Александр Цуканов

Смерть старателя

© Цуканов А.Н., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

Глава 1. Будильник

Аркадий Цукан привычно проснулся с рассветом и, стараясь не разбудить жену, которая так и осталась навсегда Осиповой, что его долгое время удивляло, принялся хлопотать над утренним чаем. Тут же вдогон ухмыльнулся, вспомнил, что проводил Марию на самолет до Москвы и твердо пообещал, потрясая билетом, через две недели вылететь следом, завершив все дела, которые после ареста Дмитриенко и бандитов Резвана Мансурова не требовали цепкой бдительности и осторожности на каждом шагу.

Он пьет крепкий чай из прокопченной алюминиевой кружки — ее Мария не раз грозилась выбросить на помойку, улыбается, думает не о старательских хлопотах, как это случалось обычно, а о Марии, которая сумела в свои пятьдесят оставаться любвеобильной таинственной женщиной, ее он иногда зовет «упертой Машуней», а изредка Голубикой, не находя других ласковых слов, а когда она обижается, то целует с искренней страстью, и она тут же отмякает и прощает ему многое, а главное, бесконечную приисковую круговерть от зори до заката. Раньше говорила, да сколько же можно ломить! А потом поняла, что бессмысленно, перестала ворчать. Но перед отъездом в Анапу сказала, сведя к переносице черные бровки, как говорила когда-то Анна Малявина:

— Хватит, Аркаша! Всё, последних разов не будет. Сыну под сорок, пусть управляется сам.

Осень колымская, словно шалая баба, играет ярким своим разноцветьем перед долгой зимой. Он смотрит через окно на линейку охристо-багряных тополей, на дальние отвалы отработанной породы, которые затянуло желтой и бурой кустарниковой порослью, скрашивая безжалостные раны распадков, ручьев и речушек, где прошли они бульдозерами по второму, а то по третьему разу, выбирая остатки россыпного, когда-то богатого золота. Пытается представить, сколько золота пропустил через свои руки — тонну, а может и две. Вспомнил самородок Монах, который принес столько жутких дней и ночей, когда казалось, что малость — и наступит конец. Но выдержал и даже передал самородок Анне Малявиной, а он сгинул, пропал и не принес никому радости.

Не сдержался после поминок, спросил сына, не говорила ли Анна, что-либо о самородке. Иван глянул, как на больного. Помолчал, припоминая последнюю жуткую ночь в больнице, ответил раздумчиво:

— Она сбивчиво говорила о каком-то будильнике… Чтобы я не трогал будильник, но я принял это за бред, она стала заговариваться от боли, почти никого не узнавала. Утром пошел в магазин, купить перекус, и так мне стало хреново, что не удержался, взял чекушку водки, выпил в тамбуре из горла, заел плавленым сырком. Когда вернулся в палату, мама лежала на полу мертвая с багрово-синим лицом.

Водку в сезон Цукан не пил вовсе, а на поминках после долгого перерыва напился, как он сам для себя определил — «вдрызг». Утром, отсвечивая в зеркале помятым лицом, старался уйти от разговоров про жизнь, его так припоганило внутреннее состояние, что посмотреть, пошарить, где может быть этот будильник, желания не возникло. Позже, в суете сборов, после первой рюмки «на поход ноги», это и вовсе ушло, забылось, чтобы потом всплыть снова с неизбежным, что же я раньше-то… Самородок в большом старом будильнике, да разве найдешь его нынче, подумал Цукан.

Анна Малявина смотрела в мутную черноту окна. Фары выхватывали заснеженную дорогу, угол соседского дома Агляма, покосившуюся огорожу и снова непроглядная зимняя темнота. На льняной скатерти — клеенок не признавала — лежал золотой самородок, а она не ощущала ни радости, ни страха. Что странно. Хорошо помнила, как допытывался осенью следователь с броской фамилией Ахметшахов. Почему и запало: «Капитан КэГэБе Тимур Ахметшахов», — произнесенное им веско с нажимом.

— Покажите вещи, какие оставил Аркадий Федорович Цукан.

Он беззастенчиво прохаживался по дому. Взял в руки шкатулку с затертой палехской картинкой… «Эх, да на тройке, да с бубенцами! Старинная?»

— Да. Дедова… Аркадий вещей никаких не оставлял…

— И самовар, какой у вас знатный. С медалями. Вы не торопитесь, Анна Алексеевна, подумайте, может сыну что-то передавал? Вам?

— Сыну куртку подарил трехцветку японскую. Продукты привез, так мы их и съели потом. Деньги мне в руки совал, так я не взяла. А вещи его упаковала в коробку. Как приехал по осени, так и всучила всё до последней картонки. Да и вещей-то у него — кот наплакал.

— А в октябре?

— В октябре приезжал, да… Хотел помириться. Но дальше сеней не проходил. Я ему сразу коробку с письмами и фотками отдала — и ауффидерзейн, как сам он любил повторять.

— Вы хоть знаете, что статья ему светит расстрельная, — продолжал наседать капитан КГБ. — А вы пострадаете за пособничество. Оно вам надо?

Анна подобралась, спину выпрямила.

— Не надо пугать. Я пятнадцать лет отработала на Колыме и золота перевидала не в пример вашему. Нет у меня ничего, и не было. Аркадий хоть с придурью, но сына своего любит, и подставлять бы не стал.

Ахметшахов после этого хохотнул, скрывая смущение, и поторопился записать свой телефон: «На всякий случай…»

На том и расстались спокойно, без лишних угрызений совести.

Теперь перед ней лежал этот окаянный самородок, местами отполированный водой до блеска, а в изгибах, покрытый чернью из-за чего походил, если развернуть к свету, на фигуру согбенного человека. Или сурка… Или нет, это же монах в островерхой шапке — решила она.

Письмо принесла почтальонка Зухра и сразу затараторила с порога:

— Теть Ань, ты баню завтра будешь топить? А то мы придем, я чак-чак испеку. Чайку попьем…А ты слыхала, что в магазин санаторский обувь завезли?

Проводила Зухру до самой калитки, узнав разом все деревенские новости. А она все не унималась, тараторила, путая согласные, и у самой калитки выдала со смешком: «Тут у нас на Садовой отставник дом купил. Одинокий мужчина. Хочешь, познакомлю?.. Ой-ой, покраснела! Хочешь, хочешь, я знаю, — дразнила бесстыжая Зухрушка. А она смущенно отнекивалась, наливаясь багровой краснотой, ощущая, жаркий позыв женской плоти, при одном только упоминании об одиноком мужчине.

В конверте без обратного адреса лежал тетрадный листок в клетку.

«Виниться не буду. Я честно хотел оякориться навсегда. На Санаторной участок купил под строительство дома большого, как ты хотела когда-то. Хотел тебе помогать, сыну. Но ты выбор сделала, что теперь рассуждать. Больше не потревожу. Только прошу выслать фото Ванюхи, как он пришлет что-то со службы в Армии. Вышли по адресу: Якутская АССР, Алдан, до востребования.

И еще большая просьба. Забери на Заречной, 12 у Прошкина — нашего колымчанина, сумку с подарками. Не поминай лихом. Аркадий».

«И слово какое придумал — оякориться. Такого-то небось в русском языке нет. Ох, и чудила ты, Аркаша…»

Ей стало жалко себя, обид накопилось немало на непутевого мужа, с которым расписаться не удалось, в чем она могла винить только себя. Уехала на Колыму, не добившись от первого мужа развода. А потом, когда вернулась в родительский дом, развелась и сменила фамилию на девичью, чтобы отправиться с Цуканом в ЗАГС, он в очередной раз умотал на север, в Якутию за большими деньгами. И всё кувырком. Постоянные отъезды-приезды Аркадия — и ни жена, ни вдова, а так не поймешь что.

Она снова поймала глазами корявую скоропись на тетрадном листе: «Больше не потревожу». Теперь укоряла себя и думала, а ведь умолял простить, чтобы начать всё сначала. Вот дура я, дура, что наделала!

Пока рядом был сын, тянулись разные хлопоты с призывом в армию и было ни до чего. Хотели комиссовать из-за отмороженного пальца на левой руке, что стало бы для Ванюши страшной обидой, и он уговорил пойти к военкому. И ведь пошла, и добилась, чтобы призвали хотя бы в автодорожные войска, словно бы в наказанье себе. Потому что через месяц навалилась тоска: колодец с водой, топка печи, поздний завтрак абы с чем, потому что одной и готовить ничего неохота. Картохи разве что поставить в большом чугунке, пока топится печь. Одно развлечение — телевизор, опять же, купленный в предыдущий приезд Аркадием, работает исправно.

Решила придавить гордыню свою, сослаться на характер и бабье упрямство, которому ты, Аркашечка, мог бы дать окорот, если бы постарался. А ты, дружочек мой, приехал с деньгами, словно на базар лошадь покупать. А мне цветов десять лет никто не дарил и слов ласковых не говорил. Анна разговаривала с ним, пока писала письмо. Потом долго перебирала свои фотографии последних лет, чтобы выбрать лучшую, да вложить в конверт с письмецом. Нашла одну давнюю, племянник удружил весной, заснял в палисаднике у цветущей черемухи и получилось на зависть, — бабенка еще хоть куда, если смотреть издали.

С утра пораньше протопив печь, собралась в город, чтобы отправить письмо и забрать на вокзале подарок от Цукана, да съездить заодно к свояченице Валентине, поболтать вволю, посоветоваться, как жить дальше. Знала, что нравится Вальке Цукан, но такого не ожидала. Как узнала, что прогнала прочь Аркадия Цукана, она разволновалась до крика.

— Сумасшедшая! Что творишь?.. Ты на меня погляди. Цукан хоть наездами, да бывает, а я как монашка, двадцать лет без мужика и ссохлась вся моя лодочка.

Успокоившись, стала рассказывать, как подцепила в кафе, что на площади Ленина, видного мужичка интеллигентного вида. Подпоила. Домой привела. А он, скотина, упал на диван и в храп.

— Я ему и массаж, и то, и сё, а этот гусь храпит и ноль эмоций. Утром ни здрасьте, ни как зовут. Дай похмелиться… Я на кухню. Схватила ковшик эмалированный и на него: щас опохмелю. Так он в одних носках на лестничную площадку выскочил. Ботинки вдогон отправила… Во-о, тебе, Анна, смешно. А я ковшик бросила — и в рёв.

Выпили по рюмке самогонки. А самогонка у Валюхи знатная, да под огурчики, которые Анна с собой привезла. Когда Валентина узнала, что Анна написала Цукану письмо покаянное, то обрадовалась. Налила по второй с приговором: вернется Аркадий, вот помяни мое слово, вернется. Стало хорошо и спокойно от этих слов, Анна разом поверила, что так и будет.

В холщовой сумке, похожей на торбу, что она забрала на вокзале, лежал сверток бумажный, а в нем нож охотничий с наборной костяной ручкой и ножнами из толстой моржовой кожи, такие делают только на Чукотке. Нож — это понятно. Любит Цукан инструмент. Бывало, кухонные ножи так наточит, что берегись, можно полпальца оттяпать. И Ванечку научил инструмент уважать, точить топоры, ножовки. А вот большой будильник зачем — она понять не могла. Раньше в техникум сын опаздывал на занятия, а теперь-то к чему, ей, пенсионерке, спешить некуда. Анна выставила часовую стрелку, попробовала подкрутить заводной механизм, но заводилка крутилась свободно. Видно, стопорок слетел у пружины, решила она. Принесла из мастерской отвертки, раскрутила. Вместо пружины и шестеренок внутри лежал самородок.

Что это золото — она определила на глаз и по весу. Насмотрелась в свое время на Колыме. Будь оно неладно, это золото! Занозой сидело теперь в голове: как быть и что делать?

В милицию сдать? Тут начнется такое, что не приведи господи… Закопать в погребе? Так у них такие металлоискатели, что и в земле обнаружат.

Вспомнила один из рассказов о Шерлок Холмсе, как искали важный-преважный документ, все стены и полы перестукали в поисках тайника, а документ лежал на полке, на видном месте без утайки.

«Сколько же весу в нем?» Положила на весы в алюминиевую чашку с одной стороны и с другой — фунтовую гирьку. Потом добавила полфунта и вышло почти в самый раз. Свояченица говорила, что в скупке за грамм золота платят сорок пять рублей. Это выходит тысяч двенадцать, и можно купить квартиру и «запорожец» в придачу, и еще малость денег останется. Тут же горькая усмешка перекосила лицо. Одной-то теперь и пенсии в сто пять рублей хватает. Повертела самородок в пальцах, разглядывая с разных сторон, и снова сунула в чрево будильника. Прикрутила крышку, поставила на видное место в отцовской мастерской. Потом тряпочкой стерла отпечатки пальцев, для верности намела с полу пыли, присыпала сверху будильник, будто он тут стоит много лет. «Даже если найдут — отбрешусь. Скажу, может, занес кто отцу в давние времена». И успокоилась.

Через много месяцев, когда вернулось письмо из Алдана как невостребованное, она коротко погоревала, успокаивая себя привычным, что Бог, ни делает, то к лучшему. Взялась собирать сыну посылку. Он просил прислать альбом для дембельских фотографий, две пары носков и конфет «побольше», чтобы одарить друзей и сержантов. И даже не поинтересовался в письме, а как твое самочувствие, мама?

Глава 2. Анапа

Ранней весной скромно по-семейному отпраздновали юбилей Аркадия Цукана, что он сам воспринимал с шутливым недоумением. Иван удивил всех и в том числе соседей в прибрежной полосе Анапы, мощным китайским фейерверком, привезенным из Хабаровска.

— Прямо как на Красной площади! — ахала пожилая женщина, гулявшая вдоль моря.

— А если на мой дом упадет? — взялся укорять старичок-бодрячок, выскочивший в сатиновых трусах из соседнего дома.

— Не боись, мы тебе тогда новый построим.

От выпитого вина, красивых шутих, расцветивших вечернее небо, шума прибоя с легким накатом волн, Ивану хотелось орать и дурачиться. Чтобы сбить суматошный выплеск адреналина, он прыгнул в холодную апрельскую воду, побарахтался пару минут и с рыком звериным помчался к домику, где, как встарь, на веранде стоял самовар, пусть электрический, но все же самовар.

— Во, дурачина, — шутливо укорил отец. Мария одарила улыбкой, кинула большое махровое полотенце, от чего стало ему по-настоящему уютно. Под чай, по-колымски крутой, почти дегтярный, взялся Иван рассказывать про подготовку к промывочному сезону, о разных неурядицах, которые возникали на прииске Игумен, где главной проблемой становилось дорожающее дизельное топливо и цены на технику в долларах.

Заспорили о годовом балансе, о налогах, которые съедали почти всю прибыль, не оставляя возможностей для развития. Аркадий Цукан последние годы кряхтел, но платил налоги исправно, а Иван был твердо убежден, что это приведет к разорению. Два года назад он обзавелся компьютером, а теперь и ноутбуком, и мог прокрутить на экране с диска экономическую аналитику или финансовый отчет золотодобывающих предприятий Австралии, Америки, где нет таких громадных налогов для производственных предприятий, они имеют прибыль в двадцать — тридцать процентов, а иначе им просто невыгодно работать.

— В феврале приезжал Сашка Шуляков со своими корешами на крузаке. Предлагают войти в долю по месторождению Кобервейм на Чукотке. Они через аукцион выкупили лицензию, но не хватает оборотных средств, а главное специалистов по золоту.

— Дожились. Бандиты полезли в отрасль…

— Сашка просил с тобой поговорить, чтоб ты у них консультантом поработал. Зарплата, — Иван выдержал короткую паузу, — тридцать тысяч зеленых в месяц! Я поначалу не поверил, но Сашка всучил мне долларовый аванс.

— Знаю про эту бодягу с Кобервеймом. Там много было претендентов. Сашке отец помог с лицензией. Он давно прижился в Министерстве природных ресурсов. К бандитам в пристяжные не пойду. Деньги верни.

— Отец, это же четверть лимона баксов за сезон, можно новый экскаватор купить.

— Сашка парень хороший, не спорю, но податлив на сладкое. Помяни мое слово, плохо кончит. Поэтому — верни.

— Дело не только в деньгах. Где поддержки искать? Осенью ингуши всех старателей в Ягоднинском районе подмяли, обложили оброком. Председатель артели «Заря» отказался платить золотом, у него два бульдозера сожгли, сторожа на базе покалечили. Я думаю, лучше под группировку Кнехта уйти, с ним задружить.

— Шакалы! Ладно, я в мае приеду и сразу переговорю с Ахметшаховым. Помнишь, рассказывал тебе про этого фээсбэшника. Он теперь в Магадане при большой должности. Сразу всё выясню.

На веранду заглянула Мария Осипова. Цукан предлагал ей не раз зарегистрироваться, сменить фамилию, а она отказалась, с привычными шутками-прибаутками: «Знаю я вас, казаков. Возьмешь в полон, свободы лишишь, и будешь погонять, как сидорову козу». И он отступился, удивляясь такой нелогичности. Пересказал Ивану байку, как бригадир Журавлев едва с бабенкой сошелся, она тут же задергала — пойдем в ЗАГС. Объяснял, доказывал, что две дочки взрослые и у нее сын, случись помереть ненароком, начнутся раздоры, и так его женитьбой допекла, что сбежал старатель, бросив пожитки.

— Аркаша, сворачивай планерку. Блинцы остывают… — Мария, слегка располневшая за последние годы, но не потерявшая привлекательности, словно в балетном танце скользила от кухни к веранде. — Ваня, варенье попробуй, сметанка свежая.

Ивану вскоре казалось, что никогда не ел таких ажурных блинцов. Осилил с десяток, вскинул вверх большой палец, похвалил искренне, после чего Мария расплылась в улыбке.

— Отец твой один скушал и всё молчком.

— Не обманывай, Маша. Я два съел. А уж как хвалил за тушеную рыбу, так ты не помнишь.

Эта шутливая перебранка и запах моря, и буйная апрельская зелень — всё настраивало на праздничное настроение.

— А что у тебя, Ваня, с невестой?

— Да, скажи нам, когда я внуков увижу?

Иван кратко рассказал про Ольгу Нарецкую, под удивленную переглядку отца и Марии, потому что над всей этой трехлетней историей висело простое, житейское: а что дальше? Ответить не получалось, как бы он ни старался.

— Бог рассудит, — неожиданно сказала Мария. Явно сочувствуя этой нелепице.

— Бог то бог, да сам не будь плох, — тут же откликнулся Аркадий. Он не укорял сына, но и не понимал. И сожалел, что внуков ему в скором времени не тетешкать на берегу Черного моря. И вдруг хрипловато, при этом попадая в тональность, запел: «Парней так много холостых, а я люблю женатого…» Мария тут же подхватила, подлаживаясь под его голос, и так это ладненько получилось, что Иван невольно распустил морщины на переносице, заулыбался, сожалея, что не знает слов этой простенькой песни.

Сезон окрыли в апреле на заранее подготовленном полигоне. По ночам намораживало лед вокруг гидровашгердов[1], а Малявину не терпелось отладить новую технологию подачи песков и промывки с помощью пульпы, подаваемой под давлением. Дополнительно грели круглые сутки воду в большом бойлере, дело того стоило. «У нас каждый день в сезон на миллион тянет», — повторял он старателям, ломая их возражения.

Горный мастер, механик и заместитель в одном лице Петруша Никишов, ставший теперь Петром Семеновичем, мотался по трем участкам на стареньких «жигулях» с утра и до позднего вечера, поправляя процесс, дотошно записывая в свой пухлый ежедневник, каждую мелочь, будь то порванный шланг или размочаленный сальник. Только старожилы, работавшие на участке «Игумен» с восьмидесятых годов, называли его дружески Петруша. Таких оставалось семь человек, на них опирался раньше Цукан, поощряя зарплатой. Теперь их въедливые замечания выслушивал председатель артели «Игумен» Иван Малявин, хлебнувший по полной в первый год своего председательства. Он и представить не мог, какая прорва вопросов возникает в артели на трех участках, где трудится без малого девяносто человек, а объем оборотных средств более ста миллионов.

— А начинал с восьми тысяч, которые остались после реформы, — удивлялся Цукан, вспоминая то суматошное лето девяносто первого года. — Потом, когда разорили прииск «Тенька», ко мне пришли работяги целой толпой во главе с главным механиком. Стали уговаривать, чтобы взял на артельный баланс весь прииск. Я им отказал: техника старая, что-то и вовсе в «калашном» ряду вдоль забора… Но потом пришли их жены. И пошел стон и вой: угля нет, электричество с перебоями, встанет котельная — и тогда поселку хана, семьи забомжуют, мужики и так пьют горькую.

— Спаси, ради Христа, Федорыч…

Не выдержал я, согласился, хоть и негодовал на себя самого. Правда, заставил каждого подписать Договор, тыкая носом в пункт, что при нарушении трудовой дисциплины, употреблении спиртных напитков — сразу увольнение без сохранения заработка.

— Ты прямо деспот, Аркадий Федорович! — попытался елозить приисковый рабочий Ложков.

— Свободен! — Я тут же жестко поставил его на место. — Лентяйства и пьянства не потерплю. Кто в себе не уверен, лучше не пробуйте.

Сразу часть на попятную…

Когда прошерстили с Никишовым приисковые документы, складские остатки, технику, то оказалось, что и не так страшно. После смерти заслуженного горняка Назарова сменилось два директора, но и они не смогли разорить богатейший прииск с производственной базой полного цикла. Кому-то старые насосы, запорная арматура, бухты с кабелем могли показаться неликвидами, а я тут же начал дергать знакомых горняков, энергетиков и пошло-поехало, закрутился бартер, главное получить выгоду.

Из двух разбитых бульдозеров С-100 восстановили один. Когда Иваньков машину опробовал, погонял под нагрузкой, тут же выписал слесарям и токарю премиальные. Полное отсутствие снабжения, чтобы ремонтировать технику, решали головоломки, вытачивали на токарно-винторезном станке запасные части, сваривали старье, что-то создавали по лекалам газовым резаком.

Добиться тех объемов по золоту, что давал прииск раньше, не удалось. На второй сезон после всех выплат в остатке образовалась прибыль, мы это считали большим достижением. В конце промывочного сезона пригласили в администрацию района. Фрол Сергеевич, сменивший должность первого секретаря райкома, на должность председателя Думы, встретил прямо у парадного входа вместе со своей челядью. Пожимая двумя руками ладонь, и клоня к плечу лысую голову, при всех, словно на собрании, стал восклицать: «Ты же поселок нам спас, дорогой Аркадий Федорович! Котельную, а без нее не выжить зимой. Мы на тебя представление в наградной отдел отправили».

От этих слов зябко до мурашек, будто холодная капля прокатилась по спине меж лопаток. Короче, стоял я истуканом и старательно улыбался в ответ.

Потом поднялись на второй этаж в кабинет главы района, с обновленными портретами вождей вдоль стены. Фрол Сергеевич тут же полез в настенный шкафчик, посверкивая лукавым глазом, похвалился, что ему друзья коньячок молдавский задарили. Чокнулись, выпили привычно махом по полстакана, как выпивали обычно водку.

— Мы так старались, а в областной администрации завернули наградные документы. Порекомендовали ограничиться грамотой. Я это так не оставлю, — кипятился бывший секретарь райкома. — Я до главы области дойду. Ты на меня обиду не держи…

— Какие обиды, Фрол Сергеич, — говорю ему. — Мы-то ладно, молодежь жалко. Баб, которые сутками без света сидят с детьми малыми. Энергетики взбесились, чуть неуплата — обрезают провода. А у иных зарплата за полгода не выплачена. Да ты сам всё знаешь…

Погоревали мы о былом, Знамя переходящее вспомнили, которое вручили участку «Игумен». Вспомнили, как взрывник Трехов по кличке Динамит, стребовал в ту пору ящик пива. Это награждение казалось красивым и правильным, и почему-то неоцененным тогда во времена перестройки. И не знамя, а горе-горькое вилось над нашим оскудевшим столом, когда ни балычка, ни колбаски, а только черствый хлеб, как встарь.

Аркадий Цукан прилетел рейсом Москва — Магадан только в конце мая.

— С авиабилетами полная задница! — пожаловался сыну по дороге из аэропорта. — Почти неделю проторчал в столице. Правда, попутно навестил Шулякова в министерстве, узнал о возможности застолбить месторождение в Амурской области. Всех карт не раскрыл, хоть и выпытывал меня Шуляков активно.

Иван промолчал. Отец рассказывал не раз про гору Шайтан в Зейском районе, но это казалось ему сказочной легендой. Его беспокоила сегодняшняя быль. От наездов бандитов становилось все жарче и жарче. Вопрос стоял жестко — платить золотом, как все, или война. Хуже всего, что не удалось договориться даже через Кахира, который ездил со спутниковым телефоном и вел себя, как крутой гангстер.

— И представляешь, мне говорит: я переговорю с Амиром. Процент уменьшу, но платить, Ваня, все одно придется. «Мы же не отбираем, мы покупаем часть золота, — убеждает он меня по телефону. — Какая вам хрен разница, государству продавать или нам! Наш бакшиш всего-то двадцать процентов».

Цукан не сдержался, выдал тираду в мать-перемать. Ему не верилось, что Кахир, этот пацаненок, который трудился у него на участке «Игумен» и просил звать его Колей, теперь бригадирствует в ингушской группировке. «Двадцать процентов — это, пожалуй, на десяток миллионов потянет, — прикидывает он. — Да и позорно донскому казаку гнуть шею перед кавказскими инородцами».

— Рули к управлению ФСБ.

— Так тебя там и ждут с пирогами, — буркнул Иван, но спорить не стал, свернул с Портовой к центру города, где в стиле сталинского ампира высилось трехэтажное здание ФСБ. Хотел припарковаться на Дзержинской, но милиционер тут же замахал полосатой палкой. Высадил отца у центрального входа и поехал колесить по Магадану на своей темно-бордовой «субару-форестер», которую сам тщательно подобрал во Владивостоке минувшей зимой. Встретиться договорились в гостинице «Северной».

Цукан прождал в бюро пропусков около получаса. Удивился, когда окликнул мужчина в штатском, в котором он с ходу не узнал Ахметшахова.

— Долго жить будешь, Тимур Фаридович, — сказал первое, что пришло в голову. — Не узнал… — Он сбился, потому что хотел сказать тебя, а вроде бы нужно говорить «вы». — Заматерел. Прямо настоящий генерал.

Ахметшахов рассмеялся в ответ.

— Зато тебя, Аркадий Федорович, признать легко. Такой же ершистый, а внешне почти не изменился. Пойдем ко мне, чаем угощу, настоящим цейлонским, как ты любишь.

Они словно боксеры в первом раунде, кружили вокруг да около, не приступая к главному. Ахметшахов не торопил, он даже отменил через помощника одну из встреч, намеченных на двенадцать.

— Почти неделю просидел в Москве, билетов не достать на Магадан. Один рейс оставили, прямо беда, — не удержался, пожаловался Цукан. — Да и на Хабаровск не улететь.

Ахметшахов покивал из вежливости. Пододвинул коробку с конфетами. Внимательно выслушал рассказ о наездах ингушей. Походил по кабинету, словно бы собираясь с мыслями.

— Давно работаем по ним. Но прихватить не получается. Золото покупают, как бы официально, через банк «Восток». Это теперь не запрещено законом. А что цену занижают — так это, говорят, рыночные отношения.

— Вот оно как! — показно удивился Цукан. — Менты так и вовсе с ними в одной связке. Старателей, что без лицензии, нагло обдирают. Артели запугивают. Работягам помощи ждать не от кого. Трясина.

— Не торопи события, Аркадий Федорович. Мы взяли ингушей в разработку. Но дело-то сложное. Их курирует, похоже, депутат Госдумы Мирзоев. Нужен очень серьезный повод, чтобы подвести их под статью. А мы не те, что раньше, штаты урезаны втрое, районные отделы искоренили, агентурную работу похерили.

— Значит, всё, хенде хох! Полный… абзац.

— Я же говорю, работаем по этой теме. Но и без вашей помощи не обойтись.

— Так чем же я могу тут помочь, Тимур Фаридович? Деньгами?

— Нет, лучше информацией и золотом для контрольной закупки. Я опытного оперативника командирую на месяц. Оформить его в шлихо-приемную кассу или бухгалтером — сможешь?

— Для такого дела оформим, как положено.

— Вот и славно. А там видно будет… Чай-то остыл. Давай, подолью горячего.

Цукан пил чай и думал: дожился на старости лет, стал информатором у гэбни.

Ахметшахов, словно бы угадал его мысли, сказал: «Наше ведомство пихают и слева, и справа. Народ науськивают. Особенно либералы. А когда однопартийца взорвут в автомобиле, бегут с криками в Думу, а что это у нас ФСБ без дела сидит? Да ты и сам об этом знаешь…»

Он за последние годы располнел от сидячей работы, что шло незаметно, казалось, два раза в неделю спортзал, баня позволяют держаться в пределах девяносто килограммов, и вот совсем неожиданно обнаружил, что стал туговат почти новый костюм. Поглядывая на сухолядого Цукана с мощными клешнями рук, он понимал, что это не только умеренность в еде, это еще и образ жизни.

— Ты прямо, как замороженный, ни жиринки…

— Так давай к нам на сезон, и деньжат заработаешь, и пузцо уберешь…

Распрощались с шутками, приятельски, что могло казаться невероятным, учитывая обстоятельства их первого знакомства.

Уфа. 1985 год

— Ты же у нас специалист по золоту? — вбил с порога начальник Башкирского управления КГБ, сарказма своего не скрывая.

После провала операции по пресечению нелегального сбыта золота, в главке потребовали строго наказать виновных, понизить в должности и звании… Полковник Степнов отстоял капитана Ахметшахова, прикрыл дело рапортами о неполном служебном соответствии, проведенном внутренним расследовании.

Ахметшахов об этом знал, сдержанно поблагодарил полковника, но в Якутию ехать не собирался, о чем узнал от доброжелателей. Точнее, об этом не хотела слышать ни жена, ни рано повзрослевшая дочь. Слушая их гневные упреки, он думал, вот был бы сын, совсем другое дело: ходили бы с ним на охоту, таскали хариуса наплавной снастью… Но не дал бог сына, точнее, жена не захотела второго ребенка из-за своей актерской профессии. Ахметшахов заранее взялся прощупывать почву с трудоустройством на авиационном заводе, где требовался начальник первого отдела с допуском к секретным документам. Подготовил рапорт об увольнении из органов.

