня будет ребёнок! Смотрел на рысь, на то, как она управлялась с котятами, а перед глазами стояла Аллочка. Я пока не знал, как относиться к предстоящему отцовству. В книгах пишут, в фильмах показывают, что известие это принимается радостно, празднуется, но ничего такого не было — я просто не знал, как реагировать…

— Ты сильно не разгоняйся сейчас, — голос напарника вывел меня из раздумий. Я посмотрел на него, подняв бровь. — Там что-то типа бома будет, — Ботаник сидел с ноутбуком на коленях, краем глаза я видел раскрытую вкладку с картой. — Бом — это гора, которая вплотную подходит к реке, — пояснил он, — и дорога идёт по самой кромке воды. Можно было бы форсировать на левый борт Коргона, но брода тут нет. И местные по этой дороге ездят, не пересекая реку. А глубина не знаю, какая, тут не указано.

Я не стал дёргать судьбу за усы, встреча с рысью напомнила об осторожности.

— Карабин вытащи на всякий случай… Далеко «Сайгу» положил?

— Да вот он, — и напарник, захлопнув ноутбук, нагнулся.

Это его и спасло. Выстрел грянул оглушительно. «Из подствольника, что ли, бьют?» — промелькнуло в голове. Я автоматически заглушил двигатель и, нашарив у сиденья оружие, как можно незаметнее вывалился из кабины на землю, едва протиснувшись между бортом и скалой, заполз под кузов. Выстрелили второй раз, кажется, пробили переднее колесо. И тут застрекотала наша «Сайга» — Петро стрелял короткими очередями. Заметив шевеление листвы на том берегу, я тоже выстрелил. Показалось, что кто-то закричал, но из-за шума воды был не уверен. На том берегу кто-то проламывался сквозь подлесок, кустарник ходил ходуном.

— Всё, ушёл! — крикнул из кабины Петро. — Что там с машиной?

— Да нормально, если пуля только лобовое стекло разнесла, то нормально. А колесо сменим, там под тентом в кузове запаска лежит. Вылезай давай.

Ботаник спрыгнул на землю и, стряхивая с себя стеклянную крошку, сказал:

— До храма доберусь, рыси свечку за здравие поставлю. Как спасительнице моей гениальной башки.

— Лучше мне поставь — не сказал бы тебе за карабином нагнуться, была б в твоей гениальности дыра как раз посреди лба, — проворчал я, присаживаясь у колеса. — Что встал? Тащи инструмент, запаску скидывай.

— Яшк, ты, конечно, главный, но давай лучше проедем немного. Тут места совсем мало. Если бы не низкая скорость, то мы б сейчас на те вон пороги, как шашлык на шампур, наделись бы, на это и рассчитывали. Засада правильно сделана.

Я не стал спорить. Кое-как на спущенном колесе объехали скальный выступ и так же, потихонечку, спустились на небольшой галечный пляжик. Коргон здесь был поспокойнее, образовывал небольшую заводь.

— Время сколько?

— Три часа, темнеть скоро начнёт, — ответил Петро из кузова. — Держи инструмент. — Я принял ящик, потом поймал запаску. Из-под тента высуналась вихрастая голова Ботаника. Он поправил очки и с непонятным энтузиазмом в голосе сказал: — Пулю нашёл. Глянь, Яков, какой экземпляр. Били, скорее всего, с берданки, пуля самодельная, свинцовая, литая. Такую найти — постараться надо. Сейчас умельцев не осталось, оружейники как класс вымерли. На, оцени. — Я взял, повертел в руках, подкинул на ладони свинцовую лепёшку — пуля при ударе сплющилась, превратившись в плоский блин размером с пятирублёвую монету. — Партизаны в Гражданскую войну такими белочехов мочили. Колчаковцев тоже. Вообще, технология простая — брали свинец, заливали его в форму и…

— Я был не прав, — перебил его я. — Аккуратной дыркой во лбу ты не отделался бы, брат. Всю башку на черепки бы по кабине разметало. Так что ты в рубашке родился. Ладно. Оставаться с ночёвкой здесь нельзя.

— Думаешь? Он второй раз не сунется — там берег, видал, какой?

— Он не сунется, а вдруг не один? Вдруг сообщники? На лошадях или на квадроцикле том же. Вот что, давай налегке, рюкзаки взяли — и пешочком, на раз-два. Тут. Если память не подводит, километрах в двух база будет — сгорела, но там, насколько помню, заимка рядом была. Колесо до темноты всё равно сменить не успеем. Хотя…

— Яшка, ты иногда как начнёшь проблемы на пустом месте выдумывать, так просто по башке тебе стукнуть охота. Чего пригрузился-то? Да мы эти два километра на машине хоть на трёх колёсах, хоть на двух проедем.

— И помнём обода, а Серёга потом за свою «ласточку» скальп с нас снимет. — Я не стал говорить, что очень не хочу ночевать на базе, там, где последний раз видел Сергеича — в день рождения криминального авторитета по кличке Жбан, я лично его не знал, мужик из Энска. Так, краем уха слышал, что серьёзный человек. Собственно, и сбор был по этому поводу — с реками спиртного, с щедрым угощением, с девочками и диджеем, очень популярным в то время, — в качестве тамады.

— Да ничего, доедем, — отмахнулся Петро, закидывая колесо назад, в кузов. — А ты что такой бледный? Из-за ободов, что ли? Да не переживай так! Ничего с ободами твоими не будет… давай ящик с инструментом назад… Уж за два километра не помнутся! А если здесь машину оставим, к утру от неё даже следов не останется, что-то, смотрю, место здесь не такое дикое и безлюдное, как пишут в Интернете. Народу, как на Красной площади!

Память меня не подвела — база, а точнее, то, что от неё осталось, находилась в полутора километрах выше течения, сразу у дороги — надо было только знать свороток и не пропустить его. С дороги её было не видно, утёс закрывал, но повернёшь — и взгляду открывается небольшая долинка среди гор. Место живописное, даже развалины его не портили. Основой дом полностью выгорел, кое-где из травы торчали остатки стен. Воротные балки тоже уцелели, ворот не было — местный люд после пожара хорошо поживился, специально посмотрел — даже петли сняли. Но осталась нетронутой сторожка. Я пнул дверь ногой, посветил фонарём. Петро глянул поверх плеча и присвистнул:

— Смотрю, место обжитое!

— Нам сейчас это до лампочки, друг мой учёный. Всё, привал. Быстро соображаем пожрать — и отбой. Дежурим по очереди. И смотри не усни, как тогда в Поломошном, на Кривой пучине.

— Это когда у тебя крышу рвало? — хохотнул напарник, сбрасывая рюкзак на пол.

Я усмехнулся — видел бы он раньше это помещение. Помню, тут стоял угловой диван, длинный стол, компьютеры и монитор — тогда жутко дорогой, плоский, на который выводились данные с видеокамер, установленных по периметру ограды. Сейчас здесь остался только длинный стол, за которым обычно обедала пехота. В углу отсутствующий обитатель соорудил что-то вроде топчана, аккуратно заправленного клетчатым байковым одеялом. На гвоздях, вбитых в стену, висели фуфайки, ватники, бушлаты, длинный тулуп, ещё какие-то вещи. Рядом полка, самодельная, но очень крепкая, аккуратная. На ней кастрюли, стопка мисок. Подошёл, посмотрел — надо же, миски глиняные, с росписью. Рядом, в пол-литровой банке ежом топорщатся ложки, вилки, ножи. Тут же пачка соли, сахар, мука в холщовом мешочке — килограмма три-четыре. Странно, вроде места не сильно глухие для охотничьего стана, но и за это спасибо! Ведро, веник, в углу фляга с водой, стопка дров возле печки. Печка, видимо, недавно выбелена — ни пятнышка, была в исправном состоянии. Открыл поддувало — чисто. За печку заткнута стопка журналов, дрова тоже заряжены, остаётся только поднести спичку, что я и сделал. В горах в сентябре только солнце село, сразу холод, как бы тепло днём ни было.

— Давай, Ботаник, кашеварь тут, я прошвырнусь по окрестностям, мало ли что. — Я снял карабин с предохранителя, загнал патрон в патронник и вышел. Снова на предохранитель не стал ставить, на душе было не спокойно. И место такое, что казалось, будто сейчас громыхнёт музыка, раздастся многоголосый гогот, пьяные крики, визг проституток, угодивших на субботник. Такие мероприятия проводились здесь достаточно редко, но мне как-то не повезло оказаться на одном из них.

* * *

Тогда турбаза называлась «Клёны». Странноватое название для Горного Алтая, но принадлежала она Сергею Сергеевичу, директору спорткомплекса и нашему с Ванькой покровителю, а у него фантазия что надо. На базу ехали с Ванькой — Сергеич попросил отвезти, он за день до этого хорошо набрался, не рискнул сесть за руль. По дороге рассказал, что деньги под залог прииска получили — векселем на предъявителя, и что вексель сейчас у формального владельца — Кращенкова. Собственно, помимо того, что на базе отмечают день рождения одного из авторитетов… «Сами понимаете… отметиться надо… обидятся пацаны»… — главной целью Степаныча была встреча с Аркадием. Мы приехали раньше его, у того встала машина где-то по пути. Братва оттягивалась по полной программе: привезли девочек, водки — хоть залейся, в пищеблоке хлопотали повара, но у меня не было настроения — сидел рядом с этими «хозяевами жизни» от криминала, и кусок в горло не лез. Впервые, наверное, вот так, будто со стороны, посмотрел на них — и на себя в этой компании. Тогда же впервые задал себе вопрос: а сколько стоят деньги? Ванька же, напротив, развлекался вовсю. Приехала бригада девочек из Барнаула. Одна из проституток, оценив обстановку, стянула с себя футболку и, взмахнув ею над головой, закричала: «Ур-ра! Субботник!!! Гуляем, бабы!!!» Иван расхохотался и, похлопав по коленке, крикнул в ответ: «Молодец! Ты мне нравишься, иди ко мне!» Девчонку звали Ленкой — так представилась — и всю ночь она не отлипала от Ваньки. По крайней мере, утром, когда я собрался спуститься в прокуренный холл, она, поддерживая моего друга за талию, помогала Ивану подняться по лестнице. Иван пьяно разулыбался, обнял меня и похлопал по спине: «Всё, Яшка, я спать, спать, братан, а то щас здеся срублюсь!»

— Тебе помочь? — предложил я.

— Не, меня вон Ленка до кровати доведёт и согреет потом. Да, Ленусь?

Девчонка хихикнула и, подтянувшись на носках, что-то прошептала тому на ухо. Иван заржал во всё горло, обнял её покрепче, и они пропали в одном из номеров второго этажа.

Аркадий приехал на следующее утро. Когда он зашёл в переполненный зал, веселье было в самом разгаре.

— О, кого я вижу, аристократ подгребся! Профессор, брателло, каким ветром тебя к нам задуло? — Жбан, именинник, подошёл к нему, поздоровался за руку, потом сгрёб в медвежьи объятья. Аркадий не удержался от гримасы, с моего места было видно, как его глаза полыхнули бешенством, но тут же лицо Профессора приняло обычное благожелательно-равнодушное выражение. Он, высвободившись из рук именинника, оглядел сидящих за столом — в большинстве все были ему более или менее знакомы. Гости уже изрядно напились. Основным развлечением, как всегда случается на таких сборищах, были водка, травка, карты и девочки.

Гость сел за стол, дородная повариха мигом принесла прибор, тарелку. Налил себе стопку водки, сморщившись, выпил. Подцепил вилкой кусок с тарелки с мясным ассорти, закусил и, медленно пережёвывая пищу, оглядел собравшихся. Я, сидя с краю, внимательно смотрел на него и поражался, как такие тёртые жизнью люди — тот же Сергеич — не видят презрения на его лице? Он смотрел так, будто весь мир в его кармане, а здесь собрались не люди, а насекомые, которых он может раздавить в любой момент. Мне тогда показалось, что он сейчас не сдержится и с его губ сорвутся примерно такие слова: «Вы быдло, господа бандиты! Ничего-то, кроме такого вот скотства, вам не нужно. Пальцы гнуть легко, а вот по-настоящему ничего и не имеете. Вся ваша жизнь — непрекращающийся общак, сплошная праздничная распальцовка!» Но, подумав об этом, невольно оглянулся назад — за моей спиной висело большое, от пола до потолка, зеркало — нет ли такой гримасы и на моём лице? Почему-то подумалось, что я полностью согласен с Аркадием, и это мои ощущения, мои чувства, моё отвращение к компании сложилось в столь циничную фразу.

Один из гостей по кличке Малина пнул проститутку. Та, визжа, упала на кресло, опрокинув его. Почему-то бандитам это показалась забавным — они покатились со смеху. Аркаша брезгливо сморщился. Я обратил внимание, что Сергеич, сидевший с другой стороны длинного, во весь холл, стола, тоже внимательно наблюдает за гостем.

— Ну, за твоё здоровье! — Аферист опрокинул ещё стопку, так же сморщился и, тщательно оглядев блюда, решил закусить солёным огурчиком. Я знал, что Профессор брезглив, во время прошлых дел, в поездках, как бы долго ни находились в пути, он никогда не ел в придорожных кафе. — Без обид, Жбан, и ты, Сергеич, — он слегка поклонился в сторону заслуженного тренера, — не поймите неправильно — ехать надо, разговор важный. Сами понимаете, лучше бы с вами в баньку тут сходил, но вместо этого ночь на трассе парился, машина встала.

Пока они прощались, пока Профессор перекидывался фразами то с тем, то с другим, Сергей Сергеевич кивнул мне, со значением посмотрев на Аркадия. Но мне даже не пришлось напрашиваться на обратную дорогу, он сам подозвал меня.

— Яшка, ты, смотрю, не пил, давай за руль. Тема важная, как раз по тому делу, с человечками встретиться надо будет. Нужно подстраховать меня. — Заметив пьяненькую девчонку, что всю ночь не отлипала от моего друга, Аркадий окликнул её:

— Ленка. Салова, кому говорю! — Проститутка, вздрогнув, уставилась на Аркашу. Я удивился, заметив в её глазах испуг, который, впрочем, исчез после следующих слов:

— Чеши тоже в машину. Подзаработать хочешь?

Та, обрадовавшись, расцвела и метнулась по лестнице наверх — за сумкой, но я притормозил её, ухватив за локоть:

— Где Иван?

— Да спит он, хоть самого трахай — толку-то, нажрался, пьяный…

— Ты базар фильтруй, дура. — Я хотел подняться посмотреть, как там друг, но Иван уже сам спускался вниз. На площадке он едва не упал, но я успел подхватить его под локоть.

Аркадий, увидев, что я веду Ваньку к машине, недовольно поморщился и, процедив: «Ладно, всё равно по пути, забросим», сплюнул под ноги. Я уже начал немного различать состояния Аркадия — сейчас он, несмотря на показную раздражительность, был доволен и в то же время сосредоточен. Таким аферист становился, когда возникала новая тема, касавшаяся больших денег, и такое же состояние было перед тем, как эти «большие деньги» оседали в его карманах — перед самым завершением «темы».

Мы уехали. А на следующий день сообщили — база сгорела часа через два после нашего отъезда, когда веселье уже поугасло и опохмелившиеся гости расползлись кто куда спать. Спаслись немногие — Сергей Сергеич и несколько парней из пехоты. У Сергеича тут же, ещё до приезда пожарных, прихватило сердце — эмчеэсники едва успели доставить его до ближайшей больницы.

* * *

Я постоял немного, выкурил сигарету, наблюдая, как солнце стремительно падает за гору. Вот погас последний луч на вершине и сразу опустилась темнота, но ненадолго — тут же за спиной, выйдя из облаков, мягко засветилась луна, полная, круглая, большая. Я обогнул сторожку, стараясь ступать мягко, неслышно. Прошёл к бетонным столбам въездных ворот, огляделся. Вроде всё спокойно. Повернул назад, намереваясь пройти к остаткам стен основного строения, как вдруг увидел бесшумно несущуюся прямо на меня тёмную массу. Успел сделать два выстрела, но не попал. Не знаю, что это за зверь, но вёрткий, зараза! Я успел отпрыгнуть в сторону. Следующий момент не помню, каким-то чудом оказался у двери в сторожку, зверь нёсся на меня и всей тушей — судя по удару, килограммов в триста — врезался в захлопнувшуюся дверь. Дверь крепкая, выдержала. Я порадовался, что засов сделан по-хозяйски, на века, и смазан. Современный хлипкий замок вылетел бы сразу! Дверь открывалась внутрь, иначе у меня не было бы времени рвануть её на себя. Ещё пара ударов, и всё стихло.

— Что за свинья там хрюкает? — спокойно поинтересовался Петро, присаживаясь к столу. — Кабана спугнул, что ли?

— Я, Ботаник, в отличие от тебя, зоологией не интересуюсь и что за зверь там бродит — не знаю. Не разглядел. Едва ноги унёс, туша килограммов в триста — разорвал бы. А ты сидишь и спокойно ешь. Хоть бы посочувствовал!

— А я и сочувствую, — веселясь, ответил напарник. — Слышал же, что стреляешь, хотел выбежать, да руки заняты — как раз тушёнка разогрелась, с печки снимал. А тут ты и сам появился. Давай жрать, уже голова от голода не варит. Слушай, а ты видел, какие в горах звёзды?

— Не, Петьк, ты уникум, — меня пробрал смех. — Дал Бог напарничка: я тут едва успел до сторожки добежать, спасая свою шкуру, а он, кроме еды, ни о чём не может думать! Вот ты проглот!

Положил «Сайгу» на стол, прошёл к рукомойнику, смыл грязь и мазут. Наскоро перекусили, я рухнул на топчан, спиной упёршись в стену. Холодная! Засунул за спину подушку, отметив, что наволочка практичная, из плотной синей ткани — из такой шьют спецовки. Напарник, прежде чем лечь, прошёл к двери.

— Ты куда?

— Отлить.

— Карабин возьми.

— Ага, — он лязгнул засовом и тут же навалился на дверь. Я метнулся к нему, вдвоём с трудом удержали оборону — зверь настырно ломился внутрь. — Вот привязалась, скотина! — выругался Петька. — И что теперь делать?

— Ждать до утра. С такой охраной нас никто не тронет, и тихо подойти не получится. Так что спать можно спокойно. А нужду справить вон ведро возьми.

— За окнами всё равно приглядывать надо, мало ли что, — пробормотал Петро, присаживаясь к столу.

Я отметил, что друг сегодня на удивление молчалив, обычно его не переслушать, не заткнуть, фонтанировал гипотезами и идеями, а тут что-то задумчивый, хотя такие события должны были привести его в невероятное возбуждение. Хотя можно понять, не каждый день в тебя стреляют. Петро молча сметелил две банки тушёнки вприкуску с бутербродами, допил остывший чай.

— Ну и что ты обо всём этом думаешь? — задал я вопрос только для того, чтобы не молчать.

— А… да вот думаю много, но пока в голове не укладывается — фактов мало. Ситуация похожа на сказку. Рипа ван Винкеля помнишь? — Я не успел даже кивнуть, как Пётр «обогатил» меня информацией: — «Рип ван Винкель» — это рассказ классика американской литературы Вашингтона Ирвинга об одном голландском охотнике в Америке… то есть тогда ещё в Новом Амстердаме. Пошёл поохотиться, встретил странную компанию — не то моряков, не то пиратов. Они попросили его донести бочонок с пивом до места пикника. Помог, в благодарность его угостили. Он заснул. Просыпается, возвращается домой, но уже не в Новый Амстердам, а в Нью-Йорк и выясняет, что прошло сто пятьдесят лет и его гульдены никому не нужны. Он собирается и с претензиями опять в горы — искать ту компанию, которая угостила его на пикнике. И что ты думаешь? Находит ведь! И не возвращается. Я внимательно прочёл всё, что подготовил Сорокин. Кажется, здесь похожая история. Задокументировано около десятка случаев, начиная со времён разработки здесь Коргонской каменоломни. Люди стали пропадать сразу же, как только началась добыча камня. Тогда сильно не искали, думали, что в бега ударились. И записей не так много, но некоторые случаи отмечались особо, к примеру, в 1780 году была сделана в канцелярии Колывано-Воскресенских заводов запись о пропаже Ивана Петрова, приписного крестьянина. Пропал во время работы в Коргонских каменоломнях, на глазах изумлённого десятника. Вот стоял — и нет его. Так-то пропаж много было в то время, но именно этого Петрова упомянул не зря — он потом объявился через тридцать лет, в 1810 году. На том же месте, в том же Коргоне, перепугав своим появлением рабочую команду. Вид у него был живописный — грязен, лохмат, но специально отмечено, что здоров, как бык, и полон сил.

— Не, погоди, Петруха. Я про стрельбу спросил, — перебил его я, но Пётр отмахнулся:

— Да это не важно, подумаешь, мелочи! — Усмехнувшись, я повернулся на бок и, упёршись локтём в подушку, опустил голову на ладонь. Интересный всё же человек Петька: то, что сегодня его голова едва не разлетелась спелым арбузом по кабине — это не важно, а вот события двухсот-трёхсотлетней давности — это самый насущный вопрос на сегодня! Но Пётр, не обращая внимания на мою саркастическую усмешку, продолжал гнуть свою линию:

— Яш, ты дальше слушай, не перебивай. Я весь день об этом думаю, уже голову сломал, перебирать варианты. Так вот, Александр Шангин, первый историк Колывано-Воскресенских заводов, сын Петра Шангина, первооткрывателя вот этих всех копей, у него специальная работа есть. Называется так: «О случаях внезапного исчезновения и столь же внезапного появления людей на Колывано-Воскресенских заводах».

— А при чём здесь заводы? — поспешил подстраховаться — слушать прицепом к каменоломне историю местных заводов мне не хотелось, время хоть и непозднее, но выспаться надо, отдохнуть — день был длинный, насыщенный событиями, а Петруху если занесёт в разговоры, то ночи не хватит! — Вопрос о руднике, насколько я понимаю, стоит. Ты бы не грузил меня ненужными подробностями, мне сейчас ещё только истории возникновения горной промышленности на Алтае не хватало!

— Не мешало бы её знать, — проворчал Ботаник, — а то рассказываю тебе, а ты не улавливаешь сути, и всё потому, что пренебрегаешь историей.

— Я юрист, — перевернулся я на спину, заложил руки за голову и уставился в потолок — тоже недавно выбеленный, чистенький, ни следа паутины.

— Тем более должен знать, что каменоломни, прииски, рудники находились в ведомстве Колывано-Воскресенских заводов и назывались так же. Так что если сейчас всё это отдельные предприятия, то раньше они обозначались именно так: «Завод». К сведению для тебя, между прочим, так.

— Ладно, не ворчи. Что там туша, ещё дежурит?

— Пыхтит свин, — сказал Петро, послушав у двери, — и похрюкивает во сне. Странный какой-то кабан. Обычно дикие звери себя так не ведут. Может, домашний?

— Ну-ну, — я захохотал, — из цирка сбежал, дрессированный. — Петьк, ты с гипотезами поаккуратнее бы, а то договоришься — клоуны в кошмарах сниться будут!

— У меня, в отличие от некоторых, не буду пальцем показывать, кошмаров не бывает, — проворчал он голосом обиженного ребёнка, прошёл к столу, сел. — Да ну его, обычный кабан, может, чей домашний сбежал.

— Ботаник, ты гений! И как я сам не додумался, что домашний? Ведь чувствовал, кто-то бежал за нами от самого Коргона. Утром Серёга встанет и не досчитается одной свиньи в хлеву. — Я посмотрел на вытянувшееся лицо напарника, засмеялся. — Ладно, шучу. Давай заканчивай, что там за бодяга с пропавшими в каменоломнях?

Пётр проглотил последний бутерброд с колбасой, взял со стола пустую банку из-под тушёнки, заглянул в неё и, вздохнув, поставил на место. Я усмехнулся: у Ботаника мозги были напрямую соединены с желудком, когда он думал усиленно, то ел так же — не замечая, что ест и в каком количестве. Зная за ним эту привычку, я встал, подтянул поближе рюкзак и выложил на стол булку хлеба и консервы. Тема меня заинтересовала, а Петро — хороший рассказчик, умеет подать материал так, что поневоле всё укладывается по полочкам, хоть и заходит он обычно издалека, но в конце оказывается, что именно такое, обстоятельное, изложение той или иной темы полностью раскрывает картину. Хотя иногда увлекался, и мне приходилось возвращать его в канву повествования, но это получалось не всегда. Часто просто не мог сдержать раздражения: комсомолец семидесятых — зануда редкая! Пока резал хлеб, колбасу, открывал шпроты, он щёлкнул крышкой одной из банок и, закидывая в рот блестящие, будто лакированные, маслины, продолжил:

— Так вот, в этой бумаге задокументировано двенадцать случаев, когда люди сначала пропадали, а потом появлялись. Причём все они локализованы здесь, в долине Коргона. Там выше, по течению Коргона, находятся гигантские пласты яшмы. Да и не только яшмы. Расцветки просто фантастические. Вазы из неё делали. Да что только не делали! В Эрмитаже царицу ваз знаешь? Она из ревнёвской яшмы сделана — это и поближе, и доставка проще к камнерезному заводу. А здесь блок лежит на каменоломнях почти в два раза больше…

— Стоп, Петруха, в сторону уходишь. Нам эта яшма до одного места, мы не за ней сюда приехали.

— А… Да, точно. Ладно её, яшму, действительно, отвлёкся. Хотя если с умом подойти, то богатства здесь гораздо больше, чем всё золото, которое здесь, возможно, добыли.

— Ты мне мозги не забивай ерундой. Давай ближе к теме. Что там дальше с потерянными? И со временем — это особенно важно. Какие-то свидетельские показания есть? Хоть какая-то зацепка?

— А что тут может быть? Все пропавшие были приписными крестьянами. То есть фактически крепостными. А если крепостной пропал, а мёртвого тела не обнаружено, значит, он в бегах. То есть произошло похищение государственного имущества. А его необходимо найти и вернуть законному владельцу — правящему дому Романовых. И только из-за этого обстоятельства мы знаем о пропажах и чудесных возвращениях.

— Понятно. Дальше что?

— А дальше смешнее: ну, пропал человек, мёртвого тела не обнаружили, о чём составили отчёт. А тут вдруг через тридцать лет объявляется — нисколько не постаревший, и говорит, что он такой-то, такой-то — а дело-то уже давно в архиве. Жены некоторые повторно замуж вышли да и внешностью своей больше на мам похожи, а то и на бабушек. Документов при возвращенцах опять же никаких не было.

— Так, всё. Ты можешь хоть раз не рассказывать так обстоятельно о всякой ерунде? Мне вот сейчас до их паспортных данных нет дела. Не обижайся, братан, но если в таком темпе ты будешь излагать информацию, то до наших дней мы доберёмся через неделю — не раньше. Конкретизирую задачу: что случалось с ними и что помнили пропавшие? Какие воспоминания задокументированы в бумагах?

— Ты не поверишь, если не считать пересказов местной легенды, то никаких. Вообще.

— А в наши дни? Ну, там при советской власти или позже?

— То же самое. Зашли, попали в сказку — и вышли. А тут уже сорок лет прошло.

— Хорошо, что за сказка? Излагай, Ботаник, а я кофейка организую.

— Да ну его, этот кофе! С него мочевой пузырь переполняется, а облегчиться свинья под дверью не даёт. Ладно, сказка, как ты говоришь, из серии «Хозяйка Медной горы», вариант алтайского разлива. Адаптированный, или, лучше будет сказать, привязанный к местности.

— Золотая девка? — Вспомнив разговор жены и матери хозяина ГАЗ-66 — Серёги, я уже не сомневался, что это так.

— А ты откуда знаешь? — удивился Ботаник. — Она. Так вот, Бажов, создатель истории о Хозяйке Медной горы, долго жил в Рудном Алтае. В Усть-Каменогорске точно, в двадцатых годах. Собственно, первые сказы он там и написал.

— Так, сейчас ты меня обогатишь знаниями о творчестве и вкладе в русскую культуру Павла Бажова. Петро, расскажи легенду? Не, не делай такие глаза — больше очков стали! Не надо так смотреть — и про Рипа ван Винкеля я знаю, и «Хозяйку Медной горы» с детства помню. Местные нюансы имеются? Или то же самое?

— Коргонские каменоломни забросили после отмены крепостного права, а вот прииск на притоке Коргона существовал после этого довольно долго. Да золото тут по всем ручьям мыли. А на Весёлом — не Сёйке… — добавил он таким тоном, будто это я, а не он сам изначально перепутал место нахождения прииска, но ничего не стал говорить — сейчас он на подначку разразится лекцией по географии, и только для того, чтобы показать, что я не прав, а он точно знает, в чём отличие навигации от, собственно, географии, — …а ручье Весёлом, давшем название прииску, ну, том самом ручье, который твой приятель-геолог в письме Казённым называет… Так вот, люди стали пропадать уже после революции — по крайней мере, после тех упоминаний при крепостном праве не было задокументировано ни одного случая. А здесь сразу один за другим. В тридцатых годах. Но времена тогда были суровые, а здесь как раз известный Васька Атаманов партизанил, ну и списывали на то, что ушли к Атаманову, а потом в Монголию…

— Так, Петро, всё, я вспомнил — точно, прямо слово в слово «Хозяйка Медной горы». У Бажова к ней прямо тот самый Васька, только уральского разлива, и попал. Время уже к утру скоро, а ты мне ничего не сказал!

— Да как ничего?! — Петро закричал, бросил на стол кружку, расплескав остатки кофе.

— Я тебе всю ночь талдычу, что Данила-мастер с горными мастерами и наши пропаданцы — они явления одного порядка. И потом, какое утро, десяти ещё нет?

— Во-о-от… Вот! Вот ты мне про этот порядок сейчас без лишних слов и расскажешь. Но сначала в одно-два предложения — различия между легендами о Хозяйке горы и о Золотой девке есть?

— Есть, — пробурчал учёный. — Алтайцы считают Золотую девку дочерью Ульгеня, а Хозяйка Медной горы — она вообще непонятного происхождения, русские начали добывать малахит — тут она и нарисовалась неизвестно откуда. Точнее, Бажов её нарисовал. А Ульгень — это бог-кузнец кроме всего прочего, никакой это не дьявол, не сатана, как пытаются представить наши попы. И тут интересный момент — алтайцы рассказывают, что Золотая девка заманивает людей к отцу своему. Кто отгадает её загадки, того наградит и отпустит — эти через много лет, но возвращались, а того, кто не ответит, на работу к отцу в кузницу отправляла. И тут встаёт интересный момент — иногда проскальзывали у нашедшихся после долгого отсутствия воспоминания о каких-то подземных заводах. Будто бы они там работали, но не долго — день, от силы неделю. И сказать много не могли, так, общие описания, что-де машины стучат, молотки гремят, огня много.

— И?..

— И всё. Я уж грешным делом подумал, нет ли тут следов нашей чуди белоглазой… Как тебе такая мысль? Думаешь, опять я что попало мелю?

— Мели Емеля — твоя неделя. Знаешь, Ботаник, я одно понял, общаясь с тобой — куда б твоя научная мысль ни забредала, в какие бы конспиралогические или мифологические дебри её ни заносило, ты подо всё подведёшь научную базу. А Сорокину именно это и нужно, иначе бы он тебе не платил деньги. Всё, отбой ВДВ! Завтра будем на месте смотреть, что там такое на руднике есть и кто там часики переводит.

Петро не стал спорить — день был длинный, насыщенный событиями. Он снял ботинки, завалился на топчан и тут же захрапел. Я повернулся на бок, выдернул из-под головы напарника подушку, закрыл ею уши — не помогло, храп всё равно был слышен. Пару раз пихнул напарника, тот что-то пробормотал во сне и захрапел с новой силой. Выругавшись, встал, закурил и задумался: кому мы так на хвост наступили? Вообще стрельба не укладывалась ни в какие ворота. По руднику всё законно, тема официальная, документы у собственников вроде в полном порядке — добросовестные приобретатели, да и с собой у нас нет ничего такого, на что можно позариться. Но кому-то очень не хочется, чтобы на прииске появились «чужие» люди. Может, по старым долгам?.. Аркадий? Нет, вряд ли. Откуда ему взяться здесь? Даже если он уже на свободе — а скорее всего, это так, — то дело давнее, вряд ли он вспомнит о руднике, обо мне, и вообще, по его размаху, с каким он проворачивал дела, рудник «Весёлый» — так себе, мелочовка. Нет, не может быть, чтобы сейчас, спустя столько лет, Аферист нарисовался именно здесь — в Горном Алтае. Скорее, я накручиваю, не освободившись от собственных воспоминаний и переживаний. Тогда кто? Кто стрелял?..

Я посмотрел на часы — скоро полночь.

— Петруха, храпишь, как конь, повернись на бок.

Ботаник что-то проворчал во сне, но умолк и, уткнувшись носом в стену, натянул одеяло на голову. Я подкинул дровишек, закрыл печную дверцу, прилёг на край топчана, не раздеваясь. Ботаник снова захрапел. За дверью, в унисон, похрюкивал кабан. Показалось, что кто-то позвал: «Яша, Яшенька! Иди сюда, милый!», но скорее всего, это уже было во сне…

Сны мне после Поломошного сниться перестали, чему, не скрою, очень радовался. Но в эту ночь, в сторожке на сгоревшей базе, случилось что-то похожее на те состояния.

«Яша… Яшенька»… — звал меня знакомый, родной голос. Там же, во сне, я будто открыл глаза и увидел спящего рядом напарника. «Яшенька, сынок…» — снова позвал ласковый голос. Встал, прошёл к окну. За окном светила луна — полная, ясная, она висела низко, будто прилепившись к вершине горы. Кругом светло, каждая травинка видна, каждая веточка, каждый камень. Показалось, что могу рассмотреть даже насекомых в траве.

За окном, залитая луной, стояла мать. Моя покойная мать стояла и манила меня, звала ласковым голосом: «Выйди, сынок, поговорить надо нам. Давно не виделись, да вот случай представился»…

Я посмотрел на Петра, на себя, спокойно лежащего рядом, вспомнил, что сплю, что ничего мне на самом деле не угрожает, и пошёл на зов. Мать протянула руку — прямо сквозь стекло, я прикоснулся к её пальцам и, наверное, если бы смог, то заплакал бы. Но я не умел этого — даже во сне не получилось, хотя тоска и чувство невозвратной потери скрутили душу. Она была такой, какой я её запомнил в детстве, — молодой, улыбчивой, с чёрной косой, закрученной в узел на затылке, с голубыми глазами, светящимися любовью.

«Беспокоюсь за тебя, сынок, — сказала она, останавливаясь. — Всё от тебя смерть отводят, отводят, а ты снова у неё на дороге встаёшь. Вот Ванечку жалко, погиб, чтобы ты жил. И Витенька утонул в Поломошном. Теперь Петенька с тобой, чтобы ты дальше жил. И хоть скучаю по тебе, а берегу, берегу тебя, глупого… Когда уж за ум возьмёшься, сынок?»…

Я хотел ей что-то сказать, что — сейчас не вспомню, но что-то хорошее, успокаивающее, и не смог. Лицо сделалось свинцово-тяжёлым, слова застряли где-то в горле комом и не хотели вырываться наружу. А фигура матери потихоньку удалялась. Она грустно улыбнулась, подняла руку, помахала мне рукой и растаяла, растворившись в лунном свете…

Я превозмог оцепенение и с трудом прошептал: «Мама… мама»…

И тут же получил удар под рёбра.

Ничего не понимая, ударил в ответ, но что-то тяжёлое навалилось сверху, рот зажала мужская ладонь.

— Тихо, тихо, — прошептали в ухо. Я не сразу узнал голос Петра. — Тихо, Яшк! Орёшь, как резаный. Попытался разбудить тебя, так ты едва не придушил меня, так в горло вцепился. Приснилось что?.. — Он убрал руку от моего лица и откатился к стене.

— Приснилось… — ответил я. — Совесть моя приснилась…

— А, ну бывает, говорил же, хорошо, что мне кошмары снятся, — и, хохотнув, отвернулся к стене. Тут же раздался громкий храп. А я, завидуя способности напарника мгновенно проваливаться в сон, до утра не сомкнул глаз, всё думал. Думал об Иване, погибшем во время случайной перестрелки, в чужой драке в «Хаус-клубе», вспоминал Виктора, с которым вели прошлое дело по покупке институтской земли в Поломошном, утонувшего там же, в соскользнувшей с парома машине. Думал о Петьке — с того же Поломошного и посёлка пробного коммунизма осталось чёткое понимание: предчувствия нельзя игнорировать. И во сне получил недвусмысленное предупреждение: напарник в большой опасности. Сны я не считал чем-то мистическим, во мне вообще не было склонности к мистицизму: здесь я, не хуже Петра, подо всё старался подвести причину из нашей неизменной реальности, но жизнь постоянно проверяла на вшивость мой практицизм. И кто знает, моё ли подсознание выдало столь явный, столь реалистичный сон, обозначив и конкретизировав мои опасения, или же это действительно была душа моей матери? Хотя что такое душа? Кто её потрогал, пощупал, измерил?..

Я встал, прошёлся по комнате, посмотрел в окно: верхушки гор начали светлеть, скоро рассвет, а я так и не сомкнул глаз. Прилёг на топчан, позавидовав другу — Петруха так за ночь и не шевельнулся, спал как убитый.

Глава четвёртая

Всё-таки удалось заснуть, незаметно, как это обычно бывает: думал, мысли наплывали одна на другую, образы сменялись один другим, медленно, плавно, и в какой-то момент в сознание ворвался птичий щебет, разбудив меня. Петро спал, он вообще утром просыпался с трудом, несмотря на то что полжизни провёл в деревне — до института и после него, когда защитил диссертацию и вернулся в Поломошное уже кандидатом наук. С другой стороны, когда надо было, он мог по трое-четверо суток не спать вообще, и нас не однажды выручала эта его способность.

Я встал, потянулся, размял затёкшую шею. Подошёл к двери, но, вспомнив про вчерашнего «гостя», вернулся к столу за карабином. Осторожно приоткрыл дверь, выглянул — хрюкающая туша растворилась, ушла вместе с темнотой и ночными переживаниями. Я обратил внимание на большую вмятину возле порога — там, где эта скотина устроила себе лёжку: возможно, Ботаник не так уж и не прав, зверь не первый раз ночует под этой дверью. Я присвистнул — зверюга серьёзная, килограммов на двести пятьдесят — триста. Добралась бы — растерзала. Вообще, в Горном и охота знатная, и зверья разного много, но насчёт кабанов не слышал. Теоретически могут быть, но чтобы такие крупные…

Вышел, осмотрелся — всё спокойно. Проверил машину — в порядке, никто не пошарился, ночных гостей, кроме кабанчика, видимо, больше не было. Тут с треском распахнулась дверь, из сторожки вылетел Ботаник — глаза бешеные, без очков, руки судорожно рвут пояс штанов. Забежал за угол и оттуда донёсся блаженный стон. Засмеялся: понятно, что стало причиной раннего подъёма!