Полковник Степнов вышел из-за стола. Низкорослый с короткой щеткой седых волос, он быстро состарился после пятидесяти, то ли из-за того, что полтора десятка лет отслужил на оперативной работе в Иране, то ли из-за нервозности последних лет, которую создавала Москва из-за каждого шороха правдолюбцев, антисемитов, каких-то сраных писателей, вместо того, чтобы заниматься серьезными делами государственной безопасности страны. А теперь вот стягивали с разных регионов оперативников для укрепления Якутского КГБ и борьбы с незаконным оборотом драгоценных металлов. На совещании в Главке процитировали слова члена Политбюро: у нас что старатели коммунизм будут строить!

— Я знаю, ты обижен. Хочешь подать рапорт об увольнении.

Ахметшахов, смотревший мимо полковника, на темно-синюю штору, глянул с искренним удивлением. Он только жене говорил о своем рапорте.

— Ты погоди с этим рапортом. Не ломай жизнь. Поработаешь временно в Якутии. Здесь всё утрясется. Вытащим тебя обратно. Получишь майора, всё пойдет, как положено…

Полковник Степнов говорил ободряющие слова с ласковой интонацией, что совсем не вязалось с его хмуроватым лицом, грубыми разносами, которые он учинял сотрудникам в этом просторном кабинете с зашторенной картой оперативной обстановки, экраном для просмотра видеосъемки, иконописными портретами вождей революции. На столе заверещал черный эбонитовый телефон, Степнов тут же стремительно выхватил трубку, склонился над аппаратом, подавая правой рукой пассы капитану — «свободен».

Ахметшахов потоптался на месте, но так и не вытащил из кармана аккуратно сложенный рапорт, который он мучительно долго писал и переписывал поздним вечером.

Лететь пришлось с долгой пересадкой в Свердловске. Поздно ночью в Якутске таксист ошарашил ценой.

— А по счетчику?

— Да кто же тебя ночью с аэропорта даром повезет…

Еще хуже встретили в гостинице. Находясь в угнетенном состоянии после размолвки с женой, Ахметшахов не забронировал номер. Администратор — дама из местных, увешанная кулонами, браслетами и кольцами по последней моде, наотрез отказалась предоставить место.

— Хорошо. Я переночую в холе на диванчике, — выдал он, как ему казалось, несокрушимый довод, который ее испугает.

— Вы думаете, если сотрудник, там вам можно нарушать правила социалистического правопорядка…

Такой наглости он еще не встречал. Спорить не стал. И как-то сразу подумал, что обживаться здесь будет нелегко. Мощные татарские и башкирские кланы умело ладили в Уфе, не подпуская чужаков, но соблюдали видимость порядка и советской власти. А здесь, похоже, ничего не боялись. От дивана воняло застарелой непросыхаемой тряпкой, он долго ворочался, сквозь дремоту слышал возбужденные голоса, снилось заплаканное лицо жены, которую хотел приласкать, а она убегала от него с криком: «Я в эту дыру никогда не поеду! Ты во всем виноват…»

В республиканском управлении капитана Ахметшахова представили полковнику Федорову. Он ожидал расспросов о предыдущей службе, краткой беседы, а Федоров сухо поздоровался и тут же стал наставлять как мальчишку-курсанта, рассказывать о славных традициях якутских чекистов. Старый службист понимал, что за просто так начальников оперативно-розыскного отдела из главного управления сюда не присылают. Но все же пересолил по всегдашней своей привычке. Закончил неожиданно, возможно, из-за возникшей недосказанности.

— Вам придется работать в Алданском отделении. Там надо наводить порядок. Все вопросы обсудите с майором Пилипенко.

Майор Пилипенко посмеивался, угощал чаем, как мог, успокаивал, что подальше от начальственных глаз это лучше всего. И с жильем проще. Сразу квартиру дадут. А тут, в Якутске, молодые лейтенанты месяцами по гостиницам мыкаются. Номер в гостинице на сегодня я забронировал. А завтра документики подготовим, обеспечим тебе хорошую попутную машину. Ваш алданский «козлик» на ремонте стоит. Пилипенко критически оглядел Ахметшахова, остановил взгляд на туфлях с тонкой кожаной подошвой.

— Так все-то пятьсот километров…

— Но каких пятьсот! Не пижоньте, Тимур Фаридович. Дорога дрянь. Мерзлота оттаивает, местами плывуны. Можете и за сутки не доехать. По нужде пойдешь — утопишь свои полуботинки. С деньгами-то как?

— Нормально. Получил полностью по аттестату.

— Универмаг тут недалеко, через два квартала. Подбери обувь демисезонную, плащ-накидку с капюшоном на случай дождя.

Начальник Алданского отделения КГБ истомился в ожидании отпуска. Рапорт в апреле не подписали, всё откладывали и откладывали, обещая прислать опытного оперативного работника. Он ловил укоризненные взгляды жены и детей, слышал их дерзкое: так мы никогда не уедем! Но изменить ничего не мог.

Звонок от Пилипенко насторожил:

— Встречай гостя. Изучишь пакет с документами, о результатах доложишь в течение суток… Короче, Иван Петрович, собирайся. Рапорт твой подписан.

«Вот змей, — подумал Петров, — обязательно душу вытрясет. Знает, что я не был в отпуске три года».

Ему хотелось быстрее спихнуть дела молодому капитану, назначенному «врио» на должность начальника отделения, хотя понимал, что быстро не получится. Среди подчиненных один с профильным образованием, у другого двухгодичная школа КГБ, остальные по оргнабору из институтов, в лучшем случае ВПШ и курсы переподготовки в Новосибирске, поэтому каждый раз его терзали в десятом отделе, укоряли в плохом ведении агентурных дел, картотеке и прочем, прочем. Проверяющие писали длинные отчеты, что в рабочем деле агента нужны только подлинные его сообщения. Что они должны быть подписаны избранным им псевдонимом с указанием даты, а на отдельном листе вместе с сообщением указывается должность, звание и фамилия оперативного работника, принявшего сообщение. Затем дата и место проведения явки, сколько снято копий с сообщения, к каким делам оперативного учета они приобщены…

Он всё это знал, как азбуку, но когда объяснял молодым сотрудникам, то видел, как мутнеет их взгляд. Они кивали, поддакивали, но ни хрена не понимали: как излагаются краткие сведения о лицах, проходящих по сообщению, какие необходимо провести мероприятия, как использовано сообщение и данные агенту задания.

Он всячески укорял и разносил оперативных сотрудников, пояснял, сам сидел до поздней ночи, внося поправки в лист учета сотрудников, работавших с агентами. И все же ошибки выползали, за что ему полковник Федоров выписал приказ «о неполном служебном». Но это его теперь особо не беспокоило в предвкушении долгого отпуска. Он надеялся на перевод в европейскую часть России, — пятнадцать лет на Крайнем Севере — это серьезный довод. А если не получится, то придется подать рапорт об увольнении со службы.

Знакомство с сотрудниками прошло быстро. Ахметшахов задавал короткие вопросы по существу. Когда дошло до оперативной информации и вербовочных мероприятиях, тут он начал вгрызаться.

Задал вопрос, который поставил даже Петрова в тупик.

— По сообщению агента «Оса» школьники Цикало и Смелянский разрисовали барак свастикой в трех местах и надписью «бей жидов!», а дело об оперативной профилактике проведено плохо. Ведь за этим кто-то стоит, подстрекает на провокацию. Провокатор не выявлен.

— А что вы предлагаете?

— Считаю надо вызвать сотрудника и заставить переоформить в ДОР, взять подростков в оперативную разработку и составить подробный отчет.

— Вот и займетесь этим, Тимур Фаридович. Я, честно сказать, подустал и все мысли об отпуске. Пойдемте лучше обедать, точнее, ужинать…

Это было настолько неожиданно и сам тон, и легкая усмешка. Ахметшахову стало неловко за то, что корчит из себя несгибаемого службиста перед майором, которому далеко за сорок. А главное есть захотелось нестерпимо. Он запер бумаги в металлический шкаф, записал дежурному телефоны в гостинице «Рассвет», где остановился, сдал ключи и в сопровождении Петрова вышел на пыльную улицу перед управлением с небольшой аллеей, перемежаемой тополями и лиственницами.

Когда поднялись в квартиру на втором этаже, Ахметшахов сразу учуял запах наваристого борща и вспомнил, что не ел горячего трое суток. Утром наспех перехватил пирожков с чаем в придорожном буфете и всё. Поэтому не стал отказываться, у него кадык заходил ходуном, а глаза невольно забегали по столу с тарелкой красной икры, миской мелких соленых грибочков, присыпанных зеленым луком, на разделочной доске лежала разная балыковая нарезка, отсвечивая маслянистыми прожилками.

— Вот уж, не обессудьте. У нас с Ваней по-простому, без хрусталя… — приговаривала Катя Петрова, накладывая закуски в широкие тарелки с золотистой каймой.

После двух рюмок водки Тимур разомлел, старательно ел и нахваливал, вспоминал уфимский скудный стол с яичницей и кашкой, которую предпочитала жена, сберегая осиную талию. Жену Петрова талия, похоже, совсем не беспокоила. Зато она могла похвастаться ярким румянцем, пышной грудью и, судя по ласковым шуточкам и смеху — искреннему, звонкому, особенно со стороны женщины, в этой семье царил лад и полное понимание.

— Мы вчера с подругой и детьми в кино ходили… Пете-то всё некогда. Такая смешная кинокомедия!..

— Тут даже кинотеатр есть? — невольно вырвалось у Ахметшахова.

— Что вы, Тимур! Алдан большой поселок. Тут и универмаг, и школа хорошая, и библиотека. Вот когда мы в Бодайбо жили, там захолустье, глухая дыра. Я с детьми там намаялась. Муксун попробуйте. Петя сам поймал в выходной. Такая рыбка и здесь в редкость…

— Успеваете, Петр Семенович, рыбачить?

— А тут по-другому нельзя. На материке крестьяне живут с огорода, а мы с леса: грибы, ягода, глухаря иной раз или косулю подстрелишь… Вот и сыт. Тушенка вещь хорошая, но приедается. Да и радость-то какая!.. Набродишься вдоль реки, устанешь до одури, а тут тебе костерок, ушица, и такая славная, запашистая, с дымком, что и про службу забываешь. А иначе сгоришь от этой всей нашей чернухи, накачек, бесконечных отчетов. У любого бухгалтера бумаг меньше в десять раз… — Петров помолчал, вспоминая что-то свое. — Я в молодости иначе чекистскую работу представлял.

Говорить о работе не хотелось, но пришлось. Под чай с вареньем из местной жимолости с необычайно тонким ароматом — «тайгой пахнет», как бы исподволь Петр Семенович, задал вопрос о престижном училище имени Дзержинского, из чего само собой следовало, а почему опытного профессионала из республиканского управления, да в такую глушь.

Ахметшахов таиться не стал. Честно рассказал, как прокололся их отдел на пресечении попытки перепродажи золота в крупных размерах.

— На мелочи прокололись, поторопились. Представляете, Петр Семенович, все расклады у нас на руках, оперативная разработка проведена на пять баллов. Скупщик золота и наш старатель сошлись вместе. Сотрудники на местах. Выжидаем. Показывают этому старателю Цукану сберкнижку на предъявителя. Оплата за товар. Цукан лезет в карман, достает футляр с очками, а молодой мой сотрудник подумал, что там золото и прихватил Цукана в клещи. Открыли футляр, а там простые очки, которые скупщик забыл до этого в гостиничном номере. Подумалось: ничего страшного, раскрутим, не впервой. Всех в изолятор и в работу по одному. Посредник — директор кондитерской фабрики — тут же признался, что намеревался купить самородок. А старатель оказался калач тертый, воевал, семь лет в колымских лагерях, да на поселении, потом в старательских артелях. Уперся — и ни в какую. Дуркует, меня изводить начал: «Нет у меня золота, и не было никогда». А хуже всего, что сберкнижки липовые. Подделка. Видать, кинуть Цукана хотели на деньги. В итоге добились мы разрешения на применение к подследственному специальных средств. Под воздействием психотропного препарата Цукан сообщил нам номер ячейки на железнодорожном вокзале. Радостные, возбужденные едем на вокзал, вскрываем ячейку. Сумка с застиранным тряпьем, инструментом и ни грамма золота!

Помолчали. Выпили на поход ноги.

— Пытаюсь и никак не могу вспомнить. Редкая фамилия, я ее здесь, на Алдане, слыхал от кого-то… Что же дальше-то?

— Цукан стал невменяемым, его поместили в психушку. Мне влепили строгача, понизили в должности. Потом предложили Якутск, без права выбора. Хотел уволиться со службы. Но начальник управления уговорил потерпеть, мол, это временно. Впереди, мол, ветры перемен.

— Да уж, славословия много… Я случайно на курсах повышения встретил давнего знакомого. Он в Прибалтике служит. Говорит, там такой грозовой фронт надвигается, что вскоре нахлебаемся сполна.

— Тут у вас контингент, мне говорили, из бывших — бандеровцы, крымские татары, политические.

— Да их осталось единицы. Только «западенцы» иногда создают сложности. А так в целом, сами увидите, служба относительно спокойная. В автоколонне водители хотели из-за низких расценок устроить забастовку, чтоб на всю республику прогреметь. Первому секретарю доложил, так он аж на задницу сел с испуга… Но мы вовремя завели дело оперативного наблюдения, выявили зачинщиков через агента. Закоперщику аморалку впаяли, другого под пьянство подвели, с третьим профилактику и премиальные через профком… Всё разрулили без последствий.

— А хищения золота?

— По рассыпному золоту давно работаем, в некоторых артелях агенты или доверенные люди. Тут всё отлажено. Профилактируем постоянно золотоприемные кассы. Последний случай с кражей золота был на прииске. Хитрецы. Небольшое отверстие на промприборе в нижней части, а снизу мисочка закреплена. Шлих потихоньку просачивается. Ночью миску опорожнил, и снова золотишко кап-кап. Я со своими сотрудником две ночи пролежал в отвалах. Взяли. Совсем молодой парень. Я, говорит, жениться хотел, а невеста условие поставила: квартирой обзаведешься, тогда приходи. Видел я эту невесту — красивая, да. Вот что они с нашим братом делают…

Ахметшахов тяжко вздохнул, вспомнил свою актрису. Ничего не сказал. Стал собираться, ночь на дворе. Екатерина Петрова сноровисто упаковала рыбку, кусок пирога. Протянула сверток.

— Вы завтра к нам без стеснения. А то я обижусь, — сказала она с легким кокетством зрелой женщины, знающей себе цену.

И завтра же они уговорили Тимура пожить в их квартире, пока не подберут ему в исполкоме жилье.

— Отпускных у меня накопилось на пять месяцев. А потом буду добиваться перевода на материк, в Россию, — не удержался, выдал свою затею Петров. — Так что живи спокойно. А там видно будет.

Магадан. 1995 год

Ахметшахов не стал пояснять Цукану, что ингушское ОПГ разрешили разрабатывать, только когда появилась информация о связях Амира Озоева с чеченскими бандформированиями. Это стало серьезным доводом, чтобы зацепить группировку. Заодно раскрутить цепочку хищений с Омчакской золотоизвлекательной фабрики при посредничестве ингушей. Ахметшахов однажды попытался дать ход старому делу с исчезновением внештатного сотрудника с позывным «Пегас», но руководитель управления не захотел ввязываться, мотивируя тем, что тема драгметаллов теперь в ведении милиции и прокуратуры.

Оперативного сотрудника Смирнова он долго инструктировал перед отправкой в Тенькинский район не только по ОПГ, но и пересказал ситуацию с ЗИФом и главным инженером Дмитриенко, который попал в подозреваемые, но прямых улик найти не удалось.

— Схема такая. Осмотришься в артели. Потом, как работник шлихоприемной кассы, предложишь Дмитриенко покупать концентрат по приемлемой цене. Если согласится, то нужно суметь это зафиксировать с помощью технических средств.

— Кто мне передаст золото, товарищ подполковник?

— Председатель артели поможет. Двести граммов для первого раза будет достаточно. Главное, торгуйся, держи цену.

Смирнов поддакивал, но думал что-то свое потаенное, что хотелось бы разгадать Ахметшахову. У старшего лейтенанта хороший послужной список, участие в операции по пресечению контрабанды в порту, отличная стрелковая подготовка, участие в соревнованиях, но этого мало в такой многоходовой операции, выстроенная схема требовала от сотрудника не только смелости, но еще и экспромта, хитрости. Особенно, если удастся выйти на ингушей.

— Как супруга восприняла новость о командировке?

— Да нормально. — Смирнов усмехнулся. Он до полночи уговаривал ее потерпеть месяц-другой, нажимая на то, что получит аванс и командировочные и можно будет сразу купить новый большой телевизор и что-то по мелочи в дом. — Мне бы справочку на бывшего председателя артели. Я же прохожу по легенде как его дальний родственник.

— Верно мыслишь. Документы на Цукана я тебе приготовил. Скажу, что он далеко не ангел. Воевал достойно, потом по дурости попал в лагерь на Колыму. Вкалывал в шахтах, на приисках. Был правой рукой в широко известной артели Барабанова в Якутии. Пытался даже перепродать золотой самородок. Но если дал слово — сдержит непременно. Председателем артели теперь его сын, бывший журналист, в криминале не замешан. Отец его держит в узде. Знаю, что Малявин пытался наладить контакт с группировкой Кнехта, через школьного приятеля Шулякова. Это бывший боксер по кличке Чемпион.

— Видимо, искал поддержки, защиты?

— Да, Смирнов, к сожалению, так. Ближайшие три дня поработаешь на аффинажном заводе вместе с налоговым инспектором. Познакомишься с процессом обогащения золотоносных концентратов, чтобы не выглядеть потом профаном. Посмотришь, как шлих превращают в слитки высшей пробы. С людьми пообщаешься. Заодно, поищешь людей, склонных к сотрудничеству. Вот кандидаты. Их трое, особенно интересен Петраков, недавно осужденный условно за мелкое хулиганство. С него и начнешь.

Старший лейтенант Смирнов забрал документы и вышел из кабинета заместителя начальника управления в приподнятом настроении. Тема с золотом его будоражила. При удачном раскладе можно получить поощрение и, кроме того, зацепить маленькую золотую рыбку. Жена третий год сидела дома с малышом, его зарплаты едва хватало на самое необходимое. Товарищ в оперативном отделе предложил заняться крышеванием магаданского учебного комбината, который приватизировал директор с большими нарушениями, но Смирнов отказался, решил перетерпеть. Если рисковать, то по-крупному, решил он для себя. В их конторе сквозняков хватает, если сразу не уволят, так могут вывести за штат или задвинут на самый низ, как иной раз шутили сотрудники, — «в архиве папки перебирать».

Глава 3. Приисковое золото

В ту зиму, когда выпустили из тюрьмы, Цукан тут же подался от греха подальше, в Якутию, опасаясь, что в Уфе в покое гэбня не оставит. По прилете из-за поганого своего настроения забичевал в алданской гостинице, стягивая в номер услужливых придурков. От продолжительной пьянки и безделья стало пошаливать давление, о чем он никогда раньше не подозревал. Но и это его не огорчило, когда припекало и делалось худо, он умышленно вспоминал лагерный быт, промороженный хлеб, фуфайку на рыбьем меху и совсем нехолостые выстрелы конвоиров и тут же невольно проговаривал: «Всё будет абгемахт, Аркаша». Через чужих людей узнавал новости в поселке и про артель «Звезда», куда ему входа нет. Когда сорвался в отъезд в сентябре, Барабанов сказал, что не примет заново на работу, и это железно, тут хоть на колени становись, всё одно не возьмет, упертый мужик.

— Писец нашей «Звезде», — пошутил знакомый артельщик. — Наехали круто, со всех сторон обложили.

— Да не впервой. Барабанов выкрутится, вот увидишь…

«Обойдусь», — старательно успокаивал себя Цукан, а не очень-то получалось. В подпитии выползали разные обиды. «Да я столько для вас сделал!» — жалился он неизвестно кому. Вспоминал про открытый золотоносный участок на Чульгане, с которого за один сезон взяли 340 килограммов золота.

Мог бы и дальше бездельничать, денег на книжке оставалось достаточно, да надоело. Стал подыскивать работу.

Когда вошел в кабинет директора горно-обогатительного комбината Струмилина, тот неожиданно обрадовался, как давнему знакомому, и даже пошутил:

— Что же Барабанов такого спеца отпустил?

— Да я сам сорвался в сезон, по дурости, — честно признался Цукан. — Могу на бульдозер сесть, могу в бригаду…

— Да ты что, Аркадий! Мне позарез начальник отдела снабжения нужен.

Около часа судили-рядили. Оклад небольшой, зато премиальные каждый квартал и отдельная комната с удобствами. Но главный козырь директор выложил в конце: на работу примут задним числом, чтоб сохранился непрерывный стаж и северные надбавки. А это дорогого стоит. Согласился Цукан. Вместе поехали осматривать производственный участок, мехмастерские. По перекидным трапам поднялись на драгу.

— Прожорливая, сука, — пожалился механик. — Опять встали. Приводной механизм полетел. Сальниковой набивки нет. Масло на исходе…

Он протянул длинный список необходимых запчастей и ГСМ. Когда Струмилин отошел в сторону, механик подыгрывая Цукану, похвалил: «Вовремя ты от Барабанова ушел. На них уголовное дело завели». В другой раз обматерил бы доброхота, но тут сдержался, лишь поддел тем, что завтра же сверит нормы расхода ГСМ, которые установил завод-изготовитель, от чего перекосилось лицо у механика.

Зашел к драгеру на пульт управления, чтобы переговорить со специалистом, который рулит всем процессом.

— Ты поясни мне, как идет процесс обогащения шлихов?

Драгер лет тридцати пяти, атлетически сложенный, в куртке с крупными иностранными надписями, охотно взялся пояснять, что для извлечения золота они используют шлюзовую и отсадочную технологии обогащения.

— А попроще?

— Пески при помощи черпаков разгружаются в специальную бутару. Вон она — бандуренция… Эта дражная бочка предназначена для промывки грунтов и разделения его на классы крупности. Затем мелкая порода, просеянная через отверстия дражной бочки, попадает через распределительные окна на операцию обогащения. Далее легкие частицы смываются с рабочей поверхности, а тяжелые — в том числе золото — оседают на дражных ковриках шлюзов.

— Это мне знакомо. А вот как смыв производится, там же чертова уйма этих ковриков?

— Полуавтоматом. Я два раза за смену — это зависит от плотности грунтов, произвожу переворот, включаю смыв.

— И давно стоите?

— Вторую смену. Я про этот вал еще на прошлой неделе трубил… Тоже мне — начальники, повесили чайники!

Парень огорченно взмахнул рукой, всем своим видом показывая степень презрения. Огромный мини-завод стоял посреди котлована, заполненного водой, недвижим, только грохотали кувалдой возле черпаков слесаря, выбивая застрявшую арматуру. Во всю километровую ширь этой долины, привычно обжатой сопками с зеленым частоколом лиственниц, высились горы отмытой гальки, бугрились темные иловые хвосты. На самом верху драги развевался на ветру красный флаг, а чуть ниже, выгоревший транспарант: «Перевыполним задание партии!» Призыв давно скособочился на одну сторону, но настолько примелькался, что на это не обращали внимания даже секретари райкома, приезжавшие не раз на собрание коллектива, чтобы поддать жару своими гневными речами.

В машине Струмилин молчал, сердито хмуря брови, прокручивая разговор с начальником драги.

— Если завтра не отремонтируют — плану хана. Меня опять трепать начнут вплоть до министерства. А тут еще навалились на лучшую артель. Перевыборы председателя затеяли. Развалят «Звезду», тогда точно план всего района лопнет, как мыльный пузырь. Ладно, я тебе, Аркадий Федорович, этого не говорил… Ты пособи с запчастями, а мы наличкой, пусть небольшой, но обеспечим. Может, как-то и выкрутимся? — Внимательно, как бы оценивающе, посмотрел на Цукана, о котором старожилы не раз выдавали странные байки.

Особенно удивительной казалась история про чешский экскаватор, простоявший на приколе больше двух лет. Его не смогли восстановить иностранные шеф-наладчики. Цукан вместе с Барабановым сумел оприходовать этот металлолом на баланс артели. Через два месяца запустили в работу. Это позволило Барабанову обеспечить короткое плечо на большом гидровашгерде, да еще сэкономить несколько тонн солярки, потому что до этого толкали пески в промприбор бульдозерами. А тут стоит хреновина с многокубовым ковшом на одном месте и кидает песок — только успевай гидромониторить.

— А как же тебя урки в Красноярске обвели вокруг пальца? — спросил Струмилин, вспомнив анекдотичную историю.

— Они в милицейской форме были. А в нас старых зэках, сидит внутренняя дрожь перед этой кастой. Да и расслабился, коньячку выпил, подзакусил… Эх, чего там ворошить. Такие суки попались, что не только деньги выгребли, но и унты собачьи, почти новые, с меня сняли.

Комнату Цукану выделили в новой пятиэтажке с теплым сортиром и ванной, что для поселка на 541 километре Амуро-Якутской магистрали большая редкость. Но обустроить жилье толком он не успел, работа так закрутила, что не продохнуть. Запчасти и механизмы, сплошной дефицит, только жесткая хватка, изворотливость и личное обаяние, которым Цукан обладал в нужной ситуации, спасали его от позора, а ГОК от простоев. В первые же год он объездил всю Якутию, Амурскую область, побывал даже на Челябинском тракторном по своим снабженческим делам, которых оказалось такое количество, что мама не горюй, как поговаривал давний товарищ и старатель номер один Барабанов. Скучал по артели Цукан, но виду не показывал, трудился в полный рост, как привык это делать и раньше, только тяготила бумажная дребедень. Отчеты-подсчеты: один пишем, два в уме, без подарочка ходу нет. Он словно Дед Мороз с шутками-прибаутками одаривал коньяком, икоркой за каждую подпись на документах по сверхлимитному отпуску нужных механизмов, поругивая эту систему бесконечного дефицита, когда ничего не купить, а только достать, но зато достать можно все, что угодно. Так он выбил новый бульдозер ЧТЗ-150 с мехлопатой к великой радости директора ГОКа Струмилина и рабочих на промывке золотоносных песков в распадке вдоль речной долины Чульгана, где он еще два года назад вел с помощниками из артели «Звезда» разведку на золото и определил Чульган как один из перспективных участков. Но не сложилось.

Вот только что лежал снег под два метра в отвалах вдоль дороги, по ночам морозило, наст хрустел, как лед на реке, а днем уже припекало на солнце, хотелось скинуть полушубок и пыжиковую шапку и верилось снова, что весна все же наступит и вместе с ней новая счастливая жизнь. Он мог бы взять директорский уазик, но захотелось пройтись пешочком по центральной улице поселка к зданию райкома партии с огромным выгоревшим на солнце портретом вождя на фасаде здания. Ленин хитровато и одновременно ободряюще смотрел из-под кепки на Цукана, определив с прозорливой точностью, что трудности будут всегда — диалектика.

Секретаря по промышленности не оказалось в своем кабинете. Цукану требовалось подписать ходатайство для Министерства транспорта о выделении гусеничного вездехода и, собрав нужные документы, улететь с ними в Якутск, поэтому он уселся на стуле под дверью, дожидаясь, когда закончится очередное совещание у первого. Пару раз в кабинет нырнула торопливо женщина в беленькой кофте, пронесла поднос с чайными стаканами, и сквозь неплотно закрытую дверь Цукан услышал реплику секретаря райкома на повышенных тонах:

— Когда вы закончите возню с артелью Барабанова? Позорище! Не можете справиться с этими рвачами. Надоели всем разговоры про низкую зарплату в ГОКе и высокую в артели.

— Но сотрудники ОБХЭСС ничего не выявили серьезного… — стал оправдываться его собеседник.

— Так ищите лучше! С золотом люди работают, я не верю, что не утекает.

— Могу доложить, товарищи, что у нас имеется надежный источник информации в артели «Звезда». Думаю, это даст результат в ближайшее время, — говорил кто-то, по-военному четко. — Кроме того, мы обнаружили несколько актов по съему золота, составленных с нарушением установленных законом требований.

«Видимо, мент», — подумал Цукан, продолжая вслушиваться в речитативы руководителей Алданского района.

— С этим нужно покончить, как можно быстрее. Дело на контроле в Центральном комитете партии. Прошу еженедельно докладывать о результатах. Транспорт, вертолетчики, помощники — всё по первому вашему требованию, товарищ Ахметшахов. Действуйте через нашего второго секретаря Агиркина. И пожалуйста…

Дверь так энергично прихлопнули, что Цукан вздрогнул, словно от выстрела, втянув голову в плечи. Он не стал ждать товарища Агиркина, про которого гуляли по Алдану похабные частушки. Он сразу вспомнил фамилию сотрудника, который приходил несколько раз в следственный изолятор в Уфе и с удивительной вежливостью задавал свои каверзные вопросы, не повышая голос до крика, как это делали остальные. Но в его усмешках и посверке маслянисто-черных глаз таилось что-то злое, опасное, от чего пробирало по спине холодком. Не Ахметшахов ли добивался тогда, чтобы его поместили в психлечебницу для допросов с применением специальных средств.

«Промахнулись вы тогда, суки поганые! Небось дырки на мундирах сверлили, когда ехали на вокзал за самородком». Он снова представил, как они рылись в его сумке с вещами, брезгливо перебирая трусы, носки, инструмент, готовые порвать сумку и его самого на мелкие части…

Цукан решил всё отложить и ехать в Кучкан — там находилась контора и мехцех артели «Звезда». На улице он расстегивает полушубок. Вывеска кафе «Ахтамар». Заходит. За столиками двое. У стойки женщина импозантная армянских кровей.

— Мне бы водки, Тамара.

— Аркадий, ты же знаешь, только коньяк и шампанское, — отвечает она, раскатывая хрипловато слова. — Водка — яд. Хороший армянский коньяк — лекарство. Жена потом спасибо скажет.

— Нет жены.

— Ну, так любовница…

— Эх, Тамара, Тамара… Наливай армянского. Накину для храбрости двести грамм.

Выходит на улицу. Водитель райкомовской служебной «Волги» здоровается, как с давним знакомым.

— Подбрось до Кучкана.

— Ты что, не могу. Уволят.

Цукан кидает на бардачок червонец. Водитель торопливо прячет.

— Ладно. Рискну. А че у тебя там в Кучкане? Баба…

— Нет. В артель… У них прямо на окраине мехцех и контора.

— Да знаю. Сам хотел к ним устроиться. По пять тыщ за сезон, не хило гребут. Не взяли водителем. Конкурс, как в лётное училище…

Барабанов поздоровался, как будто расстались вчера, но руки не подал. Впрочем, ничего другого Цукан и не ждал. Кратко пересказал случайно услышанный разговор в приемной секретаря райкома. Барабанов потер защетинившийся к вечеру подбородок. «Про стукача знаю. С актами по сдаче золота промахнулись, моя тут вина, но теперь ничего не поправить. Если и привлекут по статье, то меня одного. В нашем министерстве люди пытаются помочь мне выйти на самого Косыгина… За хлопоты спасибо».

На том и расстались сухо и вежливо, будто и не было десятилетней дружбы. Похоже, сторожился Барабанов, прослышав, что повязали в Уфе Цукана, держали под следствием, а после выпустили, как ни в чем не бывало. Любой опытный каторжанин призадумается, узнав про такое. Два месяца с лишним Аркадий не выпивал водки, а тут накатило желание. Зашел по дороге к своей пятиэтажке снова в «Ахтамар». Знаменитый тем, что сюда не пускали в спецовках и подавали «по благородному» только шампанское, коньяк, зато без ограничений и хорошего качества, и он пил фужер за фужером и, казалось бы, не пьянел.

В Якутске дома прятались под огромными снеговыми шапками, на окраинах во дворах громоздились квадратные глыбы разноцветных помоев, в небе висели дымные столбы от множества котельных, мороз утром прихватывал щеки и губы, но дворовые собаки, почуяв весну, сбились в стаи, носились по улицам города с веселым визгом и лаем. Таксист по пути в аэропорт балаболил о наболевшем, о том, что механик за тормозные колодки, сволочь такая, потребовал трешку, а слесаря так и вовсе охамели: переставить баллон — давай рваный и не спорь… И всем дай, дай, словно червонцы на дороге валяются. Аркадий беспечно поддакивал. Командировка в Благовещенск на завод насосного оборудования казалась ему увеселительной прогулкой. По радио передали прогноз погоды: в Благовещенске днем около ноля. Настоящая весна. Поэтому он взял с собой плащ с шерстяной подкладкой и ботинки, прикидывая, что полушубок и унты можно будет оставить в багажном отделении и налегке прогуляться по городу, когда подпишут накладные на отпуск товара, а то, что подпишут, в этом он не сомневался, имея в кармане записку от старого колымского кореша и хороший якутский презент…

Когда Ан-24 тяжело с подсадом оторвался от взлетной полосы, взяв курс на юго-восток, сразу стало спокойнее. Передний ряд возле переборки в багажный отсек пустовал. Цукан перебрался туда, ощущая неприятную тяжесть в голове и желудке после загула в кафе «Ахтамар». Странный рейс, пассажиров всего-то человек десять, прикинул он, умащиваясь на сиденьях в своем полушубке. Проснулся в непривычной тишине. В хвосте салона бились в истерике женщины, которых пытался успокоить молоденький бортмеханик, подсовывая под нос вату с нашатырем.

— Что случилось?..

— Планируем. Перебои с топливом. Идет проверка бортовых систем. Без паники. Возможна вынужденная посадка…

Облачность мешала разглядеть землю. Но вот в прорехе меж туч мелькнула река, и тут же самолет все так же беззвучно взмыл вверх, огибая каменистый хребет, затем плавно пошел на снижение под истеричные вопли женщин и матерщину мужчин. Заснеженный лесистый склон замелькал в иллюминаторе, следом оглушительный треск. От ударов оба кресло вырвало с корнем, по инерции вдавило в перегородку багажного отсека, нагромоздив сверху кучу вещей и тел пассажиров.

Цукан на карачках выполз из завала, испачкав ладони в крови. В задней части фюзеляжа зияла огромная дыра. Самолет переломился пополам, ударившись о склон сопки.

Глаза заволокло туманом, Цукан предположил, что начинается пожар, такое однажды видел в кино. Торопливо полез через вещи и кресла, пробрался к пролому и без раздумий маханул вниз, увязнув по колено в снегу. Словно пловец, выгребая руками, побрел в сторону от самолета, ожидая взрыва топливных баков. Успел прилично проползти по снежной целине, когда метрах в ста вверх по склону взвился огненный столб, следом ударная волна накрыла, вжала в снег, как когда-то при мощных артобстрелах. Следом взметнулся второй столб пламени. Снег плавился и шипел, в небо поднимались клубы пара и дыма.

Самолет проломил на пологом склоне сопки длинную просеку. От ударов об сосны сначала срубило оба крыла вместе с двигателями и бензобаками, затем при ударе о камни переломился корпус и хвостовое оперение. Словно огромная серебристая рыбина с большими рваными ранами самолет лежал в речной долине, прижатый с запада покатыми забайкальскими сопками. Огонь буйствовал долго, оголив юго-восточную боковину сопки, но вскоре сошел на нет, прибитый снежной метелью. Цукан лежал на спине, осыпаемый мартовским снегом, неимоверно болела вся левая часть тела, ухо распухло, а когда попытался подняться, то заштормило, как после выпитой бутылки водки. Он ждал, что кто-то выберется из самолета или хотя бы позовет на помощь, тогда, пересиливая боль, пошел бы помогать… А никто не кричал, не ругался, только там, вдали, трещал местами огонь, пожирая облитые керосином деревья. Посидел на корточках, пытаясь восстановить диоптрию, избавиться от тумана в глазах и подступающей тошноты. Приложил к полыхающему уху ком снега, обтер лицо, и стало немного легче.

«Шапку пыжиковую потерял, когда выбирался. Почти новая», — промелькнуло и ушло. Эта шкурная мысль слегка развеселила: «Шапку ему, дураку, видишь ли, жалко».

Кабина пилотов от удара об деревья развалилась, обнажив рваный металл, патрубки, жгуты проводов. Командир внешне не пострадал, он продолжал тянуть на себя рычаг набора высоты, чтобы самолет не клюнул носом в землю. Цукан попытался перевернуть его на спину, голова завалилась, переломленная в шейных позвонках. У второго пилота лица не было вовсе, вместо него жуткое месиво с проломом на лбу. Убедился, что у обоих пульса нет, зачем-то положил рядом на пол. Из кабины пилотов пролез в багажный отсек, затем в салон.

— Есть кто живой?

Правой рукой — левая плохо слушалась, взялся разбирать завал, образовавшийся в дверном проеме из кресел, сумок, чемоданов. Наткнулся на тело женщины. Пульс не прощупывался. Оттащил тело к кабине, где уже лежали два трупа. Затем среди кресел у перегородки нашел мужчину с разбитым черепом. Совсем молодой парень лет двадцати лежал на полу в луже крови и тихо стонал. Это обрадовало, что хоть кто-то живой. Открытый перелом в районе стопы, из разорванной мышечной ткани кровь слабо сочилась. Цукан наложил жгут из брючного ремня, да видать поздно. Парень потерял много крови, пульс едва прощупывался… «Так у меня же с собой бутылка коньяка!» — его обдало жарким нетерпеливым позывом — найти сумку. И нашел. Но бутылка от ударов разбилась и только в нижней части у донышка оставалось граммов сто коньяка. «Махануть бы их разом!..» Но парня жаль, совсем молодой, чуть старше сына.

Ни стакана, ни ложки под рукой. Стал осторожно макать носовой платок, чтоб не подцепить осколков стекла и отжимать в рот пострадавшему. В какой-то момент подумал, что напрасно, что это, как мертвому припарки. Дрогнули ресницы, блеснул влажный глаз, следом какой-то сип из горла.

— Вот и отлично! Лежи тихо, — обрадовался Цукан. — Я тебя сейчас укрою, разными польтами, а потом посудой разживусь и сразу чайку сварганю.

Парень молчал, он опять впал в забытье, что и неважно, главное живой. Это Цукана приободрило. Привалил его сверху разной одеждой для согрева и полез дальше осматривать уцелевшие кресла. Нашел пожилую женщину. В клетчатом шерстяном платке и душегрейке она лежала, свернувшись калачиком, словно спала, положив руку под голову. Потрогал холодную шею, перетаскивать к другим трупам не стал, потому что не было сил. А главное не понимал, что делать дальше, где остальные, — бортинженер, что находился в салоне перед приземлением, мужчины, женщины…

Очнулся после недолгого забытья с тяжелой головой, как с похмелья и с теми же мыслями: что делать, как выжить? Это втемяшилось, пугало, мешало сосредоточиться на самом главном. Огляделся. Переднюю часть салона потихоньку засыпало снегом. Морозец небольшой, градусов в десять, но пробрался под полушубок, пока лежал в кресле. Порадовался, что в суете сборов не стал переобувать унты, а то бы напрочь замерз, а так ничего, можно терпеть. Парень с переломом ноги не отзывался, пульс прощупывался, ему срочно надо помочь. «Чайку бы!» — привычно сработало в голове. Чай в такой ситуации первое дело.

Хвостовая часть самолета вместе с туалетом и кухонным блоком валялась неподалеку на склоне.

Взмок пока пробирался по снежной целине к обломкам самолета. Наткнулся на труп бортинженера, его выбросило через пролом при ударе о землю. Цукан наметил план действий, прикинул, что первым делом нужно найти нож, хотя бы перочинный и под чай посуду или что-то подобное. Потом пошарить по всем сумкам и закоулкам, найти аптечку и обязательно антибиотик. Нужно спасать парня, в метель быстро не найдут — это он понимал. А еще нужно определиться с продуктами, обустроить подобие чума или логова, чтобы не замерзнуть, надо на чем-то железном развести костер… Десятки разных «надо» возникали и отшелушивались, приходили новые, пока он лез по снегу к задней части самолета, чтобы сделать ревизию.

От удара отсек с хозблоком и туалетом смяло, изрядно покорежило. Он долго копался в обломках железа, перепутанных проводах, вытащил трупы женщин. «А зачем? — тут же укорил он себя. — Если невозможно похоронить». Вскоре нашел самое главное для себя в этот момент — металлический термос, большую аптечку, несколько пачек чая. В холщовом мешке обнаружил хлеб, леденцы «Взлетные», немного кухонной утвари и три ярко-желтых лимона, очень удививших его в этот момент. А ножа не нашлось. Зато нашел под сиденьем отсек с резиновым спасательным плотом и топорик, как он понял по картинке, для прорубания аварийного выхода в самолете.

Обшарил закоченевший труп бортмеханика. Снял с него меховую куртку. В кармане комбинезона нашел перочинный нож. Приободрил себя привычным: «Всё будет абгемахт, Аркаша». Ему пришлось дважды лезть по склону сопки на подъем, да по снегу, который сыпал и сыпал, словно собирался похоронить их тут заживо. Мокрый от пота тут же принялся мастерить очаг из камней и куска дюралевой обшивки. Края подогнул топором и подумал, что если соорудить трубу да зашить проем тряпками, то отличное логово получится в багажном отсеке.

Сцедил через тряпочку остатки коньяку, влил в чашку с чаем, немного отхлебнул сам, чувствуя, как теплеет в желудке. Затем стал поить сладким чаем с коньяком парнишку. Парень ахнул, забормотал неразборчиво что-то, едва разлепив глаза. Спросил про аварию и как давно это случилось. Назвался Виктором. Попытался привстать и тут же взвыл от боли.

— Что там у меня?

— Открытый перелом на стопе, кость мышцы порвала и, возможно, сосуды… Кровотечение прекратилось. Я жгут снял, долго нельзя. А у нас вторые сутки пошли. Голеностоп синюшный с краснотой, запах пошел нехороший. Тянуть нельзя, начнется гангрена и тогда оттяпают ногу, либо смерть от заражения крови…

— Нет-нет, я не хочу умирать! — заверещал Виктор. Слезы катились по щекам. Он находился в полуобморочном состоянии, продолжая шептать свое «не хочу».

— Если не обнаружат, тогда придется отрезать ступню.

Цукан разом позавтракал и поужинал куском балыка с хлебом, попил чаю с леденцами, продолжая размышлять, как ему соорудить в закрытом отсеке очаг без трубы и не задохнуться от дыма. «Надо пробить топориком в потолке дырку, — решил он. — Для этого нужно влезть на фюзеляж. Потом нужно вырубить топором две железные полосы, вставить в распор куски железа, края обстучать на изгиб, скрутить проводом — и получится сшивная труба…»

Сухостоя самолет наломал целые горы. Он натаскал про запас дровишек и принялся кашеварить, обустраивать багажный отсек, уцелевший лучше других отделений.

Парень смотрел, силился понять — это шутка или какой-то кошмар про отрезание стопы.

— Вы, правда, ногу отрежете?

— Можно не резать. Помрешь тогда от гангрены…

Парень молчал, казалось, он снова впал в забытье. Цукан подумал о том, что напрасно лезет со своей жалостью. Самому бы не пропасть. А тут еще инвалид прицепом, одна маета. Тут же укорил себя, что за эти годы стал циничным, расчетливым. В двадцать лет, не задумываясь, бросался под пули выручать товарища, Барабанова тащил на брезенте в метель, чуть сам не подох, но вытащил… И мысли не возникало, поступить по-другому. А теперь вот поддался, решил — пусть умирает, если глупый.

— Режьте! Я готов…

Виктор приподнялся на локтях, скинул с себя навал из одежды: режьте, потерплю. Слезы градом текли по бледному обескровленному лицу, затянутому светло-русым пушком. Он представил себя на костылях в подтрибунном помещении стадиона «Спартак», представил, как приятели из институтской команды стремительно носятся по полю, а он стоит одиноко и теперь уже никогда не сможет разбежаться и лупануть со всех сил по мячу. И это почему-то представилось страшнее всего на свете.

К операции Цукан тщательно подготовился. Сначала соорудил из кресла и куска обшивки столик, нагрел воды, прокипятил ножик, крючки, сделанные из жесткой проволоки, тряпки, посуду. Старательно растер в порошок таблетки стрептоцида. Пока выкладывал из аптечки йод, бинты, ножницы, наплывом вдруг вспомнилось, как зимой в начале пятидесятых попал в больничку на прииске «Большевик» с обморожением рук. Больше всего пострадали оба локтя. Когда кожа на локтях зарубцевалась, заставили помогать санитарам, чему был чертовски рад, лишь бы не идти снова в зону. В тот день нес ведра с водой по коридору и неожиданно налетел врач Лизовский — громогласный, вспыльчивый и сразу: «Где тебя носит? Фельдшер заболел. Санитар Красов полный тюфяк… Скидывай телогрейку, одевай халат, подменишь фельдшера во время операции».

В операционной лежал заключенный, судя по множеству наколок, из старых воров.

— Скажу — подашь. Нет, стоишь молча и держишь крючками мышцы, где покажу, расширяешь рану.

Доктор оказался словоохотливым. Весь процесс с подготовкой и саму ампутацию руки он проговаривал с веселыми прибаутками: «Пульс проверь после хлороформа, а то будем с трупом напрасно возиться… Обрабатываем, надрезаем. Косточку пилим осторожно. Мышцы раздвинь крючками! Так, так… А теперь закрываем всё мышцами, потом кожным фартуком. Видишь, как кожа тянется хорошо. Не случайно фашисты из нее шили перчатки. А теперь все сшиваем. Сшиваем не торопясь. Снова всё йодом. Бинтуй, Цукан, ты воевал, небось приходилось.

Лизовский стоял рядом усталый и больше не балаболил. Приказал прибраться и прокипятить инструмент, потом плеснул в мензурку спирту и, не дожидаясь, когда Цукан выпьет, вышел из операционной.

Больничка в лагере не бог весть какая. Лекарства разворовывались, антибиотики американские уходили вольняжкам за деньги. Но инструмент все же имелся. А тут с одним ножиком да аварийным топором… Но другого выхода нет, жалость губительна в подобных делах.

Цукан дважды примотал ремнями парнишку к креслам, приговаривая: «Будет больно, я знаю, так ты кричи. Главное не молчи. Аптечка добрая. Ножик на гранитном булыжнике я отточил. Спирту маленько имеется. Хлороформа нет, поэтому придется тебе, Витя, терпеть. Еще чуток развиднеется — и начнем».

Перед отсечением стопы Цукан смазал йодом кожу вокруг намеченного разреза, заново наложил жгут, чтобы перекрыть артериальный ток крови к оперируемому участку. Дал хлебнуть разведенного спирта.

Затем начал обрезать ножиком кожу, расширил рану крючками, стал резать сосуды, сухожилия. И тут Виктор завыл, задергался так, что пришлось остановить работу. Влил ему в рот немного спирта.

— Терпи! Иначе сдохнешь. Терпи, мать твою так!

Кожу обрезал старательно в виде фартука — этакий лоскут, чтобы можно было закрыть кость. Крупные сосуды перевязал леской, смоченной спиртом, мелкие нитками. Начал пришивать кожу, и снова крик, нервическая дерготня. Кое-как управился, усевшись задницей на колено. Парень затих, то ли впал в забытье, то ли умер, что ни проверить, ни оторваться. Присыпал рану стрептоцидом. Когда сшивал кожу тонкой капроновой леской, которую обнаружил в одной из сумок, начала колотить дрожь. Едва справился. Забинтовал туго культю. Укутал разными одежками. После этого потрогал артерию на шее. Кровь слабо пульсировала, а что там дальше, одному Богу известно. Еще бы пару дней продержаться. Снегопад кончился, начнут активно искать и непременно найдут.

«Надо костры заготовить возле самолета», — размышлял, сидя в кресле. Он перебирал подробности: не упустил ли чего-то важного. Врач как-то говорил, что больной долгое время ощущает присутствие удаленной конечности, пытается шевелить пальцами, но постепенно эти ощущения пропадают. Такая рана долго мокнет, кровоточит. Надо каждый раз делать перевязки. А у него оставался всего один стерильный бинт. Потом придется кипятить, добавляя золу от костра. Но это его не пугало, он был уверен, что их скоро найдут…

Глава 4. Магаданская история

Магадан — как странный понятийный ряд жил с ним постоянно, отступая на задний план, и словно бы сон, стирался из памяти насовсем, а потом возникал вновь, пугая своей необычностью. Уезжали Малявины из заснеженной Колымы ранней весной, и его, худосочного подростка, оглоушило новизной переезда на материк, в некий город со странным названием Уфа, его колбасило от предстоящего полета на самолете, поэтому сам Магадан не запомнился, зацепило краешком здание универмага, где покупали кожаные ботинки, и аэропорт Сокол в широкой Арманской долине. Ваня много раз слышал от матери: «Магадан! Это необычный северный город». Она говорила с восхищением, потому что приехала молодой, романтично настроенной женщиной, готовой жить чуть ли не в чуме с эвенками. А тут широкий проспект с каменными домами, магазины, театр, где она побывала дважды…

Отец с ней не спорил, лишь усмехался да помянул пару раз Нагаевскую бухту и Колымское шоссе, парк культуры и отдыха с каким-то потаенным сарказмом. Зато не раз вспоминал пиво «Таежное».

— Такое не делают больше нигде, — уверял он, — потому что главный пивовар — великий специалист, его пытались переманить в Москву, предлагали квартиру с видом на Кремль, а он сказал, как отрезал: от добра — добра не ищут. Однажды приехали мы на завод с бумагой от ОРСа, чтобы получить к майскому празднику три бочки пива, а в отделе снабжения от ворот поворот: пусто, только на следующей неделе… Триста верст на ЗИЛе от Усть-Омчуга отмахали. Ну, я и прошелся на них по-казачьи в полный голос. А там мужчинка сидел лобастый с проплешиной во всю голову — усы бы наклеить — вылитый Ленин в ссылке. Он ажно привстал. Спрашивает: «С каких мест будешь?» Так вот и познакомились с Алексеем Григорьевичем, как его здесь величали.

Мой земляк оказался. С Дону из станицы Новогригорьевской. А тетка была выдана замуж за Качалинского казака. На том мы и подружились…

Однажды к нам в Алдан завезли чешское, бочковое. Честно сказать, пивко хорошее. Но с магаданским не сравнить, особенно с тем, каким угощал меня прямо на заводе Алексей Григорьевич. Высочайший профессионал!

Отец слегка приукрашивал эту историю и рассказывал с юморком, а Иван удивленно смотрел, восторга не понимал. У отца полстраны ходило в земляках. Он и немца туда бы причислил, доведись встретить, потому что два месяца прослужил в Германии и любил вставить в разговор немецкие слова. Они ему нравились своей необычной хлесткостью. В Уфе Цукан пацаном запомнил полсотни обиходных татарских слов и потом, случалось, что казахи или узбеки в северной глуши, обнимали его как родного, когда он вставлял в разговор «зур якши, туз бар…» Поработав сезон на промывке с якутскими парнями, он легко влазил в их разговор. Позже говорил, что якутский, сродни татарскому, легко запоминается и щеголял непонятным для всех остальных: «Туругур» или «Улахан махтал». Якуты от этих фраз расплывались в улыбке, а в местном кафе ему доставался лучший кусок оленины.

Сразу после прилета в Магадан Малявин на такси подъехал к гостинице «Северная», затем к «Советской» и всюду грубоватое «мест нет». Таксист подсказал: «Ты в паспорт синенькую вложи и сразу найдут». Действительно, место нашлось в престижной гостинице на улице Ленина. Хорошо устроился в двухместном номере, одно беспокоило, что большие деньги, казалось бы, те триста двадцать рублей, что он получил при расчете в московском издательстве, быстро подтаивали.

На площади возле нового автовокзала Иван Малявин первым делом нашел справочное бюро. Женщина пожилая, доброжелательная, долго расспрашивала про Аркадия Федоровича Цукана, а когда ничего не нашла в своих толстых адресных книгах, то посоветовала обратиться в местное ГУВД. «У них данные на всю область и Чукотку, а у меня только по городу Магадану».

Вспомнил про главного технолога, с которым дружил отец…

Пивоваренный завод находился на улице Пролетарской. Словоохотливый таксист, узнав в нем приезжего, сразу выступил в роли гида. Рассказал про улицу Портовую, которая называлась Колымским шоссе и начинала застраиваться сначала зэками, а потом пленными японцами. Руководили питерские архитекторы… «А пиво у нас уникальное! Я точно знаю, — похвастался таксист. — Помимо солода в него добавляют стланиковый экстракт. Ну и водичка классная из подземных источников. Начал наш завод действовать тут еще до войны в бревенчатой двухэтажке, а уж после развернулись. Тут баба-огонь была директором, при ней завод обустроился и пошел вверх… Я пока в магазинчик схожу, а ты маякни, если что, неохота мне порожняком елозить».

Дальше проходной Ивана не пустили. Правда, позвонили в приемную, потом в кадры и с необычной вежливостью пояснили, что Алексей Григорьевич умер два года назад и его провожали в последний путь всем заводом.

— А пиво теперь стало не то, честно тебе скажу, — неожиданно разоткровенничался вахтер.

Где и как искать отца, Иван не знал. Кроме открытки: «Магадан, главпочтамт, до востребования», — у него не было ничего. Это угнетало, он понимал, что обязан найти, уж очень настойчиво просила перед отъездом мать, нажимая на то, что они поступили с ним при последнем расставании по-свински.

Иван хорошо помнил, как тогда, в октябре, ввалился отец и, не раздеваясь, лишь кинув на сундук шляпу, стал торопливо объяснять про долгую дорогу, золотодобычу, с которой он порвал навсегда. Запало, как он, с несвойственной для него угодливостью, разливал шампанское в чайные чашки. Потом совал матери в руки сберкнижку, подарки…

А сам Иван тоже хорош. Набычился. Иди, мол, отец подобру-поздорову и подарки твои не нужны. Но на следующий день напялил суперскую бело-красную японскую куртку, чтобы знакомые пацаны похвалили, а главное, позавидовали.

— Где достал? Верняк, у фарцовщиков…

И ведь поддакнул для форса, и не сказал, что куртку привез отец из Якутии. Сегодня его удивляло это никчемное бахвальство, желание приобщиться к местным валютчикам, спекулянтам.

Он вторую неделю бродил по городу в поисках работы. Прошелся по улице Ленина-Сталина, построенную по лекалам, точнее, по отголоскам Невского проспекта в Санкт-Петербурге. Зэки-архитекторы торопливо воплощали смутные образы Северной Пальмиры, надеялись, что им «скостят» десятилетний срок…

Свернул к драмтеатру, с впечатляюще грандиозным фасадом с колоннами, — огромное здание, под стать больше городу миллионику, чем Магадану с населением в сто тысяч человек. Особенно поражали лепные скульптуры на фронтоне театра: автоматчик с биноклем, женщина с серпом, шахтер — издали больше похожий на водолаза, а четвертый какой-то совсем непонятный, возможно, рыбак. И эта грандиозность никак не вязалась с его представлением о Колымском шоссе, по которому возили, водили, таскали из морского порта заключенных. Диссонанс кричащей помпезности и убогости он видел не раз в Подмосковье и Уфе. Здесь, в Магадане, приезжих больше поражали дощатые засыпухи и бараки, что лепились по склонам плешивых из-за каменистых осыпей сопок. А он вырос в маленьком поселке, сплошь состоящем из таких же бараков, массивов самодельных домиков по прозванию «шанхай» или «бандеровка», на фоне измятой морозами природы, изломанных ветрами деревьев, они казались привычными. Как и дощатые сооружения, где зимой вырастали сталактиты и сталагмиты нечистот и куда он, будучи маленьким мальчиком, страшился заходить, боясь провалиться сквозь огромное «очко», как горошина. Страх этот прижился и позже. Путешествуя по России, Малявин с опаской заходил в такие сортиры, опасаясь, если не провалиться, то выронить ключи от автомобиля, и тогда…

А пока он оглядывал горбатый проспект, уходящий к телевышке, и думал, как же найти отца? И вспоминал.

На войне быстро мужают. Быстро взрослеют пацаны на Колыме, потому что жизнь преподносит много разного, чаще всего экстремального, страшного и не очень, но всегда это идет через преодоление и познание. Так считал Аркадий Цукан и поэтому подарил шестилетнему сыну лыжи с простейшим креплением под валенки. Прямо в комнате на полу заставил Ваню двигать ногами, толкаться палками, держать равновесие.

В декабре долго бушевала метель. Затем навалились январские морозы, воздух густой и колючий окутал окрестности пеленой тумана. Встала золотоизвлекательная фабрика, подсобные цеха, полигон… В феврале мороз спал, актированные дни закончились, но в детсад еще не водили. Ваня скучал в одного. Вдруг из-за сопки выглянуло красно-желтое медное солнце, иней на окне стал плавиться, и он понял, что на улице потеплело. Старательно оделся и убежал за барак, чтобы начать восхождение на покатый склон. Вставил носки валенок в кожаные петли, старательно подвигал ногами, как учили. Вымороженный наст держал хорошо, не проваливался, и он зашагал, опираясь на палки. Снежную целину перегородила цепочка глубоких великанских следов. Ваня постоял, вглядываясь в глубокие провалы, оглянулся, а не повернуть ли назад. Осторожно сделал пару шагу вперед, чтобы проскочить через препятствие, но хвост лыжи вместе с ногой завалился в расщелину. Упал на спину. Правая нога плотно сидела в снежной яме. Он долго извивался червяком, размолачивая снежную корку, звал на помощь, а никто не отзывался. Когда сумел выдернуть ногу из валенка без носка, то обрадовался и босиком помчался к бараку.

Вечером Анна Малявина мерила температуру: «Это надо же босиком по снегу! А все твоя затея, Аркадий!» Аркадий Цукан принес, выкопанную из снега лыжу с валенком, сказал: «Молоток, Ванька. Не пропадешь».

Семилетняя толстушка Верка по-соседски запросто приходила к ним поиграть. Она очень любила печенье, за что Ваня ее не любил, а особенно за крошки вокруг рта. Играл с ней в двигалки и машинки по нужде, когда не было других пацанят. Верка всем говорила: «Ваня мой дружок», а он хотел дружить с Таней, которая жила в бараке напротив и ходила в детсад с большими белыми бантами на голове.

Летом он зазвал Таню в свой барак, чтобы показать пожарную машину с выдвижной лестницей и новый букварь. Они увлеченно листали букварь. Толстушка Верка подкралась сзади, вырвала из рук книжку. «А вот не отдам, не отдам, пока Танька не уйдет», — радостно смеялась она, высоко задрав вверх руки, и прыгала, прыгала в дощатом тамбуре. Букварь вдвоем отобрали. Верка ушла. Но вскоре вернулась с лыжной палкой. Толстушка Вера была сильной девочкой, она постоянно ела печенье. Острый металлический конец насквозь прошил Ванину ступню, пригвоздив ее к деревянному полу. Больно стало, когда прибежавший на крик сварщик Игорь Зюзяев, дежуривший во вторую смену, выдернул палку из ноги. Он всем позже рассказывал: «Крепкий пацан, даже не заплакал. Кричит: “Ватой дырку заткни!” Под рукой ничего нет, так я “Шипром” залил рану, тут уж он взвыл, как сирена. Потом ингушка Рая прибежала, бинт принесла…»

Большой северный барак, построенный для заключенных в начале пятидесятых добротно и основательно, разделен перегородками на шестнадцать комнат, где каждой твари по паре, как считает Аркадий Цукан. Он сумел объединить две смежные комнаты, получилась просторная по северным меркам квартира, чему соседи завидовали, но вслух не высказывали и всегда приходили на праздники, зная, что хлебосольная Анна Малявина сготовит что-нибудь необычное, а чаще свое фирменное блюдо — фаршированную кету на большом противне, специально изготовленном Аркадием в мастерских. Договорников-добровольцев в бараке три человека — Анна, которую за малый рост прозвали Малявка, сварщик Игорь Зузяев — худой послевоенный недокормыш с куском булки в кармане, да учительница начальных классов Альбина Григорьевна, приехавшая сюда в поисках мужа. Остальные либо спецпереселенцы, либо бывшие заключенные, вышедшие на свободу в пятидесятых-шестидесятых, но не пожелавшие уехать на материк, где чаще всего их никто не ждал. Или ждал, но чтобы поквитаться за пролитую кровь. Мать Ивана говорила каждой зимой: «Хватит, летом уедем». Многие мечтали поднакопить денег и тут же расстаться с этой «проклятой землей», как говорил отец Кахира Асхаб. Скопив денег на домик в деревне, уезжали, а через год-другой возвращались вновь, чтобы в мать-перемать ругать эти морозы, северный завоз, дураков начальников, потому что себя дураком считать никто не хотел.

— Отец, расскажи, как ты плавал на судне?

— Плавает говно… А я ходил на торговых судах. Чуть старше тебя был, когда меня морячки подобрали во Владивостоке. Подкормили на «Либерти», а потом капитан приказал отвести в школу юнг. Во-о такой мужик был! — Вскидывает вверх большой палец. — В сорок пятом на судно «Двина» взял палубным. Мы на Аляске грузы забирали, в Америке. В сорок восьмом кто-то телегу накатал, меня в Находке в порту повязали. Капитан ходатайство написал. Заступался…

Стук в дверь.

— Открыто.

На пороге замер Асхаб — звероватый крепыш с густой черной бородой.