Наскоро позавтракали и занялись машиной. С колесом пришлось повозиться — сначала домкрат не могли найти, потом гайка не откручивалась, то один ключ не подходил, то другой, то оказывалось, что у нас руки не оттуда растут. Но часа через полтора управились. Выехали почти в полдень. По своим же следам вернулись на берег Коргона. А дальше, от того самого бережка с галечным пляжем, дорога терялась в осыпи курумника. Её просто не было — направление, и всё. Курумник — это острые, отколовшиеся от скал мелкие плитки. Для колёс небезопасен, а другой запаски у нас не было. Терять машину не хотелось, поэтому я ехал медленно, вверх по течению реки.

Долина сужалась, скалы с правой стороны всё ближе подступали к берегу, Коргон шумел и плевался белыми бурунами пены, перекатываясь по порогам.

— Петро, ты у нас штурман. Куда дальше? Учти, что если сейчас двинемся, то не развернёмся, и задним ходом на курумнике ехать опасно — вон на те камешки сползём, — я кивнул на пороги. — Тут как раз площадка нормальная, я разворачиваю машину, а ты думай.

— С меня же навигатор никакой? — ядовито поинтересовался Петро, но я проигнорировал — разворот опасный, с трудом получалось удерживать машину, пару раз едва не съехали к воде. — Не могу разобраться… — уже другим тоном, растерянно-обиженным, сказал напарник. — Видно, и правда, навигатор из меня не очень. Должен был быть ручей Казённый, дальше дорога идёт вдоль него к прииску. А здесь река, на навигаторе показан мост, а я вижу только пешеходный.

— Это ты вон ту железную ферму имеешь в виду? — кивнул на мощную проржавевшую двухтавровую балку с деревянным настилом из разномастных плашек.

— Ну да, видимо, это и есть мост… Но поворот должен быть за два километра до этого моста. Мы его, видимо, уже проехали… Где-то сразу же за базой. О! Понял! Вон тропу за мостом видишь?! — закричал Ботаник.

Я спрыгнул на землю, потянулся, закурил, разглядывая противоположный берег. Коргон в этом месте сужался, но вода бурлила так, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

— Хорошо, что перепад высот небольшой! — прокричал Петро, встав рядом. — Иначе тут рёв бы стоял, как у самолёта, и брызги бы сюда долетали. Рядом стоять будешь — слова не услышишь.

— Ты вон про ту дорожку для горных козлов говорил? — Я ткнул пальцем вправо и вверх и едва не попал сигаретой в глаз Петру, вздумавшему в этот момент наклониться ко мне.

— Да!!! — прокричал напарник, отшатнувшись.

Скалы вплотную прижали к реке узкий карниз, по которому вилась тропа. Пройти по ней можно было, только прижавшись спиной к отвесной стене. Протащить какой-то груз, даже рюкзак — немыслимое дело. Может, альпинисты и справились бы, но ни у Петра, ни тем более у меня такой подготовки не было. Хотя… помнится, Петька что-то говорил про горы, и в его доме, в Поломошном, припоминаю, было хорошее альпинистское снаряжение. Но, может, и зря я считаю его книжной молью, неприспособленной к жизни, однако на тропу мы не полезем.

— Я понял, где мы! — прокричал Петро. — Это Чёртов мост. Раньше здесь лиственница лежала — три ствола, связанных между собой. Докуривай, поехали…

Пока возвращались назад, к сторожке на сгоревшей базе, Петро рассказал, что по той тропе в прошлом веке ходили добытчики яшмы для колыванского камнерезного завода, и она раньше была широкой — двое верховых разъезжались. Сейчас за ней перестали следить, и тропа частично осыпалась в Коргон. Для кого нужен мост, кто по нему ездил — загадка, потому что дороги там не было вообще. Никакой, кроме той опасной тропки.

— Туристы, наверное, — решил Ботаник, но тут же вдарился в конспиралогию: — Ну да, такую ферму вертолётом ставить надо, для туристов самое оно затраты делать для маршрута — конного маршрута, и то не факт. Слушай, а может, там есть что-то? Может, надо было поискать?

— Головы потом наши кто искать будет? — ответил ему я. — Подъезжаем. Возьми «Сайгу».

— Зачем?

— У нас гости.

Возле сторожки, немного в стороне от входа, сидел человек. Даже издалека было понятно, что высокий, под метр девяносто, с окладистой бородой, чёрной, с проседью. Не заморыш, даже под мешковатым одеянием была видна стать, что называется, косая сажень. Оружия вроде не наблюдалось, но кто знает — в складках такого плаща можно спрятать всё — от обреза до гранатомёта. Мужик встал, и я присвистнул: базуку, пожалуй, тоже можно прикрыть полой — плащ до земли, плотный, топорщится жёсткими складками. Остановил машину возле столбов, на которых раньше висели ворота и, бросив Ботанику: «Ты погоди, не торопись выскакивать, может, он не один», выпрыгнул из кабины.

— Здравствуйте!

— И вам здоровья, милые люди, — ответил человек, слегка поклонившись. — Никак заплутали? Смотрю, другой раз возвращаетесь?

— А вы кто будете? — ответил я вопросом на вопрос.

— Да пасечник я местный, Тимофеем кличут сызмальства. Пасека у меня тут, да и живу сам круглогодично. До зимы в землянке, рядом с пчёлками. А на зиму сюда вот, в сторожку перебираюсь. А сегодня смотрю — дымок всю ночь, ну, думаю, гости были. Заглянул проверить, не спакостили ли чего, печку обиходили, почистили али так бросили.

Мне стало даже стыдно — про печку я и забыл совсем.

— Батя, да торопились, и как-то про печку упустил. Да и думаю, возвращаться всё равно, глядишь, ночь ночевать — чтоб угольки остались, не остыла.

— Ну-ну, вижу, вернулись. Что, не проехал ваш транспурт по Коргонской тропе?

— А вы откуда знаете, что мы там были? — Это Ботаник не послушал меня, тоже вылез из кабины. Но я ничего не сказал, мужик вроде неагрессивный, рядом засады не чувствую, так что, может, ещё и проводника удастся нанять — кто знает?

— Нам на прииск надо. Прииск «Весёлый», с инспекцией по работе отправили. А мы и вправду заблудились. Не подскажете, как добраться? — Ботаник, как всегда, торопился.

— От чего не подсказать — подскажу. Только в ногах правды нет. Вы с дороги и я притомился, всё утро за пчёлками ходил. Пчёлки — они как божьи люди, по цветам летают да нектар добывают, да нам, грешным, медок делают. Тут недалёко, не побрезгуете со стариком обед разделить? Машина-то, смотрю, Сергунина у вас. Поди, у меня сказал оставить?

Я кивнул головой, подал руку, представился. Рукопожатие было крепким, горячим и сухим — старик будто проверял меня. Так же быстро пожал руку Петру и, кивнув головой в сторону малозаметной тропки — не удивительно, что я её вчера проглядел в темноте — сказал:

— Ну, пошли, что ли? Там вас с прииска обыскались уже. До меня прибегали. В Коргон ездили, к Сергуне, мол, покупатели приехали и сгинули. Ну, тот, понятное дело, за свой транспорт запереживал — мол, в реке утопили, поди. Ну, ребята, вы задали всем беспокойств, вас-то на Кумире ждали, дорога у них туда проложена. А здесь так, отнорок. Ко мне за медком бегают да по пьяному делу за брагой, думают, есть у меня. Не верят, что не пью сам и другим того не желаю. А чего вы не сообщили-то, когда выезжаете?

Вопросы были риторическими, и отвечать я не стал. Всего и сделал, что зло глянул на Ботаника — тот виновато отвёл глаза, видимо, вспомнив, что изначально перепутал и рудник, и направление, и то, что, когда созванивался с владельцами, назвал не ту дорогу — не со зла, насколько я знаю своего напарника, скорее в этот момент думал о высоких материях и отвечал, что называется, на автомате.

Тропка сразу нырнула в заросли малины, черёмухи, ежевики. Я оглянулся — два шага отошли от сторожки и уже ничего не видно. Тимофей шагал молча и буквально через пять минут вывел нас на большую поляну, со всех сторон окружённую скалами. Маленький ручей протекал точно посредине, огибая небольшой холм в центре свободного пространства. Ещё дальше стояли ульи, пчёлы, готовясь к зимовке, возбуждённо гудели, а сквозь кустарник по краю поляны кто-то ломился, какой-то большой зверь. Старик свистнул. Я ожидал чего угодно, не удивился бы, даже если б на свист из леса вразвалочку вышел медведь, но из зарослей пулей вылетел здоровенный кабан — чёрный, с клыками, короткими, немного загнутыми вверх, со щетиной, густо торчащей вдоль хребта.

— Ёлы-палы… — охнул Ботаник. — Порвёт сейчас!

А Тимофей, засмеявшись, осадил зверя:

— Свои! Свои, стоять! — Кабан замер. А старик, подойдя к нему, потрепал за ухом и, что-то достав из кармана, скормил зверю. — Ну, иди, познакомься. Это свои, Яшка, не трогай их.

И смех, как говорится, и греха не оберёшься!

— Петро, а ты кто по гороскопу?

— Овен, — ответил напарник, непонимающе глядя на меня.

— Не, по-восточному? В год какой твари родился?

— В год Свиньи, а что?

Я расхохотался:

— Понятно теперь! Твои родственнички, что их! В Поломошном поросёнок под ногами путался, здесь кабан ночь тебе отлить не давал выйти. То ли родню чуют?

Ботаник, усмехнувшись, махнул рукой. Но из-за этого кабанчика мы с Ботаником пережили не самую приятную ночку. Кабан подбежал к нам, похрюкивая, ткнулся мокрым рылом мне в руку, выпрашивая лакомство, потом, играя, свалил Петра с ног и, услышав команду «место», понёсся к холму в центре поляны. Тимофей пошёл туда же, мы направились следом.

— Яшка хороший, он у меня вместо собаки. Куда как лучше охранник. И не лает, не шумит. Местные, кто знают, десятой дорогой обходят, а вот чужаки сунутся, так и задрать может. Были случаи. Туристов тут много стало сплавляться по Коргону, некоторые ничего, а то бывает, встречаются совсем дикие люди — ни стыда у них, ни совести, ни Бога в душе, ни чёрта. Ничего там и нету. Пустышки, как есть пустышки. И местные тоже не все с умом, хоть и люди хорошие. Вот меня дураком считают. Говорят, земли много, деньги есть, а живу в землянке. Вот раз не строю себе хором, так и дурак… А ну стоять… — он резко выбросил руку в сторону, останавливая нас. Я посмотрел под ноги — показалось, лежит поливальный шланг, перегораживая тропу. Но старик что-то зашептал, слов не разобрать — пришепетывания, посвистывания с придыханием. Шланг шевельнулся и уполз в заросли. Не знаю, как Ботаник, но я был в шоке, а старик — видимо, глаза у меня были слишком круглые — счёл нужным объяснить:

— Каждая тварь Божья к слову Божьему чувствительна. И змея — тоже тварь Божья. Ушла. Теперь не тронет. Ну, милости прошу в гости.

Мы вошли в землянку — тот самый холм посреди полянки. Землянка была восьмиугольной, но казалась круглой — углы плавные, и если бы не поперечные балки вдоль стен как раз по ним, то и не заметно было бы. Почти как юрта, только в земле. Стены обшиты доской, над лежанкой доска отходила, видны были толстые брёвна — скорее всего, лиственница, но не уверен — в полумраке сильно не разглядишь. Густо пахло травами, мёдом, смолой. Источником света было окно в потолке. Я присвистнул, увидев иллюминатор — обыкновенный, корабельный, с винтами. В пятно света попадал стол, на котором среди множества разных вещей я увидел переносную рацию.

— Чайком вас побаловать? — спросил старик. Хотя вот так определить, сколько ему лет — сложно. Борода седая, но лицо гладкое, чистое, без морщин. Могло быть как сорок пять, так и шестьдесят пять. — Или сразу отправитесь? Там вам уж и баню истопили, и стол накрыли, и ищут-рыщут вас по горам вторые сутки. — Он засмеялся — добро, раскатисто, закидывая назад голову. Я не переставал удивляться странному человеку — все зубы у Тимофея были на месте, белые, без пломб.

— Да сразу, — ответил я. — Спасибо за предложение, Тимофей, но чаи гонять нет времени. Вообще, хочу по-быстрому с делами закончить и назад.

— О! Почти как у меня — минус пять! — воскликнул за спиной Петро. Я оглянулся — Ботаник стоял лицом к стене и рассматривал полку справа от двери, заваленную мелкими предметами. Он развернулся, держа в руках свои очки, а на лице у него были те самые — или очень похожие — в жёлтой оправе, как у мужчины в клубе, удравшего со встречи. — У кого это такое зрение плохое? — поинтересовался он.

— У сынка моего приёмного, Ваньши, — ответил старик добродушно, хотя я думал, хозяин рассердится на такое самоуправство гостя. — Так-то его по-другому как-то зовут, ко мне он лет пятнадцать, а то и раньше — не помню, уже большеньким прибился, годов сорока поди от роду. Не стал говорить, какое имя отец с матерью дали, как при рождении окрестили, Ванькой представился, так я его, как своего сына, Ваньшей называю. Вот с моей лёгкой руки и пошло окрест по деревням — Ваня и Ваня.

— Он что, тоже тут живёт? — спросил я, вспомнив «Ваню-энтилихента», о котором сплетничали женщины в Коргоне, на Серёгином подворье: интересно девки пляшут — сынок по возрасту с «родителем» ровня!

— Да не, наездами, подлечиться, медку поесть, порыбачить. Недавно вот был, а очки у меня всегда запасные лежат, мало ли что, в горах-то без глаз нельзя, пропаще дело. Ну да ладно с ним, люди по-разному верят, кто в нашего Бога, кто в мусульманского Аллаха, а кому и многорукие статуи — боги, о чём судить. А Ванька мой, хоть и говорят чокнутый, а тоже во что-то да верит. В Рерихов верит… наверное… Николай Константиныча и Елену Ивановну. Вот уж люди добрые были! Как вспомню, так помолюсь. Николай Константинович долго у нас жил — почти год, всё дорогу на Беловодье искал, да кто ж ему покажет? Так и ушёл не той дорогой, левой дорогой ушёл. А в страну души — или Шамбалу, как они её звали, только прямой путь — из сердца да куда глаза глядят. Я говорил ему, да не понял меня. А тут и комиссар его всё влево тянул — мол, пойдём да пойдём. И Вахромей Атаманов говорил ему что, мол, не туда вы пойдёте левой дорогой. Но они не послушались. А я не пошёл с ними, назад вернулся. А Рерихи аж до Индии дошли — вот когда я вернулся второй раз, прочёл. Нужна была им та Индия, как вот вам сейчас примерно. — Он замер, глаза смотрели на нас — и сквозь нас, будто видел что-то, будто был в другом месте.

Старик странный, что и говорить, но меня сейчас волновало не это. До прииска, оказывается, рукой подать, это радует. Я настроен очень быстро проверить документы и вернуться назад, в Барнаул. И вряд ли стоит пускать Петра в штольню, сегодняшний сон был каким-то предупреждением, и мне не хотелось разбираться, от чего именно он предостерегал, в этом случае я предпочту перестраховаться.

Но удержать Ботаника от посещения прииска оказалось не таким-то простым делом! От пасеки Тимофея метров через пятьсот по тропке мы перевалили через невысокий хребет и перед нами открылась долина ручья, который мы вторые сутки безуспешно пытались найти. Тропа вела к наезженной дороге, а там нас уже ждали два стареньких газика. Встречало нас самое большое начальство — управляющий и главный инженер. Управляющий — обычный, видно, что крепко пьющий мужик, полноватый, с животом, свисающим из-под ремня, с большими залысинами на морщинистом лбу, с брюзгливо поджатыми губами. Одет неопрятно, распахнутая куртка в масляных пятнах, накинута на пиджак с оторванной верхней пуговицей, под пиджаком несвежая рубашка тёмно-коричневого цвета и серый галстук. Ростом под два метра, но сутулился, как-то даже подобострастно пытаясь заглянуть снизу в глаза собеседнику. Усмехнулся — ну просто партработник среднего звена! Как потом выяснилось, не ошибся — в прошлом он был инструктором Лениногорского горкома партии.

— А мы уж заждались, заждались! Наконец-то! В Усть-Кумире ждали, ждали с Санычем. Ну, я, значится, Василь Андреич, Бельчук моя фамилия, а это наш инженер, Поленов, Фёдор Саныч, знакомьтесь!

Я пожал сухую, как дощечка — не гнётся, не ломается — ладонь Саныча, мимолётно отметив, как разнятся эти двое. Фёдор Александрович был сух, поджар, невысок, сед. Возраст так сразу и не определишь, вроде бы морщин нет, но седая голова, седые брови, глаза глубокие, взгляд серьёзного человека, прожившего долгую жизнь. Опрятный, в отличие от своего начальника, подтянутый, отметил, что таким людям обычно очень к лицу военная форма.

Через десять минут мы с Петром уже были на руднике, а через сорок, напарившись в бане, сидели за шикарно накрытым столом в предбаннике. Строения конторы, дома для руководства, два общежития для рабочих — всё было временным, щитосборным, но баня рубленая, солидная. Главный инженер сказал, что старик рубил, пасечник, а изрядно захмелевший к этому моменту управляющий, потрясая указательным пальцем над блюдом шашлыка, добавил:

— Мужики, вот клянусь, думал, в сказках только такое бывает! Без единого гвоздя! Без единого! О как! — И он, привстав, крутанул задвижку на двери в парную. — Во! Даже задвижка на деревянном штыре.

— Я тоже удивлялся, — добавил Саныч, соглашаясь с Василием Андреевичем, — говорю, небось и против железной печки будешь? А он так мне резонно отвечает, что, мол, железа в бане быть не должно. И печку сложил сам, и камни для пару сам выбирал. Вообще человек настоящий, со стержнем. Но странный, чего уж и говорить. Хотя в наших горах каких только нет людей — и светлых, и тёмных. Но светлых больше. Таких, как Тимофей.

— Да тот ещё жук твой Тимофей, — возразил ему управляющий. — Я бы понял, если б он за деньги так старался. Или для своей выгоды, ну, чтоб самому помыться. Так ведь за просто так построил. А мыться, говорит, ему в живой реке сподручнее. Представляете, он и зимой в ледяной воде купается, наши парни с прииска как-то видали — тут вот, на ручье, подальше по течению там яма есть, вроде запруды небольшой, но место глубокое, так он там и ныряет. Зимой придёт, одежонку скинет, лёд на ручье крепкий не встаёт, так он его палкой раздолбит — и нырк, с головкой. Б-ррр!.. Я вот только представлю, мне холодно делается, а он каждый день — на ручей вечером, и хоть дождь, хоть снег, хоть камни с неба вались — а всё одно его там вечером найдёшь. А с утра не всегда, с утра Тимофей когда на ручей сходит, а когда просто себя водой из ведра окатит. Такие вот водные процедуры у чудака. Дурной человек, — он хохотнул, сморщившись, выпил один, не предлагая тоста, и тут же пояснил: — Для сугрева… говорю же, как представлю купание в ледяном ручье, так взмёрзну сразу.

— Ладно тебе, — пожурил управляющего Поленов. — Нет бы, спасибо человеку сказать, банька знатная получилась.

— Да вы и сами, Фёдор Александрович, тоже будь знания, без гвоздей бы построили. Жизненный опыт, смотрю, у вас богатый, — заметил я будто вскользь. — Всю жизнь на рудниках? Может, расскажете? — Поддерживая меня, Петр промычал что-то нечленораздельное. В беседе он не принимал участия, отдавая должное угощению. Я усмехнулся, подумав, что в дороге мой напарник, видимо, наголодался — на чипсах и бутербродах Ботаник мог продержаться от силы день-два, потом начинал хандрить.

— Да что обо мне говорить? — Саныч взял бутылку, разлил по стопкам водку. — Я потомственный рудаш, горщик. В Глубоком жили, потом на Алтайском руднике, потом в Ридере, Лениногорске то есть по-новому. Сейчас это все Восточно-Казахстанской областью называется, а на самом деле исконно русские земли, до сих пор есть места где, как говорят местные, не ступала нога казаха. Да и сам рассуди, как вольного сына степей под землю загнать? Для него это всё равно что себя потерять. Самая голытьба из казахов шла на рудники работать, но только мало таких было, очень мало. — Он поставил стопки перед нами, себе положил шпроту на кусочек чёрного хлеба и, подняв, сказал: — Тост произносить не буду, нашлись вы — и слава богу, а то уж что только не передумали, места здесь такие, что могло разное быть. — Мы чокнулись, выпили. Он поставил стопку, надкусил бутерброд и продолжил: — Хотя и толковые ребята тоже были среди казахов, но рудники — не их песня. Вот, к примеру, со мной Сапар работал горным мастером на Ридеровском руднике. Он все выработки знал, как свои пять пальцев. А как к родным съездит, так назад возвращается темнее тучи. Не принимают, говорит, старики. Не наш ты, иди себе под землю, шайтан. Так же и алтайцы. А мы, русские, тут испокон веку живем. Со времен Демидова руды нашли и добываем. Сам я рудаш в четвертом поколении…

— Ну, понесло! — Управляющий беззлобно выругался. — Сейчас всю историю рудного дела расскажет. Оседлал конька и погнал. Да кому сейчас твоя история нужна, Саныч? Сейчас деньги делают, и всё. Не руду добывают — деньги. И мы с тобой тут гниём, как каторжники, тоже из-за денег. Я бы вот давно ушёл, да работы нет нигде. А сын ипотеку взял, платит, помогать надо. Так что ты заканчивай свои экскурсы в богатое прошлое — люди рудник приехали покупать — сегодняшний, с богатыми рудами, с хорошим доходом. И нам с тобой надо выгодно товар лицом показать. А ещё очень понравиться, чтобы оставили работать, не заменили на своих мальчиков и девочек — молодых да зубастых. А нам с тобой, если попрут, на тракте огурцами с огорода торговать или в городе дворниками дерьмо мести — и то, если повезёт. А не повезёт, так и в мусорных баках рыться придётся. Поэтому давай покажем нашим гостям всё, что имеется, да в ножки бухнемся, чтобы места не лишили.

— Ну что ж вы так жёстко-то, Василий Андреич? — Я смотрел на управляющего и едва удерживался от брезгливой гримасы. Он мне не нравился. Очень не нравился. Новости здесь разносятся со скоростью света, у старика рация, у них тоже есть средства связи, связаться с Коргоном и выяснить, где мы, — дело минуты. Ну, может, ни минуты, но часа — не больше. Наверняка знали, какой дорогой мы поехали. И потом — выстрел. Кто стрелял? Признаюсь, несколько царапнул «Ваня-энтилихент» — странный пасынок Тимофея. Хотя, глядя на управляющего, понимал, что организовать покушение для него слишком сложно — разжиревший, опустившийся человек. Хотя, с другой стороны, страх потерять рабочее место и доход, уверен, что часть прибыли утекала ему в карман — для него слишком сложная задача. Хотя кто знает, кто знает…

Мне хотелось скорее уехать отсюда, просто кожей чувствовал опасность. И дело было даже не в выстрелах, не в том странном человеке, с которым напарник договорился о встрече в Барнауле, и не в моём подозрении, что Петру там, в клубе, «помогли» упасть с лестницы — достаточно было только на повороте чуть подтолкнуть в спину, чтобы усилить инерцию. Нет, что-то другое беспокоило, что-то неуловимое, опасное будто было разлито вокруг серых щитосборных домишек, и даже журчание ручья и щебет птиц не могли заглушить это чувство! Хотя по управляющему, скорее всего, накручиваю, просто неприятный мужик, не понравился мне, но если уж совсем откровенно, то такой легко утащит всё, что плохо лежит, но стрелять не будет — слабоват в коленках. Главный инженер подозрений не вызывал — идейный, коммунист, опять же — династия, как он сказал? — рудаш в четвёртом поколении. Этот сам бы приплачивал за возможность заниматься любимым делом.

— Так, спасибо за стол, за баню, с удовольствием посидел бы подольше, но время не резиновое. Давайте посмотрим документы и потом будем решать, стоит ли покупать ваш прииск и стоит ли он тех денег, которые за него запросили владельцы.

Мужики недовольно переглянулись. Понимал, они настроились тянуть время, но, хлопнув по столу ладонями, встал, потянулся за одеждой. Посмотрел на напарника, хмыкнув — вряд ли его сейчас можно оттащить от стола, не всё ещё попробовал. Он и так-то отсутствием аппетита не страдает, а тут горный воздух только в помощь! И точно, проглотив кусок, он, прежде чем стащить со шпажки следующий, сказал:

— Вы идите, я ещё попарюсь. Тем более что я там только мешаться буду, в документах Яшка у нас дока.

— Ну-ну, а ты у нас дока в шашлыке? — не удержался я от подначки.

— А что? Шашлык — тоже тема необъятная. Вот ты знаешь, сколько есть рецептов шашлыка? М-ммм-ного, — промычал напарник, стянув со шпажки следующий кусок.

— Приятного аппетита, Пётр Батькович! — Я ухмыльнулся. — Обедайте впрок и поужинайте заодно прицепом. И вот что ещё, Петро, ты учти — сейчас по документам разбираемся и назад.

— Не… м-м… — Ботаник поперхнулся, закашлялся. Главный инженер, возившийся с одеждой рядом с Петром, похлопал его по спине, а управляющий тут же сунул в руки Ботанику стакан с водой. Напарник продышался, залпом выпил воду и с возмущением уставился на меня.

— Ты ешь, парься спокойно. Я разберусь с бумагами, потом поговорим. — И вышел.

— Мне образцы надо взять!!! — закричал в спину напарник, но я даже не оглянулся — пусть скажет спасибо, что голова на плечах и цела.

В конторе меня ждал сюрприз. Владелец прииска жил в Москве и сильно в дела не вникал, но два года назад с ним что-то случилось: он неожиданно закупил оборудование, обновил дорогу, нанял людей. Но потом оказалось, что золото добыть из концентрата на основе местной руды очень проблематично — затраты вырастали на порядок, а результат не гарантировал быструю окупаемость. Владелец сразу охладел к теме, начав подыскивать покупателя на проблемные активы. Как он вышел на Сорокина, не знаю, у них в Москве своя кухня, но загвоздка была вот в чём: он сократил персонал, оставив только необходимый для поддержания добычи и сохранения рудника в привлекательном для продажи состоянии. Помимо конторы здесь, в городе ещё был офис, где сидела одна девочка, которая принимала факсы, заносила отчёты в налоговую и обеспечивала ночёвку и складские помещения для людей с прииска во время закупов провизии, материалов и прочего. Главный инженер и управляющий — обычные мужики, производственники, далеко за пятьдесят. Оба из местных, и оба, как они неоднозначно заявили, надеются и дальше здесь работать. Я прекрасно понимал, что смена собственника их очень напрягала — в таком возрасте и в большом городе работу найти очень сложно, это Василий Андреевич правильно отметил, а уж здесь и подавно. Собственно, я сначала решил, что мнутся и переглядываются они именно поэтому. Успокоил их, в принципе, если нет серьёзных нарушений в работе, то всё будет в порядке с их трудоустройством. Но потом оказалось, что не всё так просто и «сюрприз» был для меня чем-то вроде удара в солнечное сплетение. Казалось, был готов ко всему с этим рудником, но не к этому…

— Я тут вот что… я про нарушения и хотел сказать, — начал главный инженер. — Прямых точно нет им и взяться неоткуда. Всё, что намыли, сдаём на аффинажку, а руда из шахты складируется здесь. И всё по актам, естественно. Да нас и проверяют, тут всё на контроле. Но вот по бумагам что-то непонятное. Стали нам тут факсы приходить, такие, что концов не можем найти. Непонятные бумаги. Вот, посмотрите… — и он, нырнув в сейф едва ли не с головой, выудил оттуда небольшую пластиковую папку.

Открыв её, я достал документ — и замер. Стало нечем дышать, показалось, будто вышибли из груди воздух, но быстро взял себя в руки, справился с эмоциями. С документа, копия которого лежала в папке, не могли сделать копию в принципе: мне точно было известно, где именно находился оригинал этого документа и у кого. У меня… Дома. Недавно перебирал архив и случайно наткнулся на эту бумагу. Я ожидал всего, но чтоб это… закрыв папку, аккуратно отложил её на край стола.

— Как мне связаться с городом?

— Со связью сложно, — пьяно промычал управляющий.

— Да ладно тебе, Андреич, — инженер хлопнул начальника по плечу. — Сейчас, попробую по рации связаться.

Минут сорок потратил на разговоры. С пятой попытки удалось пробиться в город. Аллочки на месте не было, но я поговорил с Пал Палычем. Костенков клятвенно заверил, что позаботится обо всём и обязательно передаст Алле Леонидовне, чтобы она, пока я отсутствую, пожила у себя в квартире. Также Костенков сообщил, что завтра отправит на рудник «Весёлый» вертолёт и передаст всё, что заказал Пётр Аркадьевич. Для меня этот «заказ» Ботаника был сюрпризом — я впервые слышал о новой, необходимой для исследования технике. Но потом с Петром поговорю, выясню, что к чему.

— Мужики, что такое «аваль», знаете? — спросил я, закончив разговор.

— Нет, — ответил за обоих управляющий, наливая в гранёные стаканы водки. Саныч поморщился, отодвинул стакан. Василь Андреич, хмыкнув «мне больше достанется», выпил, не закусывая.

— Объяснять долго, да и незачем вам. Тема такая, что ваш хозяин — и не хозяин вовсе.

Управляющий, как мне показалось, даже расцвёл — лоснящееся лицо просияло, глазки забегали.

— Что-то не то? Сделка теперь, получается, сорвётся? — радостно спросил он, взяв стакан инженера и выдохнув. Выпил, утёр рот рукавом, закашлялся.

— Говорю же, разбираться надо. Не всё так просто. Если в двух словах, то по вашим бумагам прииск должен очень большую сумму денег, которую обязан выплатить по первому требованию. Но! Но эту сумму может выплатить банк, который проставил аваль — другими словами, дал поручительство. И если ему предъявят вексель и банк оплатит, то собственником рудника становится банк.

Главный инженер присвистнул:

— О как! Это Толя, наверное, намутил. Не к ночи будь помянут покойничек.

— Да, подпись стоит его — Кращенков А.П., — сказал я таким тоном, будто впервые слышу и эту фамилию, и так же первый раз держу в руках злополучный вексель, точнее, его ксерокопию.

— И что, никак его опротестовать нельзя? — подал голос уже изрядно набравшийся управляющий. — Это же бумажка? Денег никаких никто не получал. Как прежнего владельца убили — Толю, так дела и стоят ни шатко ни валко. Когда Кращенкова хоронили, надеть на него было нечего. Да и следователь потом не нашёл ничего — ни счетов у него не было, ни собственности, кроме этого прииска. Даже дома своего не было, углы снимал.

Он говорил, а я не мог дышать… Я слишком хорошо помнил Кращенкова. Я запомнил его на всю жизнь… На всю свою жизнь, потому что его жизнь закончилась в тот самый день — день нашей с ним последней встречи. Так-то я раньше пересекался с Кращенковым, бывало, оказывались за одним столом, но дальше приветствий дело не шло. А в тот день, когда его убили, я был одним из последних, кто видел его в живых…

* * *

С Анатолием Кращенковым меня познакомил Аркадий — на автовокзале, в кафе на втором этаже, куда мы с ним завернули, закинув захмелевшего Ивана домой. Бригадная проститутка, видимо, получившая «инструкции» от Аркадия, пока я затаскивал Ваньку на второй этаж и сдавал его с рук на руки его матери, сразу уселась Кращенкову на колени. Я удивился, что именно Толян оказался тем самым «важным человеком», на встречу с которым спешил Аферист. Тем самым, у которого Аркаша планировал «отжать» и прииск, и полученный под прииск вексель.

— Знакомьтесь, Толян — Яшка, — представил он, мы пожали друг другу руки, и на этом моё участие в беседе закончилось.

На Кращенкова раньше я не обращал внимания, но в тот день рассмотрел внимательно: он показался мне не просто унылым, а прямо-таки больным человеком. Его длинное, костлявое лицо было обтянуто бледной кожей, из-под которой просвечивали тонкие синие ниточки жилок. Блёклые голубые глаза слезились, на кончике длинного тонкого носа время от времени повисала тягучая капля. Толик не выпускал из рук несвежий носовой платок, в который он шумно сморкался. От крыльев носа к опущенным уголкам тонких, бескровных губ шли глубокие, горестные складки. Казалось, что все беды, какие только можно вообразить, пришлось пережить этому человеку, что он несёт на согнутых плечах такой тяжёлый груз, который буквально пригибает его к земле. Толика хотелось уложить в постель и лечить. Не важно от чего, главное — лечить: ставить ему уколы и клизмы, кормить таблетками и микстурами. И почему-то возникало ощущение, что он от этого станет счастливым. Будет лежать на больничной койке и, умирая, млеть от счастья.

Я помню, смотрел, как он обнимает Ленку, и думал о том, что Кращенков бы очень гармонично смотрелся в кровати не с женщиной, а с градусникам под мышкой, компрессом на голове и клизмой в заднице. И обязательным судном под кроватью. Не покидало ощущение, что Кращенков постоянно мёрзнет, и даже спиртное, от которого он ни разу не отказался, не в состоянии согреть его. Одет он был не по сезону тепло. Поверх свитера из серой ангорской шерсти, высокий воротник которого плотно облегал тонкую, как у ощипанной курицы, шею, был надет драповый пиджак. Под мятыми, тоже драповыми брюками угадывались, как минимум, ещё одни. Я был готов поспорить, что на ногах у Кращенкова толстые шерстяные носки и что ботинки, несмотря на раннюю, мягкую осень, зимние.

Элегантный Аркадий брезгливо посматривал на Анатолия. Я отметил, что ему был противен и сам Кращенков, и его вечно мокрый нос, и наряд, просто иллюстрирующий детскую загадку о капусте. Сто одёжек, и все без застёжек: на пиджаке Кращенкова две пуговицы были оторваны, а ещё одна болталась на нитке, готовясь последовать за товарками. Но без этого неопрятного человека Аркадий не подберётся к тем деньгам, о которых пока мог только мечтать.

У Кращенкова действительно не было ничего, кроме прииска, который в то время простаивал из-за отсутствия денег. И его действительно не в чём было хоронить — учитывая обстоятельства его смерти…

* * *

— Давайте помянём, — вздохнул Саныч, — врагу такой смерти не пожелаешь. А Кращенков… он всё же не совсем плохой человек был…

Я не стал спорить, выпил. И за упокой души Толяна, и просто для того, чтобы немного снять напряжение. Чего уж скрывать, меня просто прошило насквозь, когда увидел копию векселя.

— В общем, давайте на сегодня я вас задерживать больше не буду, — сказал я, видя, что управляющего уже изрядно развезло. Главный инженер — Фёдор Александрович Поленов — покрепче, да и пил мало, не в пример управляющему. Он положил на стол ключи от гостевого домика, сказал, что наши вещи отнесли туда и, поддерживая своего начальника под локоть, вывел его на воздух.

После их ухода я ещё с час сидел с бумагами, пытаясь разобраться в плане рудника. Как ни крути, а лезть в копи придётся! Сорокин чётко приказал: взять свежие образцы и посмотреть объект на месте. Какие рекомендации он дал Петру по скайпу — не знаю, но тоже, видно, серьёзные.

Подумав об этом, только сейчас понял, что напарник давно не даёт о себе знать. И тут же услышал крики. Кто-то звал на помощь хриплым, незнакомым голосом.

Баня стояла недалеко от конторского домика, и только это обстоятельство спасло Петра. Хотя не только это — даже спустя час после ухода руководителей прииска, то и дело прикладывавшихся во время беседы к бутылке, в воздухе витало такое амбре, что я встал, открыл окно, впуская вечернюю прохладу. И услышал крики: «Помогите!!! Спасите!!! Я-ааа-ашка!!!»

— Петро! — меня словно прошило молнией.

Не помню, как оказался на улице. Дальше события мелькали так, как, щёлкая, меняются слайды на экране: сначала красное, распаренное лицо Ботаника меж осколками стекла в окошке бани, потом — повёрнутую задвижку на двери в предбаннике, намертво зафиксировавшую дверь в парную, потом Петруха — снова без сознания, на траве возле бани и я, окатывающий его ледяной водой из бочки, стоящей неподалёку.

Позже, когда Ботаник пришёл в чувство, проверил вертушку на двери: на штырь насажена плотно и сделана так, что сама провернуться не сможет — просто от того, что Пётр сильно хлопнул дверью. Напарник сидел за столом, то и дело снимая очки, чтобы вытереть потное лицо. Хоть и не хорошо смеяться над пострадавшим, но я не удержался:

— Что, Петьк, на всю жизнь напарился?

— Это был трансцендентальный опыт! — с пафосом воскликнул друг, подтягивая поближе тарелку с жареными грибами.

Я расхохотался — сорванный голос свёл на нет всю торжественность заявления!

— Любознательность учёного неубиваема. Долго ты там просидел?

— Достаточно, чтобы смерти в глаза заглянуть.

Он серьёзно посмотрел на меня, отложил вилку, привстав, подтянул бутылку с водкой. Я молча смотрел, как он наполняет две стопки. Вопросительно поднял бровь, когда он протянул одну мне.

— Давай за Тимофея выпьем. Если бы баню кто другой строил, я бы сейчас уже точно знал, что такое изменённое состояние сознания и есть ли жизнь после смерти, но боюсь, что здесь эти знания никому бы уже не пригодились. — И выпил.

Я последовал его примеру, понимая, что друг прав. Предупреждение, полученное от матери во сне, было не напрасным, но я радовался бы больше, будь сон пустым.

— Рассказывай. — Я сел на лавку, отодвинув Петькину одежду в сторону.

Петро сбросил с плеч мокрое полотенце.

— Передай футболку, — попросил он. — Баня правильно построена, иначе не выжил бы. Пойдём, покажу. — Я встал, последовал за другом в парную. Пётр не умолкал: — Вот знаешь, Яшка, как бы это сказать… возникло новое понимание ноосферы, что ли?.. Общее поле информации всего сущего в действии! — Я в ответ только покачал головой.

Открыв дверь в парилку, едва продохнул — жар стоял такой, что даже не помогало выбитое окно, пока я откачивал Петьку, приводил его в чувство, здесь даже не проветрилось.