— Алкаша, дай три рубль до получка.

Анна Малявина берет с этажерки кошелек, вытаскивает деньги, подает.

Асхаб с презрительной миной на лице, не глядя ей в глаза, выхватывает трешницу, молча выходит.

— Странный ингуш. Говорят, он сидел за бандитизм…

— Сидел. Как многие из нас… За брата убитого отомстил, когда они жили в Казахстане на поселении. А уж Райка-то к нему сюда на Золотую Теньку приехала добровольно. Он бы давно уехал с Колымы, но на нем кровь.

Ваня дружит с сыном Асхаба Кахиром. Ингуши живут в дальней угловой комнате. На полу у них войлочная кошма, цветные половички и накидки на самодельных табуретках. Мать Кахира пекла вкусные лепешки и угощала детей, если не было мужа Асхаба. От одного его взгляда хотелось спрятаться под стол. В бараке знали, что он сидел на «строгаче» за бандитизм.

— Да не бойся, — говорит Кахир. — Он не дерется.

Забежал за приятелем. Мать Кахира плакала, уронив лицо в ладони. Тут же утерлась, сказала с всегдашней виноватой улыбкой, что сына нет, отправила в магазин. «Возьми вот, еще теплая», — сунула в руки половинку лепешки.

Кахир стоял в очереди за хлебом, потому что начались перебои, иногда не хватало. Особенно белого. «Чернушки мы понаелись. Ты нам, Томка, больше пшеничного заказывай». — «Да кажный раз заказываю. Не везут черти полосатые», — отбивалась, как могла, продавщица.

— Икорки возьмите, бабы. Выручайте.

В одном углу стояла бочка с тихоокеанской селедкой — ее брали охотно. В другом углу — фанерная бочка с красной икрой и с деревянной лопаточкой посередине, чем изредка накладывали женщины икру в литровые банки, а чаще, особенно летом, хвалились своей, сделанной по-домашнему.

Ваня вспомнил, что мать наказывала купить хлеба. Когда подошла очередь Кахира, попросил для себя две буханки.

— А деньги?

— Потерял, — зачем-то соврал Ваня, хотя продавщица не раз давала в долг.

— Ладно, потом занесешь.

Они весело болтали по дороге к дому, отламывая запашистую корочку у буханки. В центре барака тамбур и большая кухня с дровяной печкой и электроплитками, — здесь собиралась пацанва, если не было взрослых. Вечером, когда на улице стемнело, решили на кухне поиграть со скакалкой, но там сидел на табуретке мужик по кличке Кудым и точил топор. Точил неторопливо и так старательно, словно собирался заниматься этим всю ночь.

— Что топор острый, дядя Кудым?

— Для кого Кудым, а для тебя, сопля зеленая, дядя Савелий. — Он протянул вперед топор. — На-ка, глянь.

Ваня осторожно приложил к лезвию палец, и тут же выступила кровь из пореза. Во взгляде и лице Кудыма что-то испугало. Он убежал и никому не сказал про топор.

Ночью Кудым зарубил остро отточенным топором Асхаба в собственной кровати. Как позже рассказывали в бараке: Кудым давно подозревал жену. В тот день громко заявил, что у него ночное дежурство. Явился в полночь. Осторожно ножом скинул дверной крючок. Дважды прошелся по спине Асхаба, а когда он свалился на пол, то хотел порубить и жену. Женщина оказалась проворной, швырнула под топор подушку, метнулась стрелой в дверь. Половину суток пряталась в сопках босая, в нижнем белье, пока не увезли Кудыма на милицейской машине в Усть-Омчук.

Мать отправила Кахира по бараку исполнять «суру», раздавать людям конфеты и печенье. Как положено по обычаю предков. Зашел он к однокласснице Томке, сунул в руки кулек с конфетами и печеньем. Когда вышел, сквозь плохо прикрытую дверь, услышал громкий голос Томкиной матери: «Добегался поганец ингуш! Так им и надо… И ты, Вовка, смотри у меня, добегаешься».

Кахир подкараулил на крыльце соседку, опрокинул ей под ноги ведро с помоями, делая вид, что запнулся случайно.

— Гаденыш! — заверещала Томкина мать. Ловко ухватила за ухо и влепила затрещину с такой силой, что он свалился с крыльца: — Нарошно облил, стервец. Да?

Собрание рудничного коллектива в клубе. На заднике сцены большой портрет вождя. Под портретом президиум. Докладчик обильный телом и лицом пожилой мужчина, красномордый, бровастый, — директор рудника. Оглядывает зал.

Член президиума отлепляет задницу от стула.

— Будут вопросы к докладчику?

Из первых рядов поднимается Цукан, встает в пол-оборота к залу.

— Товарищ Потапов, скажите, почему у проходчиков зарплату срезали на треть?

— Расценки были завышены. ПТО провел хронометраж рабочего времени, мы упорядочили цены за куб.

— Получается, чем больше работаем, тем меньше получаем! Вы бы, директор, разок в шахту спустились, чтоб понять.

Из зала выкрики:

— Да он в ствол не пролезет… Разъелся, под ним клеть рухнет.

— Хамить, товарищи, не надо. Что вы там прячетесь за спины…

Выходит молодой парень, встает рядом с Цуканом.

— Я не прячусь, я тоже против уравниловки!

— Полюбуйтесь…

Директор обращается к президиуму.

— Развели демагогию. Я не позволю вам мутить народ. Давно лагерной баланды не хлебали, да?! Не нравится — держать не будем.

Усаживается в президиум.

— Товарищи, еще есть вопросы?..

Цукан после собрания ведет сына по поселку к магазину. Покупает водку, папиросы. Бутылку лимонада отдает сыну. Деревянные ящики из-под вина — импровизированный стол. За столом трое мужчин возраст 40–50 лет. Выпивают.

— Как дела, Динамит?

— Дела у прокурора. У нас зарплату срезали. Только надбавки спасают…

— Возьми, Динамит, в бригаду. Я помощником взрывника в штреке пластался.

— Аркаша, я рад бы. Но нас трое на весь рудник осталось и то сидим без работы…

— А ты, Зюзя, что скажешь?

— Полная задница! Жену сократили из электроцеха. Меня переводят на Транспортный. Чтоб им!..

— А денег-то хоть займешь?

— Что за базар, Аркаша? С собой три рубля… Пойдем, мою Ленку раскулачим.

— Да есть у меня червонец…

Взрывник Трехов по кличке Динамит, протягивает десять рублей.

— Ванька, иди чокнемся. Тост говорить умеешь?

Ваня подходит к мужикам с бутылкой лимонада.

— За нашу победу!

Мужики смеются. Хвалят:

— Правильно, пацан.

Подходит, запыхавшаяся Анна Малявина.

— Я по соседям бегаю. Ванюшку ищу… Они расселись, выпивают.

— Вот тебе десять рублей, Анна. С получки перешлю денег. Ваньку возьму с собой. У моего кореша Маркелова побудет месячишко. У него там две дочки. Не пропадет. Потом о твоем трудоустройстве на Теньке похлопочу…

Вечер. Трое молча идут к бараку. Каждый думает о своем…

Аркадий Цукан, как никогда веселый, перебирает вещи, упаковывает рюкзак, он уверен, что подзаработает денег и тогда они смогут съездить на материк. «Оглядимся. А там видно будет», — говорил он. И это их будоражило, согревало так, словно южное солнце пробилось в комнату сквозь ситцевые занавески.

В июле Цукан вернулся в поселок поздним вечером, прокопченный, в рваной спецовке, с недельной щетиной на лице.

— Заболел? — ахнула Анна Малявина, помогая снять походный рюкзак.

— Нет, председатель придурок. Моторист — пьяница. Шурфовку не провели. Участок дерьмовый. Съем пятьдесят грамм за две смены. За один харч я горбатиться не согласен.

— А меня из электроцеха уволили, сокращение штатов. Грозятся наш рудник закрыть.

О закрытии рудника разговоры шли давно. Упала добыча золота. Аркадий двое суток таскал за собой сына по знакомым, выпивал, но умеренно. Вел с приятелями долгие разговоры. Понял, что не возьмут никуда даже разнорабочим. Когда заначка кончилась в ноль, то занял у соседей десять рублей и засобирался в дорогу.

— Вот тебе пять рублей, Анна. С получки перешлю. Ваньку возьму с собой. У Маркеловых побудет месячишко. У него там две дочки. Не пропадет. Потом о твоем трудоустройстве на Омчаке похлопочу.

Цукана приняли водителем. Уважая водительский стаж и рекомендацию заведующего техскладом Маркелова, завгар определил Цукана на голубой ЗИЛ-130. Первую неделю Цукан крутился на коротком плече между поселками. В июле выпала поездка в Мяунджу. Ванюшка, как узнал, тут же прицепился со своим: возьми меня, я буду тебе помогать. Цукан критически оглядел своего худосочного сына, хлопотно с малым в дальней дороге. Преодолевая извечное бабское, вдруг случится что-то! — сказал, подавая рубль: «Хорошо. Беги в магазин. Мне пачку чаю, себе печенье купишь. И чтоб в девять в постели, как штык».

Выехали ранним утром. Ваня щебетал без умолку, словно скворец, его радовало всё: грунтовая дорога с клубами пыли, поселок Кулу, где они пообедали в столовой, длинный мост через широченную Колыму, серпантины Гаврюшина перевала, где приходилось отстаиваться в «карманах», пропуская встречные, идущие на подъем. Здесь по рассказам отца побилось немало водителей. Он показал вниз на остов одной из машин: «Тут десяток таких».

У родника попили воды, вскипятили чай на костре — снова радость, как и полосатый бурундучок, прикормленный на этой шоферской стоянке.

У поворота на Хениканджу встали на обочине. Цукан угрюмо смотрел на крыши домов, на разросшийся в этой узкой долине многоэтажный поселок.

— Ты бывал здесь?

— Два года баланду хлебал.

Донесся звон «била» — промороженного двутавра, которым поднимали утреннюю лагерную смену. Может быть, просто уронили трубу. Цукан сплюнул на пыльную обочину, словно открещиваясь от наваждения. Тяжко вздохнул, но ничего не сказал, понимая, что не передать, не выплеснуть ту желчь, которая растекалась внутри, если вспоминал начальника Берлага в Хеникандже капитана Зубко, самого лютого из лагерных начальников.

Переночевали в Сусумане. С утра припустил дождь, прогулку по городу и обещанную карусель в парке пришлось отменить. В кузове стоял трансформатор, нарушивший центровку машины, как пояснил отец, из-за чего пришлось ехать медленно. После затяжного перевала остановились, вышел из строя генератор. Цукан долго возился, матеря по-всякому современный автопром, пытался разобраться с причиной, но ничего сделать не смог. Он открыл в кабине верхний лючок, показал Ване, как нужно двигать вправо-влево привод щеток стеклоочистителя, которые без генератора не работали, как и фары.

Поначалу это приобщение к водительскому процессу окрылило. Ваня старательно двигал туда-сюда металлический шток, но через пару часов руки устали, на пальцах вздулись волдыри. Двигал то левой, то правой, а пальцы все одно горели невыносимо. Когда стекло заволакивало дождевой мутью, Цукан приостанавливался, смотрел укоризненно, и Ваня вновь принимался елозить щетками по стеклу.

Ехать без света нельзя. Заночевали в кабине под неустанный шум дождя. Едва рассвело, Цукан кривым стартером завел машину. Пока прогревался двигатель, располосовал тряпку, обмотал Ванины волдыри на руках: «Терпи, казак. Не стоять же нам сутки под дождем».

На автобазе в Кулу разобрали и отремонтировали генератор. Всю оставшуюся дорогу Ваня спал непробудно и не слышал, как выгружали на складе трансформатор, как нес отец к дому. Потом не раз рассказывал приятелям — Кахиру и Сашке Шулякову — о высоченных перевалах, погибших водителях, городе Сусумане, где он впервые смотрел телевизор в холле гостиницы.

Вскоре на техскладе Аркадий Цукан встретил Сергея Барабанова, который организовал старательскую артель и, вмиг рассчитавшись, как это делал не раз, уехал на прииск Бурный в Ягоднинском районе мыть золото.

Приехал на Колово в декабре. Анна Малявина закатила грандиозный скандал, поминая каких-то баб и его обещание переехать жить на Теньку, и что деньги ей совсем не нужны, что она лучше сдохнет, но денег от него теперь не возьмет и все прочее, гневное, что говорят в таких случаях обиженные подруги и жены. Аркадий уехал через три дня, оставив на этажерке стопку денег.

Ручей Игумен весной широко разливался, разделяя поселок Колово на две части: рудничную и колхозную. В центре — подвесной мост, по которому пацаны пробегали на спор за минуту, не держась за поручни-леера. Грузовики ехали вброд. Иногда застревали и тогда на подмогу вызывали гусеничный трактор. Школьники выходили смотреть, как бульдозер, взрыкивая мотором и выгребая из-под гусениц гальку, тащит груженую машину. Им виделось в этом нечто военное, боевое, как в кино, которое они могли смотреть много-много раз, и поэтому строили в распадке штабы и партизанские схроны, стреляли по врагам из деревянных пистолетов.

Другая сопка, что позади поселка, — крутая, вся в каменистых осыпях. Осенью она загорается от ярко-красной брусничной спелости. Рвали ее здесь всей школой, всем поселком, тарили в ведра и фанерные бочки из под сухого молока, а она все не кончалась, уходила под зиму, и ранней весной на проталинах они находили перемороженную ягоду и ели, размазывая красный сок по губам, или изображали раненых, пачкая лицо ярким соком. Есть еще одна приземистая сопка справа от ГОКа. Там, в дальнем закрытом от ветров распадке, хорошая крупная стланиковая шишка и бурая смородина. Туда пацанам ходить запрещают, а особенно лазить по старым шахтным выработкам и проходческим шурфам. Лазили по пугающе огромным этажам старого рудника, сложенного из крупных бетонных блоков зэками в сороковых. Здание в несколько этажей им кажется похожим на крепость, замок, дворец дракона, но никак не фабрику, где принимали, дробили, промывали руду и палили из карабинов по людям. Пополняли золотой запас страны.

Золото всюду: в разговорах отцов и матерей, в газетах, в глазах, в приговорах судов. Первый раз Ваня работал на золоте в середине шестидесятых. Мать взяли поваром в рудничную геологоразведку на весь сезон. Ей было тогда за сорок, а ему только девять. Но большой парень, по общему мнению всех, кроме геолога, который любит поучать старателей, и особенно пацана. Но Ваня — казак вольный, привязал к палке стальную вилку и ушел бить ей, как острогой, вертлявых мелких усачей. Мечтал взять хариуса, а он, похоже, в Безымянный ручей не заходит. Далеко он не забегал, на нем вода и костер. Большие серьезные дядьки хвалят каждый раз вечером, когда черпают из бочки горячую воду для умывания, особенно бульдозерист Виталька Арифов, улыбчивый, озорной парень с наколками на груди и руках. В его словах много мути, как в ручье после паводка: «Неси, Ваня, шлюмки. Развода седня не будет, бугром буду я».

Ему не перечат. Изредка только инженер-геолог, да и то с опасливой выдержкой. Бульдозер тут все: сердце, мускулы и бесконечный гул жизни, который разносится по огромной долине с редким лиственничным редколесьем, распугивая наглых медведей и прочую живность. «Росомаха весной собаку у нас порвала в клочья», — вспоминает за ужином старатель Щебрин и смотрит пристально. — У нее когти длиннее, чем у медведя». Пугает. «А че пугать-то? — думает Ваня. — В больнице на Тракторном мужика видел, так ему косолапый скальп содрал в один мах. Слышал, как он жалился: “Руку вон перекусил, словно кость куриную”. Мне бы ружье! Как у геолога. Просил прошлый раз стрельнуть по банке, а он говорит, отдача большая».

Ружье есть у Володьки. Висит прямо в кабине бульдозера. «Тулочка, — как он пояснил. — Жаканом на шестьдесят шагов стальную бочку навылет». Но ему стрелять по банкам некогда. Даже в дни переездов, когда все отдыхают, разместясь в балке или на волокуше, он в кабине за рычагами своей «сотки». Однажды заглохла, старатели всполошились. Ходили кругами: «Ну чего там, Володь? Может, помочь…» А он тер ветошью промазученные ладони и стращал: «Хана вам, мужики!»

— Походной колонной по двое разберись. Ты, Щебрин, за вохровца будешь. Веди на Транспортный. Тут недалече, пёхом двадцать верст.

И не понять было: всерьёз он это или в шутку. Даже ужинать не пришел. Ночь июльская коротка, закат с восходом срастаются. Геолог сидит у костра. Переживает. Разведка разведкой, а план по золоту никто не отменял. «Хорошо шли, до ста граммов в сутки снимали, а теперь вот хана».

Работа, как в старательской артели: вверху грохот — металлический ящик, внизу проходнушка — длинный деревянный ящик, вдоль него маты резиновые. Вечером съем, взвешивание, составление акта. Три подписи. И так шаг за шагом вдоль русла ручья, что впадает где-то там далеко, за трассой Магадан-Сусуман в реку Омчук.

Однажды старатель Петр — молчаливый и страшный из-за своей густой бороды, дал Ване в руки лоток с песком после съема. «На-ка, пацан…» И он, подражая смывщику, стал осторожно крутить и вертеть в стоячей воде лоток-лодочку. А Петр, навалясь сбоку, поправлял: «Шибче крути, шибче». Геолог — начальник партии, совсем молодой и поэтому очень правильный, строгий, — укорил. Лоток с непромытым шлихом отобрал. Сломал песенку.

Мать в тот год хорошо заработала и впервые положила деньги на сберкнижку — на отпуск.

Полгода потом они колесили по стране: Магадан — Уфа — Кисловодск — Ленинград — Магадан. «Надо же, почти тыщу профукали! — удивлялась уфимская бабушка. — Нам дом-то всего в девятьсот обошелся». А он радовался и пытался ей объяснить, что урюк, это абрикосы, которые растут на деревьях, про гору Машук и многое другое, что ему тогда казалось важным-преважным. Она угощала малиновым вареньем и рассказывала, какие озорники внуки старшего сына. Медали дедовы в колодец бросают. Спрашиваю: «Зачем?» — «Глубину измеряем» — старшой говорит. Младший рядом пыхтит. Бабкой-ёжкой меня обозвал.

А мать восторженно всем рассказывала, что хуже кролика, всю зелень на огороде в июне поела. «И ботву, и укроп, и одуванчики… И в салате, и в супе ела и ела».

Дед всё больше молчал. «Что, Надя, обратно на Колыму?» — спросил лишь однажды, словно можно было придумать что-то другое.

Рассказы о золоте его не интересовали, на это он имел свои неоспоримые резоны, о них Ваня в ту пору не знал, не подозревал. Это был семейный «скелет в шкафу». Табу. Одно из доказательств мировой всесильности золота, погубившего не только его прабабку, отдельных людей, но целые государства, народы.

В седьмом классе многие обзавелись ружьями. Сашка Шуляков похвалялся малокалиберной винтовкой, с дальностью боя на пятьсот метров.

— Полкилометра? Да врешь ты, Шуля! — задиристо спорил Ванька, потому что его старенькая одностволка била прицельно только метров на семьдесят, как пояснял отец.

Задетый за живое Сашка предложил в субботу после занятий пойти пострелять в сопки. Договорились встретиться у старой шахты в распадке по дороге на «Пионер».

Ваня взял с собой ружье и коробку патронов, заряженных крупной дробью-нулевкой. Позвал с собой Кахира, который не имел ружья, был на полголовы ниже всех в классе, и пацаны дразнили его Вонючкой, потому что ингушка Раиса, после убийства мужа, устроилась работать скотницей на агробазе в нижнем поселке. Здесь держали свиней и полдюжины лошадок, незаменимых зимой. В сильные морозы вставала техника и только малорослые мохнатые, обросшие инеем лошаденки, в сопровождении поселковых собак, неутомимо сновали по поселку. Запах скотины казался многим, вытиравшим пальцами задницу, чем-то отвратительным. Лишь сердобольная Анна Малявина не чуралась Раисы и однажды вытащила ее из веревочной петли, а потом звонко отхлопала по щекам: «Дура! У тебя сын подрастает…»

Самодельную мишень установили сначала на двести пятьдесят шагов, как было обозначено на дульной прицельной планке. Сашка и Ванька спорили, горячились, но в мишень попасть не смогли ни разу и решили переставить мишень ближе.

— Дайте мне хоть раз стрельнуть, — попросил Кахир, сидевший до этого вроде бы безучастно в стороне.

— Ты ж не стрелял никогда! — возмутился Сашка.

— Дай ему стрельнуть. А я тебе дам пальнуть из ружья.

Сашка с явной неохотой отдал винтовку и три патрона. Кахир утомительно долго целился, но дуло не ходило ходуном в его цепких руках, как у остальных. Стрелял спокойно, словно занимался этим давно. В мишени оказалось две пробоины, одна ушла в «молоко».

В следующий выходной гоняли в сопках куропаток. На каменистых осыпях птицы близко не подпускали, перелетая с места на место. Ваня израсходовал шесть патронов, весь свой запас, а подстрелил только одну крупную с розоватым отливом «русловку» и маленькую «горняшку». А Шуля мазал раз за разом. Кахир подстрелил двух куропаток с большого расстояния, одну отдал Сашке.

— Мамка вкусный суп сделает, приходите, пацаны.

Но Сашка в гости не пришел. Они вдвоем ели суп из куропаток и нахваливали. Раиса оторвала голову от подушки, приподнялась, стала извиняться, что приболела, не смогла напечь им лепешек. Ее густые черные волосы и брови особенно подчеркивали нездоровую бледность на словно бы примороженном лице.

Шуляков работал главным инженером на ЗИФе. Жили они в отдельном доме с тремя комнатами, обставленными не самодельной, а настоящей фабричной мебелью. Осенью Сашка неожиданно позвал в гости. Ваню удивила обстановка и пианино, на котором Сашка смог сыграть «Во поле березонька стояла», что всех насмешило, и он тут же прекратил клацать по клавишам. Но более всего восхитили приятелей две пары настоящих боксерских перчаток. Тут же устроили шумную возню. Сашка двигался умело вприпрыжку, бил расчетливо, старался попасть по лицу. Раскровенил Ваньке губу и, подражая отцу, сказал: «Это тебе не девчонок по коридору гонять. Тренировка нужна».

Пришли родители Сашки. Шуляков-старший похвалил: хорошее дело затеяли, приходите еще, я вам покажу боксерскую стойку, упражнения со скакалкой. Когда вышли на улицу, Ваня присел под окном, чтобы завязать шнурок у ботинка, через распахнутую форточку услышал гневный голос Сашкиной матери: «Ты кого в дом привел! Второгодника. У него отец бандитом был, а мать…».

Тренировались на улице перед школой, бегали по стадиону, отжимались и прыгали, как показывал Шуля, словно настоящий боксер. Его много раз спрашивали: тебя отец научил. «Нет, я сам», — отвечал Сашка и никому не рассказывал про книжку олимпийского чемпиона Валерия Попенченко: «Бесконечный бой». Сашка показывал уклоны, прямые удары. «Хук — удар снизу в челюсть, — говорил он, — это мой любимый удар». Его авторитет поднялся на недосягаемую высоту.

Когда начинался спарринг, то собиралось много народу. Сашка выступал за судью и за тренера. Если подходили парни постарше, просили перчатки, то Шуля авторитетно убеждал, что это запрещено в боксе, что у них другая весовая категория. Напросился на спарринг одноклассник Андрей, толстощекий увалень, по прозвищу Хомяк. Сашка с удовольствием гонял его по площадке, осыпая градом ударов. Зрители хохотали, кричали: «Падай, Хомяк. Лежачего не бьют». Андрей долго терпел, закрывался, как мог, и вдруг снизу с мощным замахом влепил Шуле по уху. Сашка упал.

Тренировки по боксу прекратились.

Ваня дочитал книгу «Капитан Сорвиголова», и ему страсть как захотелось поделиться этой необычайной историей. Пересказать. А поговорить не с кем, мать ушла на дежурство во вторую смену. На высоком барачном крыльце сидел Кахир. Он не плакал, нет, тер ладошкой лицо и смотрел вдаль на западный склон сопки Пупырь, где еще пламенели отголоски заката. Смотрел в ту сторону, куда увезли на санитарной машине его мать, и думал тоскливо о том, что не может ничем ей помочь. Вот если бы достать много денег и отвезти ее в Москву, там, соседка рассказывала, имеются такие больницы, где лечат любую болезнь. А приятель Иван трендел, не уставая про Южную Африку, прерии, страшную муху «цеце», буров и прочую дребедень, о которой он никогда не читал и вряд ли прочтет. Чтоб не обидеть приятеля, предложил сходить к клубу…

Они пошли через поселок, по дороге вдоль теплотрассы, одетой в рубашку деревянного короба. В бараке, где жила их одноклассница Люська Забедня, горел яркий свет и красиво играли на аккордеоне, подстраиваясь под хлипкий хор голосов. Мальчишки приостановились, чтобы посмотреть через окна на чужой праздник, где пел и плясал рудничный народ, все больше конторские. На почетном месте сидел Шуляков в бежевом пиджаке, ворот белоснежной рубашки расстегнут, галстук в кармане, рядом красавица жена, в светло-голубой батистовой кофточке, с волосами, уложенными в виде высокой чалмы.

Поднялся горный мастер Забедня со стаканом в руке, чтобы произнести тост, и в этот момент зазвенело оконное стекло. Забедня увидел направленные в грудь стволы, попытался выскочить из-за стола, но жена с воплем повисла на руке. Ружейный дуплет опрокинул Забедню на стену. Мужчина в брезентовой робе, переломил стволы, чтобы перезарядиться. В комнатах еще висел душераздирающий крик и топот ног, но свет погасить догадались. Стрелявший пальнул в темноту и пошел в сторону магазина, слегка припадая на правую ногу. Приостановился. Увидел бегущих людей, снова перезарядил ружье и, не целясь, выстрелил.

Ваня и Кахир спрятались за коробом теплотрассы. Они видели, как мужчина зашел в продуктовый магазин и вскоре выскочил оттуда с бутылкой в руке. Он шел в край рудничного поселка, где стояло наособицу несколько домиков, прозванных Бандеровкой. Вскоре у магазина собралось около десятка мужчин с ружьями и карабинами во главе с Шуляковым. Они возбужденно переговаривались, разрабатывая план поимки Перчило, который дома прихватил патронташ и ушел по распадку в сторону «Пионера». Доносилось: «Делимся на две группы. Мужики, не рискуем, осторожно движемся следом… Собак с поводка не спускаем».

Днем в поселке всем стало известно, даже пацанам, что Перчило долго отстреливался и молодому сварщику Игорю Зузяеву четыре дробины попали в плечо. Он вернулся в барак настоящим героем и потом несколько раз рассказывал, как они долго лежали в стланике, стреляли наугад. Ждали, когда Перчило израсходует патроны… «Замерзли напрочь. Вот я и решил обойти его верхом, зайти сзади. На одной из проплешин запнулся о камни. Перчило услышал и с развороту по мне. Я залег. А он, видать, высунулся из укрытия, высматривая меня, тут его мужики и подранили. Зверюга. Настоящий фашист».

В тот год случилась морозная метельная зима, и Ваня заболел. В школу не ходил почти месяц. Когда поиссяк холод, снежные заносы пробили, прочистили, загрохотала вновь фабричная камнедробилка. Между домами надувы выше человеческого роста. Вдоль дороги пласты наста и огромные снежные глыбы, можно крепость построить. Да в школу нельзя опоздать. В раздевалке толкотня, шум, а Ване и это приятно. В классе все вытаращились, крик подняли. Сашка Шуляков руку протягивает, о недавней потасовке и не поминает. Учительница классная, та самая, что линейкой метровой по лбу била, едва поздоровавшись:

— Ну, наконец-то Малявин пожаловал.

Потом за дополнительные ответы пятерку поставила. Похвалила.

На большой перемене Ваню привлекла возня в конце коридора. Подошел, глянул, что такое? Все кому не лень колотят белобрысого пацаненка и кричат: «Эсэсовец! Фашист!..»

Пацанчик этот малорослый с чубчиком в скобочку, видно, хотел в туалет проскочить, но его настигли, зажали в угол. А он пощады не просил, не плакал, лишь прижимался к стене, прикрывая голову руками. Даже жалостливые девчонки Катька Мухина и Танька Фрош, одноклассницы Вани Малявина, не заступились, не подняли визг, как делали это обычно.

Ваня растолкал школяров.

— Чего напали на одного! Хватит вам… Пошли со мной, проведу, — тронул Белобрысого за локоть. Но пацанчик смотрел так же затравленно, злобно и гнул голову, ожидая подвоха.

Тут подскочил Вовка Сычев — давний приятель и враг одновременно, зашипел громко в самое ухо:

— Офигел, что ль, Малява! Это сын эсэсовца, который Забедню убил.

— Врешь, Сыч!

— Дурак! Про него в «Магаданской правде» написано. Понял?

— Правильно Сычев говорит. Я тоже в газете читала, — сказала Танька Фрош радостно. Радостно, потому что подумала: «Вечно этот Малявин воображает».

Малявину стало стыдно. Раз в газете написано, какой может быть спор? Тут врезать бы по уху сыну эсэсовца. И врезал бы… Если бы не смотрел Белобрысый так загнанно из-под руки. Зато Сычев постарался, влепил ему оплеуху. Следом пацанчик в школьной форме, купленной на вырост, с подвернутыми рукавами пнул Белобрысого сбоку ногой и тут же отскочил в сторону.

— Эсэсовец! Эсэсовец! — кричали вразнобой школяры, сгрудившись в тесном коридорчике.

На руднике Колово жил народ разноплеменной, крученый-верченый, но убийства случались реже, чем в городках и поселках на материке. Чаще гибли на охоте, в шахтах, на промывке золота. А чтобы убийство, да такое откровенное!.. Это в поселке всех удивило куда больше, чем известие о том, что Перчило служил в немецкой бригаде «Мертвая голова». Лишь Игорь Зюзяев воспринял это излишне болезненно, приставал к одному, другому со своим: «Нет, ты подумай, каково! Эсэсовцу руку жали, куском делились. Против нас воевал. Фашист настоящий. Да вы подумайте!..» Мужики отмахивались, отходили в сторону, потому что интуитивно угадали то, что произносить вслух нельзя.

Только Анну Малявину, словно черт за язык дернул. Возьми да скажи:

— Летом сорокового, когда я за скотом племенным ездила под Винницу, так нас местные звали фашистами. Советскими фашистами.

— Как вы можете, Анна Григорьевна! — вскинулся Игорь Зюзяев, старательный сварщик, комсомолец, спортсмен.