— Короче, сижу, парку поддал, ты знаешь, люблю попариться. Ну, печка — зверь, чувствую, охладиться надо. Я к ведру с холодной водой, ведро-то пластиковое, с маху опрокинул на себя и заорал — вода горячая! Я дверь — тырц на себя — закрыта. Я дёргаю — думал, задвижка провернулась, сильнее дёрну — назад крутанётся. Фиг! И ведь слышу, что в предбаннике кто-то есть: шаги, потом, видно, водку наливали — булькало. Думал, мужики вернулись — пошутили. Ну, я крикнул, типа, Андреич, кончай шутить! Тут кто-то закашлялся, вроде как поперхнулся. Я снова кричать — реакции ноль. А жар такой, дышать нечем. К окну — там вон ковши под окном на полке — схватил, долбанул, думал — выбью. Хрен-то там! Стекло калёное, в палец толщиной, типа, как с морского иллюминатора. Чувствую, всё, конец тебе, Петруша, пришёл… Ну, я снова к двери — трясу её, вышибить пару раз пытался, а в глазах у самого уже темь наплывает. Сполз вниз по косяку — прохладой из-за двери тянет. И тут трансцендентальность на помощь пришла. — Я усмехнулся, но Петро серьёзно посмотрел на меня и сказал:

— Я молился. Всем богам сразу. И нашему, и мусульманскому, и Будду вспомнил, и весь индуистский пантеон перебрал — блин, жить так захотелось! А потом вспомнил, кто баню строил, и давай у славянских богов защиты и помощи просить. Ну сначала по старшему ряду прошёл — Рода, Перуна, остальных, а потом что-то стукнуло в голову — не тем молюсь. Вот хочешь, смейся — я всех леших вспомнил, домовых, баннику особенно крепко благодарность за науку объявил. Ну и вижу — оса ползёт по косяку вниз, к полу. И — юрк между досок в яму. Меня будто молнией шибануло, хотя, может, и давление скакнуло, не знаю. Но про Тимофея подумал, как мужики рассказывали про баню, что без гвоздей строил. Я к полу, доску подцепил — а она не прибита, просто брошена на лаги. Перевернул — одну, другую, вроде прохладой от сырой земли потянуло. Лёг на пол, голову свесил, смотрю — а там дренаж, камни поверх земли насыпаны, острые, скальные обломки. Дальше всё просто — в любом стекле есть критическая точка. Брал камень и бросал в окно — прямо от двери, сколько мог — они стукались о стекло и в ковш попадали рикошетом. Встал, добрёл до окна и уже оттуда с ковша брал и бросал. Не помню, сколько раз, но пошло трещинами — попал в ту сволочную точку! А там уже дело техники — по трещинам саданул пару раз камнем поувесистей и осколки руками вытащил. Ну и орал, пока не охрип совсем. Голова-то в окне, а зад около печи в аккурат — будто кожа полосами со спины слезает. Вообще, думал, волдырями покроется. Вот так, оса спасла меня, и я уверовал — ибо трансцендентально! — Тут я не выдержал, расхохотался, а друг обиделся: — Тебе бы только ржать… Ты посмотри спину — ожогов нет?

— Это нервное, Петро, — извиняясь, объяснил ему я, но глаза отвёл в сторону — серьёзно смотреть на Ботаника, завёрнутого в простыню, с вилкой, на которую насажен кусок шашлыка, в руке, с лицом, на котором написан такой… гм… трансцендентальный восторг — дело непростое. Для себя я решил, что больше Петьку одного не оставлю, глаз с него не спущу, хотя было непонятно: если всё-таки это Аркадий и он охотится за векселем — допустим, решил довести до конца ту интригу, то почему он к Петру привязался? Логичнее было бы меня убрать как единственного свидетеля. Но Ботанику я ничего этого, естественно, не сказал. — Давай натягивай одежду, — поторопил я его, — и потопали до гостевого домика. Управляющий уже в хлам, а инженер обещал вещи наши туда доставить. Ключи у меня. Пойдём, завтра день сложный будет.

Вышли на воздух, после парной упоительно свежий. Темно, звёзды с ладонь величиной, небо сверкает, будто юбка восточной принцессы в детской сказке. Вот сейчас крутанётся в танце, и всё это звёздное драгоценное великолепие закружится, заискрится…

— Яш, чёт-та звёзды кружатся, — пробормотал Пётр, будто прочитал мои мысли. — Тебе не кажется?

— Петьк, а чего бы им, спрашивается, не кружиться? Ты позавчера на лестнице башкой приложился, наверняка лёгкое сотрясение. И сегодня в бане хапнул не слабо — скажи спасибо предкам, что сердце крепкое, иначе уже кони бы кинул.

— Это не потому, что сердце крепкое, это потому, что голова у меня светлая. Сообразил, как решить проблему недостатка свежего воздуха… — пробормотал Пётр.

Язык его заплетался, и я, понимая, что сейчас Ботанику очень плохо, поспешил к гостевому домику. В рудничном посёлке было шумно. В домах горел свет, слышались пьяные крики, приисковые рабочие «отдыхали» после дневных трудов бурно. Музыка гремела на весь посёлок, и мне на миг показалось, что я на дискотеке восьмидесятых: «Малиновки заслышав голосок, припомнил я забытое свиданье»… И каким-то чудом сквозь шум и гомон пробивались ровное, спокойное журчанье ручья, шелест травы, стрёкот ночных насекомых… Подумалось, что люди здесь лишние. Петро развезло после парной и водки, но я это заметил, только когда он споткнулся, в темноте не увидев брошенных на дорожке ящиков.

— Ботаник, ты что? — я нагнулся, потряс, но он, пьяно улыбаясь, вознамерился уснуть тут же, на ящиках, свернувшись клубочком. — Чёрт!!! Чёрт побери, да кончится когда-нибудь этот день?! — Выругавшись, я доволок его до крыльца и, открыв дверь гостевого домика, затащил внутрь. — Сейчас спать, завтра с утра на прииск заглянем, окинешь своим научным взглядом внутренности недр алтайских — и сразу домой! И чтобы без разговоров мне.

Но друг уже спал. Хмыкнув, я стащил с него ботинки, одеяло оказалось под неподвижным телом друга, вытаскивать не стал: замёрзнет — быстрее протрезвеет. Всё, спать. Спать, спать, спать… Я рухнул на кровать не раздеваясь и закрыл глаза. Прибью того, кто меня разбудит раньше, чем взойдёт солнце!

Глава пятая

Скорей бы рассвет!

Доделать дела и убраться отсюда к чёртовой матери!!!

Устал, голова гудит, но сна нет. Лёг с чётким намерением уснуть и проспать до утра, но, поворочавшись минут сорок с боку на бок, встал. Вышел на крыльцо, присел тут же, на ступеньке, на брошенную кем-то фуфайку. Прислонившись спиной к перилам, закурил. Из головы не выходила эта история с задвижкой. Не нравилось мне всё это, очень не нравилось! Петро спал, храпел так, что едва не тряслись стены, но я не мог уснуть и без его храпа. Мысли неслись с бешеной скоростью, дурные предчувствия накатывали волнами — одна за другой. Кому-то очень не хотелось, чтобы мы лезли на прииск. И сон. Действительно, все, кто соприкасался со мной по делам, гибли, а я, будто заговорённый, проходил по краю пропасти, заступал за край — и хоть бы что! С Петро мы уже второй год рядом, плечо к плечу, и, что говорить, прикипел к нему душой. Нравился мне Ботаник — чудной, умный до неприличия и в то же время дурак дураком в реальной, каждодневной жизни. Как-то само собой сложилось, что начал опекать его, хотя подозрение, что комсомолец семидесятых пройдёт сквозь любую опасность, в силу рассеянности просто не заметив её, появлялось регулярно. Ботаника я даже невольно не хочу подставить, тем более, если всё-таки не ошибаюсь в своих подозрениях. А я чувствовал, что не ошибаюсь. Это Аркадий… Это он, и все странности и заморочки последних дней — его рук дело. Тогда, в конце девяностых, он загремел на серьёзный срок, и навешали на него столько дел, что не помогли даже связи — амнистия ему не светила. Я забыл о нём, совсем. Не вспоминал долгие годы. Но сейчас этот рудник всколыхнул память до самых глубинных, скрытых, потаённых пластов. Поднялось всё, о чём я хотел забыть — навсегда! И как бы ни уговаривал себя не накручивать, в глубине души был уверен, что именно он стрелял. После ксерокопии векселя, полученной в конторе, я в этом уже не сомневался. Вексель Аркадий собирался «отжать» на вокзале, после отъезда с базы, для этого ему и были нужны мы с Ленкой. Но всё сложилось не так, как планировал аферист.

* * *

Я хорошо помнил, как он спешил уехать с базы, как потом гнали по Чуйскому тракту, торопясь попасть в Барнаул к отправлению рейсового автобуса на Горно-Алтайск, которым должен был уехать Кращенков, только что вернувшийся из Новосибирска. Аркадий психовал, то и дело поглядывая на часы. Он упомянул, что договорился с Сергеичем, тот позвонил на пост ГАИ — автобус из Солонешного на пути в Барнаул задержат минут на сорок. Зачем ему нужны были эти сорок минут, я понял позже, сидя в кафе за столом с Профессором и Кращенковым. Перед тем как подняться по лестнице, Аркадий придержал меня за локоть:

— Постарайся не выпускать Кращенкова из вида. Даже если отлить пойдёт, иди следом. Чтобы ни на минуту глаз с него не спускал. Понял?

Я молча кивнул. Последнее время всё чаще появлялись мысли бросить всю эту криминальную бодягу — так надоела и блатная романтика, и вся эта мутная публика, пляшущая под «Муркину дудку».

Поддатая Ленка, которой Аркадий сунул деньги ещё на въезде в город, знала своё дело. Она сразу же устроилась на коленях у Кращенкова, и это доставляло Толику удовольствие. Лицо его немного порозовело, глазки сально заблестели, но уголки губ так и не приподнялись в улыбке — лицо было по-прежнему больным и кислым.

— Что, птичка, пить будешь? Может, в кабак завалимся? Тут на вокзале, у платформ ничего место? — обнимая проститутку, бесцветным голосом предложил Толик. Та, не зная, как правильно ответить, беспомощно взглянула на Аркадия.

— Нет, так не пойдёт! — воскликнул Аркадий. — Толик, не пойму, ты травануться решил в этом гадюшнике, что ли? Мало болеешь?

— Точно, — Толик побледнел, в глазах мелькнул испуг. Но Ленка сунула ему в руки стопку, он отвлёкся, обнял девушку и чмокнул в щёку. — У тебя есть где посидеть, солнце моё, или всё-таки в кабак завалимся? Ну, не этот, получше, вокзал всё-таки не безопасен для здоровья.

— Есть, — ответила девочка по вызову. — У меня дома можно.

— Давай, Кращенков, развлекайся, — Очкарик хлопнул Толика по плечу. — Всё равно твой автобус задерживается, так что можешь расслабиться. Да если другим рейсом выдвинешься или вообще на завтра отложишь, ничего страшного с твоим прииском не случится. А мы с Яшкой по домам… Ты как в Энск съездил? Удачно?

— Оч-чень! — Кращенков кисло улыбнулся, выпил водки и, осторожно подтолкнув с колен случайную подружку, поднял зажатый между ног портфель, прижал его к груди. — Здесь всё. Ксерокопию сделал, на бланке, с водяными знаками, всё как надо, как ты сказал. И люди твои помогли очень. Штампы в банке тоже проставил. Даже не знаю, как благодарить тебя, Аркадий!

— Да свои люди, сочтёмся, — Профессор расплылся в улыбке — самой радушной, на какую только был способен. — Ну, не буду мешать, отдыхайте…

— Не-не, Аркаш… — едва ворочая языком, промычал Кращенков, — ты погоди, я в туалет… Портфель на, подержи, боюсь оставить. Покарауль! Чёт-та развезло маленько, Яш, друг, помоги до воды добраться?

Пожав плечами, я встал и, поддерживая пьяного Кращенкова под локоть, повёл его к выходу. Оглянувшись, увидел, что Аркадий, открыв портфель, спокойно рассматривает его содержимое.

В туалете было много народа, но Кращенков, не обращая внимания на людей, схватил меня за рукав и потащил в свободный угол. Потом долго возился, расстёгивая булавку во внутреннем кармане пиджака, и наконец вытащил целлофановый пакет, в котором лежала сложенная вчетверо бумага.

— Яш… — голос Кращенкова сорвался до писка. Он кашлянул и продолжил: — Яков, у меня к тебе просьба… — и умолк, не решаясь продолжить.

Я тоже молчал. Смотрел, как Анатолий мучается, как потеет его узкое лицо, и невольно сочувствовал этому несчастному, гнилому человечку. Кращенков поджал тонкие бледные губы, облизнул их сухим языком и наконец решился. Достал из пакетика радужную бумагу блёкло-синего цвета с зеленоватыми разводами, сложенную вчетверо. Потом, уже дома, рассматривая вексель, — Толик отдал мне оригинал, — видел, что он не поскупился, заказал на хорошем, фирменном бланке, с водяными знаками и металлизированной лентой. Но тогда я не придал этому значения.

— Вот… подержи у себя, — выпалил он на одном дыхании, будто боялся, что если сразу не скажет, то потом не хватит сил расстаться с ценной бумагой, пусть даже ненадолго. Я протянул руку. Кращенков дёрнулся, прижал вексель к груди, в глазах плескался такой страх, что хлопни я в ладоши и скажи «бу!» — он с визгом забился бы под скамью, что стояла справа от туалетных кабинок, и вытащить его оттуда было бы сложно.

— Ну, ты сам определись. Мне-то по барабану твои бумажки.

— Яшк, Яша, я потом заберу… Завтра или послезавтра. Главное — Аркадию не говори… Что-то боюсь я.

Я взял документ, не глядя, сунул в карман:

— Мне ваши с Аркашей тёрки до одного места. Но ехал бы ты домой. Толян, дурью не майся, езжай домой.

— Да не, всё нормально будет. Мне Аркадий вон что подогнал, — и он, наконец выдавив улыбку, достал из кармана корочки и развернул их — удостоверение работника милиции.

Я присвистнул:

— Ни фига се, Толян, ты у нас полкаш!

— Ну, Аркадий сказал, что менты с такой ксивой не тронут. И… это… вексель. И, это, вексель… я в Энске две копии — одна хорошая, вторая — не очень. А настоящий вексель потом вернёшь. Я позвоню.

— Толян, ты бы шёл на автобус. Езжай до Бийска, там доберёшься.

— Да-да… — ответил Кращенков, наклоняясь к крану. — Мне деньги хорошие будут. Хочу за бугор свалить… Я потом позвоню… На булавку. Пристегни… Чтоб не потерять…

— Да не ссы, Толян, никуда твоя бумага не денется, — уверил его я, решив для себя, что ни Аркадию, ни директору спорткомплекса я документ не отдам. Позвонит Кращенков, получит его назад.

— Да… Да-да… Тебе не нужна булавка. Она мне нужна. Дай мешочек назад.

— Чё? Какой мешочек?

— Ну, этот, целлулоидный… — Я поморщился — слово резало уши. Надо же, «целлулоидный» — такое я слышал однажды в детстве, от соседки, тёти Глаши, той лет под сто было, но, вытащив вексель из пакетика, сунул назад в карман. Кращенков достал сложенный так же в четверо другой вексель — попроще, без тиснения, и, аккуратно завернув его в целлофановый пакет, сунул во внутренний карман пиджака, пристегнув булавкой. Заметив мой удивлённый взгляд, он пояснил:

— Копия. Я ж не дурак, знаю, что Профессору надо, вот две и сделал.

Когда вернулись в кафе, Толик тут же налил водки и выпил. Мне почему-то стало его жалко, но лезть с советами больше не стал. Аркадий смотрел с прищуром, лицо по-прежнему было спокойным. Ленка куда-то испарилась.

— Аркаш, чё, выдвигаемся? — спросил я.

— Ты езжай. Я такси возьму. Машину на стоянку поставь, где обычно, завтра заберу… — сказал Профессор.

Больше я их не видел. Ни Кращенкова, ни Аркашу. Кращенкова убили, прочёл потом в газетах. А Аркаша сел, на этот раз надолго. Про вексель я и не вспомнил тогда — утром позвонили пацаны, сообщили о пожаре. Сергеича спасли, но его парализовало, прожил недолго — несколько дней после того памятного вечера на базе отдыха. Я тоже вышел из криминальной среды, не так спокойно, как хотелось бы. Тогда, провалявшись с пулевым ранением в больнице, многое переоценил. После больницы подвернулась работа в концерне, и, получив диплом, устроился туда. Сначала курьером. Хотелось забыть и пожар, и блатную романтику, которая, как ты её ни поливай «понятиями» и прочей псевдоромантикой, всегда заканчивается смертью. Надо сказать, у меня это получилось. Получилось настолько, что про Аркашу даже не вспоминал, будто стёр его из памяти. А вексель… Недавно, перебирая архив, наткнулся на него. Развернул его, погладил тисненую поверхность бланка, поднял на свет и долго смотрел на водяные знаки — звёзды, перетекающие одна в другую, — и с большим трудом вспомнил, что это за бумага…

* * *

В горах удивительные звёзды. Будто в душу заглядывают. Тишина нереальная. Задумавшись, даже не заметил, в какой именно момент стихли звуки пьяных голосов, когда перестала орать музыка. Сигарета давно сгорела и осыпалась пеплом. Я достал ещё одну, прикурил, пока догорала спичка, смотрел на пламя. Горы снимают с человека всё лишнее, наносное, как кожуру с арахиса, оставляя только ядро — гладкое, без шелухи. Горы, море, тайга, пустыня… Когда оказываешься далеко от цивилизации, окунаешься глубоко, в самую природу, то растворяешься в ней без остатка. И всё напускное слетает враз, и остаётся только душа, только чувства. Кто-то становится лучше, чище и даже говорить начинает по-другому, проще, что ли? А от кого-то начинает нести гнилью, и оказывается, что под шелухой давно нет ядра, давно всё сгнило и нет ничего настоящего…

Я подумал, что сижу уже давно, что надо подняться, зайти в дом и попытаться уснуть, но не смог сдвинуться с места. Лицо стало тяжёлым, будто обвисло. Спичка догорела, пламя лизнуло кончики пальцев и потухло. Пальцы разжались, рука обвисла, налившись тяжестью, кончики пальцев занемели, будто сотни иголок впились в них… Звёзды надо мной закружились, уплотнились, свет их стал пронзительным, резким. Я будто со стороны услышал свой стон: «Боже… опять?»… И всё прекратилось. Не было мыслей, чувства покинули меня, и я не сразу понял, что спокойное ожидание не моё, что это не я сижу на скамейке возле барака и смотрю на дорогу. И лёгкое раздражение тоже испытываю не я — Аркаша. Я был им, и в то же время, будто сверху, смотрел на двухэтажные бараки, на замусоренную дорогу меж ними, на пьяную парочку метрах в ста от меня… Точнее, от Аркадия. Он, заметив прохожих, прищурился и подумал, что надо менять очки. Когда рассмотрел, кто идёт, усмехнулся — и опять не почувствовал ничего. В душе его было вязко, темно и пусто… А мысли неслись со сверхзвуковой скоростью, метались в голове, и уследить за ними было трудно… Я выхватывал обрывки образов, но не успевал увидеть картину целиком — как будто попал в центрифугу. Если в Поломошном, когда я так же вот, в трансе, оказывался в прошлом и, проживая с Виталием его жизнь, знал, что он тоже чувствует меня, что я могу ворваться в его разум и как-то повлиять на человека, то сейчас не было ничего похожего, будто прикоснулся к рептилии…

«Ленка, видимо, по дороге ещё выпила, но это к лучшему», — пробормотал Аркадий.

Проститутка хихикала и прижималась к Толику Кращенкову, совсем не страшась, что может нарваться на сожителя. Немного поодаль, шагах в десяти от них шла ещё одна женщина — «девушкой» назвать это тридцатилетнее запитое существо язык не поворачивался. Аркадий снова усмехнулся, в его голове всплыл образ Сани Копылова по кличке Копыто, недавно отмотавшего срок за кражу — дружка проститутки.

Парочка свернула во двор и исчезла в тёмном зёве подъезда.

Аркадий посидел ещё минут пять, подождал, пока вторая женщина — подруга бригадной проститутки — зайдёт в подъезд, не торопясь выкурил сигарету. Потом встал, обошёл дом и, немного постояв в раздумье, присел перед окном в полуподвальное помещение. Сквозь прорехи в тряпках, которые висели на окне вместо занавесок, прекрасно было видно, что происходит внутри. Он посмотрел и успокоился, обругав себя за излишнюю подозрительность — в комнате были Кращенков, Ленка и старая бабка, дальняя родственница Сани Копыта. Открылась дверь, Ленка впустила подругу. Та вошла, поставила на пол пакет, из которого торчали горлышки бутылок, исподлобья оглядела комнату. Копыто и его дружок — Бурый, отсутствовали. «Отлично, — подумал Профессор, — если натравить на Кращенкова Маринкиного сожителя, то вряд ли Толик выживет. Хотя сначала надо будет забрать у него оригинал векселя, он наверняка у него в кармане, в целлофановом пакете, пристёгнутый булавкой»… Он ощутил брезгливость, вспомнив привычку Кращенкова складывать бумаги вчетверо. Встал и направился к следующему дому. Вошёл в подъезд, постоял у обшарпанной двери, из-за которой слышались пьяные крики. Стоит толкнуть дверь — и попадёшь в тесную комнату, полную народа. Мазепа, старый рецидивист, имевший за спиной не одну ходку, содержал игорный притон. Над столом, за которым шла игра, всегда висело облако дыма, из комнаты никогда не выветривались запахи перегара и чего-то неуловимого, кислого, чего-то необозначимого, чего-то, чем пахнет нищета…

Живо представив и помещение, и компанию, собравшуюся внутри, Профессор почувствовал отвращение, развернулся, вышел на улицу. Но, с трудом пересилив себя, вернулся и вошёл в маленькую комнатушку. Он не удивился, увидев среди игроков Саню Копыто. За его спиной маячил неразлучный с ним Бурый — маленький, вёрткий, запитый мужичонка. Копыто был заядлым игроком, и вытащить его из-за карточного стола почти не возможно. Сегодня Саня проигрался в пух и прах, но идти домой, пока, как он выражался, не поймает удачу за хвост, не собирался. Надеялся отыграться.

— О, кто пожаловал, — сказал один из игроков, увидев гостя.

— Привет, пацаны! — поздоровался Аркадий, садясь за стол.

— И как это ты нас вспомнил? — поинтересовался Мазепа — старый сутулый зэк. В его голосе слышались ехидные нотки.

— Да вот, дай, думаю, зайду на огонёк, — ответил Аркаша, нахмурив брови. Что-то распустился Мазепа, забыл, кто его кормит! Аркадий подавил раздражение, решив, что надо будет при случае поставить зарвавшегося хама на место. — Копыто, а ты что здесь делаешь?

— А где мне быть? — Сашка засунул руку в штаны, шумно поскрёб гениталии и нагло ухмыльнулся.

— Да мне-то что? — Аркадий брезгливо сплюнул на загаженный пол и пообещал себе, что, как только закончит это дело, то на пушечный выстрел не подойдёт к подобным типам, не то что говорить с ними станет. Быдло! Отбросы!! Мрази!!! Сделав над собой усилие, придал лицу добродушное выражение. — Просто твоя баба сейчас с каким-то парнем домой зашла, я думал, ты дома, гостей встречаешь. Ну, перекинуться с вами, что ли? Давно в буру не играл, — отметив, как заинтересованно переглянулись Копыто и Бурый, Профессор удовлетворённо улыбнулся.

— А чё за му…к? — спросил Копыто, обрадовавшись, что подвернулся предлог выйти из игры.

Аркадий равнодушно пожал плечами.

— Я, кажется, его в легавке видел, а может, это не он был, хрен знает! Одет не очень, но при бабках, — равнодушно сказал он, про себя отметив, что при слове «легавка» Копылова буквально перекосило.

Копыто положил карты.

— Я пас, — сказал он, вставая.

— Должок-то когда занесёшь, а, Копыто? — поинтересовался хозяин притона и вечный кредитор Копылова старик Мазепа.

— Да, может, завтра, — ответил Копыто и пошёл к двери. Бурый метнулся следом.

Профессор расслабился и с удовольствием проиграл пару тысяч. Зазвонил сотовый, Аркаша поднёс аппарат к уху, выслушал, потом посмотрел на присутствующих.

— Дела зовут! Ладно, мужики, бывайте, пойду, — он бросил карты на стол и встал, с удовольствием потянулся, разминая онемевшие плечи.

Мазепа, довольный выигрышем, прохрипел:

— Ты, Профессор, заходил бы почаще!

— Как дорога сюда будет, так заскочу, — пообещал Аркадий и вышел из комнаты.

Стоял тёплый весенний вечер. Солнце ещё не собиралась закатываться за горизонт, но уже потускнело, приглушило свой ослепительный свет. Аркадий шёл по улице и с трудом сдерживал желание пуститься вприпрыжку. И пустился бы — но… не солидно. Он поправил шляпу, зачем-то потрогал узел галстука и, поймав себя на этом, тихо рассмеялся. На кого тут производить впечатление — нищета кругом. А я был с ним, я чувствовал его высокомерную брезгливость и в то же время смотрел, как этот элегантно одетый мужчина шёл по переулку, презрительно посматривая на бедно одетых прохожих, которые не могли оценить его дорогое пальто. Не могли даже представить, что стоимость его галстука намного выше месячного заработка многих людей, проживающих в этом районе. Во взглядах прохожих ему виделась зависть, тихое раздражение, а иногда и нескрываемая злоба. Аркадию это даже нравилось, пускай злобное, но всё-таки внимание.

«Всё складывалось как нельзя удачнее», — думал он. И ведь если не знать, что он договорился с хозяйкой борделя послать на субботник именно эту бригаду, что заплатил за то, чтобы Ленка была обязательно, то всё выглядит как случайное стечение обстоятельств! Он просто смаковал «идеальное преступление», а я метался, будто в плену, не зная, как вырваться из мельничных лопастей его больного мозга, перемалывающего меня в крупу молниеносно пролетающими обрывками мыслей, образов, эмоций…

Тем временем Аркадий представлял Кращенкова — его труп в реке, представлял, смакуя, испытывая извращённое наслаждение сумасшедшего «творца», вот только от вида его «творения» я орал от ужаса — где-то там, в глубинах сознания преступника — и не слышал себя. Не слышал, не видел, не чувствовал, будто меня не было — только Аркаша…

Аркадий закашлялся — от речки шёл тяжёлый запах гнили. Как-то, направляясь к Мазепе в притон, Аркаша видел, как в речку выбрасывали слепых котят — целый выводок. Почему-то он тогда пожалел несчастных тварей. Странно, людей ему было не жалко, а вот спокойно смотреть, как издеваются над животными, Профессор не мог. Он успел отобрать последнего, остальные, немного побарахтавшись на поверхности, пошли ко дну. Спасённого кота Аркаша привёз домой. Сейчас этот пушистый паршивец, задрав хвост, носился по комнатам, портил дорогую мебель, оставляя на полировке длинные царапины и начинал дико орать, стоило ему только увидеть банку с кошачьими консервами. Пока он думал о коте, я расслабился — получил возможность передышки. Мысль перестала метаться в лабиринте, потекла ровно, чувства успокоились, леденящий вихрь в душе Профессора, постоянный и непрекращающийся в его обычном состоянии, уступив место теплу — слабенькому, но спокойному.

Вспомнив о коте, он улыбнулся. Захотелось поскорее оказаться дома, сесть в глубокое кресло у камина, вытянуть ноги к огню и, потягивая коньяк, расслабиться.

Раздался оглушительный рёв клаксона. Задумавшись, Аркадий не заметил, как вышел на проезжую часть. Мимо пронеслась «газель», обдав зазевавшегося пешехода водой, фонтаном брызнувшей из глубокой выбоины на дороге. Он стёр с лица грязные капли, с сожалением посмотрел на испорченную шляпу и со злостью отшвырнул её в сторону. Придётся всё же ехать домой, переодеваться. Остановил такси, сел на заднее сиденье и, подавляя желание задушить наглого таксиста, который посмел весело рассмеяться, увидев его конфуз, назвал адрес.

Всё это время я незримо был с ним, разделял его состояния, слышал и видел его мысли. Он ехал в такси, сидя на заднем сиденье, и с извращённым наслаждением представлял, как тот накидывает удавку на шею водителю, как затягивает её, почти реально ощущал хрипы, предсмертные конвульсии, видел гримасу на лице и ужас в выпученных глазах. Рука Аркадия поглаживала галстук, и он с трудом удерживал себя от того, чтобы развязать узел и… Я хотел прекратить это, вырваться, вернуться назад, на крыльцо, под яркие, чистые звёзды, к молчаливым горам, хотел услышать шум ручья и трав — и не мог. Не мог оторваться от Аркадия, будто сросся с ним. Он, видимо, тоже почувствовал моё присутствие, но, никогда раньше не сталкиваясь с подобным, не мог понять, откуда взялась тупая, сосущая боль в душе, что за непонятное беспокойство сжало ему сердце.

Расплатившись с таксистом, он вышел из машины, закурил, медленно прошёлся по улице. Дойдя до дома, остановился, несколько секунд смотрел на тёплое, предзакатное небо. Потом, пытаясь успокоиться, вдохнул полную грудь воздуха. Пахло осенью, пахло приближающимися холодами и жухлой листвой. Ему показалось, что этот ветерок доносит не обычный для города запах выхлопных газов, а какой-то новый, волнующий аромат. Ароматы дорогих ресторанов и дорогих женщин, переплетающиеся с соленой свежестью моря. Показалось, что ветер наполнен дымом дорогих сигарет, шумом казино и шелестом денег. Только ветер не принёс аромата цветущих деревьев, не пах семейными обедами. Аркадий об этом и не думал, никогда не думал. Жизнь всегда представлялась ему такой красивой, такой лёгкой и простой… И сейчас тоже в его душе было только удовлетворение. Он улыбнулся, хищно оскалив зубы. Ветер принёс запах крови…

Аркадий почувствовал, что голоден, и поспешил войти в дом. Позвал кота, но любимец Профессора на зов не ответил, спал, свернувшись клубком в кресле, и хозяин только хмыкнул, ласково посмотрев на животное. Впервые в его душе появилось чувство, немного напоминающее любовь.

Взглянув на часы, подумал, что время ещё есть, потянулся и прошёл на кухню. Достал из холодильника ветчину. Долго нарезал её, тонкими, почти прозрачными ломтиками. Так же аккуратно нарезал хлеб. Намазал маслом, стараясь, чтобы на каждом куске оказалось одинаковое количество. Посолил и аккуратно положил на каждый бутерброд пластик огурца и кусочек ветчины. Сверху капнул по капельке майонеза, посыпал мелко нарезанной петрушкой. Полюбовался. Потом открыл шкаф, достал хрустальный фужер, тщательно вымыл его, налил коньяка. Пригубил.

Подумал немного и, достав из недр кухонного стола сковородку, поставил на плиту. Быстро взбив несколько яиц, поджарил омлет, выложил его на тонкую белую тарелку. Положил на стол вилку, нож. Поставил меж ними большую тарелку. На неё поставил тарелку с омлетом. Сделал ещё глоток коньяка и, взяв в руки нож и вилку, вспомнил всё, что когда-то мать говорила ему о хороших манерах. Усмехнувшись, цинично подумал, что все усилия родителей пропали даром, и то приличное общество, к которому его готовили с детства, ему не грозит.

Он ел. Смаковал каждый кусочек и тщательно пережёвывал пищу. Так же аккуратно подцеплял вилкой маленькие бутербродики и долго жевал их. Наливал коньяк, с удовольствием вдыхая аромат дорогого напитка, медленно выпивал, мимоходом отмечая, что коньяк в сочетании с омлетом и бутербродами — это нонсенс. Но ему нравилось вот так вот, с нарушением всех правил, которые он ненавидел с детства.

Закончив есть, Аркадий, с фужером в руке, подошёл к окну, открыл его. Из-за высокого забора не было видно ни машин, ни людей на улице, но доносились голоса, шум колёс и гудки клаксонов. Люди спешили домой с работы — те, чей трудовой день заканчивается в шесть часов. Аркадий представил, как они толпой стоят на остановке, как толкают друг друга, стараясь влезть в переполненный транспорт.

— Токари-фрезеровщики, — сказал он вслух, презрительно выплёвывая слова. — Штукатуры-каменщики. Сварщики-сантехники. Людишки, твою мать! Копошатся в рутине, как черви в дерьме, и думают, что живут. Повседневная монотонность, вечный повтор… Встал, поел, сходил на работу. Пришёл, поел, посмотрел телевизор, лёг в постель, трахнул бабу, помечтал о больших деньгах, уснул. Выходные — выпивка с мужиками. И так до самой смерти… Биомасса… генетический мусор.

Когда стемнело, он вызвал такси. Доехав до вокзала, вышел. От вокзала до дома Копылова дошёл минут за десять. Немного волновался, но успокоился сразу же, как только увидел свет в окне квартиры Копылова.

Минуту постоял, будто не решался сделать следующий шаг. Потом подошёл ближе и, как это было несколько часов назад, нагнулся, пытаясь разглядеть сквозь рваную занавеску, что происходит в комнате.

Сразу под окном стоял стол, заваленный объедками и грязной посудой. За столом, уронив седую голову на руки, спала пьяная старуха. Потом я увидел, как к столу подошёл Копыто. Он налил водки и выпил. За его спиной прыгала Ленка. Когда я разглядел, на чём она прыгала, то почувствовал, что волосы на голове зашевелились. Ноги Ленки Саловой топтали труп Толи Кращенкова.

То, что это Кращенков, я скорее почувствовал, чем увидел. Узнать Толика в кровавом куске мяса, на котором, веселясь, скакала обезумевшая от спиртного и крови девчонка, было невозможно. После каждого прыжка рыженькой «лисички» из истерзанного тела Кращенкова фонтанчиками брызгала тёплая кровь.

Аркадий, в отличие от меня, смотрел спокойно, даже с удовольствием. Он так явно почувствовал это последнее тепло жизни, вместе с кровью покидающее труп, что ноздри его раздулись, глаза возбуждённо заблестели, верхняя губа приподнялась в улыбке, больше похожей на оскал хищника.

К Ленке подошёл Копыто и отвесил ей подзатыльник — девчонка кубарем укатилась в угол, сжалась в комок и тоненько заскулила. Другая женщина — та угрюмая дурочка, что тащилась за Кращенковым и проституткой от самого вокзала, подала Копылову тряпку. Кажется, это была наволочка. Убийца замотал ею разбитую голову Толика. Его дружок, Бурый, из другого конца комнаты, кинул одеяло. Санёк ловко поймал его, набросил на труп и, перевернув тело, крепкими узлами завязал концы. Угрюмая девчонка помогла взвалить свёрток на спину и Копылов, шатаясь, поднялся на ноги.

Я рванулся вверх, встал, резко повернул голову, так резко, что щёлкнули шейные позвонки. Лицо было напряжено, в позе тоже чувствовалось нечеловеческое напряжение. Сжал кулак и, чувствуя, как по щекам текут слёзы, размахнулся, ударил о стену — раз, другой, третий… Хлопнула подъездная дверь. Аркадий замер, но тут же встряхнулся и, сделав несколько быстрых шагов, притаился в темноте, меж стволов высоких тополей.

Из подъезда вышли два человека. Пока дверь в квартиру не закрылась, Профессор успел увидеть, как из тюка высунулась нога в коричневом ботинке, и вжался в ствол. По спине побежала струйка холодного пота. Он тяжело дышал, ноздри его раздувались, губы сжались в тонкую полоску, глаза широко раскрылись. Он смотрел на сжатый кулак, на разбитые казанки и не понимал, что на него нашло. Медленно поднял руку, прикоснулся подушечками пальцев к мокрым дорожкам на щеках и, ничего не понимая, уже сам размахнулся и ударил кулаком в ствол, будто дерево было виновато в его странных состояниях. Я тоже не понимал, как мне удалось взять под контроль его тело, будь моя воля, я бы заставил его бежать отсюда, но повторить попытку не получилось — Аркадий снова не замечал моего присутствия.

Преступники прошли несколько метров, перешли шаткий мостик и, немного повозившись с узлами, — пока стаскивали одеяло — сбросили страшную ношу в воду. Послышался глухой стук, треск сломанного кустарника, всплеск. Потом, громко разговаривая, они прошли по мосту и скрылись в подъезде — видимо, водка совсем притупила инстинкт самосохранения.

Я вдруг почувствовал страх. Такой страх, будто сам убил…

Аркадий же был абсолютно спокоен и, как мне показалось, даже счастлив. Он с минуту постоял, глядя на освещённое окно — на дырявой занавеске появлялись размытые, тёмные силуэты.

«Пьеса в театре теней, поставленная гениальным режиссёром!» — улыбнувшись этому сравнению, он развернулся и направился к мосту. Немного постоял на берегу, выкурил сигарету, не думая о последствиях, бросил окурок тут же и, цепляясь руками за колючие ветки, спустился вниз. На мелководье, у самого берега лежал труп Кращенкова. Профессор похлопал рукой по карманам, достал небольшой фонарик, нажал кнопку.

В пятно света попали худые ноги, потом — тощие ягодицы. Наблюдатель повёл фонариком, рассматривая связанные за спиной руки. Бельевая верёвка была затянута так крепко, что на запястьях из-под неё сочилась кровь. Наволочка, которой была замотана голова покойника, тоже пропиталась кровью.

Течение медленно сносило труп к мосту.

Аркадий нагнулся и успел схватить покойника за ногу, но не смог удержать равновесия и едва сам не упал в воду. Фонарик выпал из дрожащей руки. Он попытался его поймать, но не смог. Луч описал дугу, на мгновенье осветив приятное интеллигентное лицо Аркадия Цапикова. Вряд ли бы его сейчас узнал кто-то из знакомых! На лбу блестели капли пота, в глазах сверкало нечеловеческое возбуждение — это было возбуждения зверя, вонзившего клыки в горло тёплой, ещё бьющейся в судорогах добычи. Верхняя губа подёргивалась, обнажая крепкие зубы. Казалось, что человек сейчас зарычит. Хотя… у меня мелькнула мысль, что на человека он сейчас был похож меньше всего…

Луч фонарика впился в кусок неба с жёлтой, словно золотой царский червонец, луной, потом осветил крыши домов, сполз по стенам к перевёрнутому мусорному контейнеру на другом берегу, выхватил из темноты гору помоев возле него — и потух. Послышался стук, потом лёгкий всплеск.

Плюнув на фонарик, Профессор нагнулся к воде и, нащупав сначала ботинок Толика, потом спущенные ниже колен брюки, подтянул труп к берегу. Он наполовину вытащил тело из воды. Подавляя брезгливость, раздвинул ноги покойника и, пригнув колючий куст, продел ветки меж ними. Подтянул ремень, который чудом не выпал из петель, протянул сквозь пряжку ещё одну ветку и подёргал, проверяя, крепко ли держится. Чиркнул зажигалкой и, посмотрев, удовлетворённо хмыкнул: теперь не унесёт течением. Создавалось впечатление, что преступники недоглядели, не заметили, что покойник зацепился остатками одежды за прибрежный кустарник.

Где-то завыла собака, к ней присоединилась ещё одна. Аркадий попятился, потом развернулся, выбрался на берег и быстрым шагом прошёл к дому. Он снова нагнулся над окном. То, что происходило в комнате, удовлетворило его. Он несколько раз тихо стукнул в окно. Копыто отдёрнул рванину с окна и, увидев Аркадия, метнулся к двери.

— Как улов? — спросил Аркаша, когда Копылов подошёл к нему.

— А ничего. Шмотки фиговые, денег двадцать две штуки всего было, мы на них водяры взяли. — Он пошатнулся, навалился на гостя. Аркадий оттолкнул Копылова.

— Бумаги, какие есть, тащи сюда, на выпивку подкину.

— Щас! Щас, Аркаша! — Он присел к окну, толкнул форточку. — Бурый, Бурый, скотина, бумаги давай, какие у мусора с собой были. Да всё, и ксиву ментовскую тоже. Покупатель есть!

Аркадий недобро усмехнулся, просмотрел документы — паспорт, вексель — точно, в целлофановом пакете, с боку дырки от булавки, удостоверение, которое он сам делал — специально для этого случая. Без удостоверения Кращенкова ободрали бы, как липку, возможно, он был бы жестоко избит, но остался бы жив.

— Держи, заработал, — и, сунув Копылову купюру в пятьдесят тысяч, усмехнулся — Копыто тут же растворился в темноте.

А Аркадий спокойным шагом пошёл по тёмной улице, тихонько насвистывая весёлый мотивчик. Всё прошло как надо. Даже лучше, чем он рассчитывал. И вексель забрал, и копию — просто не верится, как гладко всё прошло!

Так же на такси Аркадий от вокзала вернулся домой. Прошёл в зал, лёг на диван и вдруг почувствовал, что очень устал. Устал так, будто в одиночку разгрузил состав муки. Глаза закрылись. «Мани, мани, мани…» — играло радио. Аркадий

отогнал нехорошее предчувствие и, подумав, что надо выключить музыку, уснул. Уснул так крепко, что телефонный звонок не смог разбудить его. Он только зевнул и повернулся на другой бок. Но сотовый продолжал надрываться. Наконец он нащупал в кармане трубку, поднёс её к уху и не сразу понял, что ему говорят.

— Подожди-подожди… Осади, сказал! Как, две копии? Давай по-порядку: мужик, которого я к тебе послал, сделал две копии на официальных бланках… И ты мне только сейчас позвонил, козёл?!! Что? — он сорвался на крик. — Заплатил только за одну? А с меня что хочешь? Денег? — Он убрал телефон в сторону, втянул воздух сквозь сжатые губы и, снова приложив сотовый к уху, свистящим шепотом произнёс: — Ты мне спасибо скажешь, если жив останешься, урод!

Сунув аппарат в карман, Аркадий метнулся к сейфу, дрожащими руками набрал код и, рванув дверцу, вынул бумаги. Быстро перебирая их, ронял какие-то на пол, пока не нашёл нужные.

— Чёрт… — прошептал он, вытаскивая из целлофанового пакета вексель. — Черт, черт, чёрт!!! — заорал он, рассмотрев ценную бумагу на свет. — Вторая копия… — Его душу залила холодная, бессильная ненависть. Он сжал бумагу в комок, но тут же, аккуратно расправив, положил документ обратно в сейф. — Две копии… Кращенков, ссс-с-ука! Где вексель?!

* * *

Кто-то тряс меня, и я, не сразу сообразив, где я и — главное — кто я, схватил чью-то руку и завернул назад.

— Яшка, отпусти! Яшка!!! Это я, Петруха, отпусти, сказал… Ты что, ты орал, сидя на крыльце, даже меня разбудил.

— Ну, если тебя разбудил, то громко, — пробормотал я, выпуская руку Ботаника. Тот поморщился, растёр сустав. — Дождь, что ли, шёл? Что всё мокро?

— Да это я тебя водой — по-другому никак. И тряс, и по щекам хлестал — глаза открыты, бешеные, орёшь всякую ерунду, а в себя не приходишь. Ну я водичкой и понужнул. Ты только после второго ведра в себя пришёл. Давай сразу руки крутить, — он, обиженно сопя, потёр запястье. — Чуть не сломал! Что с тобой?

— Да не знаю, накатило опять, помнишь, как тогда, в Поломошном? Будто в чужом теле чужую жизнь жил…

— Тело-то хоть ничего было? А я вот, Яшк, всю жизнь мечтаю в теле животного оказаться — представь, вот это свобода была бы! Никаких тебе мыслей, сплошная рефлексия на происходящее! Вот восторг!

— Ну-ну, — я скривился, — ладно, животина, а представь, в тело какой бабки затянет — вот рефлексы-то взвоют!

— Кстати, о бабках… Слушай, тут бабки поблизости нет, ты сильно не… — он замялся, подыскивая нужное слово.

— Не чокнись? — подсказал я ему.

— Да не, я не это имел в виду. Хотя Тимофей вон, если что, знающий человек… Да и потом, если что, что мы, в Горном Алтае шамана не найдём, что ли? Но ты б, Яшк, поостерёгся. Ты крещёный?

— Нет. Не окрестили меня, в детстве некому было, да и семья у меня нерелигиозная была, а теперь поздно уж. Но ты не горюй, Ботаник, ты прав, и до Тимофея рукой подать, и шаманов навалом, — криво усмехнулся я и застонал — спину пронзила боль, разлилась по пояснице и прошила молнией ногу…

* * *

Я не сразу понял, что боль не моя — старая женщина стояла, вцепившись в спинку скамьи, и пережидала, пока пройдёт приступ. Я смотрел вокруг её глазами и видел всё тот же район, те же двухэтажные бараки, мосток через речушку и белую тявкающую собачонку — лохматую, с чёлкой, собранной резинкой в хохолок на макушке. Старухе было лет восемьдесят — не меньше, звали её Альбиной Викторовной. Я вспомнил, что видел её раньше — она проходила свидетельницей по делу об убийстве Кращенкова.

— Люська, куда тебя несёт, глупая ты собака! — кричала она, но белая болонка бежала к мосту, не обращая никакого внимания на команды хозяйки. — Люська, накажу!

Люська проигнорировала приказание и, весело помахав куцым хвостиком, понеслась дальше. Альбина Викторовна чувствовала себя сегодня не очень хорошо и такую далёкую прогулку совсем не планировала. Но Люське на это было совершенно наплевать. Едва хозяйка успела отстегнуть ремешок от ошейника, как болонка, почувствовав свободу, понеслась куда глаза глядят. А глаза её всегда глядели туда, где было можно увидеть что-то новое, интересное, что-то такое, с чем Люська за свою короткую собачью жизнь никогда раньше не сталкивалась. И не просто увидеть, но и заявить об этом на весь свет заливистым, визгливым лаем.

Собачонка, миновав мост, сбежала вниз по крутому бережку, к самой воде и лихо, с упоением, принялась тявкать. В этом тявканье, несмотря на кажущуюся бесшабашность, слышались трусливые, почти панические нотки, и громкий лай время от времени прерывался горестным воем. Я, видимо, ещё не отошёл после соприкосновения с разумом Аркадия — вяло отмечал чувства, мысли пожилой женщины. И мысли, и чувства были просты — как там внуки, что сварить на ужин, что случится в следующей серии «Санта-Барбары» — ничего особенного.

— Вот оглашенная, — проворчала старушка, — опять, поди, кошку дохлую увидала. Смотри-кась, живых гоняет, как ворогов, а по дохлой воет, будто по родному покойнику! Люська, иди сюда, сказала! Вот уж поймаю, неслуха такая, так я тебе ремешком-то задам, чтоб впредь слушалась, по самое первое число и задам!!! — с угрозой в голосе крикнула Альбина Викторовна, но болонка завыла ещё громче, снова проигнорировав приказ хозяйки. — Люська, паршивка такая! Уф… Не было печали, купила баба порося… Фуу-у… Вот ведь сдурела, завела животину на старости лет. И зачем, спрашивается, мне оно было надо?!

Старушка, задыхаясь, пробежала через мост и вдруг резко остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду.

Что-то большое, белое плавало в воде. Она не поняла, что именно, но уже чувствовала — то, что так взволновало собаку, ей тоже совсем не понравится. Очень не понравится. Я знал, что плавает в воде, знал, но уже не реагировал — будто старался забыть, вытеснить ночную картину…

Последние годы Альбина Викторовна стала плохо видеть, хотя из упрямства отказывалась от предложения внуков купить ей очки. Она не поняла сразу, что такое полощет река, натужно силясь оторвать от берега и утащить под мост, и почему так волнуется собачонка. Мне её стало на минуту жаль — зрелище не для слабонервных, и выдержит ли старое сердце такое потрясение? Но, тут же вспомнив, что она давала показания в суде и вполне сносно себя при этом чувствовала, успокоился. Не знаю, зачем-то надо было мне знать все подробности этого дела — иначе меня бы сюда не занесло. Хотя не отрицаю вариант, что воспоминания просто встряхнули, разбудили дремлющие способности — мои собственные. Хотя, если бы можно было свалить на провидение, мне бы было легче…

Старушка между тем спустилась с моста и прищурилась, стараясь рассмотреть, что же лежит в воде. Альбине Викторовне было почти восемьдесят лет, прожитые годы и постоянные боли в пояснице приучили её не делать резких движений, поэтому, осторожно цепляясь за ветки прибрежного кустарника, чтобы, не дай бог, не оступиться, пенсионерка подошла к самой кромке воды, стараясь не поскользнуться на мокром бережку.

— О, боже мой! — Старушка перекрестилась, разглядев, чем же на самом деле является белое пятно. Она замерла и прошептала: — Покойник!

Покойник лежал лицом вниз, и Альбина Викторовна спокойно смотрела на труп, она проработала много лет медсестрой, и вид мёртвого тела её не смутил. Она даже не сразу осознала, что сейчас стоит не в больнице, возле дверей морга, а на берегу реки, в двух шагах от своего дома. Когда это дошло до неё, то сердце старой женщины заколотилось, будто хотело выскочить из груди. Истово крестясь, она попятилась, вдруг подумав о том, что это зрелище до конца её дней будет стоять перед глазами. Она протянула руку к воротнику, расстегнула верхнюю пуговицу и ослабила туго завязанный на шее шарф. На лбу выступили крупные капли горячего пота. А руки, напротив, стали стылыми, как мелкие льдинки, которые жались к покойнику, словно знали, что им тоже придётся умереть, как только пригреет солнышко. Альбина Викторовна провела ладонью по лбу — вроде бы стало легче.

Неизвестно, сколько времени простояла бы она на берегу, если бы не Люська. Обидевшись, что хозяйка не обращает на неё внимания, болонка громко тявкнула. Альбина Викторовна вздрогнула, снова перекрестилась, но с места не сдвинулась. Она не могла понять, что её держит, но чувство, что она что-то должна сделать, не проходило. В глаза назойливо лезло что-то светлое, какое-то пятно в кустах справа. Старушка сделала пару шагов и осторожно раздвинула голые ветки — меж ними, раскрывшись, лежала маленькая книжечка в кожаной обложке. Если бы не цвет, Альбина Петровна вряд ли заметила бы её. Она подняла находку, обтёрла рукавом грязь с обложки. Паспорт. С фотографии смотрел приятный интеллигентный человек лет сорока, в очках и при галстуке.

— Цапиков Аркадий Львович, — прочитала она, с трудом разбирая буквы. — Господи боже ты мой! Молодой ведь какой!

«Так вот в чём дело», — подумал я, вместе со старухой прочитав надпись. Аркаша был обречен, особенно, если учесть разбитые в кровь об стену руки! Наверняка остались следы на одежде Кращенкова, когда Очкарик закреплял ремень за ветки кустарника, чтобы труп не унесло под мост. И посадили его надолго, как я слышал, на этот раз выпутаться ему не удалось, кроме убийства Толика на него навешали ещё несколько дел — в то время сильно не церемонились…

Старуха всхлипнула и снова взглянула на покойника, потом резко развернулась, взобралась на крутой бережок и побежала к мосту.

Только теперь старушка обратила внимание на то, что доски настила сплошь покрыты бурыми пятнами засохшей крови. Тонкой дорожкой они сбегали с моста и терялись в прошлогодней листве.

— О боже мой! — старая женщина всплеснула руками и побежала к дому.

Она сама не заметила, как вбежала на второй этаж, не помнила, как схватила телефон, как дрожащими пальцами два раза прокрутила циферблат.

И только после того, как, услышав фразу: «Милиция, говорите», произнесённую безликим, равнодушным, почти механическим голосом, захлёбываясь, скороговоркой рассказала об увиденном, Альбина Викторовна почувствовала, как напряжение отпускает её. Она положила трубку, пошарила по столу в поисках валидола и сунула таблетку под язык. Только после этого к Альбине Викторовне вернулось её обычное состояние — состояние спокойной практичности.

Обиженно поскуливая, в дверь скреблась собака. Старушка запустила в квартиру болонку и, подумав о том, что милиционерам надо будет показать, где лежит тело, вышла за дверь, рукой крепко держа в кармане найденный паспорт…

Шла по лестнице, а губы шептали: «Отче наш, иже еси на набеси»…

* * *

— Отче наш, иже еси на небеси… — услышал я и открыл глаза.

Надо мной склонился Тимофей, за его спиной маячил Петруха. Старик дочитал молитву, перекрестился. Он был в своём неизменном брезентовом плаще-балахоне, но верхние пуговицы расстёгнуты, видны завязки исподней рубахи, белоснежной, но заношенной, до прорех — сейчас такие не выпускают, наверное, даже для армии.

— Ну вот, живой. Душа, она, как привязанная, к телу возвращается. Пока тело живо, и душа никуда не денется — погуляет, погуляет да и назад, в дом. А тело есть дом для души. Пристанище, хотя и временное, но всё одно пристанище. — Он ещё раз перекрестил меня нательным крестом, потом расправил суровую нитку, просунул в неё голову и, поцеловав крестик — медный, витой, без распятой на нём фигурки — заправил его под рубаху, аккуратно сделав какой-то хитрый узелок из тесёмок на воротнике исподнего. Потом так же тщательно застегнул плащ.

— Это чтоб душа не вылетела. Думаешь, когда говорят, что у тебя душа нараспашку, то тебя хвалят? Нет, оно не похвально… Вот у тебя душа нараспашку — тебе легко жить? Здорово? Нельзя так. Вы и слова не слышите, и душ давно не чувствуете, оттого и таскает вас куда ни попадя, в самую оную грязь, а вы потом ту грязь в свой дом тащите. И в домах у вас страмно: не различаете, где чисто, где погано. Как у человека в доме, так у него и в душе, ибо душа тоже дом имеет. А ты по чужим домам шаришься, причём без спросу. Вот кто тебя звал? Чего тебя так тёмнаи полощат? А потому всё, что душа у тебя особая, двойная душа — одна в день смотрит, а другая половина в ночи живёт, вот и крутит, не останавливаясь, смотря в какую сторону повернёт. Осторожнее б ты. Тебе, — старик поднял указательный палец вверх, — там надо советы слушать, чтобы в правильную сторону поворачивать — самому.

— Отец, вот хоть убей, не понимаю, — устало прошептал я в ответ.

— Вот посмотри в окно, что видишь?

Я сел, посмотрел в окно — темно, ночь.

— Вот, ночь, — сказал старик, вставая с табурета, — вот хочешь беды — на ночь смотри, а хочешь счастья, так света в душу больше пускай, тогда всё правильно будет.

Я понял его, не смог бы сейчас словами объяснить это понимание, но до меня полностью дошло, о чём говорил старик.

— Сколько дней прошло? — спросил, не удивляясь своему хриплому голосу.

— Да какой «дней»?! — Петро засмеялся. — Минут сорок всего. Тебе на крыльце плохо стало, я тебя в дом затащил и побежал за Тимофеем. Помню же, как в Поломошном тебя Балашиха с того света вытаскивала. Тоже тогда скручивало. Только к ручью выскочил, тут кабан, тёзка твой, бежит, а следом старик — будто звали его. Дед, а ты куда ночью шёл?

— Куда шёл, то не важно, а вот что нашёл — дело другое. А нашёл я тебя, знать, так и суждено было. Ты крест-то зря не носишь, — он погрозил мне пальцем, осуждающе покачал головой и направился к двери. — Не ходи на рудник, — бросил дед через плечо и растворился в темноте.

Мы с Ботаником молча смотрели ему вслед, потом Петро прошёл к двери, выглянул и, закрывая на замок, сказал:

— Странный старик. Будто из прошлого века выскочил. А тебя что так накрыло? В Поломошном, понятно, там не ты один под раздачу попал, там многих так скручивало, а здесь что? Вроде место чистое, нет ни следа чуди. Может, что в скифском руднике? Сегодня надо туда завернуть, вот нутром чую, есть там что-то! — Он сел на кровать, расшнуровал ботинки, стянул с ног и, забросив их в угол, мечтательно произнёс:

— Это будет такое приключение…

— И думать забудь, — осадил я его и вытянулся на кровати. — Давай спать, утром берёшь образцы — и домой. Хватит, наприключались уже!

Он, не раздеваясь, улёгся сверху одеяла и тут же захрапел. Я тоже уснул, перед этим подумав: «Утром будет искать ботинки»…

Глава шестая

— Яшка, ты мои ботинки не видел? Закинул куда-то вчера и теперь вот не найду…

— В тумбочке посмотри. Ты вчера в ту сторону их бросил, — ответил я, усмехнувшись.

Утром ещё до свету нас разбудил Фёдор Александрович, главный инженер.

— Собирайтесь, — сказал он — вместе с утренней сменой спустимся. Проведу экскурсию, посмотрите на владения Золотой девки.

— Саныч не поминай её лучше… Ну её, — промямлил мятый с утра управляющий, Василий Андреевич. — Вы тут… это… собирайтесь, посмотрите, конечно. Но вы ж, я так понимаю, не специалисты в горном деле. Чего вы там насмотрите?

— Не понял, Василий Андреевич, вы против нашего похода на рудник? — спросил я с нажимом.

— Да нет, я не против, но чего там смотреть? Штреки — они везде одинаковые. Да тут и до вас смотрельщиков было — не пересмотреть, а толку ноль. Вот где гарантия, что вы приобретёте? Нету такой гарантии. А вдруг что насмотрите да пожалуетесь? И потом приедут проверяющие из Госгортехнадзора, а взятку кто давать будет? Я буду давать. А принимать? А поить-кормить? Поляну накрывать.

— Андреич, там наши в город за харчами собираются, — перебил его Саныч, стараясь сгладить неловкость. — Ты бы на счёт бензина распорядился. А то им только до Солонешного хватит. И указание бы дал, чтобы спиртного не брали.

Слово «спиртное» подействовало на управляющего просто волшебно: он подобрался, глаза, тусклые и бессмысленные с утра, масляно блеснули.

— Вы, это, сами управитесь тут, а я пойду, там действительно вопрос важный: мужики за провизией собираются, накупят чего попало, так я с ними лучше сам смотаюсь. Без меня тут справишься?

Инженер кивнул, проводил его взглядом и, повернувшись к нам, проворчал:

— Как был Партком Парткомыч, так и остался. — И тут же, повернувшись к напарнику, сказал: — Что-то ты, Петро, с утра совсем разоспался, обувь не можешь найти. И всё-таки давайте шевелитесь, если сегодня хотите посмотреть, то через час смена спускается. Хотя какая там смена — пять калек, порядок поддерживают и воду откачивают. Крепь бывает, подправляют. — Мы быстро оделись, вышли. На мокрой земле — почему-то обратил внимание — следы мои и Петро. Вчера на меня два ведра воды вылил, потом, ближе к утру, видно, дождём сбрызнуло немного. Тут же отпечатки сапог Саныча и маленькие следочки управляющего — у того размер тридцать седьмой ноги, ещё в бане удивился — странно для такого бугая иметь такую чуть ли не детскую ножку. А вот следов Тимофея не было. На пасечнике в первую встречу были крепкие сапоги, сшитые из коричневой кожи, на тонкой подошве, по-моему, даже без каблука. И вот именно таких следов перед крыльцом не наблюдалось. — Добычу не ведём, — это Саныч говорил уже по дороге, когда мы, быстро собравшись и закрыв гостевой домик, направлялись к бытовкам. — А вообще, тут рудник до конца не обследованный. Участки разных годов выработки, между ними сбойки, карт нет. То есть были — у Кращенкова. Да и то не все. Только на ту часть, которую разрабатывали с семидесятых годов. А там к ним примыкают выработки тридцатых годов, и девятнадцатого века, и более ранние. И даже знаменитый скифский рудник в одном месте через сбойку примыкает.

— А где именно? — тут же оживился Ботаник. — Можно узнать?

— Можно. Сами увидите. Только я не советую вам туда соваться. В начале восьмидесятых там полностью пропала экспедиция Окладниковского института из Новосибирского Академгородка. То есть не совсем пропала, вышли они — так же в полном составе, только через год. Их похоронили уже, искать бросили. Сам Окладников приезжал незадолго перед смертью…

— О! А почему у нас про эту экспедицию ничего нет? Ни в отчётах, ни в документах Ник-Ника? Уж Сорокин-то должен был знать?.. — Вопрос напарника был риторическим, я промолчал. Но неожиданно ответ на него дал инженер:

— Так ведь Окладников и помер через месяц после того, как археологи выбрались из рудника. Такой дележ наследства окладниковского начался в Академгородке! Да и люди все живы оказались. Только ничего не помнили. Ну и, скорее всего, просто затерялся отчёт. Я-то как раз там работал в то время, а сюда по молодости меня в командировку бросали. С Золотушенского рудника — там до перевода в Новосибирск практику проходил. Ну и так получилось, что вся моя жизнь вокруг этого места вращалась. А потом после перестройки вообще сюда переехал.

За разговорами мы дошли до бытового корпуса, справа от которого стояла небольшая водонапорная башня. Пожалуй, башней назвать эту обмотанную стекловатой бочку на подставке из двутавровых балок будет слишком громко. Бытовка — обыкновенный барак с зарешеченными окнами, небольшой, из трёх помещений: раздевалка, душевая и складское помещение. Несмотря на раннее утро, горняки уже были на ногах, толпились возле склада, получая каски, самоспасатели.

— Так, мужики, посторонись. Городских собрать надо. У вас размер обуви какой? Хотя… Давай сорок второй и сорок третий… — обратился он к кладовщику, на глаз правильно определив размер. — Во, нормально. Не, лучше давай новое, из спецзапасов. Самоспасатели изолирующие дай. Да не жмись ты, Лёха, давай те, что недавно получили. — Лёха — седой, с перстнями, наколотыми, как мне показалось, на всех десяти пальцах, недобро зыркнул в нашу сторону, но спорить с начальством не стал.

— Тормозки тоже городским выдать? — проскрипел он откуда-то из глубины комнаты.

— А ты сам как думаешь, а, Лёха? В гору идёшь на час, а еды бери на неделю, — ответил Фёдор Александрович, сгребая с полки, прилавком перегораживающей дверной проём, робу и остальные вещи. Мы с Петром взяли тормозки — металлические квадратные контейнеры, размером с ноутбук, только толщиной в ладонь. Я усмехнулся, заметив, как загорелись глаза у напарника — тяжко придётся Петру, не позавтракав-то. Но тот достал из одного кармана куртки термос, из другого бутерброд и, пока дошли до раздевалки, он сметелил импровизированный завтрак.

В раздевалке главный инженер отдал нам с Петром сапоги — резиновые, новые портянки, каску с фонарём, ремень — широкий, с петлями для инструмента и страховки. И — самоспасатели — небольшие коробочки, внутри которых при нажатии начинал вырабатываться кислород. Повесив на грудь респираторы с прикрученной к ним коробкой самоспасателя, мы вышли вместе с остальными рабочими. Брезентовая роба жёстко топорщилась на плечах, у меня было такое впечатление, будто залез в картонные доспехи, как в детстве, когда в школе изображал рыцаря на детском утреннике. Неудобно, очень неудобно. Через правое плечо, на левый бок свисала сумка с противогазом, свечами, запасными батареями и прочими, необходимыми под землёй вещами. Крест-накрест на груди шла лента тормозка, который при ходьбе больно стукал по правому бедру.

— Ничего, обомнётся, — хмыкнул Саныч, заметив моё состояние, — по-доброму, подогнать бы всё это как следует, но вишь, вы ж торопитесь. Ничего, на раз спуститься сойдёт, часа за два из робы не вывалишься.

И он прибавил шагу, догоняя идущих впереди рабочих. После вчерашней гулянки горняки были молчаливы и хмуры.

Фёдор Александрович раздавал указания:

— Саня, за насосами следи повнимательней. Там малый насос качает постоянно, а большой, резервный, давно не смотрели. Ты сегодня запусти на пробу, если большая вода пойдёт, мы без него потонем. Ну а вы, орлы, крепь проверьте на шестнадцатом участке.

Мужики шли впереди, негромко переговариваясь между собой. Я не прислушивался к их беседе, но тут Фёдор Александрович неожиданно громко сказал:

— Если этот грёбаный Ваня-энтилихент ещё появится, я ему ноги выдеру. А вы отсюда вылетите без премии — с голым тарифом. Всё ясно, Санёк?

— Будто ты сам вчера не пил, Александрыч, — слабо огрызнулся Санёк.

— Я раз в месяц выпил, и то по делу, а вы уже неделю квасите!

— А что за Ваня? — тут же встрял я.

— Да так, — Саныч двумя пальцами постучал по каске, — придурковатый тут один. Всё по руднику шарится, Золотую девку ищет. Совсем сбрендил на этой теме. Ну и пакостит. Может, и не специально, но после него подтирать тоже вот никому не надо.

Широкий зев штольни был закрыт прочными металлическими воротами и, что удивительно, почти герметично закупорен.

— Ого! Ракетная шахта нервно курит в сторонке! — подал голос Петро.

Инженер рассказал, что ворота установили в семидесятых годах, когда при обследовании старых рудников были неожиданно обнаружены и подтверждены колоссальные запасы жильного золота и полиметаллов. Месторождение поначалу вообще уникальным посчитали, но потом, при разработке, оказалось, что все окрестные горы буквально изгрызены старыми выработками и естественными карстовыми пустотами. Подтверждённые запасы оказались во многом выработаны предками и предшественниками.

— Представляете, находят жилу, добыча идёт отличная. Золото самородное, кварц. А потом раз — и проваливаются в старый забой, века там девятнадцатого или раньше. Жилу-то, оказывалось, лет за сто вперёд выбрали, а они так, только крохи подбирали.

Люк за нами закрылся, и мы оказались в длинной галерее, освещённой редкой цепочкой фонарей.

— А зачем дверь закрыли?

— Да понимаете, тут условия вентиляции очень сложные, — объяснил инженер. — Там дальше, в галереях, имеется мощный противоток из старых рудников. И иногда рудничные газы поступают. Смешается с кислородом, может привести к взрыву. Техника безопасности обязывает. А вот и наш транспорт.

Мы подошли к вагонетке. Трое рабочих под руководством Санька сели в переднюю, мы разместились во второй.

— Все сели? — крикнул из первой Санёк и, получив ответ, запустил мотор.

Очень быстро я потерял счёт времени и тоннелям. Однообразное мелькание наконец прекратилось, и мы оказались в просторном подземном зале.

— Наш рудничный двор, милости прошу, — Фёдор Александрович гостеприимно раскинул руки в стороны. — С этого участка шла основная добыча последние годы. Хотя реально основное золото мыли на мелких ручьях, наверху. Это было и до Кращенкова, и при нём, и после него. Тут руды богатые, но сложноупорные. Про насос не забудь, Санёк, — посмотри, проверь обязательно резервный.

— Да помню, помню! — Санёк махнул рукой и первая вагонетка, освободившись от прицепа, рванула вперёд. Двое рабочих, взяв инструмент, растворились в темноте боковой галереи.

— Ну что, какие будут предложения? — задал вопрос Поленов. — В какую сторону пойдём?

— Странно слышать от вас такой вопрос, — я усмехнулся. — Мы же сюда не на экскурсию пришли, не школьники. А вы не экскурсовод и места эти куда лучше знаете.

— Я хочу осмотреть сбойки со старыми рудниками, — потребовал Ботаник. — И особенно хочу увидеть сбойку со скифским рудником. Далее, очень меня интересуют сбойки с естественными карстовыми полостями: каким образом они крепятся, как укреплены, и вообще всё, что вы делаете, какие мероприятия проводите по консервации рудника и предотвращению хищнической несанкционированной добычи.

Фёдор Александрович внутренне подобрался, я даже почувствовал, как его благодушие экскурсовода сменилось настороженностью специалиста, которому задал вопрос человек, далёкий от рудничного дела, а потому, по его мнению, некомпетентный. Усмехнулся: чтобы наш Петро был в чём-то некомпетентен? Да быть такого не может!

— Каким образом крепятся сбойки? — медленно, с расстановкой, ответил инженер. — Смотри сам. Нам-то что скрывать? Нечего скрывать. Вот оно всё, перед вами. А нам одна выгода — чем быстрее настоящий хозяин будет, тем лучше мы жить станем. Главное, чтобы понимали, что здесь богатства большие, а ума никто не дал. Хитникам оно в руки не даётся. Так, по верхушкам соберут, и то не на пользу. А сбойки, сбойки особо крепим. Вот смотри, штрек, старый. А крепили тогда как? Обрати внимание на стойки…

Я сильно не прислушивался. Уже на второй фразе потерял нить разговора, да и особо не хотел забивать голову ненужной информацией. Я юрист, и мне этого достаточно, а в обязанности юриста не входит умение различать типы рудничной крепи. Тем более, что после прошлой ночки чувствовал себя, мягко говоря, паршиво. Грязная комнатёнка, спящая за столом старуха, уронившая седую, косматую голову на сложенные руки, и озверевшая от крови проститутка, прыгающая на трупе Кращенкова… кажется, буду помнить эту картину всегда… Эх, чувствовал же тогда, что Толяну лучше уехать домой, ещё ведь предупредил… не послушал меня — а зря. Хотя, может, в реальности всё было не так, может, это просто моё подсознание смоделировало картинку из обрывков сведений, воспоминаний, переживаний. С другой стороны, слишком уж реалистично, слишком много мелких деталей, о которых я просто не мог знать, вроде той старухи, или паспорт Аркадия, найденный на берегу, но, чем бы это ни было, Аркадия я теперь воспринимал по-другому. Он психопат. Сумасшедший. Если это что-то подобное поломошинским видениям, то… везёт мне на сумасшедших, тот же Жатько… хотя, говорят, подобное притягивается к подобному. Господи! Да что же во мне такого, что вся эта дрянь липнет ко мне?!!

— Под ноги-то смотри, не по бульвару гуляешь, — Саныч подхватил меня под руку, уберегая от падения. — Гора рассеянных не любит.

— Саныч, а сейчас, как я понимаю, мы в скифские пласты выйдем?

— Не сразу. Сначала пройдём Ордынский рудник. Это спиральный ход в земле. Скифы, они будто коловоротом в землю вгрызались, но что хорошо, на их выработках не заблудишься, боковые штреки есть, но только там, где рудные гнёзда, да и не соединяются меж собой, только тупиковые — выбрали гнездо, и дальше пошли. Я вот всяко думал, как они эти гнёзда определяли, и ведь на ум ничего, кроме лозы, не приходит. Ну не было у них ни сейсморазведки, ни химических анализов, да ничего, одно чутьё и лоза.

— А может, слово какое знали?

— Ага, знали. Я его тебе сейчас скажу: давай по-быстрому бери образцы и валим отсюда на хре… — Сухая, жёсткая ладонь Саныча шлёпнула по губам, оборвав речь на полуслове.

— Тихо. Под землёй ругаться нельзя. Ни одного слова матерного чтобы, ни одного ругательства, даже мысли тут должны быть чистые.

— Почему? — спросил я его, радуясь, что в темноте не видно выражения моего лица: уж чем-чем, а чистотой мыслей похвастаться я не мог.

— Хозяйка услышит, — ответил инженер и тут же обратился к Ботанику:

— Ты уверен? — спросил он.

— Да, нам надо взять образцы в старых выработках. Сначала в Щербаковской выработке, потом в Ордынских и в последнюю очередь в карстовых полостях.

Фёдор Александрович, пожав плечами, проворчал: «Хозяин барин» и повернул в левую галерею.

— Только сразу предупреждаю — через сто метров освещение заканчивается, поэтому проверьте налобные фонари, заряд аккумуляторов. Кроме того, знайте — я взял дополнительную пачку свечей, на всякий случай.

Проверили снаряжение, вроде бы всё было в порядке. Инженер усмехнулся:

— Вы, смотрю я, опытные горщики.

— Я профессионально занимался спелеологией, а он, — Ботаник кивнул на меня, — один раз покорил крышу колхозной фермы, своего рода тоже достижение.

Я, было, захохотал, вспомнив, как с Петрухой напились и охотились на «топотуна», но тут же получил предупреждение: во избежание обвала в шахтах надо было говорить вполголоса.

До места соединения выработок дошли быстро. Одинокий фонарь, закреплённый вверху рудничной стойки, слабо освещал круглую полость, прорезанную тремя узкими трещинами.

— Вот она, сбойка. Если мы проползём через одну из трещин, то окажемся в старом руднике. Все три ведут к Щербаковским выработкам, по времени это тридцатые годы прошлого века.

Ботаник пробормотал: «Тут я вижу выходы пирита… а вот тут и кварц… жила… ого, какая огромная…» — и тут же забыл про нас.

— Яков, а всё-таки, объясни мне попроще, откуда та бумага могла взяться? — вполголоса спросил Фёдор Александрович, наклонившись ко мне.

— Кращенков, земля ему пухом, скорее всего, получил банковскую гарантию под залог рудника и под эту гарантию оформил вексель и хотел прокредитоваться под залог этого векселя, но деньги получить не успел. Теперь кто-то хочет… как бы помягче сказать… провернуть дельце — реализовать возможность. Что плохо, срок давности в данном случае не указан, и самое дерьмовое, что вексель «по предъявлению».

— А что это значит — «по предъявлению»?

— А это значит, что в любое время, хоть сто лет пройдёт, хоть двести, этот вексель обязан быть оплачен деньгами. По номиналу, указанному в векселе. В результате получается, что если предъявят вексель руднику — точнее, компании, владеющей им, то компания должна оплатить безоговорочно. Или вексель будет опротестован, и взыскание будет обращено на имущество компании. То есть на рудник. Если сказать проще, то рудник принадлежит тому, у кого вексель.

— Вон оно что… — протянул Саныч, а я только сейчас понял, что вексель-то у меня и, по сути, рудник может стать моим — после проведения несложных юридических процедур.

«Чудны дела твои, Господи!» — едва не взвыл я, впервые осознав, что у меня дома лежит не просто бумажка, что на самом деле это огромные — даже по нынешним временам — деньги. Богатство, серьёзное состояние, которое, если грамотно распорядиться средствами, позволит безбедно прожить всю жизнь — и не только мне, но и моим детям, а возможно, и внукам. Но, учитывая обстоятельства, при которых вексель попал ко мне, я бы лучше всю жизнь прожил нищим, чем снова пережить кошмар вчерашней ночи… В груди появилось неприятное, жгущее чувство, и я вдруг понял, что это совесть. Боже мой, вот зачем всё это? Зачем??? Вот на хрена, спрашивается, козе баян?! Нужен мне этот прииск «Весёлый», как собаке пятая нога! Да, жизнь порой устраивает интересные комбинации… хотя, если бы не было вчерашних ночных видений, не знаю, что бы я сейчас чувствовал, и не уверен, что смог бы легко отказаться от такого куша. Видимо, что-то осталось, что-то вилось за мной с тех, бурных девяностых, что-то тяжёлое, что-то такое, что теперь, в пору зрелости, уже не затушуешь «робингудством»…

— Ну, Яков, прояснил… тут я начинаю понимать что-то, Кращенков, не в руднике помянутый, мутный был человек, но тогда всё время такое было — ты не украл, у тебя украли, а вот скажи мне, что делать-то теперь? Ведь бумаги-то шлют не зря? Это получается, что вообще неизвестно что будет? Можно работу уже себе подыскивать?

— Ну ты, Фёдор Александрович, не торопись с новой работой-то, мы ж, наверное, тоже не зря здесь…

Мы с Санычем тихо переговаривались, обсуждая ситуацию с векселем, пока напарник брал образцы и, увлёкшись разговором, я не заметил, в какой именно момент Петро прекратил стучать.

— Куда он делся? — холодея, прошипел я. Ботаник вот только стучал, только что слышались его восторженные возгласы и — ничего, тишина и ни следа, ни звука, растворился, будто его тут и не было.

— Ну, командуй, командир, — хитро посмотрев на меня, сказал инженер. — Куда идём?

— А если прямо? — предположил я, мысленно обругав Ботаника на чём свет стоит.

— Если прямо, то метров десять придётся протискиваться. Потом ещё метров пятьдесят ничего дорога, но низко, только на четвереньках. А потом окажемся в руднике Матвеевском, как его называют. Матвеев тогда начальником был от Горного округа, он его и заложил, и руды там отрабатывали лет десять, наверное, а потом на другом участке развивать начали, постепенно стал там рудник по-другому называться…

— Ладно, стоп! — перебил я его, уже имея опыт общения с подобными энтузиастами своего дела — один Пётр чего стоит! — Что ты предлагаешь, Саныч? Если конкретно, ты в этих местах хозяин.

— Он левым лазом ушёл. Я смотрел за ним. Там старые выработки тридцатых годов. Давай за мной…

С трудом протиснулись в узкий лаз. Сначала ползли на четвереньках, потом потолок отвесно ушёл вверх и, наконец выпрямившись, мы прошли ещё метров двадцать. Дышать стало трудно, воздуха не хватало. Но всё быстро кончилось. Фонари осветили длинную галерею, впереди маячил огонёк на шлеме напарника. Я хотел крикнуть, но вовремя вспомнил о предупреждении Саныча. Инженер дёрнул меня за руку и показал влево — там тоже что-то горело — видны были отсветы фонаря.

— Ваши? — прошептал я.

— Нет. — Так же тихо ответил Саныч. — Наши на этом участке не работают.