Ваня не встревал тогда в разговор, а теперь вспомнил отчетливо, и ему нестерпимо захотелось рассказать, как истомился в очереди у магазина — в то лето перебои с хлебом начались, как пошел на зады по малой нужде, а там у склада увидел белобрысого пацанчика — сына Перчило. Сидит он на перевернутом ящике и палку ножом строгает. Посмотрели пристально друг другу в глаза. И ни слова, ни полслова. Белобрысый встал с ящика и двинулся вверх по косогору боком, настороженно, будто ждал камня в спину или вопля: «Фашист!» Потом он размахнулся, рубанул палкой по будыльям кипрея. Да как начал рубить кусты налево, направо. Когда отошел подальше, оглянулся через плечо, приподнял деревянную шашку, подержал ее на весу и снова рубанул: «Вот тебе, вот тебе!..»

Бродяжничая по магаданским конторам и учреждениям в поисках работы, Иван увидел вывеску «Редакция газеты “Магаданская правда”», и сразу возникла мысль, что вот кто ездит много по области, всё знает, везде бывает.

В отделе кадров женщина, пожухлая, но старательно молодящаяся, полистав трудовую книжку с двумя скромными записями, сказала как-то врастяг: «Да-а нам требуется фотограф. Пройдите к главреду».

Главный редактор с калмыцко-тюркскими раскосыми глазами — щекастый, улыбчивый, долго расспрашивал о службе в армии, военном издательстве, где Иван проработал меньше года. Когда заговорил о значимости областной партийной газеты, то сразу преобразился.

— Тут требуется соответствовать, быть примером…

— Так я в московском Воениздате работал и понимаю, — Иван не сдержался, прервал монолог.

— Это похвально. И все же, как у вас с этим делом? — щелчок по горлу в районе кадыка получился у главреда звонкий.

— Я в армии один раз отравился водкой… с тех пор на дух не переношу.

— Это похвально. Но нужен нам фотокорреспондент, а не оформитель.

— Так в издательстве я много снимал на портреты и на коллажи, и для обложек… Я маршала Епишева переснимал для книги. Знаете такого? Он меня похвалил за обложку, — вбил неоспоримый довод Иван, начиная слегка привирать.

— Как же не знать. Начальник ГлавПУра! — Главред от восторга поперхнулся слюной.

— У меня телефон маршала сохранился, можете позвонить.

— Нет-нет, я верю. Это конечно же необычно. Вот бы с ним интервью для нашей газеты. Вот бы!..

В кабинет без стука вошел сухопарый носатый мужчина с гривой кучерявых волос, побитых проседью, словно инеем.

— Лев Семенович, познакомься. Вот наш будущий фотокор. Лично знаком с маршалом Епишевым. Введи его в курс дела, обеспечь всем необходимым. А затем направь на него объективку в отдел пропаганды товарищу Свисткову.

Иван понял, что маршал сыграл в его судьбе важную роль. Епишев похвалил не его лично, а весь художественно-оформительский отдел, но это теперь не имело значения. Московский телефон приемной Главного политического управления армии у него действительно имелся, он отвозил туда макет будущей книги и немного пообщался с бравым высокорослым помощником маршала по фамилии Васин, пока ждал решения. Майор предупредил: «Наш Старик обматерить может, если что не понравится. Но ты не возражай. Поддакивай. Или молчи. Маршал добрейший человек, но хочет хочет казаться грозным и непреклонным».

Определяя в общежитие на улице Советской, Лев Семенович пояснил:

— Это временно. Если продержишься полгода, то малосемейку тебе гарантирую, сможешь девок водить. А тут поостерегись, могут телегу враз накатать о безнравственном поведении. А бабу найдешь с квартирой — милое дело. Завтра к девяти, как штык на планерку к ответсеку.

Так быстро всё обкрутилось, что поневоле удивишься. Полдня назад ходил по улицам города, как северный бич, без жилья и знакомых. И вот уже комната с двумя металлическими кроватями, заправленными по-солдатски темно-синими байковыми одеялами, одежный шкаф, прикроватная тумбочка. Пощелкал выключателем настольной лампы, от вспышки яркого света обдало какой-то веселой радостью, что это не сон, а взаправду, что всё наладится и будет «абгемахт», как любил повторять Аркадий Цукан, нахватавшийся немецких слов весной сорок пятого года, о чем Иван знал понаслышке. Да не очень-то интересовался.

«Ничего, вот разыщу отца, тогда поговорим», — решил он. Накинул наволочку на подушку и тут же уснул провально, и не слышал, как пришел сосед, как хлопал дверцами шкафчика, словно умышленно пытался разбудить неожиданно появившегося сожителя.

Через месяц Иван неплохо ориентировался в городе, побывал в порту и в окрестностях города. Снимал пленочным ФЭДом, а потом подолгу возился с проявкой и печатью фотографий. Ответственный секретарь презрительно кривился, подбирал фотографии из большого архива, а когда требовалось подкрепить репортаж свежими лицами, то ставил его, Ивана Малявина, снимки, каждый раз заставляя проверять и перепроверять подписи к ним.

Грозовая туча нависла над ним неожиданно, когда перепутал фамилию второго секретаря Ягоднинского райкома партии. Главный редактор рвал и метал, но неожиданно заступился заместитель Лев Семенович. Сказал на планерке:

— С кем не бывает. Помните, как промышленный отдел присвоил директору рудника женскую фамилию. Все хохотали… Я сам переговорю с секретарем райкома. Поясню ситуацию. А чтоб Иван запомнил, лишим его премиальных.

Заведующий отделом писем, толстопузый неряшливый увалень, неожиданно отозвал в сторону после планерки и пояснил, что эти волки поганые не сказали, не пояснили, что надо фамилии не на слух записывать, а просить каждого Петра Петровича писать фамилию в блокнот.

— Уверяю, никто не откажет. Наоборот, зауважают. Тут письмо пришло интересное из Билибино. Ты поговори с главным, может, пустят тебя в командировку. Что-то снимешь, что-то напишешь про славных атомщиков.

— Так я не умею писать статьи.

— Я тебе, Ваня, помогу. Ты только факты цепляй. С людьми больше общайся. Надо — водкой угощай.

Командировку выписали легко с какой-то непонятной радостью, словно сослали от греха подальше.

До Билибино больше трех часов лету на пузатой «Аннушке», с посадкой в Среднеколымске. Самолет пожирал пространство час и другой, а внизу бесконечная череда сопок, горных хребтов, рек и озер, где на сотни километров ни дымка, ни дорог, что Ивану казалось удивительным, вместе с темой, которую он замыслил для себя, чтобы поразить напрочь народ в редакции осмысленным очерком об энергетике Крайнего Севера, анализом, цифрами. Хорошо мечталось. Оглядывая огромные безлюдные эти пространства, он невольно думал, а зачем? Зачем эти станции, если тут ни дорог, ни людей. Ему уже рассказали о новых приисках «Комсомольский», «Северный», «Купер» с огромными запасами золота, олова и вольфрама. Раньше осваивали под лозунгом «всё для победы!», потом строили коммунизм, обгоняли Америку… А теперь?

Билибино удивляло любого, кто бывал в северных городках, а тем паче поселках. Тот же Среднеколымск приезжему казался грязной трущобой: прокопченные дома барачного типа, серый снег на километры вокруг поселка от множества угольных котельных, сборно-щитовой дом аэропорта с беспризорными собаками у входа. И вдруг разноцветные многоэтажные дома жилого комплекса «Арктика», здание современного бассейна, кинотеатр, чистые улицы и асфальтированная дорога к корпусам атомной станции.

В дирекции станции отнеслись уважительно к удостоверению. Пусть и привыкли к наездам газетчиков и московских чиновников, которым, кроме Билибино и местных оленеводов, показывать на Чукотке нечего. Выделили Ивану сопровождающего в лице секретаря комсомола, начинавшего здесь с первого колышка, чем он очень гордился, и очень хотел, чтобы Иван помянул в статье о нем. Снимать без широкоугольного объектива на станции трудно, вот бы японскую «сейко», прикидывал он. Цеха огромные, высокие, все люди в белой униформе. В такую же обрядили и его самого. Иван старался влезть в сложный процесс выработки электроэнергии. Дотошничал. Инженера пичкали цифирью, и он тщательно под диктовку записывал объемы бетона, грунта, выработку электроэнергии, уровни защиты, высоту станции, длину бассейна… Ни на шаг не приближаясь к самому главному, а для чего это всё здесь, на вечной мерзлоте?

В обед ему удалось оторваться от сопровождающего. Подсел к молодой паре. Разговорился. Выудил у них историю, как они обживались здесь два года назад…

— Представляете! — восторг у девушки пробивается ярким румянцем на щеках. — Сидим двое суток в аэропорту. Аэропорт закрыт. Народу скопилось тьма. Маемся на скамейках, разговоры ведем и вдруг узнаем, что рядом мужик бородатый в дубленке из Билибино и не может улететь в Москву. Мы его забросали вопросами, что да как там? Он рассказывает, поясняет. Потом спрашивает: муж с женой, а где вы жить будете?

— Мы по распределению московского энергетического института, общежитие, наверное, дадут…

Достает он блокнот, пишет адрес, а потом связку ключей подает.

— Мы через полгода из отпуска вернемся. Живите пока в нашей двушке. Только почту не забывайте вытаскивать.

Я так и обомлела. Думала, шутка такая северная… Жили мы у них месяца четыре. Потом нам квартиру выделили, как молодым специалистам. Красота.

Иван с удовольствием сфотографировал их улыбающиеся счастливые лица.

Вечером познакомили с девушкой из районной газеты. Она предложила пойти в гости к местному меломану: «У него лучшая в городе фонотека, стереозвук…» Иван обрадовался, новые впечатления, новые лица. Прихватил бутылку водки, купленную в Магадане.

Хозяина квартиры на пятом этаже в микрорайоне Арктика все звали Виталька.

— У меня собраны почти все песни Высоцкого, семьсот песен на дисках и пластинках. Есть даже диск с автографом Владимира Высоцкого, я за него треть зарплаты отдал…

Малявин усмехнулся. Вспомнил, что ему в Москве у Дома техники предлагали подобный диск и тоже с автографом. Но ничего не сказал, чтобы не обидеть хозяина этой огромной фонотеки.

— Какую тебе, корреспондент, поставить? Военный цикл хочешь?

— Нет, слишком помпезно. Лучше про цирк.

От сигаретного дыма щипало в глазах. Открыли настежь оконную раму. Бутылку водки приговорили в один мах. Малявин пожалел, что не прихватил пару бутылок. В Билибино да и по всей Чукотке водку отпускали по талонам, чтобы не совращать местных жителей. Этим пользовался ушлый народец, скупал у них песцовые шкурки, торбаса в обмен на водку. О чем Иван знал, даже сделал короткую фото зарисовку для газеты, но ответственный секретарь отверг ее категорически: «Не понимаешь — национальная политика!» Однажды кинулся спасать в тридцатиградусный мороз распростертого на снегу оленевода. Завотделом писем ухватил за рукав, остановил: «Не трогай, это же чукча. Проспится и ничего с ним не будет, сам уйдет».

Чтобы привлечь внимание, Иван вспомнил публикацию в «Комсомольской правде» о поэзии Высоцкого. Стал пересказывать и комментировать, доказывая, что это не высокая поэзия, это скорее фольклор, особенно шуточные песни.

— А как же его «Вперед пятьсот, назад пятьсот и кто там дальше разберет…» Мне плевать какая там рифма. Ты ездил по лежневке на Певек? Нет. Поэтому тебе не понять. А меня до мурашек пробирает.

— Я тоже читала эту критическую статью в «Комсомолке», а потом еще в «Советской России», — откликнулась девушка из районной газеты, близоруко щуря глаза. Она стеснялась носить очки постоянно.

— Не спорю, отличные бардовские песни, — продолжал гнуть свою линию Иван и рассуждать о настоящей русской поэзии, называя Ахматову, Ходасевича, Гумилева — гениев Серебряного века, о которых мало кто знал в российской глубинке. Он и сам не читал этих авторов — в школе такого не задавали, этим заразила его любвеобильная подруга, дочка директора «Воениздата», поэтому он научился цитировать, удивлять сложной рифмой, подчеркивая голосом своеобразие метафор.

Ободренный общим вниманием, Иван не заметил, как смотрит на него пристально Виталька, наливаясь с каждым мгновением нездоровой краснотой.

— Ах ты, сучара! Жидовская морда…

На пол полетели стулья, завязалась рукопашная схватка. Виталька, мускулистый экскаваторщик, подтащил корреспондента к распахнутому окну, вскинул на подоконник: «Щас полетишь у меня без парашюта». Завалил полкорпуса вниз, когда гости, выйдя из ступора, бросились спасать и с трудом оттащили озверевшего Витальку от окна вместе с Малявиным. Один из атомщиков свел Ивана вниз по лестнице к выходу из подъезда, но провожать не стал, поглядывая из-под надвинутой на глаза кепки, сказал: «Зря ты это затеял…»

Он лежал в большом прокуренном номере с вжившимся в стены запахом заплеванных окурков, потной одежды. Страх прошел быстро. Осталась досада, что выпендрился зачем-то, как это случалось не раз, обгадил себе и другим вечеринку. В Москве приветствовалось подобное зубоскальство над любыми авторитетами, а здесь все иначе. Если любовь, то неподдельная, крутого замеса. Писать про энергетику Севера в виде привычного бравурного марша ему расхотелось. А публикацию про тысячи дизельных станций и угольных котельных, убивающих окрестности колымских поселков, — никто не позволит. «Найти бы отца, да податься в старатели». Он представил, как мог бы успешно мыть золото, зарабатывая большие деньги, а потом поехать к Черному морю на «жигулях» и познакомиться там с какой-нибудь киноактрисой.

Ему снились кипарисы в Гаграх, ресторан с открытой верандой, а он заказывает любимую песню отца: «Я на Вачу еду, плачу, над собою хохочу». Неожиданно гитарист отшвырнул протянутые деньги, сказал врастяжку, как гнусавят блатные: «Ехай на рудник Колово. Там песню споешь…»

Малявина обязали посетить заседание общественного совета по культуре, чтобы сделать фотозарисовку для газеты. Он заранее напрягся, предполагая невыносимую скуку и пустую болтовню людей, озабоченных возможностью покрасоваться за казенный счет. Писатели, художники, библиотекари рассказывали о своих проблемах, про отсутствие реальной помощи со стороны властей. Особенно старался писатель Буранов, живописуя картину полного развала и гибели культуры в области, нажимая на угасание Магаданского книжного издательства.

У Ивана имелась книга с дарственной надписью Освальда Буранова (Семкина), которую осилить до конца не смог, хотя очень старался, но бесконечные диалоги, длинноты, банальные бытовые сцены делали текст неудобоваримым. Встречались с Бурановым на разных мероприятиях, организуемых по воле властей. Они почти всегда заканчивались обильным застольем, а после отъезда областных руководителей работники культуры и творческих союзов раскрепощались, сбивались в конгломерации, объединенные одним общим фразеологизмом: много водки не бывает. Этот же водочный дух доминировал в помещении местного отделения Союза писателей, где ему, как человеку новому, да еще и журналисту, нашептывали: «Буранов такой жополиз, бездарность, но каждый год свою книгу в издательство проталкивает». Сам Буранов ему говорил: «Ты не верь тут никому, особенно Брыскиной, она такая сука…»

И он не верил, и думал, что писатели другими быть не могут. Это изначально ущербные люди, они больны манией величия. Они пытаются поведать людям истину, какой не было ранее. Более того, они самонадеянно поучают людей, восславляют прекрасное, будучи развратными, подлыми, как бывает подл и вороват опустившийся житель трущобного поселка…

На заседании обсуждали организацию предстоящей художественной выставки народов крайнего Севера. Малявин заснял несколько общих планов, крупно президиум. С краю сидела женщина — искусствовед Ольга Нарецкая, на удивление красивая женщина, красивая игрой своего лица, губ, глаз, переменчивостью оттенков, когда слушает других, подперев кулачком щеку. Она заговорила о произведениях местных художников, о неизгладимой похожести многих работ, а потом для примера назвала лучшие картины Рокуэлла Кента с чертами символизма, приближенные к мистической фантастике Уильяма Блейка, и сразу краски лица заиграли, как у влюбленной девушки. Он смотрел и не мог насмотреться. Маленькая родинка над краем верхней губы, когда она говорила, не портила, наоборот, придавала дополнительный шарм, сексуальность, особенно при влажном проблеске белоснежных зубов, оттененных розовым язычком.

Кто такой Блейк, Малявин не знал, зато картинами Кента восхищался, о чем и хотел сказать Ольге Нарецкой после заседания. Когда подошел ближе, женщина строго посмотрела:

— Молодой человек, не тыкайте в меня объективом. Я не фотомодель.

Иван погасил улыбку, на миг растерялся…

— Фотомодели — пустышки, а вы единственный луч света на этом празднике пустословия.

— Похоже, вы романтик. Пишите стихи про любовь, а потом соблазняете ими молодых девушек.

Он рассмеялся по-настоящему весело, и это спасло диалог от взаимных колкостей.

— Нет, я просто сделаю хороший фотопортрет и подарю в знак уважения к вам и Рокуэллу Кенту.

С портретом не заладилось, из множества кадров ни один не передавал очаровательную красоту женщины, увлеченной своим монологом о любимом художнике. Лучшую фотографию большого формата на фоне нежно-розового паспарту Малявин вставил в багетную рамку и с этим пришел в выставочный зал на улице Свердлова, где работала Ольга Нарецкая.

— О, да вы неплохой фотограф…

— Олечка, да это просто восхитительный портрет! — тут же взялась нахваливать одна из сотрудниц. — А как изящно оформлен.

Малявин напросился на чай, не понимая, зачем это всё нужно, его несло по реке, словно лодку без весел. При первой же встрече она сказала, что у нее дочь, а муж в бегах, при этом пристально посмотрела, вглядываясь в лицо, а он не дрогнул, он ответил: это хорошо, это лучше, чем никого.

Да разве ж так важно, что дочь… В те дни, месяцы, он еще не понимал: мало полюбить женщину, не сетуя на трудности быта, скандалы, неизбежные при разнице в возрасте почти в пять лет, нужно еще уметь обладать ею, удовлетворяя каждый плотский каприз, что у него не очень-то получалось в постели, как ей хотелось, из-за чего она обижалась, стараясь не показать этого, вместо того, чтобы пояснить, сказать: не торопись, дыши глубже и всё прочее, что делает близость сокровенной и при этом восхитительной.

С шестилетней Оксанкой Иван быстро сдружился, помогая ей узнавать буквы, и вскоре завоевал авторитет тем, что мог в пять минут нарисовать маленький шарж или вид из окна с такими знакомыми и одновременно необычными сопками с антенной ретранслятора на вершине. Родители жили в Саратове, и Ольга туда каждый год летала. Осенью полетели втроем, словно бы на смотрины. Отец Ольги — заслуженный энергетик и большой местный начальник, оказался мужчиной разумным. Принял радушно и ни слова о разнице в возрасте, планах на предстоящую жизнь.

Ходили купаться на Волгу, гуляли по городу, бывшему когда-то красивым губернским центром с лучшим в Поволжье драматическим театром, но который теперь стал захудалым провинциальным городком с разбитыми дорогами и тротуарами, с нелепыми кичливыми памятниками то Ульянову-Ленину, то Столыпину, то крокодилу Гене. Шашлычили во дворе частного дома, построенного отцом Ольги с размахом, в расчете на большую семью. Все внешне казалось праздничным, трудности преодолимыми, но временами наползала мысль, словно хмарная туча на небо: беглый муж Ольги может появиться в любой час и сказать — ты кто такой, это моя дочь! С таким ощущением неполноценности жить вместе становилось все труднее и труднее.

После мелочных ссор, одна из них возникла из-за подгоревшей яичницы, Малявин уехал с вещами в свою холостяцкую квартиру, чтобы забыть Нарецкую навсегда. Но через неделю Ольга приехала с извинениями, сказала: «Я не могу без тебя… — чего ранее никогда не говорила, как и слов о любви. — Мне страшно, а все же попробую родить тебе сына».

Получился фантастический вечер с зажженной стеариновой свечкой в граненом стакане, когда все получается, а потом кажется, что нет больше плотских желаний, но стоит прикоснуться к шелковистой коже, бугристым соскам, тело вновь наполняется неведомой силой, чтобы снова взаимно ласкаться до изнеможения, до страстного выдоха: «Ох, как же мне хорошо». После чего поцелуй самый сладкий, будто глоток родниковой воды в жаркий полдень. И ощущение, что так теперь будет всегда…

Глава 5. Гилюй-река

Аркадий Цукан готовился к отъезду на материк, в кармане лежал билет на авиарейс до Москвы. Неожиданно дозвонилась Мария Осипова из Анапы и сразу с упреком, где тебя носит, который раз уж звоню, звоню по межгороду. Стала рассказывать, что море теплое-претеплое, а куст винограда «Лорд» весь усыпан крупными гроздьями, пришлось делать опору, зато куст белых роз у ограды засох без ухода, а соседка обещала его поливать… Он отвечал невпопад про сборы в дорогу, про колымскую осень с запахом снега. Тревога не отпускала. Озоевских бойцов продержали в изоляторе только несколько дней и выпустили на свободу по настоянию заместителя областного прокурора с формулировкой: нет состава преступления. Скупку золота вели законно на основании доверенности от банка «Восток». Доказать связь с чеченскими боевиками ФСБ не удалось. Избитые старатели в Ягоднинском районе отказались от своих показаний в суде. Подрыв артельной техники в Сусуманском районе следственному управлению доказать не удалось, да, похоже, не очень-то и старались.

Он проехался на уазике по всем участкам, прощаясь с рабочими, давал последние наставления сыну, стараясь не замечать ироничной ухмылки и готового сорваться выкрика: да знаю, знаю, ты уже говорил мне об этом. Попросил собрать правление артели. С Журавлевым и Никишовым уже обсуждал переезд в Амурскую область на новый лицензионный участок, которой удалось выиграть по конкурсу.

Пошучивая и поддразнивая друг друга, артельщики собрались в конторе, принадлежавшей ранее прииску «Омчук», где успели в трех комнатах сделать незатейливый ремонт. Цукан кратко оповестил всех, что уже тщательно спланировали переезд. Теперь надо продумать маневр, чтобы это не походило на бегство. Полученная прибыль этого года в сто тридцать миллионов рублей позволяет задействовать при необходимости вертолетную технику.

— По деньгам в первый сезон сильно потеряем? — первым делом спросил Игорь Зюзяев.

— Обживаться всегда тяжело на новом месте, но я твердо гарантирую хорошую дóбычу. На карт-плане обозначен «столб» — выход рудного золота, шлиховое золото вдоль ручья Удачливый до полста граммов на куб, как в давние времена на Игумене. Я лично брал пробы. В полевых дневниках геолога Алонина дан краткий анализ месторождения.

Цукан нацепил очки и зачитал: «Жильная порода представлена кварцем, кальцитом, полевым шпатом, с включениями пирита, магнитного и мышьяковистого колчедана. Мощность ее, при четковидном характере залегания, колеблется от десятков сантиметров до 1,8 м, в среднем — 0,7 м. Рудная масса содержит множество крупных, видимых золотин и сростков. Золото в жилах распределено крайне неравномерно, располагаясь отдельными рудными столбами». Поднял голову от листа с записями.

— Я думаю, большинству это понятно. И вот еще фрагмент из дневника: отдельные косы реки Дялтула отрабатывались рабочими, и содержание золота достигало пятьдесят пять граммов на метр в кубе. Работали летом по руслу паромами и по косам бутарами, а зимой по руслу — ямами на проморозку. В двух местах обнаружены, так называемые, «красивые пески», когда золото связано с сульфидами, в этих гнездах попадались самородки от десяти до семисот граммов.

Старатели загомонили, восторга своего не скрывая.

— Прошу всех держать язык за зубами. Это очень серьезно.

— Федорыч, предателя задушу собственными руками! — взрывник Трехов вскинул вверх пудовую гирьку своего кулака и пристально посмотрел на Зюзяева.

— Да ты что, Динамит! Я только уточнить хотел. Мы девять сезонов вместе отпахали. Я что — себе враг?

— Пахальщик выискался. Прыгаешь со своей сваркой по участкам. Гляди, попадешь под толовую шашку…

Они могли бы долго еще препираться, как это было не раз, но Цукан остановил крикунов, сказал, что надежность каждого проверена в деле за много лет совместной работы.

— Я честно доложил о предстоящих плана и надеюсь на каждого из вас в предстоящий сезон вместе с Иваном.

Ему хотелось сказать что-то душевное, а фразы получались скучные, трафаретные, как на собрании в клубе. Прощаясь, он простецки обнял каждого из них, пожамкал натруженные ладони и ушел в одного собираться в предстоящий отъезд.

Не спалось. Почему-то вспомнил тот давний сплав по рекам на плоту, сначала по мелкому притоку Дялтула, где делал промеры шестом, помечал сложные перекаты в блокноте, но когда вкатились в бурливый Гилюй, то закрутило как щепку, плот застревал, его било о камни, в прижимах кидало на скалы. В промокшей насквозь одежде от ледяной воды он думал лишь об одном, как бы удержать правило, не потерять полуживого Витю Осинкина, вещмешок с золотом и документами, а потом, когда сломалось рулевое весло, так обессилел, что не мог пристать к берегу, чтобы обсушиться…

Джелтулакский район. Верхне-Зейский водораздел

Авария произошла 23 марта и по расчетам вроде бы середина апреля. Весна, как это часто бывает в Забайкалье, пришла с торопливой поспешностью. Снег разом оплыл, под барабанную дробь красноголовых дятлов, облюбовавших неподалеку высокую сосну. И сразу на разворошенном склоне вокруг самолета полезла трава. Ручей взбух, покатился со звоном по склону, но на реке лед держался, вода шла верхом, подтачивая серый лед, усыпанный хвоей и еловыми шишками. Виктор, опираясь на самодельный костыль, прыгал по самолету и норовил спуститься вниз. Тут бы порадоваться, что парень выжил, что подступает тепло и днем можно прилечь на подветренной стороне, щурясь от яркого солнца, если бы не тревога, которую он ощущал днем и ночью, вскакивая, словно шальной, от малейшего шума. Самолеты и вертолеты барражировали, но если судить по солнцу, то на северо-западе. Видимо, когда отключились оба двигателя из-за перебоев с подачей топлива, то командир экипажа ушел с трассы на юго-восток, выискивая площадку для аварийной посадки, и тянул до последнего в эту широкую долину.

Цукан услышал отдаленный гул мотора, разжег костры по обеим сторонам самолета, долго кружил по периметру, вглядывался в небо. Шум вскоре угас, и он, обессиленный, долго матерился, перебарывая подступивший страх. Продукты закончились, оставалось немного чая и карамели, которую он выдавал себе и Виктору по две штуки в день.

Изготовил из тальника несколько вершей, но толстый лед не позволял их установить. Ждал с нетерпением, когда речка вскроется. Костры теперь сделал в виде больших индейских вигвамов, наложив внутрь смолистых ветвей, чтобы дым клубами валил, привлекая внимание.

Утреннее солнце выкатилось яркое и сразу обласкало склон и всю долину от края до края. Громко заголосили ручьи, и вот она радость — лед на реке зашевелился, загрохотал по левой стороне, высвобождая чистую воду. Цукан собрался пройтись, по косогору, чтобы проверить силки, заодно собрать на южном прогретом склоне черемшу, мать-мачеху и прочую полезную травку, которая обильно лезла из-под земли. Виктора по шторм-трапу спустил из самолета, усадил у костра с наказом, как и что нужно делать, если он услышит гул двигателей. Умом понимал, что поиски закончились, а все же тормошил парня. Успокаивал, когда он сильно скулил.

Виктор бездумно сидел, привалившись к валежине. Сидел, нянчил покалеченную ногу, стараясь устроить ее поудобней, а она ныла и ныла, словно там завелся какой-то зверек. К голоду притерпелся, возникали невеселые мысли о дальнейшей жизни в качестве инвалида. Рассказы Цукана про Маресьева и безногих тележечников, которые после войны работали в мастерских и даже клепали детей, стали раздражать. Он представил выпученные глаза Валюшки, когда увидит его на костылях и непременно подумает, зачем мне такой инвалид нужен, рядом в университете сотни здоровых, красивых парней. Полгода добивался близости, подрался с приятелем-однокурсником из-за нее и вытерпел долгое разбирательство на комсомольском собрании, куда вызвали Валю и она, неожиданно для него, вдруг сказала, что они дружат давно и Виктор Осинкин защитил ее от грубых нападок однокурсника. А в университетском холле его осекла, сказала, что эти слова ничего не значат, что фамилия Осинкин, ей совсем не нравится и на концерт она с ним не пойдет. А потом снизошла, разрешила провожать после лекций, пару раз сходили на дискотеки, повеселились, сопровождая это легкими поцелуями. Назвать ее невестой он не решался, хотя хотелось.

С помощью самодельного костыля Виктор встал, прошелся вдоль фюзеляжа. Прыгать на одной ноге по косогору совсем неудобно. «Надо попросить Аркадия сделать второй костыль для лучшей опоры», — подумал он, с усилием вытаскивая костыль из размокшего грунта. Ручей из талой воды катился по склону совсем близко в россыпи белоснежных подснежников. Захотелось напиться. Он еще не привык, да и сил оставалось немного. Дошел, тяжело дыша, по-собачьи припал к воде, напился и вдруг увидел в отражении совсем незнакомое забородевшее худое лицо, оно кривилось и прыгало, словно пыталось убежать от него.

Вертолетный гул возник с западной стороны из-за сопки. От неожиданности он резко привстал, костыль скользнул на мокрых камнях, Виктор завалился на бок, прокатился по склону, крича от боли в поврежденной ноге. Очнулся. Костыль остался там, у ручья, а гул вертолета все звонче и звонче. Пополз на карачках по размокшему склону, обдирая руки, колени и подвывая от боли. Руки мокрые, спички не зажигаются, ломаются, но кое-как зажег бересту…

Цукан прибежал, когда повалил густой дым, костер запылал с опозданием. Вертолет по всем признакам поисковый уходил снова на юго-запад. Долго сидели у костра в надежде, что вертолет зайдет на второй круг. Нет — тишина.

Виктор к вечеру настолько обессилел, что его с трудом удалось затащить в самолет. Рана на ноге открылась, сквозь бинт проступила сукровица. А в аптечке остался только йод и нашатырный спирт. Заново туго перебинтовал культю, а в голове крутились разные рецепты самодельных отваров: березовая чага, тысячелистник, почки березы, но всё это на спирту. Цукан пытался найти бачок с жидкостью против обледенения, из-за чего в разных местах взламывал внутреннюю обшивку, удивляясь сложности бортовых коммуникаций.