Сдвинув головы к фонарю, мы, как два заговорщика, вполголоса совещались в начале галереи старой шахты. Свет в левом конце зала пропал. Тут же исчез огонёк второго фонарика. Саныч присел, прошептав: «Дай-ка, я понизу гляну, может, где отблески есть»… Глубочайшая темнота и тишина окутывали нас. Мы уже настолько привыкли к ним, что, когда где-то в конце пройденной нами сбойки возник негромкий звук, он показался оглушительным. Я повернулся, едва не опрокинув фонарь; Саныч тоже приподнялся, упершись руками в песок. Вытянув шею, вглядывался он в беспросветную черноту, заполнявшую другой конец хода. Звук напоминал шуршание большого куска сминаемой бумаги. Усиливаясь, он перешел заглушенный гул и закончился тупым ударом. Так же молча, горный инженер дёрнул меня вниз, свалив влево от коридора. Через несколько секунд волна воздуха зашипела по ходу и донеслась до нас, обдав мелкой каменной крошкой и пылью. После этого все стихло, и снова беззвучная тьма воцарилась в подземелье.

— Ну как, Саныч? — спросил я горного инженера, отметив, что голос стал хриплым, неуверенным. — Ты жив?

— Да что со мной сделается? И не такое переживали. Потуши-ка фонарь, я воздух проверю.

По бестолковости я задал вопрос:

— А если рванёт?

— У нас же не угольные шахты, метана нет. Благородные газы — радон, аргон, ксенон, ну и угарный газ, само собой. Заодно тягу проверим — в какую сторону идёт. Воздух, его всегда к выходу тянет. Зачем свечи и нужны, так-то бы и фонарями обошлись. — Лицо старого горщика, попавшее в свет, было строгим, но спокойным. Только сдвинутые брови и сжатые губы говорили о серьёзности ситуации. — Эти заваленные шахты всегда… — Он не договорил, быстро поднялся и взял свечу. — Пойдем поглядим… — обычная словоохотливость инженера куда-то улетучилась. Слова стали резкими, чёткими, короткие фразы больше походили на команды. — Только тихо… очень тихо.

Углубились обратно в недавно пройденный ход, и очень скоро шаги наши заглохли в вязком сыром песке, толстым слоем покрывшем пол выработки. Я посмотрел на Поленова, он кивнул и махнул рукой: «вперёд, вперёд иди»… Слой песка утолщался, в нем показались крупные глыбы породы. Сгибаясь все ниже и ниже, мы продвигались по коридору, пока наконец не уперлись в насыпь, наглухо закрывшую отверстие штрека. Сотни тонн породы, обрушившись сверху, отрезали нам путь назад, как если бы осела какая-то пустота в большой заваленной шахте. Если бы… но это «бы» мне очень мешало: кто ещё был на территории старой выработки кроме Петрухи? Чей фонарик мелькал в черноте? Хотя внутренне я уже знал ответ: Аркадий! Мозг приводил сотни причин в секунду, почему этого не может быть, но в душе я был уверен — это он! — сердцем чувствовал.

— Смотри… — прошептал Поленов, когда вернулись от завала назад, в Матвеевские выработки.

Мы находились на краю обширной, площадью во много километров, системы подземных ходов, уходивших в глубь горного плато.

— Чем дальше, тем шахты глубже, многие их них завалены, — как бы между прочим, заметил мой спутник.

— Даже если бы некоторые из шахт и были открыты, разве можно подняться через них из стометровой глубины? — Чувство смертельной опасности, охватившее меня в тот момент, когда я услышал шорох обвала, не оставляло. Быстро пронесся рой мыслей о жизни, работе, близких, о прекрасном, сияющем, солнечном мире, который больше никогда не увижу. Сломав несколько спичек, прикурил сигарету и жадно затянулся. Табачный дым низко стлался в сыром и холодном воздухе. Овладев собой, повернулся к Поленову. Он был хмур, спокоен и молча следил за мной. — Что будем делать, Саныч? — как можно спокойнее спросил я.

— Прорвёмся, раньше смерти не помрёшь. Сильно сверху надавило; пожалуй, вся труба породы села, — сердито хмурясь, сказал Поленов. — Это мы растревожили, когда проходили через сбойку. Хотя не должны были, крепь там хорошая. Если кто-то ещё шёл… Видно, давно уж на волоске висело. Опять, поди, Ваня-энтилихент пакостит, всё не могу выловить его, технику безопасности вбить — желательно, кулаками. Вот навязался на нашу голову… Ну, пойдем назад, к шахте. Что мы здесь корячимся.

Не говоря ни слова, я пошел за старым инженером. Его спокойствие удивляло, хоть я и понимал, что за свой долгий рабочий век он много перевидал и наверняка побывал и не в таких переделках.

Не знаю, сколько времени мы молча просидели у края шахты: старик — в глубокой задумчивости, я — нервно покуривая. И невольно вздрогнул, когда Поленов нарушил молчание:

— Два варианта: первый — идти на выход, и потом организовывать поиски твоего друга. Второй — самим щас искать. Дело сложное. Предлагаю выбираться. Тут тоже два варианта. Первый — спуститься по вертикальному стволу, там я дальше знаю, куда идти, часа за четыре выберемся.

— А второй? — спросил я.

— А второй — идти вдоль края и совать свою голову в каждую щель. Ходов много, старые горщики говорили, что тут сбоек очень много. И если точно не знать, куда именно какой ход ведёт, то до скончания века блукать будем. Хотя — учитывая, сколько у нас припасов, век будет коротким. — Я ничего не успел ответить, как Поленов сам сделал выбор:

— Ну, Яшка, выходит, лезть надо. Мне-то уж помирать не страшно — годом раньше, годом позже, а тебе неохота, да и нельзя: полезный ты нашему делу человек. Свечей сколь прихватил с собой?

— Три целых пачки, как с вечера посоветовали, так и сделал, — я похлопал по сумке у пояса.

— Это дело! Такого запаса хватит для всякого случая, особенно, если аккумулятор в фонаре сдохнет — путь длинный… А меня сумеешь ли спустить? Я ведь тяжел. — И на суровом лице старика чуть мелькнула улыбка.

— Не уроню, Саныч, будь спокоен, — усмехнулся я в ответ. — Но, может, не стоит туда лезть? Здесь-то, может быть, и разыщут…

— Ну, какой шут нас найдет?! — жестко оборвал старик. — Ищи иголку в степи. Не сказались ведь, куда пойдем. А тут дело вот какое: если дойдём до Старо-Ордынского — это дорога верная; от Горного, почитай, километров шесть будет, но зато по старым сухим выработкам. А дальше был наверх единственный ход через девятый участок — этим ходом раньше многие ходили, когда лагпункт здесь был, при Щербакове, директоре, семьдесят лет тому назад. Вроде бы Тимофей его нашел ещё до войны. Так говорят. Кроме него, меня, да еще одного, никто там и не был. Ну, собирайся: в этот колодец, ствол вертикальный, спервоначалу меня опустишь, потом сам. Веревку-то выдерни опосля — пригодится…

Через несколько минут Поленов повис в черном колодце шахты. Медленно вытравливая веревку из-под ноги, я следил, как фонарь на каске старого инженера опускался все ниже.

— Стой! — загудел внизу голос Поленова. — Нет, еще на метр выпусти!..

Быстро перекрутив веревку через рукоятку геологического молотка, я закрепил его меж камней и, свесившись через край, увидел, что спутник уперся ногами в стенку шахты, раза два качнулся и исчез. Едва заметный отсвет мерцал где-то внизу, на противоположной стенке шахты. Веревка ослабла, освобожденная от груза. Я спустил вниз рюкзак, подождал, пока Поленов примет его, затем начал спускаться сам, отталкиваясь ногами от шероховатых выступов породы, пока не достиг уровня двора среднего горизонта. Далеко внизу, на нижнем горизонте, плескалась вода. Позже, вспоминая этот спуск, удивлялся, как вообще получилось? Жутко было лезть в темноту, в неизвестность, в душе всплыли страхи, наверное, не только мои, но и всех предков, включая генную память пещерного человека, жавшегося к огню в поисках спасения от рычащей, несущей смерть темноты, полной неведомых хищников. Но в этот момент я даже не думал, не оценивал, просто отталкивался и опускался на полметра-метр. А страх… страх, обдав позвоночник ледяным потом, остался там, наверху, в начале шахтного ствола — на краю пропасти. Подражая горному мастеру, я раскачался и прыгнул в освещенное фонарем начало штрека. Саныч подстраховал, ухватив за ремень, потянул к себе. Развязал верёвку, прислонился к стене и закурил. Страх всё-таки настиг, уже после спуска, но настиг. Я вытер со лба пот, отметив, что руки дрожат. Инженер усмехался в усы, поглядывая на меня. Он, несмотря на возраст, был бодр, но он на своей территории и, готов

поспорить, в этих тоннелях и колодцах чувствует себя куда лучше, чем на верху, под ярким солнцем. Пока я приходил в себя, инженер возился с верёвкой. Несколько рывков, ряд манипуляций — и уже вот он выбирает её, наматывая на локоть.

— Узел мудрёный, — говорил Саныч, не обращаясь ко мне напрямую, просто чтобы что-то говорить. Я был благодарен ему, опытный горщик, он понял моё состояние новичка, человека, первый раз попавшего в такую переделку, и старался отвлечь, переключить. — Очень сложный узел. У нас тут спелеологи как-то останавливались, так мне их инструктор показал. Особо завязать надо, а потом особым образом дёрнуть. Вот специально хоть качели на верёвке устраивай — не развяжется, а в нужном порядке подёргаешь, столько раз слабо, столько-то сильно, и верёвочка змейкой к твоим ногам сползёт по стенке… Вот сколько пробовал — не выходило, а тут надо же, в первый раз получилось, — и он, хитро улыбнувшись, глянул на меня из-под седых бровей.

— Ну, ты, Саныч, и жук! — я потихоньку рассмеялся. — А если бы навернулись? Во был бы полёт! Блин, покорители бездны, чтоб её.

— Ну не навернулись же? — Фёдор Александрович опять усмехнулся и тут же серьёзным голосом добавил:

— Штрек сейчас будет большого сечения и, не в пример прочим, довольно высок. Давай за мной, будешь отставать — шумни. Только негромко.

Мы свободно пошли, не сгибаясь, в тёмную, неизвестную глубину горы. Я привык контролировать ситуацию — всегда и во всём, и теперь было очень сложно безусловно доверять человеку, чужому человеку, да, специалисту высшего порядка, но… Но я тут не мог ничем повлиять на ситуацию, и чувство беспомощности, помноженное на понимание собственной зависимости от другого человека, было для меня новым. Я отогнал ненужные мысли, понимая, что сложнейший лабиринт разновременных тоннелей и ходов где-то мог вновь приблизиться к поверхности. При знании всех подробностей расположения древних и новых выработок мы могли спастись. И это знание было у Поленова, одного из немногих, пока ещё живых мастеров горного дела прошлой эпохи.

Не скажу, что путь был утомительным, но вот темнота начала напрягать — терялось ощущение времени. Уже скоро не мог точно сказать, сколько мы идём: час, два или пять?

Скоро лёгкий участок пути кончился. Миновав без особых затруднений большие и правильные выработки Матвеевского рудника, мы долго пробирались ползком в частично обрушенных и низких выработках двухсотлетней давности, пока наконец не выбрались в длинный штрек английской концессии.

— А потому английской… — негромко, в такт шагам, рассказывал Фёдор Александрович, — …а потому, что во время НЭПа англичане просили в концессию… ну в аренду, да ты знаешь, юрист сам… Ридеровское месторождение. Но туда их не пустили. А предложили… как бы помягче сказать… показать свою удаль, мастерство здесь вот, на «Весёлом». Они со всей учёной дури этот штрек и пробили. Ничего не нашли и сами же от концессии отказались…

Пройдя этот штрек, мы попали в систему больших камер на месте незначительных гнёзд сплошь вынутой руды.

— Теперь надо разыскать квершлаг… — объяснял Поленов. — Кавершлаг — это ход, соединяющий эти выработки с выработками соседнего Щербаковского рудника… А Шербаков… Щербаков — это был начальник такой. Управлял Коргонстроем в тридцатых годах. Щербаковский рудник отстоит от нашего посёлка, если по поверхности брать, не дальше пары километров, но по ходам больше получается.

— Саныч, у меня такое чувство, что мы все десять отмахали. — Я достал носовой платок, подложил под воротник робы.

— Ну, не десять, меньше — километра три, и то с натяжкой. Ты просто с непривычки из сил выбился. Тут не столько движение утомляет, сколько темнота.

— Есть немного. Стены давят. Я хоть и не имею склонности к клаустрофобии, но чувствую себя не айс, как бы не в своей тарелке немного.

— Давай, привал. Поедим, потом дальше двинемся. Не так много осталось на самом деле-то.

Не буду скрывать, подустал — последнее время пренебрегал спортзалом, о чём неоднократно пожалел за сегодняшний день. Бросил на пол сумку с батареями и инструментами, туда же поставил тормозок с едой и с удовольствием вытянул гудящие ноги, опустившись на пол. Закурил, откинувшись спиной к стене коридора. Фёдор Александрович присел рядом на корточки, мимоходом заметив, что хоть роба и брезентовая, но на камнях сидеть не стоило бы:

— Гора, она тепло из живого человеческого тела тянет… — Но я, подумав, что за один раз всё не вытянет, проигнорировал добрый совет.

Открыли тормозки. Достав жестяную круглую баклажку, отвинтил крышку и с наслаждением втянул воздух: рассольник! Но тут же подумал о Ботанике, и аппетит пропал. Просто представил, как он бы сметелил всё ещё по пути, причём сам бы не заметил этого, и сейчас сидел бы рядом, удивляясь, куда «рассосалась» еда? Вот же зараза! Чувствовал, каким-то необъяснимым образом знал, что Пётр жив, но где он? И когда я его увижу?..

— Ты ешь, Яша, ешь, — голос Поленова вывел меня из раздумий, — путь дальше сложный, силы нужны будут. За друга небось переживаешь?

Я ничего не ответил, кивнул и молча принялся за еду. Съел всё: и суп, и перловку с котлетой, но когда достал термос с чаем, то Саныч предостерёг, чтобы всё не выпивал — путь долгий, ещё понадобится. Пожав плечами, я расстегнул робу, нашарил в карманах куртки плоскую фляжку коньяка, сделал глоток. Протянул Поленову, тот, кивнув, тоже немного отпил.

— Там на дне тормозка пошарь, шоколад ещё должен быть, — сказал инженер, зажигая свечу.

Я нашёл плитку, снял фольгу, отломил несколько долек, остальное, аккуратно завернув, положил в карман робы вместе с коньяком — на всякий случай, чтобы под рукой было. Закурил. Встал, разминая ноги, пару раз присел, потом прошёлся вдоль стены и назад. Потолок камеры едва просматривался при тусклом свете, неровные, уступчатые стены из плиток голубоватого рудного мергеля были испещрены чёрными пятнами — обугленными отпечатками древних растений. Здесь было более сыро, чем в выработках, просекавших песчаники, и неподвижная тишина нарушалась мерным, четким падением водяных капель. Местами чёрные полосы пропластков, обогащённых медным блеском и углистой «сажей» ископаемых растений, резко прочерчивали породу оставленных столбов. В других выступах стены были испещрены синими и зелёными полосками окисленной части рудного слоя.

Влево от нас неровный, изборождённый трещинами потолок камеры быстро понижался к изогнутой полукружием галерее. В галерее чернели три отверстия: одно из них должно было служить нам дальнейшей дорогой. Стараясь угадать, какое, я подумал о среднем и оказался прав. Докурил вторую сигарету, когда Поленов сказал, что готов отправиться дальше.

Идти по широким штрекам в обширных Щербаковских выработках было легко, но воздух здесь сделался ощутимо тяжелее. Огоньки наших фонарей еле мерцали, не давая даже возможности различить дорогу. Здесь, на большей глубине, естественная вентиляция через системы выработок и продухи не полностью заваленных шахт почти отсутствовала. Дышать было трудно, и я серьёзно тревожился за старого мастера. Как бы он не был сух и подтянут, как бы не был приспособлен к походам под землёй, но возраст со счетов не стоит скидывать — не дай бог, сердце прихватит. Волновался не зря, Саныч стал дышать тяжелее, идти медленнее и часто останавливался. Подумав, я протянул ему фляжку с коньяком.

— Хлебни, Саныч, похоже, тебе сейчас надо.

Саныч не стал спорить, выпил и, крепко завинтив крышку, сказал:

— «Варцихе»… Лет сто не пил такого, как Союз распался. Не думал уж, что случится настоящего попробовать…

Вскоре перед нами выросла насыпь крупных глыб и породы, скат которой уходил высоко вверх.

— Наверх, значит, надо лезть по ней, — сказал Поленов. — Только о-ооох как осторожно!..

Пробуя, крепко ли лежат куски породы, с глыбы на глыбу, осторожно переступая трещины и щели, мы поднимались метр за метром на новый горизонт. Я изо всех сил старался облегчить спутнику трудный подъем. Показалось, что лезли мы очень долго, но наконец добрались до желанной цели. Цель весьма невзрачна: широкая лавообразная выработка целиком села, от кровли отделились большие плиты — по три-четыре метра толщиной, а между новым потолком и севшими плитами зияла широкая трещина, не более полуметра шириной — ворота в новую неизвестность.

Десятки метров породы по-прежнему отделяли нас от поверхности земли. Но здесь приятно было почувствовать тягу, вздохнуть как следует. Поленов зажег свечу. Пламя вспыхнуло и стало гореть ярче. Он махнул рукой и пополз вперёд, я, мысленно матерясь, последовал за ним. Пару раз не рассчитал, стукнулся головой о низкий потолок, потом врезался лбом в выступ, и если бы не каска, то неизвестно, чем бы закончилось это путешествие. И только много позже понял, что разбил фонарь на каске. Стекло ударопрочное, не высыпалось, даже не треснуло, просто фонарь потух. Я сразу не обратил внимания, подумал, что села батарея.

Через какое-то время устроили отдых на гладкой плите, похожей на большую льдину. Движение воздуха колебало огонек свечи и холодило разгорячённое лицо.

— Тянет здорово, Саныч, — нарушил я молчание. — Пожалуй, где-то близко выходные выработки.

— Близко-то близко, да не для нас. Это знаешь куда тянет? В большую Покровскую шахту. Её второй горизонт примерно с этим сходится, а сбойка была, но нам туда не пробраться — село всё, а понизу затоплено. Нет, наша дорога теперь направо, в Коргонский отвод… Щербаковский Новый по-другому называется. Ну, давай полезли понемногу, отдыхался я…

Щель, несмотря на зловещий вид, оказалась сравнительно легкопроходимой. Из нее мы попали в узкий ход, а дальше — в большие, правильные выработки и скоро, свернув несколько раз, поднялись метров на двенадцать выше. Потом потянулись низкие, неправильной формы, изогнутые ходы. Они неуклонно заворачивали к юго-востоку, пока не перешли в широкую галерею.

— Вот тебе и Старо-Ордынский! — обрадовался горный инженер. — Это штольня кольцом вокруг пойдёт, а из неё — орты внутрь, как колёсные спицы. Посередке большая камера — нам туда и надо… Да вот одна орта, в неё и лезем…

Низкое сводчатое отверстие хода чернело налево у пола галереи. Пришлось снова становиться на четвереньки и, испытывая острую боль в натруженных коленях, продвигаться по слегка уходящему вверх тесному ходу.

Внезапно орта кончилась, и мы вошли в бескрайний, почти круглый зал. Фонарь не светил, и мне не удалось сразу разглядеть потолок, только когда зажег свечу, увидел его изрытую подсечками поверхность на высоте больше десяти метров. Необхватные чёрные бревна столбовой крепи стояли колоннадой, подпирая своими терявшимися в темноте верхушками боковые уступы, косо сбегавшие с потолка к стенам зала. Пол был ровен и чист. Против устья орты виднелись высокие закати — штабеля оставленной в выработке бедной руды.

— Ничего себе! — воскликнул я в восторге, осматриваясь кругом. — Но как крепи уцелели здесь за двести пятьдесят лет, не понимаю?!

— Это дело немудреное. Прежде ведь лиственницами крепили. А уцелели потому, что не давило здесь. Попробуй-ка крепь — смекнёшь сразу.

Я подошёл к ближайшему чёрному столбу и тронул его пальцем. Палец уткнулся в твёрдое, как камень, дерево, попробовал царапнуть ножом — с таким же успехом можно было поцарапать камень. Присмотревшись, я заметил, что древесина окрашена местами в густо-синий, местами в зеленый цвета — значит, насквозь пропитана медными солями.

Мы расположились на отдых у штабелей руды. Усталость брала своё, но Саныч не дал долго расслабляться, встал, махнул рукой вверх — со штабелей можно было забраться на уступ стены. Выше шла узкая просечка, по которой я, упираясь в стенки спиной и ногами, забрался на второй уступ, почти под самым потолком камеры. Этот уступ, вернее карниз, был очень узок. Пришлось лечь на бок, лицом к стене, и, цепляясь пальцами за каждую мало-мальски ощутимую трещину, местами едва не подтягиваясь на руках, проползти три-четыре метра налево, к выходу доисторической трубообразной выработки. В ней я наконец-то твёрдо закрепился и втащил Поленова на веревке. Развернуться уже было нельзя, и я так полз дальше, ногами вперед. Следом, отдуваясь, полз Поленов, придерживая меня, когда я невольно сползал к нему — проклятая выработка упорно поднималась вверх, и казалось, ей не будет конца. Я уже начал было думать, что кости на моих локтях вылезли наружу, но вот ноги потеряли опору, и я лягушкой выскочил на ровный пол подземной «горницы». Гладкие стены, характерные для доисторической выработки бронзового века, имели овальные очертания, потолок поднимался куполом, а пол углублялся в виде чаши. Я увидел гладкие камни в центре, о которых по пути рассказывал Саныч. Поленов позвал меня идти дальше, и ползанье по трубообразным, узким ходам продолжилось. Мы поднимались постепенно выше и выше, в то же время неуклонно направляясь на юго-восток.

Странно было увидеть впереди голубое облачко отраженного света, сначала я подумал, что с глазами что-то, показалось. Проморгался, потом зажмурился, но пятно становилось ярче. Саныч приостановился, и я, моргая, едва не вписался в его сапог. Поднял голову: «Саныч, ты что?» Но он быстро пополз вперёд, не ответив, к столбу неяркого голубоватого света, что поднимался над квадратным отверстием в конце хода. Свесив ноги в отверстие, я скользнул в него и остановился на ступеньке верхнего вруба забоя, повернулся, второй раз проделал то же самое и очутился на твёрдой почве. Инженер поддержал меня и оба мы, торопясь и спотыкаясь, пробежали оставшиеся пятнадцать метров навстречу нарастающей яркости. Я нетерпеливо раздвинул густой кустарник у входа и, упиваясь морем свежего, теплого воздуха, ослеплённый светом до боли в глазах, не мог удержаться от радостного крика. Обернувшись к Поленову, я подумал, что суровый горщик будет смеяться надо мной. Однако и на его лице светилась счастливая улыбка, он тоже радовался.

— Куда же мы вышли? — Горы вокруг были незнакомы, вниз под склоном бежал довольно широкий ручей. — Где мы, Саныч?

— Сейчас соображу… Так, белки… Это Быструхинский шпиль. Шли по компасу. Где-то в трех километрах от нашего посёлка.

— Так значит, мы почти за восемь часов всего три километра только прошли?

— Может, и так. У нас, Яша, жёстче, чем у альпинистов — самый прямой путь всегда самый длинный.

— Яшка! Саныч! — донеслось до нас. Я оглянулся — недалеко от выхода сидел Петро и, разложив перед собой обломки камней, любовался ими. — Смотрите на мой улов! Образцы — просто песня!

— Ты… Ботаник хренов! — закричал я, кинувшись к напарнику. Схватил его за грудки и рывком поставил на ноги. — Если ты ещё раз отойдёшь от меня дальше чем на вытянутую руку, клянусь — я сам тебе башку разобью! Ты понял меня?! Понял, спрашиваю?!! — Пётр непонимающе смотрел на меня сверху вниз, очки съехали на кончик носа, но он даже не поправил их — до такой степени растерялся.

— Мужики, да вы чего, вы чего это?! — тут же втиснулся между нами Саныч. — Яш, поставь его, а? Поставь, сынок. Живой он — и слава богу!

— Я что только не передумал!!! Уже похоронил этого придурка… — Всё-таки, видимо, перенервничал: пальцы ослабели, разжались, и Ботаник мешком сел на землю. — Ты мне лучше скажи, как ты один в шахту лез? — спросил я уже спокойнее, вяло отмечая, что говорю с трудом. — Там же глубина нереальная, одному, без страховки не одолеть?

— Яков, вот ты срываешься по пустякам! Какая шахта? Куда спускался? Никуда я не спускался. Я же за вами всю дорогу шёл, вы же впереди меня с фонарём… Звал — вы не слышали, а кричать нельзя, а там такие интересные образцы попадались… ну и догнать так и не получилось. Но я сориентировался, вспомнил старые планы, ну те, Саныч, которые ты мне утром показывал… Ну и ещё когда вышел, то удивился, когда обнаружил, что вас с Санычем нет. Вроде бы несильно отстал, но потом подумал, что неизвестно, сколько с образцами возился, вы раньше меня вышли, может, и не знали, что я следом иду, в посёлок ушли. А мне надо было образцы разобрать, ну я присел и ещё с час ковырялся с ними. А тут вы… Яш, ты в порядке?

— Да ничего, знобит немного. Но это после шахты, наверное. Думал, не выберемся…

— Ну-ка Петенька, — ласково, как разговаривают с детьми или с блаженными, попросил Поленов, — покажи нам с Яшей, откуда ты вышел?

— Да вон, лаз в зарослях. Блин, ободрался весь, пока через шиповник продирался, — и Ботаник махнул рукой влево, указывая на усыпанный красными крупными ягодами кустарник — немного в стороне от того хода, из которого вылезли мы.

Фёдор Александрович нахмурился и, не говоря ни слова, пошёл туда. Я, схватив Петра за руку, потянул за собой.

— Да вы идите, я тут пока с образцами разберусь, — попытался отмахнуться Петро, но я был категоричен:

— Слушай, Ботаник, больше я тебя ни на шаг не отпущу! Особенно в этих местах. Так что запомни своей умной башкой — чтобы всегда рядом был! Сгребай свой мусор в сумку. — Пётр хотел возразить, видимо, столь пренебрежительное отношение к его «добыче» не понравилось, но, как-то серьёзно посмотрел на меня и передумал — в кои-то веки промолчал, собрал камни в сумку, поднялся на ноги и присвистнул, оглядев меня с ног до головы:

— Ты где так извозился? Яш, у тебя вид, будто тебя по шахтам на аркане протащили! Даже не скажешь, что сегодня с утра новую робу получил, такое чувство, что ты в ней год под землёй отработал. Что случилось?

— Потом расскажу, — отмахнулся я от вопросов, чувствуя такую гнетущую усталость, что говорить не хотелось, казалось, даже язык шевелится с трудом.

— Идите сюда! — Инженер махнул рукой. — Есть на что посмотреть!

От лаза — довольно большой дыры в скале, в которую можно было пройти лишь слегка нагнувшись, шла утоптанная тропа — видно было, что пользуются ею часто. Мы прошли по ней метров сто и оказались у ручья, на берегу которого тропа терялась.

— На лодке, что ли, уплывали? — высказал я предположение, на что Саныч, усмехнувшись, ответил:

— Да зачем, по берегу, камешками, там ниже по течению мостки проложены. По ним к Тимофею на пасеку за мёдом ходим. Или вверх, так же по камням — там в аккурат на Коргонскую скальную тропу выход, и потом до сторожки на сгоревшей базе рукой подать — там обычно транспорт местные оставляют. Надо вернуться, посмотреть, куда этот лаз в горе идёт. — И он, махнув рукой в сторону посёлка, сказал: — Там встретимся. Вы идите, я вернусь, кое-что гляну у лаза. И как упустил? Ведь все ходы-выходы, казалось, как свои пять пальцев, ан нет, просмотрел. Встретимся в посёлке, доложу по всей форме о результатах. — Он повернулся и быстро пошёл обратно, по тропе, махнув рукой на прощанье.

Молча прошли метров пятьдесят, до брошенных на камни брёвен. По мосткам перебравшись через ручей, мы с Петром оказались на торной тропе. До посёлка было километров пять. Не знаю, что меня дёрнуло, зачем глянул вообще на тот берег, но краем глаза заметил стеклянистый блеск и тут же, не размышляя, кинулся на друга с криком: «Ложись!»…

Это было последнее, что я запомнил. Петро потом рассказывал, что был выстрел, что звук ему показался оглушительным, но я этого тоже не слышал…

Глава седьмая

Очнувшись, я долго не мог понять, где нахожусь. Помещение без окон. Слабо тлеет огонь в очаге, посредине. Керосиновая лампа ярко горит в углу. И два голоса за дверями. Один глухой, как бы оправдывающийся, похоже, Тимофея, а вот второй — монотонный, сыпал словами, не повышаясь и не понижаясь. Севший, надтреснутый, но такой знакомый…

— …я его сейчас на квадроцикле до Усть-Кумира доставлю и врачам сдам. В участковую больницу сдам. А то ещё лучше — до посёлка, до Горного доставлю, а там ждут его, и Санычу или Юрию Петровичу сдам…Нам сходить бы, Тимофей… ну, ты знаешь куда… и с Ней бы повстречаться….

— Не-е, Ваньша, нельзя… Никак нельзя…Не в себе он. Крепко головой приложился. Контузия, как говорят, нельзя его трогать. Какой квадроцикл? Растрясёт ещё больше. А я полечу его травками, медком… Одыбает маленько, тогда и отвезёшь его. Завтра или послезавтра… Как одыбает.

— Сходить, сходить надо… Может быть, Её увидим…

— Не захочет встретиться, и не встретишься, хоть все рудники обойди, все пещеры облазь. А захочет — везде найдёт. И в городе от неё не спрячешься. Все не говоришь ты мне, что от неё узнать хочешь. Вот ведь — двадцать лет тебя знаю, и помог ты мне тогда крепко…Крепко помог — что говорить… А всё не пойму, что ты за человек такой есть… Не пойму…

— А что понимать? Весь перед тобой — простец человек и зело исполнен неведения…

— Ты не шути такими словами… Аввакумушко за таки слова смерть принял, смерть лютую, огненную…

— Прости, прости. Извини. Не хотел тебя обидеть. Ну, так как? Отвезу городского до больницы — и пойдём? Ведь пойдем? Пойдем ведь?

— Вины твоёй никакой нет, чтоб виниться. А простить — один Бог простит. А пойти пойдём — раз просишь. Пойдём… Да только толку — чуть. А мне… Чему быть — тому не миновать… Вернусь к Ней — если Бог так судил… Ступай, Ваньша, мне ещё с городским повозиться нужно. Крепко он приложился, и пуля ему рикошетом угодила. Очень знакомая пуля… Сам отливал, да недосчитываюсь последнее время. Не знаешь, куда пули деваются?

— Да мне-то что дела до твоих пуль, у меня своих запас хороший, магазинных.

— Ой ли?

— Ладно, прекращай, докопался до пустяка. Зря не разрешил городского отвезти. Намаешься ты с ним.

— Это уж моё дело. Ступай.

Дверь хлопнула. Кто-то поспешно прошёл за стенами хижины. Взревел мотор квадроцикла. И снова тишина. Морозило, холод будто притаился внутри, в самом сердце. Ломило спину, почти не чувствовал ног. Показалось, что Тимофей подошёл к кровати и смотрит на меня внимательными глазами. Смотрит без злобы, без всякого выражения. Потом опять поплыли горячие огненно-красные и жёлтые пятна и всё пропало во мраке забытья. Следующий момент — свет, слабый, предутренний, восходный, падает сверху. Тимофей приподнимает меня и, уговаривая, как ребёнка, подносит к губам кружку. Делаю глоток и едва не захлёбываюсь — питьё кажется горьким, невероятно горьким.

— Ну, ничего, ничего, что невкусно. Но лекарство — оно и не должно вкусным быть…

К кровати подходит Саныч.

— Как он? — замечаю беспокойство на лице горного инженера. Мимоходом успеваю подумать, что хороший он всё-таки мужик…

— Да оббыгается, молодой, крепкий. Чего ему сделается?

— Говорил же, не сидеть на камнях, гора тепло вытянет. Знатно его скрутило. Хорошо ещё, под пули не попали, Пётр сказал, стреляли в них.

Тимофей, будто впервые слышит про стрельбу, ответил:

— Стреляли или не стреляли, то не ведомо, а вот силушку из него повытягивало знатно. Но молодой, молодым легче. Ты, Александрыч, не переживай так, завтра будет молодец своими ногами ходить. Там, слышал, вертолёт к вам прилетел?

— Да, из города прислали…

Снова я пришел в себя уже ближе к вечеру. Сноп солнечных лучей, красноватым светом окрашивал стену напротив моей кровати, падая сквозь круглый иллюминатор в потолке. Лучи выхватывали из полумрака потемневшую поверхность кедровых досок обшивки и пол из мощных лиственничных плах.

Долго пытался понять, как я попал сюда. Помнил блуждания в галереях старых рудников, потом чудесная встреча с Петром. Мы пошли, Саныч остался, потом стеклянистый отблеск и оглушительный выстрел… Я оттолкнул Петра… и всё, темнота… А затем разговор ночью. И голос… голос странно знакомый. Монотонные интонации убеждающая манера говорить… не помню.

Дверь стукнула, сутулясь, вошел Тимофей.

— Очнулся, болезный? — спросил он с порога. — Сейчас отварчику попьёшь — и полегчает. Так-то ран нет, тебя после горы скрутило, так бывает у новых людей. Что говорить, гора — дело такое, серьёзное. У кого с рождения предрасположенность обозначивается к горному делу, ну и порода, значится, соответствующая должна быть, а кому в шахты да на рудники лучше и вовсе носа не совать. Я тебя травами напоил, чтобы сон был хороший. А так молодой, сам на ноги встанешь.

— Дед, а что ты тогда ночью, помнишь, к нам приходил, про рудник нёс? Ну, чтобы не ходили туда? Почему? От чего предупреждал? Ведь не от простуды же? — Я осторожно спустил ноги с кровати, сел — боль, так терзавшая ночью, прошла. Осторожно нагнулся, отметив, что голова тоже перестала кружиться.

— Не приходил я. Причудилось вам. У меня своих дел на пасеке полно, да и не шастаю по ночам, и тому причина есть. Хозяйка меня ищет. Много годов ищет, а я вроде как в отпуску здесь, на белом свете-та. Хорошо здесь, тепло, солнышко, пчёлки… Очень уж я пчёлок люблю. У Хозяйки тоже хорошо, но там ты человек подневольный — что скажет, то и сделаешь. И тепла там нет солнечного, а без солнца душа вымерзает. Ты обуваться-то погоди, положи обувки-то. Ляг, ещё на ночку здесь останься, а завтра с утречка встанешь да и пойдёшь. А щас рано ещё, лекарством поил тебя, сам из трав готовил — лучшее средство от рудничного холода. Но Хозяйка, она не со всех тянет.

— Кто такая Хозяйка, Тимофей? — спросил я старика, зная, что речь пойдёт о Золотой девке, но очень хотелось услышать его версию старой легенды.

— Ну, Хозяйка она и есть Хозяйка… Ты вот разговор прошлой ночью слышал, поди? За дверью-то? Ваньша это, я его за сына считаю. Хотя какой он мне сын — так, долги отдаю. Это он меня здесь пристроил. — Старик прошёл к столу, снял полотенце с чугунка, принюхался — по землянке разлился густой, вязкий, медовый аромат. Он взял деревянную ложку — большую, глубокую, почерпнул немного, попробовал, похвалил: «Эх! Хорошо настоялось!» — после налил в стакан густой, тёмной жидкости и вернулся на прежнее место — уселся на табурет возле кровати. Я взял кружку, отпил немного — похоже на иван-чай, только с мёдом. Может, ещё какие травы добавлял старик, не знаю, но вкус приятный, знакомый.

— Спасибо! Так ты про сына приёмного говорил? — напомнил я.

— А что сын? Говорю же, долг платежом красен. Он мне бумаги выправил. Я-то, как слепой щенок, в нонешней жизни. Сколько уж властей поменялось, сколько порядков. Всё попеременилось. А сын у меня есть, да только помер он, давно уж.

— Умер? Болел чем или убили?

— Да какой там «убили». От старости сам помер. Жизнь прожил и помер. А жену уж и не застал. Я как в этот рудник сунулся, мне годов мало было, ещё тридцать не стукнуло. Женился поздно, сын народился, в аккурат после войны, только колчаков прогнали. Жил тогда в Верх-Уймоне. А в Верх-Уймон я с Тургусуна пришёл. Знаешь, поди? Река такая, в Бухтарму впадает. На ней посёлок, тоже Тургусун назывался. Сейчас и не знаю, стоит ли. А жизнь тогда копейки не стоила, то казаки, то партизаны красные, то колчаки — кого только не было, и каждый свою власть устанавливал. Да ладно с ней бы, с властью, мели Емеля — твоя неделя, так ведь поборы у каждой власти свои, и немалые. Вот и приходилось крутиться. Я-то с Красными Орлами немного промышлял, так что при Советах-то не трогали. А вот когда казаки приходили, вот тут только успевай — всё отдавал, а порой и прятаться приходилось. И через все эти свистопляски у меня и случилось в руднике схорониться, на свою беду. Но это уже в начале тридцатых, когда коллективизация началась. Я-то золотишком неплохо промышлял, да и жена не из бедной семьи. Работящая, всё в руках горело. Да у них всё семейство такое…

Рассказывал Тимофей просто, но перед глазами будто кино прокручивали. Так и увидел дом в Верх-Уймоне, в горах, стада скота, пашни и Тимофея — молодого, весёлого. Вот он с косой на склоне, машет во всё плечё литовкой, вот управляет конной косилкой, вот скирдует сено. А вот всей семьёй, со всеми родственниками обмолачивают хлеб.

— Знаешь, какие у нас хлеба были?! Весь Уймон на этом поднялся. Хоть и свету из-за работы не видели, а как хлебушек продашь, так и работа не в тягость. И пчёл держал. Тогда-то и пристрастился к ним… А потом прижимать начали. В Рассеи-то постепенно новые законы вводились, а пока до нас дошло, уж указы какие надо вышли. В одночасье жизнь порушилась. Чтоб скот держать, надо налоги заплатить, а налогов столько, что и держать не захочешь. Весь хлеб сдать, и то не хватило бы. А самим чем жить?..

Тимофей говорил, а я будто сам там был: вот сдал скотину в колхоз, вот председатель, старый товарищ Тимофея по партизанскому отряду, предупредил:

— Ты сгребай своих и дуй отседова куды сам знаешь, и своим скажи, вот прям щас сгребайтесь в чём есть, что увезёте, да и время не тяните. Мы уж тут будто и не знали, глаза отведём, — и действительно, отвёл взгляд, будто стыдясь.

Но предупреждение было своевременным — тех, кто не уехал, кто в Монголию, кто в Китай — выслали в Нарымский край, в болота. Сибиряки — люди крепкие, они там выжили и там поднялись, но погибло много народу при переселении. Да и горы, они ж в душе, как без них? Без красоты этой? Без разнотравья, цветущего с весны, без черёмухи, одуряющей ароматами, без кедров и лиственника, осенью ярко-жёлтого. Душа здесь у людей оставалась — и у тех, кого выслали, и у тех, кому уехать получилось.

Тесть Тимофея думать даже не стал, семья большая, дети, старики, тут же обозы собрали и на Кош-Агач двинулись, в Монголию для начала. Дочку с внуком тоже с собой взял. А Тимофей, проводив их до Коксы, свернул на Чарыш, и по Чарышу спустился до Коргона — золото забрать из тайника, на всякий случай, всё-таки чужая страна, что и как будет — не ясно…

— А кыргызишки — оне все золото любят, всё решить с ними можно, ежели с умом подойти, да золотом умаслить. Ну, я пообещался, что через два дня нагоню обоз. У меня на руднике нычка была — много лет складывал. Тайник крепкий, никуда с него золотишко не денется. А потом в Кобдо встретились бы. Без обоза напрямки вперёд них приехал бы. За жену не волновался, мужиков в обозе много, братовья, зятья, да и деды ешшо крепкие были, белку в глаз били. А вот на руднике-то меня беда и подстерегла…

Оказалось, что на руднике начались работы, нагнали людей, охрана с карабинами, объездчики. Тимофей, только завидев звёзды на фуражках, засел выше коргонской тропы — тогда широкой дороги, тропа была торным колёсным путём, не той узкой, не развернуться, скальной ступенькой, которую видели мы с напарником. Объездчик ехал по низу, и как он успел заметить его, Тимофей не знал. Выстрел грянул нежданно. Руку прожгла боль.

— Ежели б в ногу попал — не ушёл бы. А так нырнул в заросли и места-то куда лучше пришлых знаю, да в горах каждый камень что тебе ступень широкая, ну и в аккурат к тому месте, где ты о камешки приложился, к ручью и вышел.

— Тимофей, так ты, получается, в начале века родился? По твоему рассказу тебе уже сто пятнадцать лет должно быть… — я замолчал, рассматривая крепкого мужика, которому на вид не больше шестидесяти — шестидесяти пяти лет.

— А вот поэтому и остерёг вас от похода в рудник…

— Так всё-таки ты был? Тогда ночью?

— Я или дух мой гулял — кто его разберёт? — уклонился от ответа Тимофей. — Я в это не вникаю, Бог сам знает, что с душами делать, куда их направлять, зачем… А мне остеречь вас велел, чтобы не сгибли зазря.

— Прямо Бог? — я усмехнулся, но он, заметив ухмылку, сказал:

— Зря ты так. Бог всё видит. Я вот малой когда был, тоже удивлялся. Что сделаю, мать тут же узнавала. Спрашивал её — откуда знаешь? А она так на икону показывала да говорила: «Боженька всё видал, да мне сказал». Мне тогда годов семь было, малец совсем, глупой. А додумался, когда родителёв дома не было, подтащил сундук, стул взгромоздил да гвоздём иконе глаза повыцарапал — чтоб впредь не докладывал о моих шалостях. Ну мать с отцом пришли, отец к божничке, знамением себя осенил, а потом взял вожжи да выдрал меня, как Сидор козу. А мать вступилась, мол, его и так Бог накажет, ты ещё лупцуешь. Ну и наказал Боженька. А всё через золото, будь оно неладно! Я тогда в тот лаз ушёл, не тот, которым учёный, друг твой, из рудника вышел, а рядом ешшо один был — раньше про него знал…

Объездчик вызвал охрану с собакой. По кровавому следу собака быстро привела к расщелине в зарослях шиповника, и первой, срываясь с поводка, сунулась в лаз. Тимофей ждал. Здоровенный мужик, тридцать лет, он не боялся выходить на медведя с ножом. Снаружи услышали только рычание и не сразу поняли, что человек может издавать такие звуки, а потом жалобный визг и предсмертный хрип пса. С рудника принесли динамитные шашки и взорвали лаз, фактически похоронив нарушителя заживо.

Небольшой запас свечей позволил Тимофею определить, где он находится. Но взрыв вызвал обвалы в старых штреках, и знакомые пути были закрыты. Пришлось искать обходные. Во время блужданий он наткнулся на спиральный ход Старо-Ордынского рудника. Точно зная, что в нём есть сбойка, через которую можно выйти к месту тайника, Тимофей пошёл по нему. Он пропустил нужный поворот, проскочил в темноте мимо. Сбойку нашёл, но не ту. Вышел уже в совсем древний коридор.

— Там озерцо, — говорил Тимофей, а я живо представлял картину. — Вода прозрачная, но будто зелёной плёнкой подёрнутая. Вот я до этого озерца дошёл, присел — сил нет зачерпнуть. А душу рвёт, всё думаю, как там мои, ушли за кордон или нет? И сын совсем малой, года ещё не случилось, всё сердце болело — довезут ли? Жена хоть и титькой его кормила, а коров всё одно с собой погнали. Я уж и спорил с дедом, мол, куда коров, быстро уходить надо, а стадо разве бегом пустишь? Ну и сидел там, весь в унынии, про Бога забыл. И тут увидел вдруг своих — ясно так, ясно… Будто сверху на них смотрю. Все живы-здоровы, идут по степи уже, а монголы рядом — человек пять на лошадях, провожают. И коровы, будь они не ладны, все целы, всех довели, за рога к телеге привязанных. И Маруська моя, хоть и спала с лица и глаза зарёванные, а в порядке, в здравии, малого кормит, титьку ему сунула да мух отгоняет. Там мух, у монголов-то, страсть сколько! Я просто душой к небу вознёсся, так возрадовался! Такое счастье ощутил, что и слов обозначить его не найду — и тогда не было, и сейчас не нашлись слова. Бог услышал мои стенания душевные и ответ дал. Перекрестился я, встал кое-как — рука ранета, саднит, я к озерцу, воды зачерпнуть, и тут она… Хозяйка… Не трогай, говорит, ежели жить хочешь. Замер я, а на неё смотрю и глаз отвесть не могу. Тут же про всё забыл, про Марью свою и не вспомнил — такой жар в череслах возник. Но помолился, наваждение прошло. А Золотая девка и говорит: «Смотри»… И опять вижу, будто сверху, идут наши караваном, а наперерез им отряд цыриков на лошадках монгольских косматых, в халатах, по-бабьи на левый бок запахнутых. Вот тут меня и молнией прошило, и пот холодный тут же прошиб. Цырики, ежели Яшенька, не знашь, это солдаты монгольские, они как раз по договорённости с советской властью беглецов таких вот отлавливали да взад вертали. Ну, и обирали, это само собой — всё, что есть, всё добро, до нитки. И не Нарым бы потом нашим корячился, а Колыма во всей бы красе встала. Я в ноги Девке золотой бухнулся, спаси, говорю, сын там малой. А она засмеялась так, легко, весело. Спасать, говорит, не умею, не обучена, а солдат в другую сторону отверну. И отвернула. Я уж потом, когда здесь жил, Ваньшу свово просил найти, так он мне нашёл моих-то. Жена померла давно, а сыну, когда вернулся, уж за восемьдесят годов было. Солидный человек, учёный, в начале сороковых по амнистии Сталина назад вернулся, в аккурат перед войной большой. Но я войну тоже пропустил. Вышел отсюда, а на дворе уж девяностые годы. Век, считай, под землёй просидел, а так было, будто миг прошёл…

— А Золотая девка что? Так просто отпустила тебя? — спросил я.

— А я ключ-камень нашёл. Он все двери под землёй открывает. Так и ушёл от неё. — Тимофей не умел врать, он смущался, отводил глаза, начинал суетливо передвигать предметы на столе. И следующему заявлению я не поверил. Он сказал: — Потерял я ключ-камень, как есть потерял. Ну, всё, давай спи, завтра огурцом встанешь, как новенький будешь.

И я задул керосиновую лампу.

Но уснул не сразу. Рассказ Тимофея про долги своему приёмному сыну всколыхнул другие воспоминания. Сначала думал про Аллочку. Мысли, сплетаясь косичкой, привели меня к моменту, когда она, проведя по груди рукой, нажала пальцем на след пули. Стрельба у ручья, Ботаник… История повторилась, почти повторилась — Пётр, слава огу, жив, а Ванька, вот так же оттолкнув меня, погиб сам, и я, закрыв собою Ботаника, будто отдавал тот давний долг погибшему другу…

* * *

В тот вечер я никуда не собирался, хотелось тупо выспаться, отдохнуть, но Ванька позвонил и, ничего не объясняя, сказал, что через пять минут подъедет за мной. «Братан, ты чё? Какой спать?! Давай собирайся, сейчас в кабак завалим, потом сауна, девочек вызовем! Планы у меня на вечер большие, готовься! Настроение — просто рвёт! У меня на жизнь, знаешь, какие планы?! Вообще чума — невероятные просто! Ого-го какие! Вот в “Хаус-клубе” расскажу!»… Всю дорогу, пока ехали по тёмным улицам засыпающего города, он балагурил, отпускал примитивные шуточки, а я зевал, мысленно ругая себя за то, что ответил на звонок. Скоро были у «Хаус-клуба». Машину поставили на стоянку. Только зашли, поднялись на первую площадку — сверху вывалила толпа, человек шесть, крик, драка. Иван тут же кому-то врезал по морде, я с разворота въехал кулаком в чей-то живот. Автоматически — места мало, невольно пришлось защищаться. Разбираться, кто кого «мочит», не было времени. Крик: «Маски-шоу! Валим!», фигуры в камуфляже внизу лестницы и автоматная очередь. И Ванька… друг, метнувшийся вперёд. Я не знаю, хотел ли он спасти меня или в пылу чужой драки случайно рванулся под пули, но ещё мгновенье — и он лежит на мне, а я, не чувствуя боли в простреленном боку, смотрю в его мёртвые, остановившиеся глаза…

Позже меня везли на «скорой», врачи что-то делали со мной, закатывали рукав, измеряя давление, кололи что-то, а я плакал. Не стыдясь слёз, не вытирая их, плакал, впервые вот так, близко, глаза в глаза, увидев смерть.

Мне повезло: квитанция со стоянки спасла от суда. Ну и сам юрист, сообразил, как и что надо отвечать. Да и особых вопросов ко мне не было: на лестнице в «Хаус-клубе» залётные гастролёры, у нас проездом, что-то не поделили с местными «братками». Того собровца, что дал очередь из автомата, по головке тоже не погладили — четыре трупа, трое, включая меня, с огнестрельными ранениями.

Из больницы вышел другим человеком. Улетучилась куда-то блатная романтика, пропал задор, исчезло желание «красиво жить». Съездил на кладбище и долго стоял у могилы, глядя на фотографию друга. Ванька улыбался, большие на выкате глаза светились, и я словно слышал его слова: «Яшка, у меня на вечер большие планы! А на жизнь, знаешь, какие у меня планы?! Вообще чума — невероятные просто!»

У меня планов на жизнь не было. Диплом в кармане, разряд по спорту, квартира — небольшая, хрущовка, в которой я жил один. Устроился на работу, первую, какая подвернулась — юрисконсультом. В только что открывшийся тогда в Барнауле новый офис концерна «РИП»…

* * *

Утром встал рано, ещё до света. Поблагодарив Тимофея, отказался от завтрака и пешком с удовольствием прогулялся до ручья. Свежий, упоительный воздух, солнце, ещё неяркое, будто слегка сонное, шум воды неподалёку, шелест листвы и птицы… Как щебетали птицы, радуясь дню!

Я перешёл по мосткам ручей, бросил взгляд назад, на заросли шиповника и малины у подножия гор, и направился вперёд, в рудничный посёлок. На душе было тихо, спокойно, мирно. Сейчас бужу Ботаника, собираем манатки — и всё, возвращаемся в город.

Глава восьмая

Петро всё-таки уговорил меня совершить ещё один поход под землю. Сотовая связь в районе рудника не действовала, рация работала через раз. Связаться с РИПом не получилось, но Саныч заверил нас, что будет пробиваться в Усть-Кумир, а там передадут куда надо. А если нужно, то и сам до Усть-Кана доедет.

— Ну, зачем же лишние хлопоты? Мы часа через четыре, думаю, сами уже отправимся домой.

— Яков, пока ты отдыхал на пасеке, я всё разведал. Есть сбойка в скифский рудник из Старо-Ордынского. Фёдор Саныч нашел старые карты. Про сам рудник он только слышал. Ну и местные легенды, конечно. Как без них. Тимофей что-то про этот скифский рудник знает. А на старом плане тридцатых годов сбойка эта отмечена. Когда в Щербаковском руднике работали, случайно вышли на этот спиральный ход, но в отличие от ордынских рудников, ход идёт не кишкой, а вверху сходится клином, всё давление горных пород распределяется. Крепи не надо. Сбойку сделали, но как следует обследовать не получилось. План гнать нужно было, а участок тот неперспективным оказался, на другой перешли.

— Не, Петруха, даже не уговаривай. Возвращаться надо. Просто поверь на слово — надо, и всё. Ну и Алла, всё-таки вопрос с ней не решён.

— Да всё у неё нормально. Пока ты без памяти валялся, с концерна вертолётом груз присылали, ну и там рация у парней помощнее, связался с Палычем. Сказал, что жива, здорова, занимается ремонтом дома.

— Как?.. — Если бы Петро ударил меня кулаком в солнечное сплетение, наверное, мне было бы легче понять, почему он это сделал, чем пережить такое известие. — Вот ну не зараза ли?!! — я прошёлся по комнате, хлопая себя руками по коленям. — Ну ведь специально предупредил, чтобы в коттедж сейчас даже не совалась!

— Почему? — Петро внимательно смотрел на меня. — Может, расскажешь?

— Есть причина, — я вышел на крыльцо, закурил. Может, зря волнуюсь? Аркадий, судя по всему, здесь крутится, зачем-то меня пасёт. Он что, думает, что я этот грёбаный вексель с собой вожу? Хотя, если вспомнить, сколько народу полегло за право обладания деньгами и рудником, то его понять можно: он бы носил, не хуже Кращенкова, на груди, и булавкой бы тоже пристегнул.

Накапывал мелкий дождь, от утренней тёплой радости не осталось и следа: горы затянуло туманом, сразу стало промозгло, сыро, серо…

Вышел Петруха, встал рядом, протянул руку под мелкую морось.

— Тучи… По долине Чарыша их тянет, они тут цепляются за Коргонский хребет. Яшк, давай не буксуй, ну всё равно же погода нелётная. Машина сейчас тоже не пройдёт — видимость нулевая. Не пешком же до Коргона идти? А за Аллу зря волнуешься. Приедешь, поговорите, помиритесь. Я с Санычем съездил к Усть-Кумиру, там сотовый берёт. Дозвонились до Барнаула. Разговаривал с ней. Ну да, сердита, но ждёт тебя, волнуется. Спрашивала, почему ты сам не позвонил, сказал, что ты разбил голову и лежишь весь бинтами замотанный.

— Вот дебил ты, Петруха! Ей же волноваться нельзя, а ты так преподал. Какая голова, на хрен, какие бинты?! Обычная простуда, в горе продуло. Не, помощничек, чтоб тебя переколбасило!

— Да ладно тебе, ничего с ней не случится, если и поволнуется немного. А нам всё равно дня три отсюда не выбраться — ни вертолетом, ни по дороге. Дожди… Посмотри, что на улице творится.

И действительно, он прав — сейчас при всём желании никуда не выбраться отсюда. Скрепя сердце согласился ещё на один спуск. Идти, честно говоря, не хотелось. Сердце рвалось в Барнаул к Аллочке. Но уговорил, чёрт красноречивый…

На рудник отправились на следующее утро. День я ещё решил отваляться. Прогноз погоды не радовал, быстрого прекращения дождей не обещали. Саныч в этот раз с нами не пошёл, только проводил до двенадцатого участка и предупредил вездесущего Санька:

— Товарищи пошли в Старо-Ордынский, там по сбойке пройдут с твоего участка, а ты смотри, если не вернутся к концу смены, сразу мне сообщай и дежурных предупреди. Михалыч сегодня дежурит?

— Михалыч, — кивнул головой Санёк, — он у нас мужик внимательный — не спит на посту.

— Всё! С Богом! Ждём наверху! И повнимательнее там на Ордынском, — попрощался Саныч.

— Да ты не переживай, Саныч, — успокоил его Петруха, похлопав по сумке. — С моей техникой можно куда угодно идти. Такой навигации больше ни у кого нет! — Я, помня, как мы с инженером выбирались с рудника, только хмыкнул, но вслух не стал говорить, что думаю про комсомольца семидесятых и его навороченную технику.

Сбойка, как обычно, оказалась щелью в стене. Мы с Петром довольно долго протискивались сквозь неё. Наконец оказались на твердой почве штрека Щербаковского рудника. Петро принялся колдовать с ноутбуком.

— Представляешь, пока ты был у Тимофея на пасеке, забросили вертолётом вместе с грузами для рудника новый ноутбук от Ник-Ника. Смотри, какая игрушка. Взрывозащищенный. Выдерживает давление до ста атмосфер. Я туда загнал все данные, что были на картах у Саныча. Да еще там топооснова сразу забита и плюс — связь со спутником можно поддерживать до глубины в сто метров от поверхности. Впрочем, сейчас связи уже нет.

Петру новая игрушка, похоже, очень нравилась. Он установил маркер и сейчас с удовольствием прокладывал маршрут.

— Вот мы здесь, смотри… — Кроме ноутбука от Николая Николаевича передали конверт с ксерокопией старой карты. На ней было отмечено место, которое Сорокин просил осмотреть особо. И очень внимательно осмотреть. Личная записка Ник-Ника была адресована Ботанику, меня он упомянул вскользь, мол, уверен, что документальная часть дела не вызвала сложностей, особенно для такого юриста, как Яков Гмелин. Ну, горжусь, чего уж тут, но лезть в глубь рудника не хотелось. По крайней мере, не сегодня. Я был уверен — Аркаша бродит где-то здесь, рядом. Но с другой стороны понимал, что если Петруха не найдёт чего-то там, известного только им с Сорокиным, на дне этого скифского рудника, то покупки не будет вовсе. Нужны им эти тяжёлоупорные руды, как собаке пятая нога!

— Ага, — бормотал Ботаник, — это мы сейчас в третьем штреке Щербаковского рудника. Идём направо до этой развилки. Здесь через сбойку проходим в Старо-Ордынский. Спускаемся по спирали на два оборота. В эти орты не заглядываем. И вот тут орта и сбойка со скифским. Итого… — он с минуту помолчал и радостно сообщил: — Три километра пятьсот двадцать два метра… Всего-то ничего!

— Эх, Петро, твоими устами бы да мёд пить. Это всё виртуально. Как в реале будет — посмотрим.

Как ни странно, на первых порах шли легко. Широкий штрек вел вниз с довольно большим уклоном — похоже, его использовали как транспортный. Рельсы вагонетки сохранились довольно хорошо, несмотря на ржавчину. Ощутимый холодный ветер толкал нас в спину.

— Ага, развилка, — обрадовался Петр, — но подожди, на карте два хода. А здесь сбоку вроде бы ещё один свежий лаз. Кто-то был здесь, и совсем недавно.

— С чего ты взял?

— Да вот, гляди, свежий скол. А вот здесь что-то тащили, когда протискивались — царапины.

— Петя, ты у нас, смотрю, скоро матёрым горняком станешь, ишь, как ума-то за сутки набрался. Ладно, давай веди, Сусанин!

— Ну что ты сразу так… Сусанин-Сусанин? А я, между прочим, сутки с картами разбирался, место вычислял.

Решили свежий лаз игнорировать, а двигаться, как и было намечено Петром. Правый проход, вначале довольно широкий, постепенно сужался, и наконец Петр, шедший первым, остановился и махнул рукой, предупредив, чтобы я вставал на четвереньки — потолок лаза резко, ступенью, опустился. Ползли метров двадцать, Ботаник чем-то загремел впереди. «Осторожнее», — послышался сдавленный крик и следом грохот. Я подполз к тому месту, где последний раз мелькнул фонарик напарника.

— Петро?.. — позвал я вполголоса.

— Здесь я. Ты сейчас осторожнее спускайся, я подстрахую. Тут не высоко, метра полтора, но лучше не пада… то есть не прыгать.

Я нащупал край сбойки, кое-как развернулся и осторожно, выискивая на что опереться, спустился. Оказался в длинном и узком коридоре, который плавно заворачивал к юго-востоку. Это место я помнил — Старо-Ордынский рудник, здесь мы блуждали с Санычем во время первого похода. Петро махнул рукой, и мы продолжили спуск. Метров через триста слева появилась первая орта — узкая щель в стене, ведущая к центральному стволу. Пётр открыл ноутбук, сверился со схемой.

— Тут ещё метров двести пройти, и должна быть сбойка со скифским рудником. Там я просто сделаю фотографии и возьму пробы породы, воды.

— Ту, что со стен сочится?

— Не только, там озерцо должно быть. Ну, пойдём, что ли?

Дальше дорога пошла хуже, как объяснил Ботаник, горное давление и землетрясения привели к тому, что часть породы обрушилась со стен и потолка. Идти стало труднее, приходилось перебираться через завалы, но самое интересное — попадались свежие следы — кто-то пытался расчистить путь, несколько раз попалась новая крепь, причём ставили лиственницу.

Петро то и дело выхватывал фонарём свидетельства бурной деятельности на заброшенном руднике — в этом месте людей вообще не должно было быть.

— Новые хозяева? Саныч ничего не говорил? — шёпотом спросил у напарника.

— Нет, — так же тихо ответил Пётр, — ничего. На этом участке вроде бы работы не велись, хотя кто знает. — Он пожал плечами.

Старый ход завернул, и мы вышли на небольшую площадку, от которой отходила ещё одна орта к центральному стволу, а напротив неприметная сбойка, просто трещина, края которой были аккуратно стёсаны, выступы сбиты. Видимо, этой сбойкой пользовались довольно часто и совсем недавно.

— Нам сюда? Если сюда, то мы не первые, — я положил руку Петру на плечо, предостерегая его, но Ботаник не понял. Мне порой кажется, что у этого чудака в башке нет таких файлов, которые предупреждают от опасности. Ещё в Поломошном начал подозревать, теперь в этом убедился окончательно.

— Сюда! — радостно воскликнул он и, с широкой улыбкой на лице, юркнул в сбойку.

— Да стой ты, — прошипел я вслед и отправился за ним. Хотя очень мне не нравилось всё это. С одной стороны, думал, что Аркадию нужен вексель, и на руднике ему по большому счёту делать нечего, но, вспоминая ночной разговор Тимофея с так называемым «Ваньшей», понимал, что на руднике есть что-то такое, о чём не знает даже Фёдор Александрович. Что-то, что манит Аркадия сюда. И он не откажется от возможности не только получить деньги, но и завладеть всем рудником. Вспомнился Кращенков, вся эта сцена в полуподвальной комнатушке Копылова. Как относиться к этому, я не знал. С одной стороны, всё выглядело очень правдоподобно, но с другой — всё это изменённое состояние сознания, и я не могу твёрдо сказать, что именно это — правда. Господи, да тут чёрт ногу сломит, не разберёшься, что вообще такое истина?..

Сбойка оказалась на удивление широкой и, можно сказать, накатанной. Метров через тридцать Петро мигнул мне фонариком. Я подполз к нему.

— Смотри, — прошептал он с непередаваемым восторгом, — скифский рудник. Какая красота!

Широкий коридор — метра три от стены до стены, пол ровный, даже идеально ровный, стены ступенями сужались к потолку, а вверху сходились под углом, будто крыша.

— Смотри, как идеально сделано, — шептал Петро. — Давление вышележащих слоёв распределяется равномерно, и рудник практически вечен — здесь не бывает обвалов, не страшны землетрясения, ну, кроме, естественно, десятибалльных.

— Интересно, что здесь добывали, если так серьёзно подошли к технике безопасности? Хотя скифы всегда ценили золото, можно сказать, трепетно к нему относились.

Но у Ботаника были свои мысли на этот счёт, и он не замедлил ими поделиться, пока мы шли под ступенчатыми сводами, сделанными руками далёких предков.

— У скифов вообще были удивительные технологии, без использования машин, без вычислительной техники, без теодолитов и измерительных приборов — на основе знания законов природы они проявляли такую смекалку, что неплохо бы и сейчас поучиться. Вот этот коридор, он гораздо ниже действующего рудника. Каким образом они нащупали жилы и что они искали здесь, в глубине гор? Наш действующий прииск «Весёлый», несмотря на всю мощь техники, так, берёт по верхушкам. А здесь, похоже, руды комплексно перерабатывали.

— С чего ты это взял?

— А отвалов мало. Смотри сам — практически нет пустой породы — терриконов, рудных полей, шламоотстойников. Практически на каждом современном руднике, в каждой шахте этого добра навалом, не знают, что делать. А тут нет — чистота и порядок.

— Так тысячи лет прошло, мало ли куда что делось?

— Ну, нет, следы всё равно остаются. И куда, скажи на милость, может деться гора отходов? Саныч тут рассказывал, он с этими скифскими рудниками сталкивался много раз, говорит, такое впечатление, будто заранее знали, где рудное тело находится. И к нему по наикратчайшей дороге штрек били. Дальше первым делом выбирали богатую руду, а потом подчищали остатки. После скифов как Мамай прошёл — вообще ничего не найдёшь, ни искорки золота не мерцнёт! Поэтому их рудники и сохранились: сюда и смысла лезть не было, поэтому никто и не совался. Хотя рядом всегда обнаруживали более поздние выработки. И сейчас геологи знают, что искать надо рядом со скифскими рудниками — по верхушкам наберётся достаточно, чтобы сделать долгосрочную добычу руды. У меня вообще по поводу скифов такие мысли: они знали принцип, по которому идут рудные жилы с теми или иными ископаемыми, и чувствовали их с поверхности. И это, заметь, без сейсморазведки, без разведывательных бурений и прочей машинерии. Вот куда это знание делось? Наверное, остатки у лозоходцев есть, но тоже по верхушкам — что-то делают, что-то могут, а что именно — сами не знают. У необразованных деревенских знахарей бесполезно искать ответы, у них нет цельной картины.

— А у скифов была?

— Да, — ответил Ботаник и мигнул фонариком, — нам сюда.

Мы протиснулись сквозь неприметную нишу — «печь», если пользоваться терминологией Саныча. Если бы не Петькина карта в буке, ни за что бы не нашли — её просто было не видно. Обычная глухая ниша со ступенчатой стеной — её-то и разглядеть на фоне ступеней стен невозможно. В потолке ниши темнело отверстие. Мы поднялись по ступеням в лаз — довольно узкий, заблокировать такой можно было обычным камнем. Мне очень не нравилось всё это, я просто кожей чувствовал опасность. Из головы не выходил Аркадий — то, что он где-то здесь, я знал, был уверен в этом. Лаз вёл вниз с небольшим уклоном, и я чувствовал себя так, словно оказался в мышеловке. Но Петро, насвистывая весёлый мотивчик, полз вперёд. Лаз наконец-то кончился, чему я был несказанно рад.

— Смотри, вообще нереально! — Луч от фонарика Петра прыгал по стенам. — Это же естественный карст! Такой красоты на земле не увидишь!

— Скелеты удивительно гармонично вписываются в твоё понимание красоты, — хмыкнул я, включив большую лампу.

— Вот ты всегда так, Яшка! Вот один видит красоты природы, а другому всякие страсти-мордасти мерещатся… — начал Ботаник, но оборвал фразу посредине. — Ничего себе! — выдохнул он после долгой паузы.

Мы стояли в невероятно большой пещере, свод терялся непонятно где, во всяком случае, ни свет лампы, ни лучи фонарей до него не добирались. По периметру лес сталактитовых колонн жемчужно-серого цвета. Колонны переливались, искрились в свете, когда я наводил на них луч. Журчала вода, гулко падали капли, стукаясь о пол пещеры и рассыпаясь на мелкие брызги. Действительно, красиво было невероятно, но скелеты портили благостный подземный пейзаж.

Слева от нас, всего в паре метров, начиналось что-то вроде некрополя: в деревянных колодах без крышек, закутанные в истлевшие полотнища, просто в одежде лежали хорошо сохранившиеся трупы. Некоторые даже высохли, превратившись в мумии. Заметил несколько колод, вросших в сталагмиты. Да, людям со слабыми нервами делать в таком месте нечего: будь у меня психика послабже, вполне мог бы составить компанию древним покойникам! Про Петра такого сказать не могу, тому нервы заменяла научная любознательность, и реакция у него была только одна: изучить.

— Холодно как здесь, — сказал я вслух, чтобы не молчать.

— Вот они, пленники Золотой девки… — пробормотал Петро с таким восхищением в голосе, что я с трудом сдержал смешок — веселиться в таком месте показалось мне чуть ли не кощунством, хоть я и несуеверный.

— В смысле?..

— Метафора. Легенда на пустом месте не возникает. Вымысел, но не совсем. Скорее — домысел. Видимо, у скифов здесь был некрополь. Точно сказать не могу, нужно археологическое исследование. Археологическая экспедиция, и не одна.

— Так были же, несколько.

— Были геологи. И сюда они, скорее всего, не дошли.

— А местные? Неужели никто не рассказал учёным?

— Яков, ты как маленький, правда! Ты можешь себе представить хоть одного местного, который сюда сунется?! Разве только Тимофей. Он наверняка об этом захоронении знает, не зря же не пускал. Предостерегал.

— Тимофею есть чего бояться, он тут лет семьдесят просидел — с тридцатого года. По нашим часам. По его времени от силы часов двенадцать прошло.

— И ты мне только сейчас об этом говоришь?!! — воскликнул Пётр, возмущаясь. Голос его заметался эхом, рассыпаясь на слоги и звуки среди сталагмитов. Казалось, пещера обрадовалась живым людям, подхватила слова и стала повторять их, будто пробуя на вкус, то возвращая звуки нам, усилив, увеличив, то забирая назад, перекатывая их, облизывая, словно леденец. Я впервые слышал такое эхо — жутковато, без ложного стеснения могу сказать, что стало не по себе.

— Тише ты, Ботаник чёртов… Сдурел — кричать в таком месте! — прошипел я.

— А чёрта поминать в таком месте? — не остался в долгу Пётр, кивая на ряды покойников. — Я где-то читал… но не ручаюсь за точность информации… Подобные захоронения есть в Синьцзяне, в пустыне Такла-Макан. Там тоже древние рудники. И в Чехии, в Рудных горах тоже горняков хоронили в горе. Там, правда, кельтские рудники, но кто такие кельты и откуда они взялись — вопрос сложный. Есть такая теория, что их следы идут с Алтая. Захоронения примерно одного времени с этим. Но что характерно — во всех этих местах, казалось бы, отдалённых друг от друга, фигурирует один и тот же персонаж — Золотая девка. Или Хозяйка золота… или Хозяйка горы. Что мы знаем о том времени? О скифах вообще, кроме свидетельств греков, ничего не сохранилось. Так же и о кельтах. Только наши гипотезы разной степени остроумности. У меня тоже есть гипотезы…

— И тоже разной степени остроумности, — я усмехнулся. — Ботаник, мы с тобой, как в дешевом голливудском фильме ужасов, — стоим в пещере, полной мертвецов, и ведём умные беседы на отвлечённые темы, дожидаясь, когда эти жмурики начнут вставать из гробов, чтобы потом от них долго бегать. Давай, куда дальше?

Но Петро не ответил. Он, промычав что-то нечленораздельное, схватил меня за руку и сорвался с места.

— Да стой ты! Блин, как лошадь — с места в карьер! Петруха, что случилось?.. Да объясни же!

— Там точно труп зашевелился!

— Так, стоп. Стоп, Ботаник! Ты уже гнать начал. Хотя… — я замолчал, прислушиваясь: казалось, будто кто-то крадётся в темноте по сталагмитовой чаще. Эхо подхватывало звук, едва уловимый, похожий на звук лёгких шагов.

— Ты оружие взял?.. — срывающимся шёпотом спросил Пётр. — Хотя толку с него, пули нужны серебряные. И ведь не додумался кол осиновый захватить, наверху столько осины…

— Ой, Петенька, чувствую, трудно тебе будет в смирительной рубашке жить! — Я присел на корточки, опустил лицо в ладони и, всхлипывая, тихо захохотал. — Петька… про осиновый кол ты хорошо сказал… сильно… ах-ха…

— Ну, между прочим, если откинуть предрассудки…

— Откинь, Петенька, — перебил его я, — откинь… Давай смотри, сколько там до места осталось, и быстро заканчиваем с этой комнатой страха. — Я встал, но, посмотрев на Ботаника, подумал, что никогда не забуду ему эти «серебряные пули» и «осиновый кол»! Но вслух ничего не сказал, побоялся, что снова проберёт смех. Вместо этого постарался успокоить напарника:

— Петрух, да мало ли какие звуки могут здесь быть? Тут, вообще-то, и так не тихо, всё журчит, стучит, капает. И пока не знаем природу этого шарканья, делать какие-то предположения не стоит.

— Тебе смешно. А я посмотрел — там мертвец у сталагмита сидел, потом вставать начал. А ты ещё подкалываешь.

— Вот серьёзно, думал, ты вообще ничего не боишься, а ты, оказывается… — я нахмурился, вспоминая, — точно! Ты же тогда, когда мы Исмаилыча нашли, сам чуть кони не кинул? Ты что, покойников боишься? Дурак ты, Петька, вот кого в последнюю очередь бояться стоит. Мёртвые не кусаются. Пошли.

Ботаник ничего не ответил. Я поднял лампу, и Пётр, держа перед собой ноутбук, сложенный планшетом, пошёл первым. По краю сталагмитовых зарослей мы минут через десять дошли до реки.

Тёмная вода бурлила и завихрялась маленькими водоворотами. Река неширокая, но течение быстрое, проглядывают камни, видимо, где-то можно перейти её вброд, но, надеюсь, что нам не придётся этого делать. Не хотелось даже представлять, чем может кончиться такой переход.

— Как ты там говорил? Озерцо маленькое? Ботаник ты хренов, глядя на этот, выражаясь твоими словами, ручеёк, я уже море представил!

— Теперь понятно, почему так сухо в коридорах рудника, — пробормотал Петро, проигнорировав моё замечание. — Вся вода уходит на нижний водоносный горизонт, собираясь в эту вот реку. А на карте её нет. У меня здесь, к сожалению, белое пятно.

— А куда нам вообще надо попасть?

— Сюда вот. — Он ткнул пальцем на противоположный край белого пятна. — Вот с этого края вышла экспедиция Окладниковского института. С этим же местом как-то связана временная аномалия. И мне просто необходимо взять пробы породы именно там. Кроме того, хочу установить кое-какие датчики и на обратном пути протянуть вот это — он хлопнул себя по сумке, висевшей на боку, — оптоволокно.

— Думаешь, хватит?

— Если не хватит до выхода, то хотя бы до ближайшего поста, где Михалыч сидит. Странно, как та экспедиция смогла пройти мимо пещеры? Нигде в отчётах не упоминается о том, что здесь некрополь.

— Да чёрт с ней, с пещерой. Давай к делу. По расстоянию это примерно сколько будет?

— Недалеко. Метров триста, по моим подсчётам.

— Понятно, значит, километр. Ты у нас счетовод известный.

Идти вдоль берега подземной реки оказалось довольно сложно. Осклизлые камни так и норовили вырваться из-под ног. Поднялись выше, на скальный козырёк в паре метров над водой, свирепо ревущей внизу. Пётр шёл впереди, освещая путь светом налобного фонарика.

Козырёк постоянно сужался.

— Осторожней! — только успел сказать я.

Он рухнул вместе с камнями прямо в тёмную воду, успев перед этим схватить меня за ногу. Я опрокинулся на спину, тщетно пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Миг — и он сдёрнул меня за собой. Вначале мне показалось, что я попал в кипяток. Вода была ужасно холодной. Свет фонарика на каске Петра мелькал метрах в пяти впереди. Двумя гребками я выбрался на средину, но течение было бешеное. Плаваю я неплохо, но здесь поток постоянно бил меня о камни, ударял головой о выступы, и если бы не каска, никогда бы не выплыть.

— Руку, руку давай! — услышал я голос друга.

Непроизвольно протянул руку, и Пётр рывком выдернул меня на небольшой пляжик — галечную отмель на мелководье.

— Ну вот, с благополучным прибытием. Раздевайся, выжимай. — Петро вёл себя так, будто он устроил мне всё это падение в реку и бешеный слалом по камням в качестве подарка. — Ты представляешь, река, насколько я понимаю, вынесла нас почти туда, куда мы должны были пешком идти.

— Ботаник, ты просто какой-то герой Жюля Верна! — Быстро сняв одежду, мы выжали её, вдвоём скрутив штаны и куртки канатом, побегали, чтоб согреться. — Только тупой.

— Почему? — стуча зубами, спросил он.

— Потому что тупой! Под ноги смотреть надо, не только в дисплей носом утыкаться! Меня в прошлый раз скрутило не по-детски после горы, а сейчас что? Сразу ложиться и помирать?!

— Да что ты, Яша, в самом-то деле? — Он встряхнул трико, кинул его на камни. — У меня в аптечке аспирин есть.

— Аспирин?.. — только и смог прошипеть я в ответ.

Свой рюкзак я благополучно потерял, также в реке остался тормозок с едой, хорошо ещё, что сумка с батареями для фонарика на месте. А вот то, что лишился самоспасателя — плохо, очень плохо.

— Петрух, у тебя самоспасатель на месте?

— Нет. Но зато я ноутбук сохранил! — В голосе его было столько радости, что я ничего не стал отвечать, просто плюнул в сердцах.

— Всё, натягивай одежду, Ботаник чёртов, и давай выбираться. Куда дальше представляешь?

— Примерно…

С трудом натянув мокрую одежду, мы выкарабкались на скальный уступ. Чуть дальше река делала поворот и с рёвом низвергалась в тёмный колодец.

— Ещё бы чуть-чуть — и всё… Здесь не выплывешь, — задумчиво сказал Пётр. — Смотри, здесь следы выработки. Точно вышли!

— Точнее, нас вынесло, — проворчал я, прыгая на месте и пытаясь согреться.

— А вот недаром говорят: иди куда идёшь и придешь куда нужно… — выдал сентенцию Петро.

Действительно, мы как-то сбоку вышли на ступени каменной лестницы. Две ступени, три и вот уже мы перед началом сводчатого коридора, теряющегося в темноте.

— Опять в скифский рудник вышли, — пробормотал я. — По кругу, что ли, ходим?

— Да мы из него и не выходили. Скифы использовали природный карст как часть своего рудника.

— Смотри по карте, куда мы выйдем по этому коридору?

— Нет на карте этого коридора — белое пятно.