Вдруг его осенило, что нужно найти подводку шлангов к стеклам, пусть стекол и не осталось, как и самой кабины, но форсунки-то остались. Двигаясь шаг за шагом, он обнаружил бачок с надписью ПОЖ справа по борту. Бачок небольшой, из него натекло литра два. По запаху спирт, а какой, он не знал, поэтому решил ставить эксперимент осторожно. Выпил граммов двадцать, сторожа ощущение. Хмель, ударивший в голову свежим притоком крови, быстро прошел, осталась только сухость во рту. Значит — этиловый, решил он, можно протирать рану и делать настойки.

В зарослях вдоль речушки Цукан расставил силки из капроновой лески в надежде подловить куропаток. А не получалось, хотя они перебегали поляну совсем близко. Теперь он соорудил ловушку из большого чемодана, который опирался на колышек, а под ним накидал всякий корм из ольховых и сосновых шишек. Долго терпеливо ждал, пристроившись в шалашике с веревкой в руке, и куропатку все же подкараулил. С виду мелкая курица, а когда ощипал, чуть больше голубя. Один пух да перья.

После горячего хлебова с куском мяса и диким луком — его Цукан притащил большую охапку, Виктор повеселел, на

щеках выступил легкий румянец, это давало надежду, что удастся парня вытащить с того света и самому не пропасть.

— Травка полезла, а там и грибочки появятся, и рыбы наловим…

— Федорыч, сделай мне второй костылек, а то уж бока болят от лежания.

— Сделаю, Витек, сделаю. Чуть подсохнет, вместе пойдем рыбку ловить. А завтра здесь ковыряйся втихаря по хозяйству. Надо постели перетрясти, золу вычистить. Я вечерком вентерь плетеный заново поставлю у берега, речушка-то бурлит, несет мутную воду.

Ночью их разбудил грохот железа. С топориком в руках Цукан вылез из багажного отсека, где обустроил общее логово. Уселся среди обломков кабины, напряженно вглядываясь в темноту. Здоровущий медведь ворочал железо и камни, которыми он прикрыл сверху неглубокую могилу в мерзлом грунте. Заорал, загрохотал по обшивке топориком. Медведь испуганно рявкнул и кособоко порысил вниз по склону волоча по земле чей-то труп.

— Сволочь, запах учуял. Могилу разворотил.

— Я видел, там же большая куча камней и железа?

— Зверюга. Гребет, как трактор. Как его теперь отпугнуть. Повадится. Как пить дать повадится, — сокрушался Цукан, понимая, что теперь нужно ходить и постоянно оглядываться. — Эх, надо было мне тормозухой могилу залить. У нее запах резкий.

— А если в него промасленный факел бросить?

— А что, мысль верная, Витек. Можно и факелы сделать. Масло из системы надоим. А еще лучше коктейль Молотова со спиртовой добавкой.

Цукан заново закидал могилу дерном, камнями. Сверху придавил железом от хвостового оперения, который умаялся тащить на веревке по склону сопки. Приготовили промасленные факелы и коктейль Молотова, сделанный по всем правилам военной науки. Две ночи спали спокойно. Медведь пришел на третьи сутки. Он безбоязненно стал разгребать железо, камни…

— План такой. Я спущусь вниз с бутылкой и подберусь к нему как можно ближе. А ты в кабине с факелами. Крикну — кидаешь в него факела, только упрись хорошенько здоровой ногой.

Факела не долетели, лишь высветили пространство возле могилы, что было неважно. Цукан зажег фитиль, швырнул бутылку метров с двадцати. Полыхнуло отменно. Раздался дикий рев, треск валежника. Главное, что в воздухе повис запах паленой шерсти, и Цукан твердо знал, что медведь больше здесь не появится. Но камни и землю возле могил полил тормозной жидкостью.

В детстве видел, как ранки и лишаи у лошадей мажут дегтем. Поэтому надрал березовой коры, вытопил из нее деготь. Чередовал спиртовые компрессы из чаги с дегтем. Ярко-багровая краснота стала опадать. Попытался выдернуть из швов леску, но Виктор так дико заорал, что пришлось оставить эту затею.

— У моей жены брат на протезе скакал, как конь. Так у него культя была выше колена. Так что, Витек не куксись. Теперь, такие пластиковые протезы делают, что не отличишь от настоящей ноги.

Когда верховая вода спала, Цукан перегородил речушку плетеной изгородью, укрепив ее с двух сторон кольями, и рыба пошла в вентерь обильно. В иной день ее набивалось столько, что за неделю не съесть. Стал пластовать и сушить про запас, но без соли она привлекала огромное количество мух, червивела. Устроил коптильню, и дело пошло лучше. Рыбу варил, парил, запекал с диким луком, которого натаскал впрок. Терпеть можно. Одна беда, без соли рыба быстро приелась, и вскоре Цукан хлебал только густую юшку и думал, думал напряженно, как жить дальше и что предпринять. Он облазил окрестности в радиусе около десяти километров. Идти по тайге с ветровалами, да по мшаникам и заболоченными низинам на костылях невозможно. Уйти одному можно, но парень погибнет тут в одного. Он и так скис окончательно.

— Да не могу я это есть без соли! — жаловался Виктор, откладывая кусок рыбы. Попил компот из листьев смородины и прошлогодней брусники, скривился: ну и кислятина!

— Ешь, парень. У тебя фамилия-то лесная — Осинкин. Значит, не пропадешь.

Убрел Витя, опираясь на костыли, к речке. Сидит на валуне, ворошит речную гальку. А речка, гудевшая месяц назад талой водой, превратилась в жалкий ручей, по которому даже на плоту не пробраться. Цукан понимал, время упущено. Оставалось надеяться на обильные затяжные дожди, готовить впрок рыбу и ягоду, сушить грибы. А еще из куска брезента и с помощью все той же спасительной лески он принялся ладить сумку-рюкзак с лямками от пассажирских кресел. Постепенно втянул в эту работу Виктора, убедил, что ему тоже нужен рюкзак, что как только прибудет вода, они поплывут вниз по ручью, он их выведет к большой воде, а уж там непременно найдется человеческое жилье.

Цукан собирал в ложбине грибы и столкнулся с медведем. Тот или не тот, что убегал с опаленной шерстью, но медведь зарычал и присел на задние лапы. Цукан, глядя в разинутую пасть, сделал несколько шагов назад и уперся спиной в ствол дерева. Ухватился за свисавшую ветку, словно гимнаст, в два маха кинул тело наверх, подтянулся, ухватился за ствол. Медведь обошел вокруг дерева, словно примеривался, с какой стороны начать восхождение. Встал на задние лапы и с грозным ревом стал драть кору когтями. Береза затрепетала так, что с нее посыпались сухие ветки.

Цукан набрал в грудь воздуха и со страху заблажил, закричал матерщину, понося медведя и всю эту житуху. Медведь опустился на четыре конечности. Не полезет на дерево, понял Цукан и, окончательно осмелев, обломал ветку, взялся стучать по стволу, кидать вниз сухие ветки. Медведь отскочил в кустарник, а потом, разбрызгивая воду, зарысил через ручей к противоположному берегу.

Дождь шел четвертые сутки с небольшими перерывами. Недавно ручей можно было перебрести по камням, не замочив штанов, а теперь по нему катился мутный поток. Плетеная изгородь не устояла, ночью ее сорвало и унесло вместе с вершами прибывающей водой.

Резиновый спасательный плот стоял наготове, рюкзаки упакованы, спички тщательно замотаны в пленку: одна коробка в рюкзаке, другая на груди. Едва проглянуло меж туч голубое небо, полезли по мокрому склону к реке. Виктор тренировался прыгать по берегу на костылях, но на мокром крупном галечнике палки вели себя непредсказуемо, скользили, он падал, стараясь не зацепить больную ногу. Ушибался, но не стонал, не плакал, как это случалось первые дни. Вот и теперь он завалился на правый бок у кромки воды.

Цукан помог ему подняться.

— Так мы много не пройдем по тайге.

— Не бросай меня. Я буду стараться…

Виктор уцепился за рукав куртки, решил, что сейчас Аркадий Федорович скажет, оставайся здесь, Витька, и уплывет один.

Поймал умоляющий взгляд на бледном бескровном лице.

— Эх, Витька! Горе ты хреново… Скоро отчалим. Мысль возникла дельная.

Цукан нарезал ремней от пассажирских кресел, смастерил съемный протез. На культю его крепить нельзя, а вот под коленный сустав — это вполне. Несколько раз примерял, регулировал застежки. Пояснил, что пережимать сильно нельзя,

чтоб кровь в культе не застаивалась. Витька попрыгал, попрыгал по склону и сразу повеселел, не уставая нахваливать Федорыча.

— Да я теперь, знаешь, как попру!

С утра пораньше Цукан привязал к плотику рюкзаки, закрепил длинный фал с множеством узлов, чтобы веревка в руках не скользила. Окинул взглядом склон сопки с останками самолета, шалаш, кострище, тяжко вздохнул, выговорил привычно: «Всё будет абгемахт, Витька! Ты крепче держись за плот, если ударит об камни».

Поначалу Цукан пытался править шестом, стараясь вытолкнуть плот на середину, и вскоре понял, что это пустое занятие. Плот временами крутило, словно волчок, а когда наскакивали на валуны, невидимые в мутной воде, то плотик кренился, вода захлестывала их самих и поклажу. Вскоре вымокли полностью. Пытаясь обойти огромный валун, Цукан сломал шест и оказался в воде. Воды было немного, чуть выше колена. Он за веревку подтянул плот к себе, выбрел на берег. Виктор лежал на пузе, подогнув под себя ноги.

— Чуть не перевернулись, — выговорил он, подрагивая синими губами.

— Камней много. Нам бы еще километров двадцать отмахать, а там будем греться.

Вскоре очередной камень вздыбил плотик, оба оказались в воде. Цукан с километр бежал по отмели, волоча за собой плотик.

— Тут мелко. Карабкайся к берегу! — кричал истошно Виктору, а он словно не слышал, суматошно молотил на стремнине руками, и поток тащил его по камням вниз.

Настиг барахтающегося у берега парня, вздернул вверх за воротник, помогая подняться.

— Я ж тебе объяснял! Ты сразу на здоровую ногу опирайся!

— Испугался. Думал тут глубоко.

— Да уж, конь яйца не замочит. А ты — глубоко. Будем кострить и сушиться.

Вода посветлела и заметно спала. Плот постоянно застревал в камнях, и Цукан, словно бурлак, тащил его по отмелям на веревке. Поваленные деревья местами перегораживали ручей, приходилось тащить плот и рюкзаки берегом. Витька прыгал на протезе, опираясь на посошок, старался не отставать, но быстро выдыхался и смотрел, молча с испугом в удаляющуюся спину Цукана, который в свои шестьдесят лет пер сквозь заросли кустарника с грузом на спине, как молодой лось. Останавливался передохнуть, и тут же начинали вокруг головы облаком клубиться, барражировать крупные мухи — слепни. К вечеру лицо распухло от многочисленных укусов, протез натер ногу до крови.

Похлебали горячее варево из копченой рыбы с зеленью. Цукан никогда не предполагал, что еда без соли становится со временем настолько противной, что организм горючими слезами заливается, а сделать ничего нельзя. Поднялся на одну из возвышенностей. Петлистый ручей убегал на юго-восток, и там, вдалеке, не проглядывало ничего, что могло бы хоть как-то напоминать о присутствии человека.

На одном из перекатов плот сдулся и затонул вместе с рюкзаками. Камни продрали днище. Идти с грузом стало вдвойне тяжело. Дорогу перегородила небольшая речушка. Здесь, у слияния двух мелких рек или ручьев, на длинном продолговатом уступе стояло ветхое зимовье. По всем признакам его не посещали лет двадцать, мелкие грызуны поточили в прах все припасы, которые обычно оставляют охотники. Цукан без устали шарил в полутьме возле печки, на полу, смахивая застарелую паутину. Нашел два стеариновых огарка, меховая подстилка на лежаке рассыпалась в пыль, выбросил ее через дверь, которая кособочилась на ременных петлях. Очаг примитивный из камня по-черному, дым уходит через отверстие в потолке. Оглядывая потолок, заметил на сосновой балке тряпичный мешочек. Он почти не сомневался,

но все же лизнул окаменелый голыш.

— Витька, я соль нашел!

Парень, придремавший от усталости прямо на берегу, вскинул голову, приподнялся и на четвереньках пополз к домику. «Федорыч, дай лизнуть». Ему казалось, что ничего вкуснее не было в его жизни, чем эта кроха соли, которую отгрыз зубами.

Ранним утром Цукан настроил, установил удобный легкий вентерь, сделанный из ткани от чехлов и капроновой лески, с обручами из проволоки. Растолкал Виктора, дал необходимые наставления.

— Приберись тут в зимовейке. Потом на склоне полазай, смородина там черная. Соберешь, сколько сможешь. Если задержусь, вари рыбу сушеную. А с солью не балуй.

Он кинул в рюкзак немного копченой рыбы, сунул за пояс топорик и двинулся по левому низменному берегу к сопкам, что темнели на горизонте. Ему думалось, что там он найдет людей. Шел ходко, временами останавливался, рвал прошлогоднюю бруснику, пачкая руки, лицо бордовым соком. Оглядывал местность, пытаясь отыскать старые следы или просеку. Ничего. Хребет, казавшийся километрах в десяти, обманчиво медленно приближался. Попал в мшистую топкую низменность с чахлыми карликовыми березками и лиственницами. Пришлось возвращаться назад, а это вдвойне тяжело, как и все в этой жизни, когда нет правильного пути.

Пробираться к горному массиву напрямик сквозь заросли кустарника, мелколесье и поваленные деревья оказалось невозможно. Аркадий вернулся к речушке, двинулся вдоль береговой кромки. Река тысячу лет пробивала свое русло в каменистых породах, выбирая менее твердые и податливые грунты, прочертила с причудливой изощренностью длинные петли, устремляясь то на восток, то на запад, а потом снова на юго-восток. Шагал утомительно долго в облаке кровососущих, а горный массив не приближался, стоял вдалеке словно мираж. Заночевал на смолистом лапнике у костра. Только на второй день выбрался к подножию плато. Решил с верхней точки горного водораздела осмотреть окрестности. Поднялся на покатую вершину. Огляделся. Ни старых просек, ни следов вездеходов, только девственная тайга, прорезаемая нитками рек и ручьев, простиралась на многие километры. Впервые за много месяцев чувство тоски, страха подступило, вымораживая спасительную браваду, даже произнесенное вслух: «Плевать, прорвемся, Аркаша!» — не срабатывало. Он понимал, что по этим лесным дебрям без снаряжения, с инвалидом не пройти даже сотню верст. Если дождаться ледостава и двигаться на самодельных санях по реке? Это шанс. Унты взял с собой, пригодятся… Но опять же тогда идти в одного. Витька хороший парень, но городской, да еще без ноги. Чуть приморозит и без палатки — никакой костер не поможет. Остается одно, соорудить плот и дожидаться большой воды…

Пока перебирал разные варианты, слегка придремал. Когда вскинулся, то солнце склонилось к закату, заторопился вниз, определяться с ночевкой. Спускаясь по каменистому склону — не удержался и прокатился на боку, порвал куртку, снятую с бортмеханика, ободрал ладони. «Старею», — укорил сам себя. Заметил сверху небольшой привлекательный хвойник. Сосны стояли в два ряда, словно посаженные по бечевке. В глубине что-то темнело.

Сразу не сообразил, что это бревенчатый дом с односкатной тесовой крышей. Более всего поразила труба, выведенная с изгибом через верхний венец. Бросился бежать к дому…

Высокий древесный подрост окружал домик со всех сторон, только у входа, где лежал помост из бревен, кустарник не смог пробиться. Радость оказалась преждевременной, стало понятно, что здесь давно никто не живет. Металлический засов приржавел так, что пришлось выколачивать топором. Дверь добротная из плах, на воротных длинных петлях подалась легко внутрь, как и положено, на случай зимних буранов. Два узких окна-бойницы на южную сторону заросли паутиной и пылью и едва пропускали дневной свет. Перегородка внутри делила дом на две половины — кухня и спальня. Рукомойник, печь, стол, посудный шкафчик — это редкость, но как-то приемлемо. А вот ручная мельница, видимо, для первичной обработки кварца с вкраплением рудного золота, фарфоровая ступа с пестиком для перетирки шлихового золота удивила. В походном сундучке, окантованном полосками меди, лежала книга по геологии с ятями, тетрадь, стопка бумаг, накомарники, старые сапоги. Долго шарил в наступающих сумерках, надеясь найти карту. Нашел планшетную схему водораздела с обозначением места стоянки, речушек и Шайтан-горы, где, похоже, велись поисковые работы инженером-геологом Алониным, как значилось на нижней разграфке планшета вместе с другими непонятными для него пометками.

Хвойным веником Аркадий Цукан промел топчан, на большее сил не хватило, и тут же заснул безбоязненно, словно в собственной квартире в поселке Алдан с теплым туалетом и горячей водой. Почесывая зудевшие от укусов руки, подумал в последний момент: «Вот бы баньку…»

И как ни странно, ранним утром обнаружил баньку, топившуюся когда-то по-черному. Крыша с потолком провалилась внутрь, но прокопченные изнутри стены сохранились. Сохранился и полуразрушенный барак с нарами в два ряда и печкой-буржуйкой посередине. Это не походило на стоянку геологоразведочной партии. По всем признакам здесь не только искали, но и мыли золото еще до войны. В нем проснулся старательский дух, желание пошарить с лотком по ручьям. Но ждал в зимовье страдалец Витя.

Без блужданий по тайге путь обратно вышел вдвое короче. Он шагал к стоянке вдоль русла реки и пытался вспомнить давний рассказ-разговор про контрабандистов, про геолога Алонина, но не хватало какой-то зацепки, детали….

Витя обрадовался, встретил с криком — ну, наконец-то. А когда стали хлебать рыбный суп, то парень не удержался, сказал:

— Я думал, ты меня бросил…

— Хватит!.. — Цукан матюгнулся, рассердившись всерьез. — Я тебе говорил, ты опять за свое! Выкарабкаемся. Ты сопли не распускай. Вниз по реке километров пятнадцать — двадцать я дом нашел настоящий, рубленый. Переберемся туда, начнем ладить из сухостоя плот, по большой воде уплывем отсюда к едрёной фене. Я еще на твоей свадьбе погуляю. Ты только пригласить не забудь.

— Да я так, извини… Глянь, вон брусники собрал кружку. Морс сварил. Ты попробуй, Федорыч, попробуй.

Витя подсовывал кружку и улыбался слегка виновато. В черной лыжной шапочке на затылке, с реденькой бороденкой он походил на молодого попенка или семинариста. Он безоговорочно верил Цукану и готов был снова прыгать на деревянном протезе по тайге без понуканий, ему хотелось, чтобы этот угрюмоватый мужик с такой странной фамилией сказал снова, как недавно на речке: «Ну, ты герой!»

Хлопот с обустройством в доме инженера Алонина предстояла тьма-тьмущая, как раз за разом повторял Аркадий Цукан. Первым делом он попробовал протопить печь и устроил коптильню. Пришлось через один и другой шибер гибкой веткой прочищать трубу. Когда пламя загудело в печи, дым вытянуло из домика, стал составлять список неотложных дел: выбрать сухие крепкие бревна, обтесать и соорудить прямо на берегу плот с рулевым веслом в надежде на обильные осенние дожди. Заготовка грибов и ягод, их сушка — это Виктор. Себе определил заготовку рыбы и мяса.

С рыбой полный порядок: в основном щука, реже голец, хариус заскакивает в верши, только успевай пластовать и вялить. А вот куропатку или рябчика поймать в силки не удавалось. Хотя они не боялись, подпускали порой метров на десять. Решил соорудить лук и стрелы и стать Чингачгуком. Но где взять сухожилия бизона? Попробовал натянуть леску, перевитую в несколько слоев, — получилась забава для Витьки. Стрела летела далеко, а убойной силы нет, да и попасть в рябчика, сидящего на дереве, оказалось очень не просто. Одного все же ранил стрелой. Рябчик свалился в траву и затаился. Вдвоем долго лазили в зарослях, пытаясь поймать птицу, а когда отловили, то окрестности огласились громким кличем индейцев гуронов, как это делал в кино Гойко Митич, и эхо крик многократно повторило в недрах Шайтан-горы.

Плот мастерил в виде катамарана для лучшей проходимости по камням. С краю толстые бревна, в середке — потоньше. На углях отжег старое железо, из него выковал и закалил скобы. Скрепил бревна поперечинами. Увязал дополнительно бечевой. Определил, что взять в дорогу.

Но осень выдалась на редкость сухой. Дождики моросили и вскоре стихали, а нужен был ливень дней на пять, только тогда можно протолкать плот по мелкой реке между камней и поваленных сухостойных деревьев. Ходил, замерял уровень воды в реке каждый день, в надежде, что где-то в верховьях пройдут проливные дожди. Ругался тихонько, чтоб Виктор не услыхал.

Южный склон у ближней сопки заалел от поспевшей брусники, а гриб полез из земли так обильно, что далеко не надо ходить.

Ранним утром Цукан вышел к реке за водой и увидел по закраинам лед. Тяжко вздохнул, сразу понял, что придется здесь зимовать и отчаянно бороться за выживание, что будет совсем нелегко. Но Виктору ничего не сказал, отправил снова собирать бруснику.

— Да куда нам столько? — удивился парень, ссыпая очередное самодельное ведро в сундук, освобожденный от одежды и бумаг.

— Зима долгая, всё подъедим.

— А как же сплав на плоту! Ты обманул меня?..

— Не пыли, Витя. Обычно по осени вода прибывает обильно, а тут, видишь, полный застой. Воды кот наплакал. Даже бечевой по камням не протащим. Да и без сапог, как пойдешь? У тебя ботинок совсем прохудился… Я ведь предлагал тебе меховые сапожки с пилота.

— Да чтоб я с мертвеца!..

— Ты, как овца. О спасении думать нужно, а не о мертвецах. Они не кусаются. Придется снова идти к самолету, как река встанет. Масла из гидравлики скачаю для светильника, обувь, одежку соберу, провода, может, резину дельную на самострел найду…

— Как же потащишь всё на себе?

— Санки сооружу из обшивки. Они по льду и снегу лихо пойдут.

Виктор ушел с утра за грибами в ближний распадок, но вскоре приковылял с испуганным лицом. Стал объяснять, что нарвался на медведей. «Хруст стоит громкий…»

Аркадий прихватил самодельную пику — сосновую жердь с прикрученным в расщеп напильником на конце. Пошли осторожно, стараясь не шуметь. Действительно, хруст стоял громкий. Вскоре в одном из прогалов Цукан разглядел ветвистые рога и самого лося, а сзади самку с теленком. Семейка кормилась грибами, закусывая их ветками низкорослого березового подроста. Северо-восточный ветер относил в сторону запахи, звуки, что позволило подойти близко. Но стоило Виктору запнуться протезом о валежину, лось тут же вскинул голову, издал звук похожий на ржание. Самка с лосенком ломанулась сквозь кусты по распадку, а лось, выдержав короткую паузу, потрусил следом.

Виктор удивился, с какой легкой стремительностью эти лесные коровы передвигалась по лесу, а Цукан подумал, что если добыть теленка, то хватило бы на всю зиму.

— Увидишь рогатых медведей или мохнатых, кричи громче, Витек. Они по осени сытые, не нападают.

Виктор в ответ пробурчал: «Ох, надоели мне эти грибы». Но спорить не стал, заковылял по распадку, припадая на правую ногу. «А все же я сумел», — не удержался, похвалил себя Аркадий Цукан, вспомнив ту жуткую операцию.

Разом похолодало. Стали по вечерам подтапливать печь. Открыв дверцу печи, Цукан пытался читать записи в полевой книжке геолога, сделанные карандашом неразборчивой скорописью. Письма и дневник в кожаном переплете с красивой застежкой отложил на потом. Внимательно изучил самодельный план местности с Шайтан-горой, которая находилась неподалеку, и понял, что на ней помечена поисковая шурфовочная сетка. Его интересовали результаты проб по шурфам. Когда нашел полевой дневник, стало понятно, что здесь обнаружили стволовое рудное золото, а вниз по ручью Удачливый в правой бортовой струе содержание россыпного золота доходило до четырех граммов на шесть пудов пробуторенного песка. Такое и на Золотой Теньке редко встречалось. Похоже, начали разработку месторождения ручным способом… Что-то произошло с геологом Алониным, иначе бы он не оставил здесь полевые дневники, образцы рудного золота. Болезнь? Да, могло быть. Но рабочие тогда непременно вскрыли бы сундук, забрали документы. Бандиты? Он слышал историю про китайских контрабандистов, таскавших золото с Бодайбо в обмен на спирт. Еще страшнее хунхузы… Но это кончилось в конце двадцатых годов.

Парню не стал рассказывать про месторождение с привычным: мало ли что может случиться… Трепанет, не подумавши, и сгинет, как это случалось не раз.

На плане местности с привязкой к азимуту была обозначена река Дялтула, плавной дугой огибавшая горный массив, правее река Саликаха, стремившаяся тоже на юго-восток и, возможно, впадавшая в Гилюй, что хотелось проверить, как и пройтись по ручью Удачливый с лотком и взять пробы на золото. Мыл мало-помалу несколько дней, пока река не оделась в ледяной панцирь. Примерно в середине октября по его подсчетам выпал снег, приглушив бурчание воды, крик надоедливых соек, шум ветвей.

Аркадий нашел в старом бараке котел, в нем артельщики, судя по всему, варили мясо, а им он вполне годился для бани. «Без бани нам нельзя», — решил он окончательно и бесповоротно. Взялся разбирать обвалившийся потолок, крышу. Подручного материала хватало. Старье заставил Витьку рубить на дрова и тут же пожалел об этом.

— Вторую ногу оттяпаешь, студент хренов! Топором бей вкось, врубайся с двух сторон.

Цукан ругался, показывал снова и снова, а Витька все одно тюкал поперек.

— Ладно, таскай лучше сухостой и складывай под навес, зимой всё сгодится.

Врезал три лаги в верхние венцы, перекрыл жердями. Гвоздей не было, поэтому с односкатной крышей пришлось повозиться, сажая каждое бревно на деревянные шпунты. Проволокой прикрутил к жердям сосновый лапник, чтобы держался снег. Подновил каменную печь, сбоку установил котел для воды, соорудил полку из тех бревен, что валялись в бараке. Грубовато, но если застелить бревна хвойными ветками, а сверху кинуть кусок резинового плотика, то вполне комфортно. Вторую часть плотика, которая не прохудилась об камни, приспособил, как резервуар для воды. И чем больше думал о первой помывке, тем сильнее чесалось тело и голова.

С утра пораньше взялся топить баню, завесив низенький вход холстинкой, которую нашел в доме. Дважды согнал паром угарный газ, затем позвал парня, усадил на полку.

— Ложись, грейся. Мочалка вон травяная.

— Как же без мыла-то? — запротестовал Виктор.

— А вон, в котелке я заранее замочил золу. Щелоком можно мыть голову.

Виктор скривил губы: «Этой грязной водой мыть голову?»

Цукан не знал, как объяснить про щелок, сказал: «В войну мыло исчезло, так в деревнях щелочной водой спасались — и никаких вшей. А что мутная, то не беда. Чистой водичкой сполоснешь, волосенки, как шелк станут».

Отмытого, краснощекого парня отвел в дом, а сам вновь вернулся в баньку и парился, парился долго, пока кипела на камнях вода, выбрасывая клубы пара. С удовольствием повалялся в снегу и снова прилег на полог, приоткрыв холстинку, чтоб не задохнуться.

Потом неторопливо пил чай с травами и смородиновым листом, щипал надоевшую вяленую рыбу и мечтал о сухарях, и даже представил их хруст, вкус и тут же мазнул ладонями по лицу, прогоняя видение. Виктор растелешенный, в одних трусах спал, положив голову на сенную подушку, иногда дергал во сне обнаженной культей с багрово-синими шрамами. Цукан успел, нарезал зверобоя, душицы, тысячелистника, пижмы, развесил охапки вдоль стены и под потолком, опасаясь мышиных проказ. Из этой же травы соорудил две подушки, связав охапки между собой тальниковым прутом — жестковато, но зато духовито. Сидел на настоящем стуле, удивляясь тому, что геолог был, видать, барин, если заставил навьючивать на лошадей стулья, оборудование, книги. А, возможно, они завозили все это на волокушах ранней весной по льду и снегу.

За себя не боялся, на Колыме сколько лет на хлебе и баланде выживал, и то не досыта. А парню на подножном корму будет непросто, — это хорошо понимал. Он прокручивал в голове разные виды самострелов, капканов на крупную дичь, набрасывал схемки.

В начале марта, как он предполагал, считая зарубки на входной плахе, кончились все запасы еды, оставалось только немного кислой-прекислой брусники. Виктора силком выводил на улицу, находил посильное занятие — собирать хворост, отгребать снег, ходить за водой к проруби, которую подновлял каждый день, чувствуя, как слабеют руки от ударов самодельной пешней. Река в самой глубокой яме у правого берега промерзла почти до самого дна, воду приходилось начерпывать ковшиком.

Об охоте Цукан не мечтал, снег глубокий, не пробраться по лесу.

На улице ветрено, взялся чинить санки, которые соорудил из куска самолетной обшивки, прямо у перегородки в углу. Раз-другой стукнул по металлу — в бревенчатом полу образовалась щель. Приподнял плаху метровой длины, а там ниша и второе дно. Увидел две большие жестяные банки и третью поменьше — расписную, в таких когда-то чай продавали. Едва взял в руки чайную — сразу по весу угадал, что в банке золото и килограмма три не меньше. Золото поворошил, удивляясь крупнозернистости шлиха. Поставил банку на место, еще не понимая, радоваться такой находке или горевать, потому что у любого клада есть хозяин, иногда мифическое заклятье, как рассказывают старые промысловики. А начнешь сдавать государству — сто вопросов и самый первый: где украл?

В большой металлической банке, когда вскрыл, оказался сахар, в другой — какое-то зерно. Всё это как дар божий и если бы верил в Христа, как мать родная Фрося, то непременно бы перекрестился. Зерно буро-коричневое, но не пшеница. Отсыпал в миску, залил горячей водой — и на печку. Дров подбросил. В кружке намял брусники, бросил туда кусок сахару, залил чаем.

Виктора услышал по звуку протеза на деревянном настиле. Он, не раздеваясь, уселся на стуле.

— Воды в баню принес, но мыться сил нет…

— На-ка вот хлебни.