Коридор сделал крутой поворот — и мы оказались в ещё одной пещере. По размерам она была поменьше колоссального зала с рекой, но всё равно впечатляла. Посредине тускло мерцало серым небольшое озерцо. За озерцом, насколько глаз мог видеть в густом мареве, возвышались тёмные скалы, осыпавшиеся глыбы, и… что-то ещё… какие-то обломки…

— Дышится как-то тяжело. Тебе не кажется, Петруха?

— М-да… лучше здесь не задерживаться. Выбираться нужно, и как можно скорее.

И действительно, может быть, от усталости, а может быть, от тяжелого воздуха у меня перед глазами поплыли красные круги, в ушах нарастал звон. Дикая тоска сжала сердце. Почему-то вспомнилась Аллочка, Поломошное, вихрящийся конус Топтуна, лицо Варвары, злобно ухмыляющийся майор Жатько, разорванный на части Исмаилыч…

— Что за красные огни? Самоцветы? Что это? — бормотал рядом Петро. — Что это, Яшка? Что? — он схватил меня за руку — Гляди туда… Туда…

— Да отстань ты!!! — заорал я в ответ, не в силах выносить даже звук его голоса. — Ты, чёртов заучка, живёшь в каком-то выдуманном мире. Тебе всё по фигу, на всё наплевать! У тебя каждый день — как последний. Прожил его прямой дорогой к победе коммунизма, а там — хоть потоп, хоть в пропасть… Да хрен с тобой, живи ты, как тебе нравится, как ты хочешь, но ты же за собой всех остальных в эту пропасть тянешь!

— Ну надо же, кто бы говорил! — огрызнулся напарник. — На себя смотреть не думал, а, друг? Ты же со всеми дистанцию держишь. Ха! В пропасть его за собой… Да тебя, Яша, чтобы в пропасть свалить, сначала дотянуться надо. У тебя же на любой приближающийся предмет сразу удар пяткой в морду! Про людей — вообще молчу!

— Ну не такая уж и дистанция, сегодня же дотянулся? — прошипел я в ответ. — Ты, блин, у меня жена дома беременная, говорил же, поехали назад, нет, потянуло тебя в эти грёбаные катакомбы! Тебе только наука, только идеи. А что кроме идей есть живые люди, не думал, а? Не думал?!! А у живых людей есть будни. Слышь, ты, заучка чокнутый, будни — ежедневные, кропотливые, а тебе бы всё только праздник. Сука, пир духа у него на первом месте…

— Не, а ты вот сам-то на себя посмотри, а? Ты говоришь, что ты мой друг? Да, Яков? Друг? И ты только сейчас делишься новостью, что скоро станешь отцом? Это по-дружески? Я всю дорогу голову ломаю, что тебя так гнетёт, а ты хоть бы намекнул. И после этого ты мне обвинения бросаешь в чём-то? Врезать бы тебе как следует!

— Ну, так врежь, врежь… Давай, Очкарик, попробуй! Вот он я, весь перед тобой, хоть раз по-пацански поговорим!..

Ботаник снял очки, положил их в карман робы, и, словно бросаясь в штыковой бой, заорал: «А-аааа!!!» Не знаю, ударил я его или нет, и что вообще дальше было, потому что следующий момент, который помнил, это то, как, замерев, гляжу на противоположный берег озера… Несколько полупрозрачных зеленоватых теней вытянулись спиралями из воды… Тени закачались, потом сделали, как мне показалось, скачок к нам и тихо закружились в странном танце. «Какая красивая музыка… — словно сквозь вату, пробился голос Петра. — Это топшур играет… а… а вот вступила тоненькая трель икили… Яков, это божественно… давай подойдём ближе к музыкантам»…

И тут появилась она — женщина в расшитом золотом халате и шароварах. Волосы рыжие, почти огненные в луче света, струились по плечам, а лицо, ярко-белое, усыпанное веснушками, будто светилось изнутри. Как это получилось — рассмотреть каждую складочку век, каждую чёрточку круглого лица, запомнить подрагивание ресниц и шевеление губ? В память также намертво врезалась каждая деталь вышивки золотой нитью по сверкающей ткани на её наряде — простом, обычном халате с широкими рукавами, перетянутом поясом. Женщина сделал шаг, другой и невесомой тенью заскользила по глади озера. Полупрозрачные зеленоватые тени тоже сделали скачок вперед и помчались рядом со своей повелительницей. Музыка стала громче, казалось, сразу несколько хомусов ведут между собой перекличку.

Ещё немного — и лопнет моя голова… Я упал на колени, сжав виски ладонями, завыл. Рядом, покачиваясь, будто кобра в такт звукам флейты, стоял Петро. Вот он делает шаг за край озерца и пропадает в зелёном мареве…

Глава девятая

Я очнулся от того, что кто-то лил на лицо воду. Голова раскалывалась. Желудок сжимали спазмы.

— Обыгался? — глухо раздалось над ухом. — На вот, водички хлебни и быстро маску назад на лицо.

Тимофей — его кудлатую бороду, торчащую из-под маски респиратора, ни с чьей другой не перепутаешь. Я жадно присосался к фляжке, но старик не дал как следует напиться, он убрал флягу и сунул мне на лицо раструб самоспасателя. Пронзительная свежесть выдула из мозгов тяжесть. Вернулась способность соображать.

— Что я? Где я? И где Петро? И где эта… эта…

— Ч-ччч-чё… Тихо, тихо… Хорошо успел вовремя. Говорил тебе, дурья башка, не суйся на рудник. Пропадёшь. Заберет к себе Золотая девка, и останешься сидеть в большом зале, ждать, пока на работу позовут… А то уснул бы на бережку, на Мёртвом на озере. Там и такие есть — сидят, ждут неведомо чего. Пошли… пошли… К напарнику твоему пошли. Живой он. Успел вовремя, едва в озеро не сверзился, с бережка его сдёрнул. Ну, ему-то поболе, чем тебе, досталось, я его первым вынес, а ты покрепче, думаю, сдюжишь пяток лишних минут. Ты молодец, сообразил к земле наклониться, а то бы двоих-то не успел назад выдернуть… Я-то не подумал, что вы в реку окунулись, что респираторы не уберегли, а у меня только один самоспасатель с собой был, запасной… Думал, у Ваньши там есть, но он, видно, где-то здесь шастает, сам надел… Так по очереди вас и вытягивал…

Тимофей говорил, а я, опираясь на его руку, брёл вперёд. Кислород из самоспасателя постепенно прочищал мозги, но тело было слабым, ноги будто ватные, еле держали меня. Несколько поворотов — и мы вошли в небольшой грот, довольно обжитый. Я вяло отметил, что пещерка довольно обжитая: сразу у входа горка вещей, видимо, снятых с покойников в некрополе, сверху металлических чаш, по виду золотых, был небрежно брошен островерхий шлем из тёмного металла, чуть дальше — самые обычные, современные рюкзаки, три штуки, один открыт, видимо, в нём рылся Тимофей, разыскивая самоспасатель. Чуть дальше, к стене, развёрнутый спальный мешок, на котором лежал Ботаник — бледный, мокрый, и что-то в нём мне показалось странным, я не сразу понял, что напарник без очков.

— Ты вот на рюкзак садись, — ласково, как разговаривают с детьми, сказал наш спаситель. — Отдыхайся маленько. Не, не на этот, тут посуда и инструменты, на крайний, там палатка да мешки спальные. Вот. Как сам-то?

— Да полегче, дед, — ответил я, действительно, чувствуя, как возвращаются силы. — Петрух, ты как?

— Нормально, — слабо ответил Ботаник, — очки только потерял.

— А ты в рюкзаках пошарь, у Ваньши тут всегда пара-тройка запасных в нычке найдётся. Э-ех-хех, пропащий, совсем очертенел! — Он нагнулся, взял с кучи шлем, повертел его в руке и, положив на место, вздохнул:

— Покойники — они потому и покойники, что им покой нужен. Тревожить их — самое распоследнее дело. Эх, Ваньша, Ваньша, вот как не дал Бог с рождения рассудку, дак пусть хоть палата ума будет, а всё одно без разуму человек. Да Бог ему судья, не мне судить. Ну что, одыбались?

Я встал, повертел головой, несколько раз нагнулся, сделал пару приседаний.

— Нормально, дед, огурцом! Можно выбираться отсюда.

Пётр тоже попытался встать, но его повело, едва тот успел схватиться рукой за стену грота, чтобы не упасть.

— Да, Ботаник, сядь, не пугай людей, — сказал я, немного стыдясь недавнего всплеска эмоций. Вот, спрашивается, что сорвался на чудика? Он же мухи не обидит специально, а я наорал. Надеюсь, что не ударил, он и так с начала поездки попадает в неприятности!

— Яш, надо назад сходить, к озеру, — попросил Пётр и, заметив на моём лице гримасу, тут же скороговоркой объяснил:

— Воды надо набрать, хотя я подозреваю, что это не вода. Ты голой рукой туда не лезь, там у меня в рюкзаке термоконтейнер, к нему перчатки…

— Там у тебя в рюкзаке рыбки мальков будут высиживать, если в подземных реках вообще водятся рыбы. Ботаник, ты же рюкзак в реке утопил, забыл, что ли?

— Ладно вам, не надо туда идти, ушли раз — и слава богу, кто знает, что второй раз будет? Не выпустит Хозяйка.

— Да мы сюда полезли-то из-за проб, и именно с этого озера взять надо, ради этого и шли. Это же наука! Это прогресс человечества, это неизвестный науке феномен, а мы вот так возьмём и постоим рядом, да и уйдём так вот?! Не захватив с собой даже самого маленького кусочка тайны?!!

— Грех это — без хозяина брать что-то, но думаю, могу помочь, — Тимофей, шурша брезентовой робой, прошёл в дальний угол грота, в темноту. С нашего места был виден огонёк свечи, но скоро и он потерялся. Я стоял, смотрел, пытаясь догадаться, зачем он пошёл, но ничего в голову не приходило. Если у старика нет термоконтейнера, то придётся попросить обычную стеклянную банку с капроновой крышкой и упаковать в несколько пластиковых мешков, может, и донесём.

— Слушай, Петрух, здесь барахла всякого навалом, давай поищем, может, что и подойдёт образцы взять… — Я обернулся к Ботанику и замер: приставив ствол пистолета к виску моего учёного друга, над Петром возвышался тот самый странный мужик, которого я едва не сбил утром, за пару дней перед поездкой. И он же приходил к Ботанику на встречу в «Хаус-клуб»…

— Яша, а тебе мама разве не говорила, что брать чужое нехорошо?.. — услышал я монотонный, скрипучий и такой знакомый голос.

— Аркаша? — с удивлением спросил я. Но удивлялся, скорее, собственной беспечности: уже одного взгляда на это место было достаточно, чтобы достать оружие.

Да, это был он, хотя годы, проведённые в тюрьме, сильно изменили его. То же сухое, жёсткое лицо, те же сухие, плотно сжатые губы. Но всё равно, даже несмотря на красноватый цвет лица, какой бывает у людей, подсевших на «чифир». Хотя, с другой стороны, у меня была совсем другая жизнь, в которой не было точек пересечения — даже в самом принципе, со старыми «друзьями». Такое бывает, с глаз долой — из сердца вон. А потом, встречаешь человека, он кидается к тебе, как к лучшему другу, жмёт руку: «О! Сколько лет, сколько зим!», а ты стоишь и с ужасом понимаешь, что когда-то знал этого типа очень близко и, возможно, даже делился с ним последним куском хлеба. С Аркадием у меня получилось то же самое. Даже, увидев его недавно, в ночном кошмаре, так детально, я бы всё равно не узнал его в этом человеке. В любой другой ситуации не узнал бы.

— Ну что, Яша, живём хорошо, дома строим, красивых женщин возим в дорогих автомобилях? Теперь вот рудничок собрался мой прикупить? Уж не на мой ли векселёк?

— Что-то ты попутал, Аркаша. Какой вексель — это раз. А во-вторых, извинись за непочтительные выражения. И убери пистолетик, что-то ты опустился, Профессор, своими руками мочить будешь, что ли? — Я не сводил глаз с преступника. Лицо его, по мере того как я говорил, менялось: кровь прилила к щекам, губы начали нервно подёргиваться, а глаза, напротив, будто оледенели. Но я продолжал — примерно тем темпом, с теми же интонациями, что говорил обычно Аркадий — быстро, монотонно, без пауз:

— Что, Аркаша, нет здесь Копылова и подружки его нет, чтобы подстроить убийство по пьянке из ревности? Теперь сам руки марать будешь? А паспорт ты зря с собой на такие дела брал, выронил — и всё, закрыли, как последний малолетка лоханулся. И ведь Генка тебе с Энска поздно позвонил, вот что бы козлу раньше не звякнуть, что две копии сделал Толик-то? А нет бы, и сам доставил и Толяна, и вексель, да под белы рученьки к тебе. А теперь ищи его, векселёк-то!

Аркадия перекосило. Казалось, ещё немного — и он забьётся в конвульсиях.

— Ты, падла! — заорал он. — Ты что, думаешь, я за тобой по горам мотался, чтобы шутки шутить? Здесь на руднике тебя пас, чуть сам кони не бросил, чтобы шутки с тобой шутить? Ты думаешь, я тебя убивать буду? Нет, я сперва корешка твоего на ленточки разрежу, а потом бабу твою сюда привезу и на твоих глазах разделаю… Ты что думаешь, спонсора во мне нашёл? Думаешь, Аркадия Цапикова посадил, помог мусорам Профессора закрыть, а сейчас моё прикарманить хочешь? Думаешь, тебе рудник достанется?

— Во гонишь, Профессор. А ты ничё не попутал? Кому ты…, нужен, сдавать тебя? Сам спалился, когда сначала о стену кулаком хлестал, там, возле окошка Копылова, а потом с окровавленными руками полез труп Кращенкова на берегу ремнём приматывать. Не гони — лоханулся, признай. Причём крепко лоханулся, Аркаша, грязно, грязно работаешь, вроде профессионал… — я был напряжён, словно пружина, готовясь в любой момент прыгнуть, лишь бы он отвёл ствол от Ботаника, но психопат будто забыл, что держит человека под прицелом.

— Ты стрелки не переводи, не переводи на Гену. Если бы хоть малейший шанс был, что вексель у него, я бы его из Чехии сюда приволок за шкварник. Ты единственный, кому Кращенков мог отдать бумагу, ты с ним в сортир ходил. А Кращенков, сука, сильно, видать, зассал, что тебе отдал, перегнул я немного, спугнул его. И не держи меня за лоха, пацан, зелёный ты был, зелёный и остался. А я ведь все эти годы о тебе, Яшенька, думал, как живьём кожу с тебя сдирать буду. На тюрьме времени много, обо всём передумаешь…

Помощь пришла неожиданно, от Тимофея, про которого в этот момент я совсем забыл:

— Ваньша, успокойся. Успокойся. Что это на тебя нашло? Давай выйдем отсюда и на солнышке побеседуем о делах наших скорбных. На солнышке всяко лучше беседовать, свет в душу проникает, тьму гонит… — Тимофей, выйдя из темноты, бочком начал пробираться к Аркадию.

— Это ты сейчас гонишь, бомжара! А ну, стой, где стоишь, борода. Ты что, забыл, что ты всем мне обязан? Я тебя вытащил и на пасеку пристроил, — и Аркадий сделал резкое движение дулом пистолета в сторону Тимофея.

— Стоять, я сказал!!! — заорал он.

— Стою, Ваньша. Стою, соколик, — забормотал Тимофей, медленно поднимая руки пустыми ладонями вперёд.

— Какой я тебе Ваньша? Я Аркадий, полный хозяин этих мест. А вы… вы быдло… вы черви… — я обратил внимание, что говорить ему стало трудно, задыхается. Я приготовился прыгнуть на него сразу же, как только сорвётся. — Вы никто… и звать вас никак… — прохрипел он. — Я и был здесь хозяином, и если бы эта гнида у меня не утащила вексель… Отдай мне моё!

— Да на! — и я, резко выбросив руку, кинул в сторону скомканную ветошь, которой в прошлое посещение рудника вытирал руки и потом зачем-то сунул в карман робы.

Всего миг — он перевёл взгляд на тряпку и в этот момент я кинулся на него. Тут же неожиданно прытко Петруха, сидящий рядом, схватил преступника за ноги.

Воспользовавшись этим, я рванулся вперёд, по пути падая и пытаясь подсечь Аркашу по ноги. Выстрел грянул у меня над ухом. Пуля, противно вжикнув, ушла в сторону. Следом ударил второй выстрел.

— Убью, убью, суки!!! — визжал Аркадий, как заведённый, стреляя из «макарова».

Словно в ответ на выстрелы, в глубине пещеры что-то вздохнуло. Почва подо мной ощутимо дрогнула, где-то рухнули сталактиты. Осколок камня ударил Цапикова по голове, он вскрикнул и, выронив пистолет, упал навзничь.

Я подобрал пистолет и засунул его в карман робы.

— Петро, свяжи его чем-нибудь, — распорядился я. — Тимофей, ты вовремя… Тимофей… Ты что?.. — Я кинулся к нему, поддержал под локоть и помог сесть. — Петро, тащи аптечку. Ищи, у этого козла в рюкзаках должно быть! — И сам же кинулся искать, чем перевязать раненого.

Тимофей полусидел, прислонившись к стене грота.

— Остынь, Яков, осади, сказал. Ничего не надо. Кончаюсь я, видать. — Тимофей захрипел, сплюнул, с трудом подняв руку, утёр потёкшую по бороде кровь.

— Сейчас, сейчас… — я вытянул из спальников полотенце, метнулся назад, к раненому, — перевяжем тебя, Тимофей, и тихонечко пойдём наверх…

— Не пойду я отсюда… — отрицательно помотал он головой, — всё, кончаюсь я. Здесь останусь. Не отпустила девка Золотая. Ведь как на вожжах тянуло сюда всю жизнь… А всё через золото, все беды мои через него, проклятое…

Он замолчал, было видно, что слова довались ему с трудом. Я быстро расстегнул робу, прижал полотенце к ране на груди, пытаясь остановить кровь. Тимофей, глядя куда-то сквозь меня, тем не менее поднял руку и придержал тряпку, тут же пропитавшуюся красным.

Я стал искать, чем бы перевязать. Как назло, ничего не попадалось, никаких тряпок. В голове по-прежнему мутилось, в пылу борьбы куда-то запропастился респиратор самоспасателя. Я заглянул в коридор, где Петро пытался связать Аркадия, всё ещё пребывавшего в бесчувственном состоянии.

— Петро, брось ты эту гниду, там Тимофею плохо. Есть чем перевязать?

— Я сейчас поищу, а ты постереги гада.

— Да он без сознания, крепко его приложили. Долго проваляется.

Пётр, подсвечивая налобным фонариком, стал искать в гроте, а я ещё раз осмотрел Аркадия. Приложило ему крепко, вокруг головы образовалась небольшая тёмная лужица крови. Цапиков неподвижно лежал на земле и я, бросив его одного, вернулся к Тимофею. Возле того уже суетился Пётр.

— Ничего, ничего, сейчас перевяжем, вытащим наверх… ещё поживёшь…

— Бросьте ребята… не надо… — хрипел старик. — отходился я… всё… сейчас Она придёт… заберёт. К себе заберёт… наконец-то душа моя отдохнёт. Вот ведь жил не жил, а помирать всё одно надо… вот, возьми, Петя, тут вода из озера… Ваньша всё собирал воду, отправлял куда-то в город… анализы брал… Идите, соколики… я помолиться хочу перед смертью…

— Не каркай, не зови, тут и так кладбище целое и ты ещё!

— Да вы меня посадите здесь, а она потом заберёт…

— Бредит? — посмотрел я на Петра.

— Бредит, — кивнул тот. — Давай думать, на чём его потащим и куда идти. В какую сторону?

— Может, твоего друга растолкать, пусть покажет?

Меня передёрнуло:

— За базаром следи, — огрызнулся я в ответ.

— О как заговорил, прям блатной! А где этот тип?

Я посветил в ту сторону, где лежал Аркадий — грот был пуст. Нагнулся к Тимофею, но старик уже не дышал. Я встал, снял каску, Петро понял всё без слов и последовал моему примеру. С минуту помолчали, потом Ботаник нагнулся, ладонью провёл по лицу, закрывая Тимофею глаза.

— Зря не связал его, где ловить гада будешь?

— А что его ловить? Он сам за векселем ко мне прибежит.

— Куда «к тебе»?

— Домой, куда ещё, — ответил я и похолодел: «Аллочка!» — За мной, Ботаник, и быстро.

Я прошёл к тому месту, где без сознания лежал Аркадий, следы крови вели в левый угол грота. Метнулся туда — довольно широкий проход вёл влево и вверх, где-то даже были вырублены ступени. Я бежал, спотыкался и съезжал вниз, но Петро был на удивление спокоен, он успевал меня поймать, не давал упасть, в какой-то момент остановил, прижав к стене. Я удивился — мимоходом, вскользь: откуда в Ботанике столько силы?

— Прекратить панику на корабле! Яшка, перестань. Мы выберемся, и всё будет в порядке.

— Да. Да, братишка… Всё в норме.

Дальше пошли быстро, но аккуратно. Буквально через десять шагов упёрлись в завал. Перед завалом следы терялись и я, грешным делом, обрадовался, что Аркашу засыпало породой.

— Всё. Приплыли… Давай, Петруха, назад, к Тимофею…

Но Тимофея не было в гроте…

Мы с Петром переглянулись, но ни он, ни я ничего не сказали. Пётр открыл ноутбук, сверился с картой, и по берегу подземной реки, осторожно, чтобы не повторять прошлых ошибок, мы дошли сначала до скифского коридора, а после до пещеры с некрополем. И замерли, обнаружив Тимофея сидящим в самом начале ряда деревянных колод. Лицо у старика было умиротворённым, счастливым, будто перед смертью он получил награду…

— Яшка, вот если бы я верил во всё это, то у меня бы сейчас волосы на голове зашевелились… — сказал Ботаник таким зловещим голосом, что я ни на минуту не усомнился: волосы у него на голове точно встали дыбом.

— Давай-ка выбираться, Петьк, а то чувствую, ещё чуть-чуть — и мы с тобой рядом с ним сядем…

К посту Михалыча вышли без приключений, если не считать того, что перепугали мужика чуть не до смерти. Увидев нас, он заорал и стал быстро-быстро креститься.

— Вот ей-богу больше ни грамма! Ни стопки! Сгинь! Господи, спаси и сохрани…

— Да с ума сошёл, что ли? Ты что, Михалыч?

— Свят-свят-свят… допился до белки… — только и добились мы в ответ.

Но мешать мне звонить он не стал, напротив, отшатнулся, чтобы невзначай не задеть, когда я потянулся к аппарату. Потом, услышав, как я ору в трубку на диспетчера, он протянул руку и осторожно потрогал меня.

— Настоящий… А мы уж вас схоронили с полгода назад… Ведь искали — всё обшарили — нету! — И тут же, просияв, добавил: — Ну, значится, пить можно, не белка есчо!

— Какое сегодня число? — холодея, спросил его я.

— Да апрель уже. Первое, — ответил дежурный.

— Михалыч! — схватил я мужика за грудки. — Михалыч, плохая шутка!

— Яш, отпусти его, — Пётр положил руку на плечо, успокаивая меня, а другой ткнул в журнал. Я посмотрел на дату, потом на перепуганного Михалыча и, ни слова не говоря, пошёл за напарником к узкоколейке.

Уже сев в вагонетку, обратил внимание на Петькину счастливую физиономию.

— Ботаник, ты с чего так светишься?

Петро просиял, похлопав сумку с образцами — я и не заметил, что он её так и не выпустил из рук, и не сразу понял, про что он сказал: «Получилось»…

Уже потом, через два часа, в РИПовском вертолёте, с рацией в руках, снова кричал:

— Быстро! Палыч, быстро отправляй безопасников к Аллочке!!! Некогда объяснять… Палыч, ты где?!! — но шеф уже меня не слушал, в микрофон доносились приглушённые команды по селектору…

— Да не переживай ты так, — успокаивал меня Пётр, — тот психопат, скорее всего, остался под завалом. А если и выбрался, ну сам подумай, как он быстрее нас в городе окажется? И потом, ты же предупредил, а Пал Палыч всё сделает, чтобы ничего не случилось…

Я был благодарен ему, но в душе нарастала тревога: если Аркадий всё-таки успел проскочить до завала, то неизвестно, когда он выбрался на поверхность. В любом случае, при любом раскладе — раньше нас.

Внизу мелькали грязно-белые квадраты полей, расчерченные дорогами, крыши домов, зелёная кипень барнаульского бора змеилась широкой лентой, а я смотрел на снег, ещё плотно лежащий по опушкам и полянам леса, на голые, ещё не пустившие первый лист деревья, и в голове эта картина не накладывалась на, казалось бы, недавнее буйство охры и багрянца, не соединялась с вот только что бывшим вокруг осенним великолепием. Полгода, полгода просто вычеркнуло из жизни…

Глава десятая

И всё-таки Бог есть…

Я молился. Впервые в жизни молился Богу. Кем бы он ни был, пусть поможет! Молился всю дорогу, пока летели в Барнаул. И потом, когда ехали с аэродрома, арендованного у военной части, когда РИПовская машина неслась по Павловскому тракту, тоже молился. И хотя подсознательно был уверен, что не успею, беда случится, вид машин «скорой помощи» и милицейских газиков возле моего дома оказался последней каплей — меня будто бросили в котёл с кипящим маслом. Те несколько минут, пока Петька и Пал Палыч пытались докричаться до меня, я горел в аду, я умирал вместе с грешниками в расплавленной лаве, я жарился на сковородке… Мне показалось, что жизнь кончилась…

— Яшка!!! Яшка, да слушай же!!! — Ботаник хлопал меня по щекам. — Яш, да живы они, живы!

— Пётр Аркадьевич, пропустите врача, — спокойно попросил Пал Палыч. Он тоже был здесь, видимо, с самого начала, приехал с безопасниками.

Едкий запах привёл в чувство. Я хватал ртом воздух, а врач в синей медицинской куртке не убирал вату, пропитанную нашатырным спиртом, от лица.

— Всё… — Я встал, покачнулся. — Что с Аллой?

— В больнице Алла Леонидовна. И ребёнок тоже. Оба живы, — ответил Пал Палыч, затягивая на шее галстук — тоже переволновался, бедняга. Кажется, он до сих пор неравнодушен к Аллочке.

Безопасники не могли много рассказать, только то, что к их приезду соседи уже вызвали полицию и скорую помощь. Что произошло до приезда людей из концерна, я узнал позже. От жены. Меня к ней допустили на следующий день.

Она рассказывала монотонно, будто говорила о другом человеке, не о себе. Я не хотел слушать, не хотел, чтобы Аллочка заново переживала весь этот ужас, но она спокойно сказала:

— Яша, всё в прошлом. Прошло. И… мне, наверное, надо от этого освободиться.

— Алюсь, ты была права. Прости меня, мне нужно было рассказать о себе всё. Но вот тупо было стыдно. Не мог.

— Т-ссс… — она приложила к моим губам пальцы, останавливая. — Не надо, Яша. Не надо… Пусть всё так и останется — мы вместе, и мы появились друг для друга на свет, когда впервые увиделись в офисе. Ты помнишь, как это было?

— Помню. Такое разве забудешь?.. — ответил ей я и мысленно простонал: «Вот я дура-а-ак!..» Ведь только сейчас понял, почему Алла так разъярилась перед поездкой на рудник, почему собрала вещи и ушла от меня! Я же тогда в машине сказал, что наша жизнь друг для друга началась с того момента, когда мы с ней впервые встретились — едва ли не теми же словами, которые повторила сейчас она! А впервые увидели друг друга мы на том самом злополучном новогоднем корпоративе, после которого утром проснулись в одной постели. И хоть убей, я не помнил, как мы в ней оказались и что там вообще делали! И потом не нашёл ничего лучшего, как просто потихоньку сбежать, оставив ключи от своей квартиры на тумбочке. Э-эх…

Аллочка улыбнулась, а я, запустив пальцы в волосы, взъерошил их и виновато, исподлобья, посмотрел на жену:

— Так у нас всё-таки что-нибудь было тогда или…

— Или, — лукаво посмотрев на меня, она склонила голову к левому плечу, но тут же будто тень пробежала по её лицу:

— Яш… мне потом так страшно было… А сразу… я даже не поняла, что надо испугаться.

— Алюсь, может, не нужно?.. Потом…

— Нет. Надо. Иначе будет вот здесь, — она приложила руку к груди, — камнем… Понимаешь, я тогда полностью сосредоточилась на ребёнке. Чтобы не думать, что ты погиб… нельзя было так думать… Понимаешь, я всё это время, пока тебя не было, жила только ребёнком. Сосредоточилась на нём полностью, думала только о нём — чтобы не думать, что ты умер, что я никогда тебя больше не увижу. Чтобы не чувствовать себя виноватой каждый раз, как только вспомню, из-за каких пустяков разозлилась на тебя…

* * *

Алла отказывалась верить, что я умер. Она вернулась в дом на Невском проспекте и занялась ремонтом. Её зелёную «тойоту» знали на всех оптовых базах, где-то закупала шпатлёвку, то заказывала цемент, то выбирала обои. Алла сильно изменилась. Выражение её лица стало мягким, в глазах появился свет, какой бывает только у беременных женщин. Сын. У неё будет сын. Ей хотелось, чтобы этот ещё не рождённый ребёнок был счастлив. Она разговаривала с ним, и для неё тогда это был единственный важный собеседник. Жизнь вошла в колею, ни что не нарушало её размеренного течения. После ремонта некоторое время отвлекалась на интерьер, особенно тщательно подбирая мебель для моего кабинета…

* * *

Алла помолчала, подняла на меня усталые, припухшие глаза и, взяв стакан воды, отпила глоток. Осторожно поставила на прикроватную тумбочку. Я понимал, что ей нужно выговориться, выплеснуть весь ужас происшедшего, но не торопил её…

— Ты знаешь, Пал Палыч смотрел на меня, как на дурочку, — рассказывала она, а я ничего не мог с собой поделать, горло пересохло, в груди жгло, а на глаза, того гляди, навернутся слёзы. Я слушал её и с трудом дышал: синяки и ссадины на нежном лице сойдут, но душевные раны останутся… — Он был рядом, заезжал после работы, звонил постоянно, спрашивал, может, чем помочь, как я себя чувствую… А я себя нормально чувствовала. Правда-правда! Гуляла много, парк же рядом… Знаешь, Яш, я как-то успокоилась, что ли? Перестала спешить, нестись куда-то. Вот порой просто идёшь, смотришь вокруг — какие лица у людей, как они улыбаются друг другу, парами, семьями, в парке… с детьми… — и она, уткнувшись мне в плечо, разрыдалась.

— Аллочка, всё, всё прошло… — успокаивал я её, гладя по волосам, целуя в макушку. — Перестань, прости…

— Тебя-то за что прощать?.. — всхлипнула она, а я, зажмурившись, крепче прижал любимую к груди и не стал говорить, за что. Самому бы простить себя…

— Знаешь, Яш, я бы ни за что не отказалась от этих прогулок. И Пират… Он так радовался. Большой такой стал, умный… — Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. — Хотя ты прав был, из него действительно вырос крокодил, ростом мне по пояс.

Она говорила, тихо, спокойно, а я будто видел всё. Вот она на прогулке в парке, спускает собаку с поводка, и пёс несётся по снегу, зарывается в сугробы, потом возвращается к хозяйке и, громко лая, снова уносится вперёд…

— Ты знаешь, Яш, я сегодня проснулась просто счастливой. Так хотелось подольше поваляться в постели, потом приготовить что-нибудь на завтрак. Малыш толкался, я уже даже могла различить, когда он толкнул локотком, а когда ножкой. Но, уговорила себя встать с кровати. Всего-то и надо было — прогуляться до поликлиники и сделать анализ крови. Пират запрыгал, намылился со мной, но не возьму же я его с собой в больницу?

— Алла, а почему ты встала на учёт в муниципальную поликлинику? Не проще ли бы было в платной наблюдаться?

— Не знаю, может, и проще, — ответила она, пожав плечами, — но там у меня подруга работает, подумала, что будет лучше, если беременность будет вести человек, которого знаю, которому доверяю. А сегодня пошла анализ крови сдать. Что-то последние дни не очень хорошо себя чувствовала. Захожу в фойе, народу много, в основном пожилые люди. Старики, бабки, ворчали, выясняли, кто за кем стоит, бдели, чтобы, не дай бог, кто не подошёл к окошку регистратуры, минуя очередь. Я с трудом пробралась сквозь толпу и прошла в коридор, где располагалась лаборатория. Ты же знаешь, у нас в девятой поликлинике коридор в лабораторию сразу за регистратурой, а там не протиснуться. Я прошла, а дальше всё плохо стало. Люди смотрели на меня, даже показалось, с ненавистью…

* * *

— Кто последний на кровь? — громко спросила Алла, с тоской глядя на стариков, чинно сидящих на скамьях вдоль стен.

— А тебе кровь на сахар или общий? — поинтересовалась старушка в клетчатой кофте.

— И на сахар, и общий.

— Тогда занимай две. На сахар за мной будешь.

— Какая разница, всё равно в один кабинет, — попыталась протестовать будущая мать.

— Вот молодёжь! — возмутился старик в серой кепке, обрадовавшись поводу затеять скандал. — Мы, старые — и то две очереди занимаем!

Алла почувствовала, что ей совсем не хочется находиться в этом тесном коридоре и слушать доносящиеся со всех сторон рассказы о болезнях и немочах. Она молча повернулась и пошла на выход. Вслед понеслись реплики:

— Молодые, а наглые, нет бы, спросить по-человечески, глядишь, и пропустили бы…

— Вот перемрём все, так и будут поликлиники свободные…

— Да сейчас молодые-то гнилые все насквозь…

* * *

— Знаешь, Яш, мне хотелось повернуться и сказать, что есть в кого, с такими-то стариками, но в это время малыш шевельнулся. Я махнула рукой и поспешила к выходу, с трудом пробираясь сквозь толпу возле регистратуры. И вдруг очередь зашумела, заволновалась и будто отхлынула. Знаешь, так волна с берега сползает… Наверное, день был такой, нехороший день… В общем, получилось так, что я оказалась на самом краю свободного пространства и увидела двух стариков. Один из них грязно ругался и замахивался палкой на другого, немного постарше, но не менее озлобленного. Тот, что постарше, вдруг пошатнулся, схватился за сердце и упал. Народ заволновался, тут же появились врачи, но я как-то почувствовала, что старик умер. Второй дед… он стоял рядом… Он заплакал. Даже не опустил палку, и заплакал… Яшенька, я с трудом добралась до дверей. Мне показалось, что вся жизнь сосредоточилась на этом маленьком пятачке возле окошка регистратуры… Я долго стояла на крыльце поликлиники и думала, что она вся, эта самая жизнь, состоит из борьбы за талончик к врачу…

— Алла… — Но она не могла остановиться, говорила и говорила, порой переходя на свистящий шёпот. Я налил в стакан валерьянки, добавил воды, но она отстранила лекарство. — Аллочка, надо успокоиться, выпей!

Она не стала спорить, приняла лекарство. Наконец, закончив рассказ, Алла уснула, а я, выйдя из клиники, закурил и, стоя под апрельским весенним солнцем, прокручивал перед глазами весь тот ужас, который ей пришлось пережить сегодня…

* * *

Выйдя из поликлиники, Алла вот так же, как я сейчас, немного постояла на крыльце, глубоко дыша. До дома ехать остановки четыре, но она вышла через две, решила немного прогуляться в парке. Смерть старика произвела на неё гнетущее впечатление. Она едва не расплакалась, но ребёнок снова напомнил о себе. Алла остановилась, прислушиваясь к своим ощущениям. Весь мир в этот миг перестал существовать для неё, все беды показались мелкими на фоне новой жизни, так громко и властно заявляющей о себе.

Малыш снова шевельнулся, будто уже сейчас старался поддержать мать, сказать, что он есть, что, несмотря ни на какие препятствия, он обязательно родится.

Алла улыбнулась, понимая, что именно так и будет, и это понимание прогнало тяжёлое чувство, что осталось после посещения муниципального заведения. Она медленно пошла по парковой дорожке. На лице появилось выражение счастливой безмятежности, что не покидала её последнее время, несмотря на моё отсутствие. Она так и не поверила, что я погиб.

В клинике, когда я вошёл в палату, она светло улыбнулась и прошептала:

— Яша… Яшенька, я тебя не хоронила. Не видела мёртвым и потому не хоронила — в своей душе…

Алла не торопясь прогулялась по парку, подошла к дому. Во дворе бесновался пёс. Он лаял и рвался с цепи.

— Ну, тихо, тихо. — Алла прошла на крыльцо, собака с рычанием кинулась за ней. — Да что с тобой, Пират? Проголодался? Ну, что ты, мошенник, миска ещё полная! И вода есть.

Она зашла в дом, оставив дверь приоткрытой — пусть немного проветрится. Потом прошла на кухню, открыла холодильник, достала банку молока — Пал Палыч два раза в неделю привозил ей деревенское, поставила на стол. Подошла к раковине, сполоснула руки, плеснула горсть холодной воды в лицо.

В спальне сняла одежду, небрежно бросила её на кровать, надела рубашку и, прежде чем застегнуть пуговицы, посмотрела в зеркало. Повернулась одним боком, другим, погладила круглый живот. Улыбнулась, подумав о том, что уже скоро родится малыш. Продолжая улыбаться, Алла взглянула в угол, где в большой коробке лежали маленькие вещички, купленные для ребёнка. И обомлела — коробка была открыта, белые распашонки, украшенные пеной кружев, валялись на полу. С окна опрокинут цветочный горшок, на белом детском белье отпечатался след мужского ботинка. Алла схватила с кровати халатик, накинула его поверх рубашки и, оглядываясь по сторонам, завязала за спиной пояс.

Погружённая в состояние рассеянной мечтательности, она многого не заметила. Только теперь девушка увидела и разворошённую постель, которую утром тщательно заправила, и собранные в кучу половики, и выдвинутые ящики комода.

А на улице заходилась лаем собака. Пират надрывался, рвал цепь.

— Кто здесь? — Голос охрип, и получилось тише, чем она думала. Алла прошла в зал, ещё не сознавая, что надо бежать. — Кто здесь?! — громче спросила она.

— Ну надо же, хозяйка появилась, — сказал кто-то неприятным, надтреснутым голосом.

Она резко обернулась и увидела Аркадия. Он стоял у дверей в зал и улыбался, но улыбка эта была совсем не доброй.

— Бумага где? — грубо спросил он и шагнул к ней навстречу.

— Какая бумага? — растерялась Алла.

— Ты мне здесь давай не зачёсывай! — закричал преступник. — Я тебя полгода, как чокнутый, пасу! Сука, где бумага, спрашиваю?!