Виктор осторожно сделал глоток один-другой. Удивленно вскинул голову: «Что за чудо?»

Цукан рассмеялся, как не смеялся давно.

— А кашки хочешь?.. Тогда раздевайся.

Соль давно кончилась, но рисовая каша с подслащенным чаем казалась им сказочным блюдом. Цукан рассказал, как обнаружил неприкосновенный запас геолога Алонина. Виктор, слушая, вылизывал до блеска свою миску, как это делали доходяги в трудовом лагере, и думал, что мог бы съесть полведра такой каши. Ему давно не снилась невеста, приятели, снилась только еда, от чего по утрам портилось настроение, и если бы не надоедливый Федорыч, он лежал бы здесь в домике, вставая только по малой нужде, а по большой, казалось ему, не ходил очень давно.

Первое время читал книжку по геологии при свете масляной коптилки, но там было много непонятных слов, их не мог пояснить даже Аркадий Цукан, хотя просил каждый раз зачитать весь абзац целиком, ему нравились эти слова про тектонические сдвиги горных пород в периоды мезозоя и прочих зозоев. Сам Федорыч мог прочитать с трудом полстраницы, подслеповато щуря глаза, только при дневном освещении.

Когда Виктор жил в городе, то не представлял, как это тоскливо, неделя за неделей только снег, холод и дровяная ненасытная печка. И бранчливый старик, который храпит по ночам, а потом встает ни свет ни заря, громыхает дверью, дровами. Однажды, когда взял нечаянно оставленный про запас кусок рыбы, жестко оттянул ладонью вдоль спины и слова сказал обидные, нехорошие на своем лагерном жаргоне. «Такой и убить может», — подумал Виктор в ту минуту. Однажды спросил, как бы невзначай:

— Федорыч, а ты убивал людей?

— На войне приходилось. — Он посмотрел куда-то, похоже, внутрь себя самого, припоминая, то давнее. — Однажды выскочили вдоль траншеи на пулеметное гнездо, а у самоходки пулемета нет, только гаубица, ну и пришлось давануть двух фрицев. Одного сразу гусеницей размяли, а второму лишь ногу переломали. Слышу вопит немец: «О, майн гот!», и еще что-то протяжное. Я крутанул самоходку на месте, триплекс поднял, чтобы додавить гада, но лучше б не делала этого. Долго потом лицо немца мерещилось. Это война с немцами, там понятно. А в лагерях колымских свои же друг друга убивали за понюх табака. Раз мы с Колькой Маркеловым от шакалов ссученых отбивались возле копра у шахты. Хотели валенки, что мать ему прислала в посылке, отобрать. Я одному из них: не подходи! В руке камень держу на замахе. А он этак вразвалочку идет на меня, заточкой поигрывает. Если замахнулся, то не межуйся. Череп ему пробил. Блатаря в лазарет, а меня в бур. Приговорили блатные к расправе, но случай помог, этап собрали в лагерный пункт на Теньку.

Витя слушал и не мог понять, кто он такой, Аркадий Цукан: фронтовик, зэк колымский, старатель? Отец, работавший инструктором в горкоме, всегда говорил: раз посадили в тюрьму — значит, виноват. Разговоры о репрессиях на корню пресекал. С матерью, бывало, как сцепятся в споре про советскую власть, и тогда у отца главный довод: подкулачница, родитель твой богатым стать захотел, землею владеть! Вот и раскулачили вас. Старшая сестра за мать начинает заступаться, а он всегда отцу потакал и сестру дразнил: «Лизка — подкулачница, подкулачница».

Утром пораньше встал Витька без понуканий, дров притащил, золу из печки выгреб, чем удивил Цукана, но виду он не подал. Чаю попили сладкого и вроде бы в домике посветлело. Решил Цукан пройтись по лесу, где специальных лунок наделал для куропаток в твердом снегу. Лунка круглая с ровными краями под литровую банку. Внизу семена от шишек насыпаны. Птица глупая, любопытная, в лунку нырк, а обратно никак. В феврале после метели двух штук подловил.

Обошел прибрежную долину на самодельных снегоступах, умаялся. А нет ничего. И вдруг стайка русловок, похоже, лиса их спугнула, прямо по курсу вираж заложили — и в снег. Выждал немного и пошел по своим же следам. И вот она, куропаточка, барахтается в лунке, а выскочить не может. Сама белая, а под крыльями розовый подпушек. Когда их из ружья бьешь, то никакой жалости, а в руки взял теплый пушистый комок, крутнул головенку — и сразу досада на себя самого.

Витю заставил куропатку ощипать — все парень при деле, а то в последнее время закис, молчит, бороденку козлиную поглаживает. Книжки читать отказывается. Цукан взялся баню топить. Как ни тяжело, а надо помыться и бельишко постирать, а то вши заведутся, и вовсе беда. Когда ходил к самолету в начале зимы, набрал из чемоданов и сумок трусов, рубашек, носков, свое ли чужое, тут не до форсу. И плотик аварийный еще один прихватил. Кучка солидная получилась, поначалу тащил санки легко, а потом ветер переменился, снег пошел, стало тянуть невмоготу. Быстро стемнело. Пришлось костер запалить, чтоб не сбиться с дороги. Всю ночь маялся, чуть задремал — холодом пробирает. У костра попрыгал, попрыгал — устал, снова в сон клонит. Утром, когда развиднелось, оказалось, что километра четыре не дошел до табора. Но морозом так прохватило, что потом неделю лихорадка трепала и одно спасение — баня, да травки, что насушил по осени.

— Теперь-то месячишко продержимся, а чуть лед сойдет, сразу на сплав…

— Ты с кем там говоришь? — просунул голову Витя через холщовый полог. — Я воду поставил. Нужно опалить птичку, разделать — и в котел. Кушать хочется, спасу нет.

Цукан куропатку порубил на куски, бросил в котел. А из внутренностей тут же сделал маленький шашлычок, быстро обжарил на углях, отдал Виктору — ешь. У него от запаха слюни по подбородку, но пересилил парень себя, переломил веточку с потрохами, отдал меньшую половинку Федорычу и тут же впился зубами в горячее сердце маленькой северной куропатки по имени Русловка, для того, чтобы выжить в безлюдных верховьях реки Зея и постараться понять, кто такой Аркадий Цукан и подобные ему мужики на этих бескрайних просторах.

Цукан впал в дремотное забытье, плот течением вынесло на длинную галечную отмель. Давно и безнадежно промокший, с синюшным от холода лицом, он, почти не чувствуя заледеневших ног, с трудом вытянул плот на берег. Пальцы не слушались. Долго жамкал, обстукивал ладони, потом сунул под мышки, где еще сохранялось тепло. Нащипал бересты, мелких веточек, запалил костерок, раздул огонь. Перетащил рюкзаки, а затем Осинкина поближе к костру и рухнул рядом.

Как их грузили в кунг вахтовки и везли в Береговое, он не запомнил. Очнулся в маленькой больничной палате, как когда-то в сорок четвертом под Ленинградом. Рядом пожилая женщина.

— Очухался. Вот и хорошо. Я Дарья Семеновна, фельдшерица здешняя. Покормлю теплым бульоном, а после и кашкой молочной, и супчиком жиденьким.

Посмотреть на выживших после аварии приходили жители поселка, в основном женщины. Заглядывали через приоткрытую дверь, если рядом не было Семеновны, которую явно побаивались. Пришел мужчина в болотниках и лихо сдвинутой кепке на самую макушку.

— Я, Семеновна, принес мед домашний. Можно им передать?

— Нужно, Борис! Ты бы видел их. Я парнишку переодевала в больничное, так прямо заплакала — кожа, да кости и культя торчит синяя. А старик ничего, жилистый, видимо, из нашенских, местных.

Пришел председатель поселкового совета. Благообразный щуплый мужчина. Поспрашивал об аварии, покивал головой в нужных местах.

— Может, помощь какая нужна?

— Связь с районом есть?.. Звоните, просите санитарный борт на Алдан. А то помрет ненароком наш парень. Температура поднялась, да и культя воспалилась. А в Алдане больница хорошая и хирург там толковый.

— Я попробую, — сказал председатель как-то бесцветно и ушел, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Ну и квашня! — ругнулся Цукан после его ухода.

— Зря ты так, — укорила Семеновна. — Он с виду-то тихий, но упористый. Втору ставку пробил для больнички. Да только не едет никто в глухомань нашу.

И оказалась права. На следующий день над Береговым завис ярко-оранжевый вертолет, распугав поселковых собак.

Виктора пришлось нести на носилках. Цукан шел своим ходом. Фельдшерица вместе с ребятней долго махала им вслед. Борт взял курс на северо-запад.

В алданской больнице Цукана встретили, как народного героя. По просьбе главного врача, знавшего Цукана еще с тех давних пор, когда он приезжал с толковым слесарем из артели «Звезда» ремонтировать водопровод из собственных материалов и всё это бесплатно, за добрый разговор и пожелание не болеть. Зато, когда у бульдозериста Барсукова прободная язва открылась, сам главврач встал к операционному столу.

При обычных восемьдесят два Цукан весил теперь шестьдесят килограммов. Определили дистрофическое состояние, покатили в коляске на рентген с подозрением на бронхит.

— Ты, Аркадий Федорович, прямо морж! — пошутил знакомый хирург. — Несколько суток в ледяной воде и даже бронхита не нажил. Врачам с тобой скучно возиться. Но дистрофия серьезная. Глюкозу надо прокапать.

Перед обедом пришел участковый. Учинил обоим допрос. Потом долго крутил, вертел многократно промокший паспорт.

— Документ придется менять, Аркадий Федорович. Может, помочь?

— Хорошее дело, не откажусь. Тебя, кажись, Гришей зовут. Скажи мне, почему «Звезду» разбомбили?

— Так в газете про них такое написали, что впору под суд отдавать. Одна комиссия из Москвы, другая из Якутска. Наш райотдел туда привлекали… Рыли они глубоко. Нашли что-то с документами, актами. В артели мой свояк работал — дядя Дима. Да ты знаешь его, он слегка заикался. Рассказывал, что жили, как у Христа за пазухой. Он квартиру дочке купил кооперативную в Благовещенске, себе «Урал» новенький с люлькой. И нате вам — приехали…

В дверь постучали. Затем возникла девушка с соломенными волосами, молодая, и от одного этого — красивая и явно смущенная.

— Я корреспондент. Можно мне с попавшими в аварию поговорить?

Лейтенант, снисходительно улыбаясь, как улыбаются шаловливому ребенку, поднялся со стула, уступая место возле кровати.

— Я еще зайду… Выздоравливайте.

Девушка по имени Вера, задавала нелепые вопросы, но так искренне удивлялась, так непритворно ахала, слушая рассказ Аркадия Цукана об аварии, что ей можно было простить эту глуповатость, как любой хорошенькой девушке.

Виктор, лежавший молча, уткнувшись бескровным лицом в подушку, вдруг приподнялся, сказал: «Я теперь рыбу в рот не возьму никогда!»

— Почему?

— Целый год ни куска хлеба, а только рыба, рыба!.. Да еще без соли.

Виктор неожиданно разоткровенничался, выдернул из-под одеяла культю: «Маресьева буду изображать на танцплощадке. Эх, боюсь, не получится».

— Получится, Виктор. Получится. Вы настоящие герои.

— Что вы, Верочка. Какие герои? Просто нам кушать сильно хотелось, вот и гребли к жилью до последнего, не сдержался, вбил шутку Цукан. — Вы побеседуйте, а я пройду к главврачу.

Через неделю Цукан получил больничную справку, старую выстиранную одежду и самодельный рюкзак с укутанной в тряпки жестяной банкой из-под чая.

Ему хотелось понять, что произошло с артелью, с директором ГОКа Струмилиным, поэтому первым делом отправился к Станиславу Лавровскому — начальнику геологоразведки. Друзья шутейно звали его Демократом, потому что он состоял в двух партиях: в геологоразведочной и коммунистической.

— Ну и видок у тебя, Аркадий! Наслышан. Весь поселок гудит о твоем пришествии с того света. Видать, не очень тебя там привечали… Эх, жалко, бороду сбрил, я б тебя сфоткал, как отшельника.

— Будет тебе, Стас, над стариком насмехаться. Лучше расскажи, что со Струмилиным произошло?

Лавровский вздохнул, погрустнел, словно его лишили порции компота. «Долгий разговор…» Он подозвал рабочего, который остался на базе и не ушел на полевые работы.

— Сечкин-печкин колбаса, жарена капуста. Шеметом баню топить. И чтоб через десять минут все гудело и трещало.

— Будь сделано, тарищ Лавр! — Рабочий по фамилии Сечкин дурашливо выпучил глаза, вскинул по-военному руку к заляпанной жиром кепке.

Народу на базе геологоразведки почти не осталось, только бухгалтера и пробирщица да ленивый Сечкин, переведенный по справке на легкий труд. Лавровский наметил маршрут на прииск Радужный, но конторская чехарда закрутила, а теперь неожиданно появился Цукан, от которого не мог отмахнуться, — уважал, как отличного поисковика, пусть и необразованного в геологии, но обладающего необычайной чуйкой на золото. Ту же Хатангу записали в бесперспективные, а Цукан нашел в верховьях запасы коренного золота на зависть многим. Геологи из республиканского управления премиальные получили за открытие месторождения, официально оконтурив его и определив перспективные запасы, но нигде не упомянули в отчетах про А.Ф. Цукана, из-за чего Лавровский поссорился с главным геологом в управлении.

Лавровский приехал в Якутию после распределения в институте, как заматерелый троечник, отрабатывать положенный срок. Жил первую зиму в щитовом бараке в угловой комнате, где стена зимой промерзала, покрывалась инеем. В письмах он называл это «ледниковым периодом», жаловался на невыносимую скуку, на местных дебилов и уверял всех, что через два года усвистит в свой любимый Челябинск… Но неожиданно женился на бойкой красивой девушке Татьяне, дочери каторжан, которая могла сама выбирать, но почему-то подружилась с Лавровским, «шибзиком и вахлаком», как считали местные холостяки, сильные и крепкие парни.

Неожиданно жизнь заиграла для него новыми красками, женщина сумела мягко нажать, и Станислав перестал напиваться до одури, пытаясь угнаться за местными жилистыми работягами. И все же он скучал по Челябинску, часто рассказывал Татьяне про этот замечательный город, куда они переедут, как только… Но в конце полевого сезона на третьем году жизни в Якутии он неожиданно для опытных поисковиков выявил месторождение меди в Нерюнгринском районе, и это переломило его жизнь на — «до и после».

Лавровский втянулся в тяжелую полевую работу, взялся зимой торопливо восстанавливать пробелы из-за пропущенных в институте лекций по геохимии, петрографии, которые прогулял почти полностью, они казались отвратительно скучными, а теперь пришлось вгрызаться заново по вечерам, баюкая одной рукой первенца, а другой листая страницы монографий. Подготовил статью «Причины и время образования природных скоплений кварца, являющегося одним из основных носителей и источников получения золота». Татьяна рукопись старательно распечатала на машинке, поправляя стилистику, и по его просьбе отправила в самый престижный в стране журнал «Советская геология».

Статью в серьезном научном журнале знакомые геологи не заметили, а вот выжимку из нее о геологии недр в газете «Якутская правда» руководители управления прочитали. Вскоре ненавязчиво порекомендовали вступить в партию. Станислав посоветовался с Татьяной и согласился. Через полгода его ввели в бюро райкома партии как молодого перспективного специалиста.

У геологов на центральной базе имелась небольшая баня, построенная хозспособом под крики «эй, ухнем». Цукан, как главный снабженец на комбинате, приобрел для бани за собственный счет полкуба струганой доски, сколотил сам полок, скамейки и столик в предбаннике. Вскоре геологи повесили у двери табличку: «Почетные члены общества “Веники”», куда вписали А.Ф. Цукана. Аркадий от души посмеялся, глядя на эту табличку, предложил молодежи придумать песню, и ведь собаки зловредные — сочинили, а потом заставляли всех разучивать слова: «Веники, веники, не оббиты свеженьки…»

Мылись не торопясь, вдвоем. Лавровский рассказывал, как Струмилин выступил на бюро райкома в защиту Барабанова и сказал, что с ликвидацией артели «Звезда», работающей на четырех участках, район не выполнит годовой план по сдаче золота. Это так возмутило первого, что он тут же вышел из-за стола и, напирая голосом, стал поучать:

— Ты кого, Иван Дмитриевич, защищаешь? Главного хапугу! Ты в газете читал про его месячный оклад в две тысячи рублей. А про дом в Сочи и квартиру в центре Москвы…

— Зато золота добывает артель ежегодно больше всех. Два плана дают и за счет этого район в почете. Рабочие в артели хорошо зарабатывают.

— Вот-вот. У Барабанова по тысяче гребут, а у тебя на комбинате по четыреста! Потом к нам в райком идут с жалобами, почему такая несправедливость?

Я стал дергать Струмилина за рукав: сядь, не спорь с первым. Но Струмилина понесло. Всё, что накопилось за эти годы, разом выплеснул про бытовщину нашу, старую технику, бездорожье и прочее, прочее. Чем еще больше взбеленил секретарей райкома, они с двух сторон набросились на него, как овчарки, в итоге предложили рассмотреть на бюро персональное дело коммуниста Струмилина.

— А вы, значит, все отмолчались.

— Нет, персоналку большая часть не поддержала. А вот о «Звезде» спорить не стали. Пустое занятие. Дело решили в Москве. Зачем лезть на рожон. У Струмилина полный северный стаж, пенсия, заслуженный горняк, и то попал под раздачу. А меня бы вообще по статье шуганули…

Чай пить уселись в предбаннике. В полумраке парной Станислав особо не приглядывался, а здесь, на свету, ахнул, покрутил головой, оглядывая выпирающие ребра. «Как тебя, Федорыч, поприжало…»

— Ниче, в лагере на Хиникандже, я хуже выглядел. Кости целы, мясо нарастет.

Кратко, не вдаваясь в подробности, рассказал, как вдвоем бедовали в тайге на подножном корму без хлеба и соли: «Живешь и не знаешь, какой это важный продукт. В заимке нашел ком каменной соли и вот, не поверишь, — лизнул и в первый момент она мне слаще сахара показалась». Зудело, очень хотелось рассказать про ручей Удачливый и Шайтан-гору, но поостерегся Цукан, подумал, что молод еще Станислав, да к тому же и коммунист.

— Спасибо, Стасик, за баню, за чай. Разговор у меня есть серьезный. Клад я нашел на реке Дялтула в старой заимке.

— Шутишь, Федорыч!

— Да какие, дружище, тут шутки. Дело серьезное. Ты скажи мне, геолог. Можно определить по образцу, с какого золоторудного месторождения золото?

— Почти сто процентов. У каждого месторождения элементный состав является уникальным. Лабораторных методов определения состава примесей в золоте около десяти, самый простой и старый — пробирный, и ты его знаешь. Есть химический с носителем и без носителя. Спектральный метод широко используются в аналитической химии золота из-за высокой чувствительности, экспрессности и простоте выполнения. А есть еще атомно-абсорбционный метод определения золота…

Лавровский обрадовался, что подвернулся благодарный слушатель по его теме, которую он хотел сделать диссертационной. Он начал рассказывать про получение лигатурного золота и как один и тот же реагент позволяет и отделять, и концентрировать золото. Но Аркадий не выдержал, остановил длинный речитатив.

— Хорошо рассказываешь. Я тебе образец дам небольшой. Попроси пробирщицу сделать анализ по примесям и прочее, чтобы определить, откуда оно добыто. Только, чтоб раньше времени ни одна живая душа.

Лавровский глянул пытливо.

— В уголовщину толкаешь?.. Да, ладно, шучу. Сделаю. Приноси образец.

Глава 6. «Игумен»

Начальник отдела кадров — старый стукач и пройдоха Шостаков, увидев Цукана, всполошился:

— Какая радость, Аркадий! Живой. Чай будешь? У меня халва есть…

И так у него это все ладно и складно получалось, что Цукан не сдержался, кивком головы показал на заварочный чайник, ну что ж, наливай. А Шостаков продолжал выпевать привычную песню, что Струмилина жалко, а он не собирался тебя, Аркадий увольнять. А новый пришел и сразу мне этак грозно: пишите приказ! Я возразил, он нет: «Уволить в связи с невыходом на работу при невыясненных обстоятельствах».

С копией приказа Цукан вошел в кабинет начальника комбината, когда он стоял у окна, оглядывая территорию гаража, примыкавшего к зданию конторы. Сравнительно молодой, чуть за сорок, он успел отрастить животик и второй подбородок. В отличие от Струмилина, ходившего в свитерах, как многие старожилы севера, этот облачился в костюм-тройку, на лацкане депутатский значок, обозначавший его кастовую неприкосновенность, в глазах показное недоумение: почему без доклада?

Цукан подал копию приказа: «Нарушаете КЗОТ, товарищ директор».

— Хорошо, уволим по статье за несоответствие занимаемой должности из-за недостаточной квалификации. Предложим другую работу, чтобы не нарушать КЗОТ.

Директор ждал ругани, скандала, поэтому насмешливый тон и укоризна его насторожили.

— Я пострадал на производстве, будучи в командировке. У меня есть право обратиться в комиссию по трудовым спорам, а затем в суд. И в газету…

— Что вы предлагаете?

— Переделайте приказ, чтоб не терялся трудовой стаж. Выплатите, что положено по закону в связи с временной нетрудоспособностью из-за аварии. Вот справка из больницы, куда мы были доставлены.

Взбудораженный разговором с новым директором комбината, Цукан торопливо шагал к почте, перебирая нудно-назидательные упреки и фразы: «Мы подберем вам другую работу. Ваше место занято специалистом с высшим образованием. А у вас семь классов и школа мастеров, насколько я понимаю». — «Понимаешь ты, тюфяк долбаный, как же. Видел я эту вашу!..»

Можно бы радоваться Цукану, что личные вещи не выбросили на помойку, а передали завхозу на хранение, идиотский приказ об увольнении переделали, деньги выплатят, но томило и жгло, что приходится в одночасье расставаться с Алданом, что не довелось свидеться с артелью «Звезда» и Барабановым.

На почте протянул паспорт.

— Посмотрите до востребования на мое имя.

Женщина излишне внимательно оглядела лицо с белой полумаской — он недавно сбрил бороду и усы.

— Ах, да — редкая фамилия. Долго лежало письмо. Потом отправили, как невостребованное.

— Откуда было письмо.

— Да разве упомнишь?

Увидела, как искренне огорчился мужчина. Сказала: «Хорошо. Попробую посмотреть в журнале отправлений. Это не быстро. Ждите».

Цукан, чтоб не стоять над душой, взялся прогуливаться вдоль одноэтажного ощелёванного хвойной доской здания почты. Приласкал черно-белую лайку, которая учуяла в нем таежного человека и старательно завиляла хвостом. Отдал ей бутерброд с ветчиной, приготовленный утром. На запах сбежалась стая собак. Отдал им остатки хлеба с запахом ветчины, и они тут же устроили злобную возню, а вожак стаи — крупный пес помесь овчарки с дворняжкой — кинулся на белую лайку, стал трепать ее злобно, словно в отместку за съеденную ветчину. Цукан шуганул пса кирзовым сапогом, приободрил лайку, потрепав по загривку.

Почтарка не дождалась, сама вышло на крыльцо.

— Башкирия, Юматово… жена, что ль?

— Она самая, — распустив морщины на лице, сразу откликнулся Цукан. — Поссорились вдрызг. Ну, ничего, образумится.

— Все вы так. Чуть что — баба виновата. А сам усвистел на год и ни духу, ни слуху. Небось поджениться успел?

— Не-е, милая. Я в тайге кочумал. В газетах даже писали про аварию нашего самолета.

— Точно. Думаю, где фамилию эту слыхала. И куда же ты теперь?

— К дружку давнему поеду. Будь добра, если письмишко поступит, отправь в Магаданскую область, поселок Тенька, до востребования.

Подал бумажку с адресом, затем покопался в рюкзаке, вытащил кусок кетового балыка. Протянул женщине. Она замахала руками: не нужно, я и так отправлю.

— Возьми, не обижай. Я от чистого сердца, рад, что жена откликнулась. С товарками чаю попьете…

С Иваном Маркеловым созвонился по межгороду. Он продолжал работать начальником технического склада на руднике «Наталка», знал всех и вся в районе. Кратко пожалился, обрисовал ситуацию. Маркелов сказал без раздумий: «Приезжай. С работой помогу. Жилье есть». Всё просто и конкретно, как у настоящих колымчан.

Весь вечер просидел в кафе «Ахтамар» в надежде, что появится кто-то знакомый из старателей, но мелькали лица чужие, словно за год тут переменился народ, и осталась одна гопота, которая не может выпить кружку пива, не расплескав на стол из-за похмельного тремора. Сергей Барабанов, говорят, разругался полностью с местным начальством и вместе с остатками артели «Звезда» перебрался куда-то к Охотскому морю в Хабаровский край. Только ему мог бы доверить заученный план и тайну Шайтан-горы, которую так и не разгадал до конца. Он мысленно стал сочинять письмо Анне Малявиной… Покопался в рюкзаке, разозлился, что нет карандашного огрызка. «Всегда был… Ладно, устроюсь и тогда отпишу всё подробно», — решил он.

К столику подсел молодой мужчина. Сверкнул удостоверением, быстрой скороговоркой представился сотрудником комитета государственной безопасности.

— Прошу пройти со мной, с вами хотят побеседовать. Тут недалеко.

Цукана аж передернуло. «Началось». Возражать не стал, себе дороже. Забеспокоился, когда вошли в крайний подъезд обыкновенного двухэтажного дома и поднялись на второй этаж в квартиру с дверью, обитой коричневым дерматином. Из комнаты вышел Ахметшахов с улыбкой на лице. Протянул ладонь.

— Здравствуйте, Аркадий Федорович! Вижу, что не ожидали.

Цукан вошел в ступор. Замер, не знал, что сказать. Ахметшахов выпроводил сотрудника из служебной квартиры, щелкнул замком.

— Не переживайте, задерживать в этот раз не будем. Экспертиза не подтвердила идентификацию золота ни с одним из известных месторождений. Никто в МВД сначала не поверил в заявленный вами клад на реке Дялтула. И честно скажу, собирались завести дело о перепродаже драгметаллов. Но теперь все вынуждены согласиться, и мы в том числе. А вас можно поздравить, вам выплатят в ближайшее время полагающуюся по закону сумму. Удачливый вы человек, Аркадий Федорович.

— Да уж — удачливый, чуть не сдох в тайге…

— А золото все же прихватили. Могли ведь утаить, продать спекулянтам за огромные деньги.

— Грешен. Дело прошлое. Ради жены и сына старался… Больше не хочу рисковать.

Ахметшахов посмотрел внимательно, что называется в упор, раздувая ноздри, потому что вспомнил, как обвел их вокруг пальца этот мужик. Выучка помогла сдержаться. Он оценил откровенность Цукана, на грани чистосердечного признания.

— А давайте-ка чаю выпьем. Я зла не держу. Мне тоже здесь подвернулась удача.

Его тюркское смуглое лицо с узким разрезом глаз засияло, словно бы поймало солнечный лучик. Так случалось, когда он вспоминал про Наталью, которую высмотрел случайно в Таммоте и вскоре влюбился так, что при воспоминании начинали пламенеть щеки.

Квартира слегка напоминала гостиничный номер. Но при этом казалась обжитой. Цукан краем слышал о квартирах на подставных лиц. Разговор тяготил, в горле стояла неприятная сухость. Налил себе в чашку густой темно-коричневой заварки.

— Ладно хоть чаек у вас хороший, видимо, цейлонский, — не удержался, вставил шпильку Цукан.

— Мне поручили выразить вам, Аркадий Федорович, благодарность за вклад в развитие района. Ну и за спасение Виктора Осинкина…

Ахметшахов приостановился, потому что не мог зримо представить, как можно в тайге, без инструмента сделать такую операцию, и поэтому съездил в больницу, где лежал этот молодой парень. Хирург объяснил, что под наркозом заново вскрыл швы на ноге у Осинкина, вытащил леску, которой Цукан сшил кожу и мышцы.

— Должен признаться, случай уникальный. — Врач приподнял одеяло над забинтованной культей Осинкина, показывая, что всё действительно так. — Я сохраню эту леску, а то коллеги в Якутске не поверят. И обязательно сделаю описание операции со слов автора. Может быть, опубликуют в «Медицинском вестнике».

Поэтому Ахметшахов смягчая свой официальный тон, сказал:

— Я хотел бы вам, Аркадий Федорович, помочь от себя лично.

— Мне не нужна ваша помощь, — ответил Цукан и резко отодвинул в сторону чашку.

— Напрасно. Я не собираюсь вас вербовать в агенты. У нас хватает добровольцев. — Ахметшахов даже слегка улыбнулся. — Я получил копию вашего личного дела из архива МВД Магаданской области. Прочитал о ваших военных наградах. Там есть ходатайство генерал-майора Маторина, перечислены боевые заслуги. Я готов помочь с полной реабилитацией.

— Но я же по уголовной статье проходил?

— Это сейчас неважно. Уверяю, мы подготовим документы, и вам будет возращено воинское звание, награды, вы получите удостоверение участника войны с гитлеровской Германией.

Цукан сидел, понуро опустив голову. Он боялся, что потекут слезы от нахлынувшей давней обиды.

— Понимаю, обижены, что применили к вам спецсредства, что попали в психушку. Да, мы поступили жестоко. Но это война! Внутренняя война. Если бросить руль, то машина пойдет под откос… Ну, заполняйте же бланк заявления. Тут нет никакого подвоха, клянусь вам.

Провожая к выходу, Ахметшахов сказал: «Полагаю, мы еще встретимся, за рюмкой чая обмоем ваши наградные документы… И тогда расскажете мне, по секрету, как сумели переиграть оперативный отдел уфимского кагэбэ и меня лично с самородком Монах». — Он рассмеялся искренне, как умеют смеяться молодые люди из-за какого-нибудь пустяка.

Цукан лишь кивнул, ему было совсем не смешно. Он особо не завидовал, но иногда пробивало горькой досадой, когда кто-нибудь у билетных касс размахивал удостоверением участника войны или сидел в президиуме 9 мая, сверкая начищенными медалями. Ветеранов поздравляли, пионеры дарили цветы… А его обносили, словно пустое место, словно не пластался в окопах и под обстрелами и не валялся в госпитале с пробитой башкой.