— Не знаю, — успокоившись, ответила Алла. Ей вдруг подумалось, что этот неизвестный, ворвавшийся в её дом, похож на гиену, которая никогда не нападает на тех, кто выше ростом.

— Не ври, паскуда, — с Аркадия слетела вся его интеллигентность. Алла выпрямилась, расправила плечи и, взявшись обеими руками за спинку стула, твёрдо сказала:

— Если вам нужна какая-то бумага, то думаю, что следует поискать в кабинете мужа. Это на втором этаже.

— Какого мужа, дура?! — с присвистом, рассмеялся Аркадий. — Твоего мужа уже черви на руднике доедают!

— Врёшь! — закричала Аллочка и неожиданно для незваного гостя запустила в него стулом. С расстояния метра в полтора удар оказался сильным, это её и спасло — успела проскочить мимо, в раскрытую дверь зала.

Профессор кинулся к ней, но Алла оказалась проворнее. Она метнулась к двери и попыталась выбежать из дома. Аркадий успел поймать её на пороге. Он швырнул женщину назад, в дом. Алла упала и охнула, налетев животом на открытую дверь кухни.

— Где вексель? — прошипел Аркадий, схватив её за горло.

— Перестань, — взмолилась она, вдруг поняв, что жива только потому, что убийца пока не потерял надежду найти деньги, безумный блеск Аркашиных глаз не оставлял в этом сомнений. «Наркоман», — мелькнула в голове мысль.

— Сука, ты чё, мальчика во мне увидела?! Я кто, по-твоему, лох, да?! — Он размахнулся и ударил Аллу кулаком. — Где деньги, падла?!!

Алла почувствовала, как рот наполняется кровью, ноги подогнулись, она рухнула на колени, закрывая руками живот.

— Где деньги? — визжал Аркадий, совсем озверев. Где-то, краем сознания он понимал, что не увидит этой суммы, ставшей такой родной и желанной. Суммы, о которой он мечтал долгими, бессонными ночами в тюрьме.

— Убью, сука! — совсем обезумев, кричал он, пиная упавшую жертву. Она свернулась в комок и молилась, чтобы с ребёнком ничего не случилось. И вдруг до неё дошло, что если погибнет она, то малыша тоже не будет. Что-то случилось в душе, откуда-то взялись силы. Она ухватилась руками за ногу, которую он занёс для очередного удара, резко и неожиданно сильно дёрнула на себя. Аркадий потерял равновесие, перелетев через Аллу. Стукнулся об угол стола, банка с молоком качнулась и упала на голову подонка. Пока он приходил в себя, Алла вскочила и метнулась к двери. Ей хватило времени, чтобы скатиться с крыльца и рвануть карабин на ошейнике охрипшего от лая пса, спуская его с цепи.

На крыльце появился Аркадий.

— Убью…

Ответом ему был прыжок здоровенной беспородной собаки.

— Пират! — крикнула Алла. Она почувствовала, что теряет сознание и, собрав последние силы, сквозь наползающую пелену прохрипела: — Пират, фас.

Алла пришла в себя от острой боли в спине и резких звуков, похожих на выстрелы. Когда открыла глаза, то сразу не поняла, что именно видит.

На земле, рядом с ней, извивался и хрипел мужчина. Из разорванной артерии хлестала кровь. Его рука сжимала небольшой пистолет. Пират лежал рядом. Аркадий выпустил в него всю обойму, но пёс продолжал сжимать острыми клыками горло убийцы. Несмотря на пулевые ранения, он так и не разжал челюсти. Под ним тоже растекалось кровавое пятно.

Кровь была везде, и Алла не сразу поняла, что её халат мокрый не от крови Аркадия, а от её собственной. Резкая боль снова ударила в спину. Сильная схватка скрутила живот. Алла попыталась встать, но новый приступ боли свалил её с ног. Она заплакала, понимая, что случилось непоправимое. Боль накатывала волнами, и только когда ей показалось, что дальше терпеть невозможно, когда она страшно, по-бабьи закричала, боль отпустила. Стала тягучей и незаметной, перестала рвать её на части. Алла приподнялась и, будто раньше рожала, аккуратно обхватила ладонью появившуюся головку малыша. Она инстинктивно знала, что делать и через мгновенье маленькое тельце ребёнка лежало рядом. Женщина подняла его, прижала к груди и, покачивая, смотрела, как из него уходит жизнь.

Мальчик… Сын, о котором она так мечтала… Она смотрела на маленькое личико, на то, как малыш поднёс ко рту крошечную ручку. Малюсенькие пальчики были сжаты в кулачок. Он провёл им по лицу так, будто хотел протереть глазки, открыл ротик, пытаясь вдохнуть, и затих. «Малыш, наверное, был бы очень красив…» — почему-то подумалось ей. Она сняла халат, завернула в него трупик и, наклонившись, поцеловала младенца в лобик.

— Милицию!!! И «скорую», «скорую» срочно!!! — закричал кто-то, кажется, это был голос её соседки, но Алла продолжала сидеть на земле, никак не отреагировав на крик.

Она не плакала, нет, она качала младенца. Слёзы застряли где-то в душе, где-то далеко. Она смотрела на Аркадия, на его разодранное горло. На Пирата, который тихо рычал, так и не разжав челюсти. Слёзы не пришли на помощь, не выплеснулись из глаз, смягчая страшную боль потери.

Вместо Аллы заплакал Пират, он тихонько завыл, как собаки воют по покойнику, и затих. Сердце верного пса перестало стучать, будто последние силы ушли на этот надрывный вой…

* * *

Алла отделалась ушибами и синяками. Но её слёзы, её лицо в тот момент, когда она рассказывала, как едва не умерла сама, решив, что ребёнок мёртв, будут всегда стоять перед глазами. Если бы я мог, я бы убил Аркадия сам. Может, прощение и облегчает душу, или что там у нас есть, но… Пусть меня осудят, пусть напомнят строчки из Библии «не убий», но… но — мне плевать, если бы я сейчас мог, я бы убил Аркадия ещё раз.

К сожалению, нельзя убить память: чтобы быть добрым в этом мире, нужно очень много сил…

Но время лечит, медленно, но лечит. А когда в доме ребёнок, то процесс рубцевания душевных ран проходит быстрее — на себе убедился! Кто-то говорит, что молодые родители без бабушек уже через неделю падают с ног от недосыпания, но я в это не верю. Хотя обратил внимание, что малейшее кряхтенье малыша поднимает меня на ноги мгновенно. Вот хоть стреляй над ухом — буду спать, а стоит сыну завозиться во сне, пружиной взлетаю с постели. Аллочка уже ругаться начала, но мне нравилось смотреть, как она кормит ребёнка, как Кирюшка хватает губами сосок и, пыхтя, причмокивая, ест. Молока было мало, пережитый ужас не прошёл бесследно, и уже понемногу начали прикармливать смесями. Вот скажи кто ещё пару месяцев назад — ну, в моём восприятии, прошу учесть, что полгода моей жизни будто корова языком слизала — что я буду выбирать в аптеке памперсы, задавая кучу вопросов фармацевтам, никогда не поверил бы!

Вчера Кирюша капризничал.

— Может, ему эспумизан дать? — предложил я обеспокоенно.

— Зачем?

— Может, у него животик болит?

— Так, Яков, ты откуда это узнал? — Алла ходила по детской, прижав сына к груди и поглаживая ему спинку.

— Рекламный плакат в поликлинике прочёл.

— Немедленно разучись читать и больше не говори глупостей, читаешь всякую ерунду! Завтра вызовем доктора. И, не забудь, надо съездить в магазин, только, пожалуйста, без глупостей!

— Аллочка, я тебе говорил, что я тебя люблю?.. — Она улыбнулась в ответ, но хмуриться не перестала.

Вообще-то, мне нравилось покупать детское питание. Сейчас вот стою перед стеллажом и любуюсь: мне нравятся все эти коробочки, баночки, бутылочки, упаковочки! Я положил в тележку детское печенье «Бонди», потом — молочные смеси. Аллочка вчера кричала на меня, правда, шепотом кричала, чтобы не разбудить Кирилла, но что-то донесла до моего сознания. Поэтому я не стал брать «Семилак» и сегодня не стал покупать смеси «Нестле». Взял обычную, не очень дорогую «Малютку». Аллочка говорит, что от «Малютки» у ребёнка нет диатеза. И я взял все виды каш этой марки, какие только были на витрине. Но наш Кирька до густых кашек ещё не дорос, месяц всего исполнился — я бросил в тележку две упаковки смеси для детей до года. Потом проехал к молочным продуктам — так, соки, творожок — тоже по упаковке. Каждого вида. И «Растишку». Бутылочки прикольные, малюсенькие — повертел в руках, улыбнулся, взял четыре упаковки. Уже собрался ехать к кассе, но подумал, что творожок с бананами, а надо бы ещё другие фрукты добавить в рацион, и вернулся за фруктовыми пюре.

Короче, сумма на выходе была внушительная — кассирша даже поинтересовалась, не для детского ли сада я закупаюсь. Улыбнулся в ответ. Аллочка опять будет на меня орать — шепотом, чтобы не разбудить Кирюшу. Говорить, что много купил и совсем не того, и вообще — разбазариваю семейный бюджет. Объяснять ей, что семейный бюджет — моя забота, и моя же забота зарабатывать столько, чтобы можно было разбазаривать — бесполезно.

Сегодня Кириллу месяц. День рождения!!! Вообще великий день! Сегодня утром придёт в гости Ботаник — с подарками. Точнее, я сейчас за ним заеду — перед совещанием решили поздравить именинника. Не ждать же пацану до вечера? А Петро — он вообще к нам без игрушек теперь не заглядывает. Аллочка на него тоже орёт, и тоже шёпотом, чтобы не разбудить малыша. Кирилл ещё слишком мелкий, дрыхнет с утра до вечера. А ночью вопит, играет, общается с удовольствием. Вообще такой жук хитрый растёт!.. Но я с удовольствием с ним вожусь ночью. И Петро тоже — он у нас иногда вместо няньки, когда мы с Аллочкой с ног падаем и попросту вырубаемся. Чужим Алла не доверяет ребёнка и от нормальной няни отказалась. Теперь у нас «няня» ненормальная, и каждый раз, заходя к нам в дом, эта «няня» притаскивает игрушку. Вчера мы с Петро, например, часа три возились с подъёмным краном на дистанционном управлении. А за день до этого монтировали железную дорогу — как настоящая! А ещё днём раньше осваивали «Лего». Сегодня Аллочке надо было отлучиться по делам, и Петро с глупой улыбкой на лице протянул ей коробку: «Это мелкому!»… Аллочка снова раскричалась — шёпотом, чтобы не разбудить Кирюшу — что ребёнку один месяц и что роликовые коньки ему пока точно не нужны. Она быстро собралась и, прошипев: «Ты бы ещё мопед купил!», ушла. Когда Петруха пожаловался, я подумал, что зря Аллочка сказала это Ботанику. Он же действительно ботаник и всё воспринимает буквально, завтра точно мопед притащит! Хотя гараж у нас большой, что, для мопеда не найдём места? С другой стороны, ему теперь есть на что тратить деньги — на Кирюшку. И Аллочка может хоть заораться — шёпотом — у Ботаника появился наконец-то стимул зарабатывать деньги. Кстати, он по секрету сказал мне, что на день рождения, то есть сегодня, Кирюшке ведь исполняется месяц! — он приготовил «чумовой» — именно так выразился — подарок. Когда после магазина я заехал за ним, то подарок вышиб даже меня из колеи, что скажет супруга, даже боюсь представить!

— Аллочка орать будет, — предостерёг я.

— Ничего, она же шёпотом орёт, голос не сорвёт. Но ты сам-то посмотри, это же макбук, эйр-про, оперативка сорок гигов, плюс терабайт на винте, плюс твердотельный накопитель… Спецпартия, сборка специально для России, учитывая неразвитость наших интернет-сетей… Но там с коммуникацией всё нормально, если хочешь, можешь всю информацию в облаке хранить…

— Петро, пацану месяц исполняется.

— Так он адаптирован для детей! — воскликнул Ботаник, аккуратно расположив коробку на коленях. — Немного… Там же сенсорный экран, как у планшетника!

— Слушай, давай заедем в «Европу», купим каких-нибудь погремушек — для Аллочки, чтобы успокоить?

«Европа» — торговый центр на Павловском тракте, отдел детских игрушек там большой, но мы с другом встали перед входом, уставившись на детские квадроциклы с аккумуляторами.

— Тут можно немного усовершенствовать… — пробормотал Петро.

— Мопед — вчерашний день, — согласился я.

Переглянувшись, мы рассмеялись. Квадроцикл купили. Маленький, аккуратный, почти как настоящий. Ну и для Аллочки набрали корзинку разной мелочи — погремушки там разные, медвежата, зайчики — чтобы несильно кричала на нас, что ребёнку рано, что надо покупать по возрасту и развивающие игры, и питание, и всё остальное.

К одиннадцати были уже дома. Выгрузили покупки в два захода занесли их в прихожую. Там нас встретил Коэтиро, кинулся сначала к Ботанику — выпрашивать подачку и, получив конфету, тут же проглотил её. Потом перенёс восторги на меня.

— Ну, ну, малыш, выгнали тебя из комнат? Да маленький мой! — я гладил визжащего пса и невольно вспоминал Пирата. Хотел взять тоже дворнягу, но в приюте оказался этот вот — трёхмесячный немецкий овчарик. Увидел его грязным, вымазанным зелёной краской — его только привезли, нашли где-то на стоянке. Отмыли, проверили — вполне здоровый щенок, очень симпатичный. Чистотой породы не отличался, но нрав весёлый и ещё не успел озлобиться на людей. Кличка ему не подходила категорически, и я пару раз слышал, как жена зовёт его Рориком, видимо, так и останется.

— Ботаник, тащи сумки на кухню, там потом разберём. Здесь щенок растребушит всё. И руки сразу мой, а то огребём оба… И… это, смотри внимательней… щенка не запусти. Блин, эти бзики молодой мамы едва переношу — скоро меня рядом с щенком в прихожей устроит, чтобы микробы не распространял! Петьк, ты руки помыл?

— Да помыл, — ответил Ботаник.

— Бери свой макбук и погремушки для Аллочки — всю корзинку. Я коробку с транспортом понесу. И тихо, на цыпочках, всё ставим и так же тихо сваливаем.

— Ага. Она увидит, даже кричать не будет, побьёт нас, — согласился Ботаник, расплываясь в широкой комсомольской улыбке.

Мы с ним прошли в просторную кухню, пакеты бросили прямо посреди большого обеденного стола и отправились в детскую. Детская находилась на втором этаже, рядом со спальнями — нашей и для гостей, в которой прочно обосновался Петро.

Голос Аллочки мы услышали сразу же, ещё с лестницы:

— Лилия Валерьевна, вы просто не представляете! Ему невозможно объяснить, что не надо столько покупать! Он просто в магазине сметает всё с полок. Вот решительно не понимаю, как можно так бездарно тратить деньги. Я уже объясняла, что срок годности у того же творожка или у йогуртов — маленький. И что в месяц рано давать малышу прикорм. Вот если бы вы не раздавали на участке продукты, я не знаю, куда бы всё это определяла. В детский дом с удовольствием берут лишнюю одежду и игрушки, а питание — там с этим строго, нельзя просто так с улицы принести и отдать.

— Не переживайте так, Алла Леонидовна, у меня на районе многие вам благодарны. Есть очень бедные семьи и каждый раз, как привожу еду для детей, говорят спасибо.

— Он сходит с ума! Да-да-да, я это начинаю подозревать, — в голосе Аллочки слышались слёзы. — Представляете, хотел сына назвать японским именем. Представьте только этот ужас: Гмелин, Коэтиро Яковлевич? О Боже! Такой скандал закатила. Кое-как на Кирюшу согласился. У него долг, видите ли, кармический перед предками. А ведь я так рада была, что все живы — и ребёнок, и Яшенька, что чуть не согласилась… — Услышав это, я хмыкнул — вот не знал, иначе настоял бы на своём.

Лилия Валерьевна — наш участковый педиатр. Очень приятная женщина, какая-то даже уютная, миловидная, добрая, спокойная. Она просто ворковала с детьми и всегда могла успокоить перепуганных родителей. Мы с Аллой вызывали её на дом по каждому пустяку, порой впадая в панику из-за обыкновенного чиха. Я осторожно поставил коробку с квадроциклом в коридоре, полюбовался — упаковали девчонки отлично: зелёная фольга, белые банты. Подарок внушительный, объёмный. Сверху водрузил корзину и положил рядом Петькин макбук — его упаковывать не стали — на случай, если Аллочка разозлится, чтобы сразу увидела, что вещь не только дорогая, но и требует бережного отношения. Хотя Петро потом сказал, что этим макбуком можно гвозди забивать и ничего с ним не случится. Я махнул рукой, чтобы Ботаник шёл в машину, а сам с минуту постоял, прислушиваясь — интересно было, что ответит ей докторша?

— Милочка, а что вы хотите? — говорила меж тем Лилия Валерьевна. — Он же едва не потерял вас. Вспомните, сколько ему пришлось пережить? Вам, дорогая, тоже не сладко пришлось, но вы-то хоть не казните себя, не занимаетесь самоедством. А у вашего мужа чувство вины — ведь нападение на вас было из-за его работы. Ну и потом, это пройдёт. Действительно пройдёт, поверьте, дорогая, на слово. Аллочка, возрастные папаши — они все такие. У меня все мамочки на участке плачут, все, у кого мужьям за сорок, что такие глупости совершают, такие, знаете ли, чудачества. Ничего страшного, с молодыми папашами проблем больше — они чуть ли не сразу начинают закалять детей, учить иностранным языкам и вообще, что только ни придумывают для издевательств над здравым смыслом. В смысле — для развития интеллекта. Всё мечтают гениев воспитать. А у вас будет всего-навсего избалованный неслух — не самый плохой, знаете ли, вариант. Ну, иди сюда, Кирька… Надо же… гм… Коэтиро! И придумал папка твой что попало! Дыхание чистое, Алла Леонидовна, зря беспокоились, хрипов нет. Так, Кирюшенька, сейчас мы горлышко тебе посмотрим…

Дальше я слушать не стал — время поджимало. А так мог бы часами сидеть под дверью в детскую и млеть от счастья! Уже был внизу, обувался, когда со второго этажа донёсся возмущённый Аллочкин голос:

— Яшка! Ты опять?!! Яша!!! Немедленно вернись! — Я рассмеялся: ну правильно, Кирюшка не спит, можно и во весь голос на мужа заорать. — Яша! Лилия Валерьевна, — это уже едва не плача, — ну вот смотрите, опять!

Я поспешил в машину, чтобы не получить взбучки. Оглянувшись, увидел Аллу в окне гардеробной — оно выходило к гаражу. Жена показала мне кулак, я в ответ рассмеялся и послал ей воздушный поцелуй.

Месяц. Целый месяц счастья.

Эпилог

Месяц отпуска, совершенно нежданного, случился и только из-за того, что Ботанику сначала приспичило засеть в архивах, потом он делал какие-то расчёты, потом ему понадобились спутниковые снимки участка — короче, отчёт о поездке состоится только сегодня…

Сотовый взорвался барабанной дробью, когда уже подъезжали к особняку, в котором располагался концерн, ещё поворот — и мы увидим родную вывеску: «Концерн “Россия. Инвестиции. Проекты”, филиал в городе Барнауле».

— Сменил бы мелодию, — поморщился Петро. — Кто там?

— Селёдка. Напомнила, что Сорокин прибыл.

Селёдкой прозвали новую секретаршу шефа. Вообще-то, не только из-за фамилии, хотя и она сыграла непоследнюю роль: Посол, Татьяна Владимировна Посол. Увидев её, Костенков побледнел и, пробормотав: «Очень крепкий… гм… посол», сбежал в кабинет. Мне казалось, что Пал Палыч побаивается свою секретаршу, но не взять её на работу он не мог — Сорокин порекомендовал специалиста. Уже то, что Селёдка была на две головы выше шефа, не лезло ни в какие ворота, а стоило заглянуть в её глаза… Новая секретарша была сухой, плечистой, на костлявом лице никогда не появлялась улыбка, тонкие губы сжаты в ниточку, нос слегка вытянут, будто к чему-то постоянно принюхивается, белёсые бровки над круглыми рыбьими глазами сосредоточенно нахмурены. Она действительно была хорошим специалистом — деловитая, пунктуальная, сконцентрированная на работе. Парни из службы безопасности рассказывали, что за полгода, с тех пор как Аллочка ушла в декретный отпуск, от новой секретарши не удалось добиться ни одной эмоции — это вторая причина, по которой прозвище прочно приклеилось к даме. Возраст у секретарши серьёзный, к пятидесяти, но она будто выпрыгнула из другого века, ничего общего с современными пятидесятилетними шустрыми и моложавыми женщинами. Этой хотелось нацепить на нос пенсне или сунуть в руку лорнет, на голову нахлобучить шляпку — обязательно безвкусную, даже немного аляповатую, и отправить в классную комнату — там бы она очень органично смотрелась в роли гувернантки. Не знаю, чем руководствовался Сорокин, и кто она такая, но Пал Палыч Костенков при ней не то, что не смел повысить голос, он даже дышать боялся.

— Опаздываете. Семь минут сорок три секунды назад вы должны были быть в кабинете, — сухо констатировала секретарша, посмотрев на часы. — Подождите, — она кивнула на кресла в приёмной, — я сейчас оповещу о вашем прибытии.

— «Ку-ку» не забудь сказать, часовой механизм! — возмутился Ботаник, рывком открывая дверь. — Николай Николаевич, что за цербера вы нам подбросили?!

Я немного притормозил, хотел извиниться, но замер: Селёдка перебирала бумаги на столе и, думая, что её никто не видит, улыбалась!

— Полностью поддерживаю возмущение нашего учёного сотрудника, — тут же влез с замечанием Пал Палыч, чем вызвал приступ смеха у Сорокина.

Вошла Селёдка с разносом в руках, расставила на столе стаканы, минеральную воду, пепельницы, положила сигареты. Я хмыкнул: всё правильно, мне пачку «Кента», а перед Ник-Ником положила «Беломорканал», папиросы, и готов поспорить, что производитель — Бийская табачная фабрика: других Ник-Ник не признавал! Также он не признавал портсигары, с каким-то просто дворовым шиком стукая пачку о стол, чтобы достать папиросу.

— Есть ещё какие-то пожелания? Стенография? Видео- или аудиозапись?..

— Нет-нет, Татьяна Владимировна, всё в порядке.

Она вышла, а я с улыбкой смотрел на Пал Палыча — тот, пока секретарша находилась в кабинете, три раза затянул узел на галстуке и три раза ослабил его.

— Начнём с юридической подоплёки, — сказал Сорокин, когда мы все расселись за широким столом в кабинете Пал Палыча. — Яков Иванович, вот сейчас вы мне как человеку в вашем вопросе не очень сведущему объясните — есть ли какие-то подводные камни, препятствующие покупке. То, что рудник будет приобретён концерном, дело практически решённое, но, поскольку сделку придётся оформлять вам и документальное сопровождение сделки тоже на вас, я хочу сейчас услышать если не отчёт, то хотя бы ваше представление этого вопроса.

Ник-Ник был на взводе, обычно он говорит проще. Я видел, что ему не терпится как можно скорее проскочить скучную юридическую часть и перейти к самому, как он выражался, «вкусному». А вкусным для Сорокина был рассказ Петра, то, что он накопал, сидя в архивах. Специально попросил отложить совещание, пока не уточнит кое-какие моменты. И Сорокина просил прибыть лично, пообещав тому интересную тему, которая обещает если не переворот в науке, но новую главу в ней — как минимум. Николай Николаевич, оставив все дела, прилетел из Намибии. Я не стал затягивать, говорил чётко, не отходя от темы:

— Итак, вот перед вами два векселя, — я поднял оба векселя, показал их присутствующим. — Один настоящий, выписанный АОЗТ «Рудник “Весёлый”» и подписанный его генеральным директором и единственным в ту пору владельцем, неким Кращенковым. Вексель, как видите, подлежит оплате по предъявлению. На векселе, как вы видите, стоит банковская гарантия. На банковском языке она называется авалем. Грубо говоря, под этот вексель какой-то банк выдал крупную сумму денег. Либо собирался выдать. В нашем случае деньги по векселю получены не были, однако обязательство банка проставлено. То есть если я сейчас пойду с этим векселем в банк, то получу сумму в триста миллионов рублей, заявленную в авале.

— А откуда ты знаешь, что вексель не был учтён? Может, по нему давно получили деньги? — Это поинтересовался Пал Палыч, экономист согласно первому диплому.

— Это я знаю точно, поскольку вексель все эти годы пролежал у меня дома, фактически едва ли не с момента проставления аваля. Попал он ко мне случайно, просто попросили на время пьянки придержать… гм… портмоне, чтобы человек — кстати, тот самый Кращенков, владелец рудника, не пропил всю наличность. Но теперь вернёмся ко второй бумаге. Второй вексель поддельный. Это хорошо сделанная ксерокопия. На бумаге с водяными знаками, всё как нужно, но ксерокопия. Любая экспертиза это подтвердит, и вексель будет опротестован как ничтожный. Фактически, когда был убит Кращенков — владелец рудника, и тут же сел в тюрьму инициатор преступления — Цапиков, Аркадий Львович, на руках у их сообщника, некоего Геннадия Фисенко, осталась ещё одна копия векселя, которую он и запустил в оборот, получив деньги в ИНКОМ-банке, ныне благополучно обанкротившемся. На этом мошенническая цепочка оборвалась. Фисенко уехал за границу, в Чехию, где и живёт до сих пор. Далее рудник, соответственно, должен был перейти в собственность банка, но ИНКОМ-банк, как я уже сказал, обанкротился. Дела на себя приняла ликвидационная комиссия, которая и продала рудник нашим московским друзьям. Что на данный момент мы имеем? А имеем мы вот с этой бумажкой полное право признать сделку ликвидационной комиссии ничтожной и получить рудник, не потратив ни копейки, кроме, естественно, судебных издержек. Но решение принимать вам, Николай Николаевич.

— А ты бы как поступил?

— Я?.. А вот так вот… — И я быстро порвал в клочки проклятый вексель. Пал Палыч даже привстал, вытянув вперёд руку, он несколько раз сжал и разжал пальцы, пытаясь поймать обрывки.

Сорокин усмехнулся, качнул головой к правому плечу.

— Красивый жест, — сказал он. — А что делать, по-прежнему не ясно.

— Это была ксерокопия, а подлинник… — я запустил подлинный документ по полировке стола к Ник-Нику, — подлинник вот он. Что делать? Не знаю, вам решать.

Пал Палыч мешком рухнул в кресло. Петро подскочил к нему со стаканом воды, тот отхлебнул, закашлялся. Ботаник постучал по спине, потом сообразил ослабить галстук, который шеф во время моего отчёта затянул до последнего допустимого предела.

— Ну, ты и шутник, Яков, — прохрипел он.

— Да ладно вам, Павел Павлович, ребята молодые, горячие, по сорок годов всего, — Сорокин рассмеялся, я видел, что ситуация его развлекала.

— Я же подумал, что это настоящий вексель, — проворчал Пал Палыч, — позвольте, я уберу его в сейф?

Шеф потянулся к документу, но Ник-Ник, сказав: «Минуточку, Пал Палыч», взял вексель, скрутил его в трубочку, щёлкнул зажигалкой и подпалил. Потом достал папиросу — я уже говорил, что Сорокин всю жизнь, смолоду, курил «Беломорканал» и изменять своим привычкам не собирался, несмотря на богатство. По краю документа запрыгал огонёк, Ник-Ник прикурил, на лице его то и дело вспыхивала усмешка, выпустил дым, посмотрел на вексель и затушил его в стакане минеральной воды. Потом брезгливо отбросил в пепельницу.

— Что ж мы, звери, что ли? Просчитаем, сколько владельцы вложили в оборудование рудника, в технику, по минимуму возместим — рудник убыточный, и сегодняшние хозяева с удовольствием освободятся от такого неприятного актива. Не люблю говорить красивые слова, да и не умею, но ценность имеет то, что создано руками и разумом человека. А бумажки — они и в Африке бумажки, хоть в той же Намибии. И столько смертей из-за бумаги… Хотя схему этот негодяй сочинил идеальную. Он по поддельному векселю получил бы деньги — причём через подставное лицо, того же Фисенко, а по настоящему документу продал бы рудник. Или бы сам стал его владельцем — тут банк был бы бессилен — банк оказался бы извините, как это говорилось в девяностые годы?..

Я рассмеялся и подсказал:

— Вообще-то, употреблялось жаргонное словечко «лох».

— Во-во, — Сорокин кивнул. — Банк был бы лохом! Павел Павлович, мне придётся указом запретить носить вам галстуки. Петруша, ослабь нашему директору узелок и ещё раз напои его водичкой…

Петро кинулся выполнять просьбу. Я усмехнулся: Пал Палыч позеленел, сидел не дыша и вытаращенными глазами смотрел на испорченный вексель.

— Знаете, уважаемые, мне как директору филиала крайне сложно спокойно наблюдать такое разбазаривание ценных активов, — сказал шеф, когда к нему вернулся дар речи. — Мы ведь могли бы и поторговаться с нынешними владельцами, и серьёзно сбить цену…

— Цена там и так смешная. А вот окончательно решим, будем ли мы брать этот рудник, после того как Пётр расскажет нам о своих наблюдениях — как в недрах гор алтайских, так и в недрах архивов. Не зря ж ты там, Петруша, месяц сидел?

— Итак, — Пётр прокашлялся, сделал глоток минералки и я, удивившись было, что он ограничится глотком, едва не рассмеялся в голос — с трудом сдержался: Ботаник выдул залпом стакан, налил ещё и, поискав глазами, пододвинул ближе вазу с печеньем и конфетами. Но удержался от подначки, хотя с большим трудом. Однако Пал Палыч сильно удивил меня, спросив с нескрываемым почтением:

— Может, котлет, Пётр Аркадьевич? Или, может, за пиццей послать? Что-то я без Аллочки упустил совсем из виду.

На что «Пётр Аркадьевич» совершенно серьёзно ответил:

— Пока хватит печенья. Чуть позже сбегайте, а пока не отвлекайте.

Мы с Сорокиным, переглянувшись, расхохотались. Пал Палыч с Ботаником непонимающе посмотрели на нас — с чувством юмора у обоих было напутано.

— Ничего, ничего, продолжайте, Пётр Аркадьевич, — посмеиваясь, сказал Ник-Ник, отхлёбывая водички.

— Сложно было найти документы, но спасибо вам, Николай Николаевич, личная переписка Окладникова с академиком Деревянко очень помогла. В одном из писем Деревянко упоминает об имевшем место любовном треугольнике среди членов экспедиции. Более того, соперники друг друга терпеть не могли, и плохо сдерживаемая неприязнь прорывалась постоянно. Собственно, в письме Деревянко был против включения в состав экспедиции этой троицы. Но, слава богу, обошлось без трупов. Однако экспедиция провалилась во времени — причём полностью. Отчёт после возвращения не был принят учёным советом института, однако черновик отчёта сохранился в архиве. Случай вообще беспрецедентный! Куринов и Гревтов, оба в разное время бывшие любовниками кандидата наук Федосеевой Людмилы Георгиевны, устроив ссору, кинулись друг на друга с кулаками, причём именно возле озерца. Как раз в том самом месте. Следующая экспедиция не состоялась из-за смерти Окладникова, однако задокументированные пропажи людей имеются и более поздние времена. В милицейском архиве Чарышского района… Вот тут, кстати, могу объяснить мою задержку с отчётом… — Петро забросил в рот печенье, проглотил его, запив добрым глотком минералки, вытер рот рукавом — изяществом манер Ботаник не отличался. — Дело в том, что часть заявлений о пропаже людей фиксировалась в Чарышском отделении милиции, а часть — в Усть-Канском. Разные субъекты федерации, как понимаете. Но по хронологии, не отвлекаясь на источники. Только пострадавший, время пропажи и время выхода. Зафиксировано всего три случая. Аношкин Сергей Алексеевич, в пьяном виде ушёл из дома в Коргоне, поскандалив с женой, сказал, что повесится. Ссора случилась при свидетелях и, собственно, его после определённого срока признали умершим. Я отыскал этого человека. Его не было около двух лет. Он рассказывает, что в рудник попросту провалился: «по пьяни», как он сам выражается. Говорил, что скандал вышел из-за ревности, беспричинной. Что сильно на взводе был. По руднику бродил не так чтобы долго, вышел — жена замужем за его соперником. Но это не важно. Следующие — Розов и Ширшов — рабочие лесхоза. Утопили трактор «Беларусь» в Коргоне, добирались назад пешим ходом. Сильно переживали, что придётся возмещать стоимость техники и леса. На руднике оказались случайно, спасаясь от ливня, укрылись в расщелине, которую завалил сошедший оползень. Тоже факт стресса налицо. Собственно, к чему я веду, Николай Николаевич, геологическое строение в окрестностях рудника «Весёлый» очень сложное. Здесь сходятся несколько блоков земной коры, то есть имеется сложная сеть разломов, причём разломы не только на поверхности, но и на больших глубинах. Я изучил всю спутниковую информацию и уже могу сделать примерную схему. Но прежде хочу отметить, что вне стрессовой ситуации, а мы с Яковом тоже оказались в ситуации стресса из-за падения в реку, а также из-за переживаний Якова по поводу ссоры с Аллой Леонидовной, и тоже получился скачок, из-за чего я с гордостью чувствую себя причастным к открытию… Так вот, человек в спокойном состоянии зайдёт и выйдет из рудника без особых проблем. В стрессовом состоянии наблюдается феномен перемещения во времени. Вот если я сейчас набросаю примерную схему пустот и разломов, — ботаник подошёл к доске и принялся чертить что-то невообразимое, — а вот это модель взаимодействия… э… психополя человека с естественной средой — пусть даже аномальной. Что мы знаем о психике? Да ничего почти не знаем. Однако не думаю, что я сильно ошибусь, если скажу, что здесь применима теорема Вернадского о взаимодействии ноосферы и геохимической оболочки земли. И наоборот. Собственно, это мы и наблюдали в том же Поломошном.

— Однако здесь я бы добавил теорему Планка, — Сорокин встал, прошёлся по кабинету, подошёл к доске, — да-да, принцип Планка. Любое явление может существовать, пока существует наблюдатель. А что скажете, голубчик, если мы с вами вот здесь, — он взял мел, провёл окружность на доске, — изменим и добавим вот такое вот преобразование, — он написал формулу, Петро просиял, продолжил её.

А дальше они заговорили, наверное, на китайском, или ещё на каком языке, в любом случае нормальным людям учёных не понять, особенно — математиков. Формулы сыпались горохом, степени и символы появлялись на доске и тут же стирались. Пал Палыч, дёрнув меня за рукав, мотнул головой в сторону двери. Мы вышли. В кабинете нам делать нечего, эти двое надолго застряли, и не удивлюсь, если они выйдут оттуда с готовым чертежом машины времени.

Вообще, как-то так незаметно получилось, что я стал при «комсомольце семидесятых» кем-то вроде зама по общим вопросам, но меня это не смущало. Ботаник — голова! Вообще, иногда думаю, что если Сорокин даст Петрухе заданье найти Господа Бога, тот его отыщет и подведёт под него законы физики и математики.

Или я не знаю Ботаника!

Словарь алтайских диалектных слов и выражений

Айда — пойдём.

Барагозить — бессовестно врать.

Базлать — скандалить, громко кричать, лаять.

Бастко, басткий, бастенький — хорошо, красивый, хорошенький, милый.

Блукать — заблудиться, блуждать.

Боткаться, боткнулся — упасть (боткнулся спать).

Барчатка — крытая тканью шуба, чаще женская.

Белки — ледники на вершинах гор, не тающие летом.

Бом — гора, которая вплотную подходит к реке.

Балаболить — болтать вздор.

Брехушка — вруша, обманщица, иногда — разговорчивая не в меру.

Виктория — садовая земляника.

Вихотка — мочалка.

Верхонка — рабочая варежка, чаще стёганая, ватная.

Взгагарить — взгромоздить что-то.

Валандаться — уделять время кому-то, не достойному этого.

Выдерга — вредная, вертлявая девушка/женщина.

Гайно — бардак, запущенный беспорядок, застарелая грязь.

Грядушка — поздний ноябрьский гриб, часто собирают уже из-под снега.

Гомонок — кошелёк.

Доха — длинная шуба с капюшоном.

Живага — глупая, склочная, амбициозная баба.

Кемарить, прикемарить — дремать, подремать.

Каймак — густые сливки, режут ножом, можно мазать на хлеб вместо масла.

Каво — употребляется для связки слов.

Куржак — иней.

Каверкать — ломать, портить.

Лыва — лужа.

Лопотина, лопотинка — грубое полотно, применяется вместо брезента для укрывания чего-либо.

Махры — то же самое, что ремошки — бахрома, обрывки, дырявая, старая одежда.

Мараковаться — долго возиться с простым делом.

Малопраздновать — игнорировать, не придавать значения.

Обремкаться — обноситься.

Отдыхался — отдышался.

Оббыгает — обсохнет, влага уйдет из поверхностного слоя земли и с травы.

Плюшки — булочки.

Пелекаться — возиться, что-то делать медленно, мешкать.

Передник — фартук.

Поребрик — бордюр.

Пимы — очень большие валенки, чаще мужские, либо те, которые надевают поверх обуви — ботинок, сапог, валенок.

Пластаться — драться, спорить.

Падера — буран без снега, сильный ветер.

Пакостить — вредить.

Ребятишки — дети.

Растребушить — раскидать, навести беспорядок.

Растележиться — делать что-то медленно, перегораживая дорогу/занимая общее пространство.

Страмина — бессовестный человек, соответственно, страмной — постыдный.

Стайка — хлев для скотины.

Свороток — поворот.

Строжиться — говорить строго, не испытывая раздражения, в воспитательных целях.

Турзучить — тискать. Играть с ребёнком.

Телепаться — очень медленно идти, тащиться.

Уросить — обычно применимо к детскому плачу, капризничать. Бабки говорят в таких случаях, что на ребёнка «Урос напал».

Хиус — пронизывающий северный ветер.

Чаёвничать — вести беседу за чаем, завтракать либо перекусывать перед ужином.

Чалдон (челдон) — вообще-то, человек с Дона, но сейчас используется как ругательство.

Чирики — иногда галоши, обувь без голенища либо без задников.

Шанежки — жареные на сковороде сдобные лепёшки.

Шоркать — тереть.

Шуровать — ворошить что-то.

Шуруй — иди.

Шебутной — шумный, весёлый человек, беспокойный человек.

Content

Ирина Боброва, Юрий Шиляев
Рудник «Весёлый»

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог

Словарь алтайских диалектных слов и выражений