Ахметшахов смотрел в седой затылок с залысиной, на сутуловатую спину и думал, что, видать, крепко досталось мужику за последние годы. Ему запомнился Цукан напористый, наглый и очень сильный физически, он избил двух агентов, подсаженных к нему, чтобы вести внутрикамерную разработку. Когда говорил ему про добровольных агентов, то невольно лукавил. На каждого оперативного работника приходилось около десятка агентов, как того требовали в республиканском управлении, но мало попадалось толковых и умных. А таких, как Цукан, работающих на золоте, не было вовсе, а хотелось иметь. И он думал, что со временем сумеет это осуществить. Игра стоит свеч, как говорили раньше картежники.

Весной в Алданском отделении КГБ представители управления провели проверку, что было совсем неожиданно. Упор сделали на агентурно-оперативную деятельность. Попытались выявить несоответствие заявленных дел и фактических, особенно по делам оперативной профилактики. Старший следователь десятого отдела майор Труш с недовольным лицом перебирал стопу дел оперативного учета: «Двадцать два дела! Не многовато ли на ваш отдел? — спрашивал, намекая на то, что если обнаружит пустышки, то капитану Ахметшахову будет трудно оправдаться. — Еще девять дел оперативного наблюдения. И даже два дела оперативной разработки. Видимо, медаль капитану придется давать», — насмешничал Труш, обращаясь к сотруднику из отдела по работе с кадрами. А тот охотно откликнулся на шутку: «Лучше, орден Сутулова».

Майор был настроен предвзято, ему поначалу казалось, что дела не обеспечены агентурой, позволяющей контролировать поведение объектов, взятых под наблюдение. Но постепенно отмяк. Он три дня просидел в Нерюнгринском районе, в этой забытой богом дыре, где начальник отделения с утра поливал себя обильно одеколоном, чтобы перебить «выхлоп», а документация оказалась в ужасном состоянии, из-за чего Труш, как ни сдерживался, а вспылил. В итоге написал подробный отчет с перечнем недостатков в работе, где главным было отсутствие полноценной вербовки, профилактической работы, ДОПы оформлены скверно. Мог бы смягчить формулировки, если бы старший лейтенант покаялся, а он стал предлагать пойти на мировую и замять это дело с помощью обильной выпивки и поездки на охоту с районным прокурором.

В делах по профилактике майор не нашел серьезных нарушений. Зато отыгрался на явочной квартире.

— Вы, Тимур Фаридович, допустили серьезное нарушение. Пункт 22 инструкции обязывает на каждого содержателя конспиративной и явочной квартиры заводить личное дело. Кроме того, заводится отдельное дело, которое регистрируется в десятом подразделении на основании представляемой оперативным подразделением служебной записки, где указывается дата получения санкции на использование квартиры, псевдоним и размера ежемесячного вознаграждения, если содержатель не состоит в негласном штате органов КГБ.

— Виноват, товарищ майор. Квартиру оформляли до моего приезда в Алдан. Я упустил этот момент при передаче дел. Сегодня же исправим.

Ахметшахов поймал себя на том, что тон стал елейным, пусть и не был ни в чем виноват, а все же прогнулся. Тут же, стараясь сдержать недовольство собой, вызвал лейтенанта Сапрыкина, одного из немногих толковых сотрудников, взялся разъяснять порядок оформления явочной квартиры. Труш листал документы, слушал, в нужных местах делал замечания: «Лист учета сотрудников, работавших с содержателем квартиры согласно приложения двенадцать не забудьте оформить. И еще список агентов, принимаемых на квартире». Ему, похоже, понравилась такая оперативность.

Кадровик документацию бегло просмотрел, не проявляя настырности, он пил крепкий чай и рассказывал свежие анекдоты. В конце дня попросил показать журнал по физической подготовке. Полистал, спросил: «Где ж занимаетесь? А то я что-то закис за эту неделю… Схожу вместе с вами, не возражаете?»

В арендованном школьном зале расстелили маты. Кадровик сноровисто переоделся в спортивную форму и стал разминаться. Майор Труш остался наблюдателем. Пришел даже прапорщик Абзалов, который часто пропускал занятия, чем удивил лейтенантов, и они стали подшучивать, раздергивать его в разные стороны. Обычно укладывались в один час, а в этот раз всем пришлось работать в полную силу. Кадровик низкорослый и возрастной, оказался умелым цепким спарринг-партнером. Под одобрительные возгласы Труша провел отличный бросок, чем слегка завел Ахметшахова, и он тут же отыгрался. Подсек под правую опорную ногу, провел болевой прием с захватом руки, после чего кадровику пришлось хлопать ладонью по матам, уткнувшись лицом в дерматин.

— Молодец! Молодой, сильный — завалил старика, — вроде бы шутил и улыбался кадровик, а нотка недовольства звучала.

— Да я это случайно, — насмешничал Ахметшахов. — Больше не буду.

На следующий день напряжение спало, Труш больше не цеплялся к мелочам. Провел беседу с оперативными сотрудниками, делая упор на то, что у них должны складываться доброжелательные отношения с агентурой и доверенными лицами, чтобы они смелее шли на контакты и вербовочные мероприятия, особенно связанные с нелегальным сбытом драгоценных металлов, в первую очередь золота в старательских артелях.

Его заинтересовало дело оперативного наблюдения по распространению нелегальной литературы. Попросил свозить в Таммот, откуда начиналась эта цепочка. У Ахметшахова возникло предчувствие, что кто-то слил информацию, что майор неспроста уцепился за это дело.

Минувшей осенью агент лейтенанта Сапрыкина по кличке Хворост принес машинописную статью перебежчика Синявского. Сказал, что дали почитать на один день. Вывел на студента педагогического института, который распечатывал запрещенные тексты. У студента изъяли пишущую машинку «Уникс», книги Аксенова, Владимова и текст повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича», вырезанный из журнала «Новый мир». На одной из страниц стоял штамп Таммотской районной библиотеки, где жили родители студента. В их квартире при обыске обнаружили подшивки литературных журналов времен хрущевской оттепели. Откуда взялся журнал «Новый мир» со штампом библиотеки, никто сказать не мог.

Ахметшахов пришел, чтобы лично побеседовать с заведующей.

— Наталья Синицына, — представилась она с мягкой застенчивой улыбкой. — Я здесь заведующая и библиотекарь, и уборщица, потому как на полставки никто работать не хочет. Оплата маленькая…

А он смотрел и молчал, словно забыл, зачем же пришел. Синицына честно призналась, что не уничтожила журналы — рука не поднялась. Но убрала в подсобку. Как и несколько книг, списанных в спецхран согласно приказу Министерства культуры. Потом вытаскивали их оттуда из-за протекающей крыши…

Прошли к этой самой подсобке, где лежали разбитые стулья, столы, стопы книг, журналов.

— Ох и намучилась с «залитованными» книгами. Уехал писатель из страны, ну и что? Книга чем виновата? Главлит сам одобрил издание… — Наталья Синицина искала сочувствия, понимания, а он тупо молчал. — Вы читали «Три минуты молчания» Владимова? Там ничего нет крамольного, но такая потрясающая книга!

Ахметшахов слушал, поддакивал, а сам думал, куда бы ее пригласить? В кафе, где к вечеру работяги нажираются до гундосости? Нет, это не стильно?

— Наталья, вы любите рыбачить?..

Торопливо, пока она не успела ему отказать, живо описал необычное проточное озеро Торгунтан с красивой форелью и чистейшей прозрачной водой… «А рядом в распадке смородина бурая, черная. И запахи по осени обалденные!»

Она согласилась поехать на озеро в ближайший выходной…

Теперь он каждую неделю ездил в Таммот и понимал, что жить дальше без Натальи не сможет. Да и она, не вдаваясь в ситуацию с его уфимской семьей, верила и ждала его каждый выходной, повисала на шее, как маленькая девочка и говорила столько ласковых слов, сколько не сказала родная мамочка.

Ахметшахову следовало завести на Синицыну дело оперативной профилактики — ДОП. Не завел, что его беспокоило, а оправдываться, врать не хотелось, если это обнаружится, если майор Труш начнет ворошить, копать под него.

До Таммота всего сорок километров грунтовой дороги, но на подъезде к поселку просело полотно из-за оттайки. Вдоль обочины стояли машины, все ждали, когда бульдозер разровняет отсыпанный в провал грунт.

— Вы, Тимур Фаридович, похоже, думаете, что я к вам излишне придирчив? — неожиданно разоткровенничался Труш, когда вышли из уазика, чтобы размяться. — Мне намекал подполковник Пилипенко, что вы у нас нежелательный кадр. «Залетный», как он выразился. Но я так не считаю. Работа поставлена в отделении хорошо. Отчет будет положительный. Я скоро выйду в отставку, мой вам совет, пробуйте перебраться в другое управление. Здесь ходу не дадут, даже при отличных оценках вашей работы.

Ахметшахова удивила откровенность совершенно незнакомого сотрудника из управления, поэтому выдохнул кратко: «Спасибо», — не понимая, что можно сказать еще и не есть ли это очередная проверка, чтобы и у него вызвать прилив откровенности.

— Эх, даже не верится, что смогу через полгода уехать на родину в Орловскую губернию и не будет этих сопок, морозов, разбитых дорог… «И сумасбродного полковника», — подумал Труш, но не сказал. — Я в пятнадцати кэмэ от Орла дом купил рубленый с большим подворьем. Заведу рысаков настоящих, парочку, больше не надо. Кто-то собачек заводит. А я лошадей люблю, иные из них умней человека.

Тимур понял, нет, этот разговор не подстава. Он тоже любил гривастых башкирцев и до последнего, когда приезжал к отцу в село Учалы под Стерлитамаком, просил, чтобы дали прокатиться или запрячь, или сводить на водопой в поводу низкорослого коня, усталого от тяжкой колхозной работы, которого он помоет в реке и пожалеет, сунув ему кусок рафинада. Конь обязательно фыркнет и улыбнется в ответ, чмокая бледно-розовыми мокрыми губами.

Цукан с походным рюкзаком и сумкой прямо от остановки автобуса пришел на технический склад. Не виделись с Маркеловым много лет, поэтому возникло удивленное: да ты, брат, постарел, полысел, словно оба разглядели в зеркале только теперь свое отражение, а в памяти жило совсем другое лицо без седины и глубоких носогубных морщин. «Да и ты, Колька, прижух и усох, словно копченый таймень». Посмеялись, потискали друг друга, протирая увлажнившиеся глаза.

Маркелов работал двенадцатый год заведующим техническим складом, где до этого постоянно прогорали ушлые специалисты. «Начальник, выручай!» — это он слышал десятки раз днем, случалось и ночью в сезон, когда работали круглые сутки старательские промприборы. Всем надо срочно и быстрей, без оформления накладных… Маркелова, осилившего семь классов сельской школы, считали вахлаком, пытались втянуть в переоформление новых и бэушных насосов, лебедок, совали деньги, иногда угрожали, а он посылал их громко отборнейшим матом. Постепенно его перестали доставать с такими проказами. Ревизия во второй год работы выявила приличную недостачу на складе, и он тут же покрыл ее из зарплаты и небольших своих накоплений. Месяц сидел с дочерьми на гольном хлебе, пока не заметил кто-то из поселковых.

Шоферы и старатели в складчину купили несколько коробок продуктов и, потаясь, когда Маркелов был на работе, завезли к нему прямо домой, поставили в холодном тамбуре. Эти мясные и рыбные консервы ели девчонки до самой весны, а старшая дочь рассказывала соседке, какой классный суп получается из бланшированной сайры с рисом.

И он бы «сгорел», как сгорали тут до него многие, но приняли рабочей техсклада неприметную пожилую бабенку из «бывших». Она за несколько месяцев, работая по вечерам и в выходные дни, обновила всю картотеку, сделала карточки из картона, а разграфку простой и понятной с пометками в два цвета: красная — выбыл, синяя — прибыл товар. Маркелов даже в лютый мороз в холодном ангаре крепил на материальные ценности согласно записи в картотеке бирки и удивлялся, как все упростилось, он теперь за минуту находил нужные шестерни, пружины, болты. А, главное, отчеты в конце года получались с нулевым дебетом-кредитом.

Маркелов жил с дочерьми в двухквартирном щитовом доме с печным отоплением, занимая целиком одну половину. Директор рудника предложил ему перейти в новый дом с паровым отоплением, но Маркелов снова удивил всех:

— Я привык, дочки большие. Отдайте квартиру молодым специалистам.

Ужин затянулся до глубокой ночи. Им было, что вспомнить и что рассказать, особенно Цукану, который вляпался в Уфе с золотом и едва выскочил, едва не загремел снова в тюрьму. И теперь, по прошествии лет, он рассказывал об этом с иронией, с юморком, не желая печалиться и укорять себя за бесшабашность.

Утром Маркелов попросил у главного механика машину, чтобы съездить на прииск «Большевик».

— Иван, все машины в разгоне. Директорский УАЗ на ремонте. Хочешь, возьми мою «победу» она возле дома стоит. Ключи под ковриком.

«Победой» пользовались нечасто. Пришлось ее погонять стартером основательно. Позванивая холодными клапанами, словно кастаньетами, завелась, затарахтела старушка. Ехали на малом газу по склону сопки, по накатанной грунтовке к ЗИФу. Возле поселка Фабричный приостановились. Здесь стояли две чудом уцелевшие деревянные опоры канатной дороги, которая тянулась от рудника к золотообогатительной фабрике, где дробили и перерабатывали руду, осаживая золотой концентрат.

— Помнишь, как на загрузке руды маялись?

— Да ну тебя! Вспомнил. Зачем душу бередить?

— А мне недавно Михей приснился. Будто носится по бараку со своей страшной дубиной и делает подъем?.. Хорошего плотника избил за опоздание в строй.

— Михей, кстати, жив. На Теньке поселился возле клуба… Тихий и скромный, всем говорит «до побаченья», не поднимая головы.

Маркелов заранее предупредил по телефону начальника прииска «Большевик» Назарова. Кратко рассказал про Аркадия.

— Пособишь, Василич?

— Постараюсь помочь. Приезжайте к обеду. А то, сам знаешь, утром рвут на части.

В приисковой конторе привычно клубился народ с заявками, рапортичками, слезными просьбами, потому что у прииска на балансе все: производственная база, склады, котельная, дороги и даже рухнувший из-за подпора воды общественный туалет в поселке Гаражный. Из-за двери слышалось грозное:

— Ты что — очумел! Оставляешь участок в сезон. План и так под угрозой…

— Терпел, а тут мать написала, что болеет, что не доживет. Крыльцо провалилось, крыша течет…

— А где ж ты раньше-то был?

— Так я два года без отпуска, думал до осени.

Назаров выдохнул воздух, как паровой котел: «Мать — это святое. Беда, что заменить некем».

— Терентьев, говоришь?.. Нет, не потянет, слабохарактерный. Бригадир взрывников Трехов толковый мужик, но у него начальное образование.

Подписал заявление, морщась, словно от зубной боли: ладно, езжай с богом, разберемся.

Через приоткрытую дверь увидел Маркелова. Вышел навстречу, отодвигая плечом завгара: все-всё, мужики, после обеда.

— Опять запарка, горит план по металлу, будь она проклята, эта гонка! Алексей Васильевич, — представился он ответно, пожимая ладонь и въедливо вглядываясь в Цукана. — Посидите. Еще минут пять и двинем обедать.

В поселковой столовой у директора свой небольшой закуток, где расторопная заведующая пищеблоком тут же выставила салаты, рыбку под маринадом, оглядывая бегло незнакомых мужчин, как оглядывает каждая незамужняя, готовая легко откликнуться на бодрую шутку «в сорок пять — баба ягодка опять».

— Мария глазами так и забегала, холостых мужиков за версту чует. Посватать бы, да ты, Николай, что-то совсем поседел? Маша, ты за седого замуж пойдешь?

— Да хоть за плешивого, если он борозду не портит, — откликнулась женщина, намекая на Цукана, который аж спину выпрямил под ее озорным взглядом.

— Поздно жениться. Скоро дедом стану, старшая на сносях.

— А я уже дважды дед, Николай. Да только внуков в руках не держал. Оба там, на материке… Рассказывай, с чем приехал.

Николай Маркелов вспомнил про давнюю лагерную дружбу, что Цукан начинал здесь на Теньке водителем. Потом в старателях, потом горным мастером, а последние годы снабженцем в ГОКе.

Назаров полистал трудовую книжку.

— Артель «Звезда» — знакомое что-то?

— Председатель — Сергей Барабанов, мы с ним вместе на Хеникандже начинали. Потом на Алдане. Я у него вроде заместителя был, механиком, да еще по разведке на золото.

— Конечно, помню Барабанова. И до нас докатилось это блевотное дело, в газетах одно — на деле другое. Он здесь, на Теньке, первый стал аккордно работать в шахтных разрезах и приличные деньги зарабатывать.

Цукан голову вскинул и даже плечи расправил, откликаясь на это воспоминание: «Эх, было дело! Сначала получали зарплату по-царски. А потом порезали расценки. Вот Барабанов и сцепился с Хвощевым прямо у входа в его кабинет. Хвощев тут же телегу в нарсуд, пытался упрятать на пятнадцать суток за рукоприкладство».

— Хвощева, начальника управления, помню. В ту пору я главным инженером на Синеке работал. Ехал он к нам на прииск с секретарем райкома и по дороге увидел шурфовку вдоль ручья Голодный. Сразу: «Кто разрешил? Разбазаривание средств и прочее». Я не стал директора подставлять, взял инициативу на себя. Меня уволили. А потом эту долину отрабатывали четыре года, хорошее золото взяли. Ладно, чего старье вспоминать… Короче так, у меня начальник участка срочно отправился в отпуск. А там либо молодежь, либо бывшие сидельцы — мужики неплохие, но порой, как полудурки, то напьются, то перессорятся. Давай, Аркадий Федорович, принимай командование.

— Так я горняк без образования, семь классов и курсы горных мастеров.

— Да я тоже только в сорок лет заочно институт осилил. Образование — это хорошо, когда навык есть… Пару месяцев, выручай, ведь самый разгар сезона.

Молчание Цукана принял за согласие. Обрадовался и одновременно огорчился, что не может пригласить их в гости, потому что жена заболела и надо ее в Усть-Омчуг свозить на обследование. На том и расстались, привычно обещая оторваться по осени в мужской компании, как только схлынет сезонная чехарда.

— Если не помрем к тому времени… В санаторий на Талую меня вновь отправляют. Силикоз замучил, — пожалился Маркелов.

Назаров не стал говорить глупых слов, лишь приобнял друга, обхлопывая по спине с привычным: ничего, прорвемся.

На участок «Бодрый» Цукан приехал с главным инженером. Ручей Игуменский так же делил поселок на две части и так же на взгорке стояли бараки бывшего лагерного пункта 14 дробь двадцать пять и те же сопки… Но запустение и разруха проглядывали всюду. Некогда рудник Колово, а теперь участок прииска «Большевик» умирал. Десятка два семей старожилов остались в надежде, что вот-вот снова начнутся работы на месторождении «Пионер», куда уходила мимо них через перевал дорога. Много домов пустовало, особенно в заречной нижней части. Работала только начальная школа. Стадион рядом с ней завалили отработанной галей и эфилями[2].

Народ решили собрать в клубе перед началом второй смены. Переехали по броду ручей, который разливался по весне широко и привольно и гнал свои мутные воды в Теньку. Встали возле насосной станции — она снабжала весь поселок питьевой водой. Дежурная — женщина пожилая, безбоязненно накинулась на инженера.

— Вентиль сифонит, пускатель у насоса барахлит. Две недели прошу починить — и никого. Спецовку выдали огромного размера, хожу, как чучело. Жуть!

И понеслось, поехало, участок небольшой, но словно беспризорный ребенок, у каждого наболело по самый верх.

Главный инженер слушал, кивал, а когда гвалт стал невыносимым, выдал длинную тираду в пень и колоду, сказал: «Насильно никого не держим. План по золоту вы закрыли на две трети. Дешевле заморозить участок». И народ сразу притих.

— Аркадий Федорович Цукан — ваш новый начальник участка. Все вопросы к нему.

Цукан поднялся, прокашлялся, выдал первую свою директиву: специалистов прошу остаться, с остальными познакомимся по ходу работы.

Когда подъехали к первому прибору, он заметил, как плохо изготовлен приемный бункер, гидровашгердный лоток сверху не перекрыт козырьками для уменьшения потерь при разбрызгивании пульпы, поэтому тяжело работать за гидромонитором, песок улетает поверх щита, да и установлен прибор кособоко. Надеялся, что главный инженер тут же сделает замечание, а он отмолчался, и Цукан понял, что жизни легкой не будет, тут нельзя постромки рвать и особо не умничать. Придется самому впрягаться коренником. За свою жизнь насмотрелся на разных «руками водителей».

Кратко переговорил с мастерами, бригадирами и с привычным присловьем: утро вечера мудренее, отправился обживать чудом сохранившийся дом директора рудника.

На следующий день с утра Цукан в брезентовой робе вместе с бригадой взялся переустанавливать гидровашгерд. Провозились до вечера, прибор со стороны загрузки обшили листовым железом, бульдозером создали заново отвал из песков и гали, чтобы транспортировать к бункеру пески. Когда пришло время опробовать вашгерд и заняться смывом, обозначился мастер-механик по фамилии Степанцов, и сразу наехал на бригадира: че-е это вы тут затеяли?

— Ну, вот дождались главного специалиста…

Механик не сразу сообразил, что перед ним в грязной робе и сапогах — начальник участка, вскинулся с упреками: нашурудите тут, а мне потом отвечать.

— С завтрашнего дня, ты больше ни за что не отвечаешь! — сказал Цукан с улыбкой, не повышая голоса. — В насосной бардак, промприборы толком не оборудованы, бульдозер стоит без помпы и еще командира из себя строишь? А ку-ку не ху-ху, товарищ Степанцов! — не сдержался Цукан, выдал гневную тираду, за что потом себя укорял, понимая, что дал лишний повод Степанцову написать жалобу на самоуправство и нецензурную брань.

Осматривая второй промприбор, Цукан не мог понять, почему его не установили в плотике разреза. В этом случае хвосты промывки складируются в отработанное пространство к одному из бортов россыпи, а по второму борту разреза поддерживается дренажная канава. Задал вопрос горному мастеру, бригадиру, а они лишь разводили руками: так решило начальство…

— А вы тут что — роботы? Или вам деньги не нужны?

— Сказали, что на плотике невозможно поставить прибор.

— Нельзя на плотике, значит, ставим на борту россыпи, на торфяном отвале, чтобы хвосты промывки складировать за контуром полигона. А теперь придется делать двойную работу.

Перехватил у рабочего рукоять гидромонитора и, как в давние времена, взялся осаживать ком набуторенного песка в приемном бункере, размолачивая его постепенно струей. Что-то его напрягло, словно потерял навык. Отключил монитор, подал бульдозеристу знак остановки. Прошелся по всему шлюзу до концевой части, где происходил сброс крупных валунов струей гидромонитора. Внимательно всё осмотрел и ахнул.

— Елы-палы, черти оловянные! Как же можно работать без порога на конце лотка, ведь у вас идут потери золота при смыве.

Отправил мастера за сварщиком. Показал, как и где нужно приварить порог, продолжая недоумевать из-за такого пофигизма. У старателей всегда промприбор считался главным кормильцем, его всячески доводили до совершенства и сам процесс от вскрыши торфов до установки приборов продумывали до мелочей. А тут два месяца золото уходит в отвал и всем по барабану.

Вскоре жахнул мастер, словно дубиной по голове, сообщил: в пиковые часы нагрузки напряжение в сети падает так, что насосы захлебываются, а то и вовсе отключаются, вторая смена простаивает два-три часа. Позвонил Назарову, узнал, что этот грёбаный трансформатор в Облснабе с осени обещают.

— Давай, Васильич, вместе мотнемся в Магадан.

— Разберусь с делами, дня через три, может, и съездим…

Он понял, что переоборудование подстанции может затянуться до заморозков. Первым делом изменил график, сделал его, как у старателей, — двухсменным, а пересмену определил на вечернее время. Рабочие поначалу возмущались, но Цукан привел сильный довод: «У вас возрастет заработок на треть! А нет, так отдам свою месячную зарплату», — чем убедил даже самого несговорчивого бригадира Журавлева.

В первый месяц удалось снизить время простоев и на девяносто процентов закрыть план по золоту. Цукан вспомнил, что в поселке была водонапорная башня. Стал спрашивать старожилов. Бригадир взрывников Трехов, по кличке Динамит, сказал, что видел ее в нижнем поселке за разрушенной конобазой.

— Вот и отлично. Залатаем дыры, установим заново. В ночные часы будем качать в нее воду, а вечером в пиковые сможем использовать самотек.

— Да как же поднимать без крана? — вскинулся молодой горный мастер Никишов, которого все звали Петруша, то ли из-за соломенных волос, то ли за звонкий голос.

— Бульдозерами на тросах поднимем, создадим разнонаправленное усилие, чтоб не валилась.

Инструктор райкома появился на участке, когда Цукан за рычагами бульдозера подтягивал цилиндрическую емкость к опорной площадке вместе с другим бульдозеристом, тщательно выбирая натяжку тросов.

— Пусть подождет…

Инструктор ждать не захотел. Уехал.

Назарова на следующий день вызвали в райком партии. В промышленном отделе жалобу коммуниста Степанцова прочитать не дали, но настоятельно порекомендовали вернуть его на производство и прекратить самоуправства на участке Игумен.

— А Степанцова никто не увольнял. Отстранен от обязанностей за разгильдяйство и нарушение трудовой дисциплины. Имеются на механика докладные от начальников участка.

В отделе явно не ожидали такой оперативности. Назаров не пальцем деланный, успел, подстраховался. Бумаги были составлены по всем правилам, хоть и задним числом. И все же выговор без занесения в личное дело ему объявили за хроническое отставание от производственного плана по сдаче золота, к чему он привык, притерпелся. Спорить не стал, лишь напомнил про трансформатор, который Облснаб обещает с прошлого года, про заявки на новую технику. Мог бы еще выложить длинный список аварийных потребностей прииска в механизмах, людях, материалах, но не стал, понимая бесполезность сотрясания воздуха, от чего подкатывала злость и желание сказать, да пошли вы со своими выговорами!

Он приехал на Колыму в пятьдесят третьем по комсомольскому оргнабору и вскоре привык к повседневному дальстроевскому правилу: только смерть избавляет от срыва плана по сдаче золота. Втянулся, научился рычать и кусаться, хватать за грудки и ласкать словами. И всегда ощущал свою значимость, что адская работа не просто так, что она помогает стране вставать с колен, что в каждом импортном механизме килограммы и его золота. В молодости, разругавшись вдрызг с самодуром начальником прииска Северный, ушел из горных мастеров, прибился к старателям. Начинал подсобником, смывальщиком, затем взрывником… Затем назначили главным инженером на руднике. Последние пять лет начальником прииска, полагая, что сможет подтянуть добычу золота и тем самым помочь старожилам захиревших поселков Теньки. Но что-то надломилось на огромных просторах страны. На ежегодных конференциях горняков в Магадане золотодобытчиков кормили обещаниями, объясняли, что вся техника пошла на БАМ, на Всесоюзную стройку в Норильске, что лимиты на стройматериалы исчерпаны, что нужно потерпеть. И даже северный продуктовый завоз сдулся, не стало хороших продуктов, импортной теплой одежды. Завезли в один год китайскую тушенку с красивой этикеткой, подслащенную, что старожилам, как наказание. Благо, что теплиц понастроили в семидесятых и свой овощ почти круглый год от Сусумана до Палатки.

Назаров, словно конь в рудничной подклети, крутил и крутил ежедневно сложный производственный механизм, вспоминая об отдыхе, только когда приезжали друзья. И уже не мог по-другому. И жалобы начальников участков выслушивал спокойно, старался помочь, но чаще, как на войне, он говорил им: вы уж поднапрягитесь там, братцы… И они напрягались, лепили, ремонтировали старье, нарушали технику безопасности, но снова вытягивали этот мифический план.

Работа пришлась Цукану по душе, он ее знал досконально и к технике старой привык, потому что старателям новой никогда не давали. В обмен на шины к автомобилю «Урал», которые залежались на складе, он сумел получить на Омчаке бухту кабеля. Когда прокинули отдельную электролинию от подстанции к вашгердам, то сразу улучшилась работа насосов. Рабочий на гидромониторе, завидев Цукана, тянул вверх большой палец. А лучшей похвалы и не надо.

Пришел наниматься на работу пожилой мужчина по фамилии Теремирин. Обычная процедура знакомства: где работал, да у кого, по какой статье в лагерь попал…

— За воровство. Понятно. А в зоне кем был?

Теремирин на короткий миг стушевался.

— В придурках ходил. Дело давнее. Зачем ворошить? — Следом взгляд пристальный, открытый, безбоязненный.

Вечером Цукан вспомнил: так это же Киря! Бригадир с лагпункта на Удалом. Летом пятьдесят второго появилось послабление в общем режиме, ларьки и возможность покупать хлеб, чай, сахар. Перед тем как попасть на Удалой, Цукан два года отработал в разведочной партии на шурфовке. Осенью и зимой били шурфы: вертикальные горные выработки прямоугольного сечения на всю толщу наносов до коренных пород и ещё около полуметра в коренных породах. Кормились по лагерным меркам в геологоразведке хорошо. Работа тяжелая, но с новизной и осмысленностью. А главное, всегда можно передохнуть. Лучше для заключенного и не придумать, разве что придурком в столовой.

Осенью переехали на новое место. В районе предполагаемой золотоносной россыпи выработки проходили по шурфовочным линиям, расположенным перпендикулярно простиранию россыпи. Дело непростое: для закладки взрывчатки ломами нужно продолбить в мёрзлой породе по диагонали забоя два шпура, глубиной около полуметра, затем длинными металлическими ложками выбрать всю каменную крошку. Взрывник из бытовиков Толян, вышедший недавно на свободу, любил рассказывать анекдоты про неверных жен и евреев. Он гордился своей зарплатой и северными надбавками год за два.

В тот октябрьский день Толян пришел на работу с похмелья. Всё делал небрежно и торопливо, трубы горели, и он думал, как бы ему опохмелиться. Он вставлял патроны аммонита с капсюлями-детонаторами и бикфордовыми шнурами нужной длины, сверху засыпал шпуры крошевом, утрамбовывал, поджигал концы шнуров. Цукан с напарником каждый раз по команде крутили ручной вороток, вытаскивали на поверхность и все разом отбегали на безопасное расстояние.

Они поняли по его голосу: что-то пошло не так. Видимо, не хватило бикфордова шнура, а лезть за новым Толик не захотел. Крикнул: тяните быстрее! Едва выскочив из шурфа, гаркнул — бегите! А сам замешкался, кинулся за полевой сумкой, поскользнулся и упал. Метров двадцать отбежали, когда сзади громыхнуло по полной. Осыпало градом земли и камней. А Толик лежал у шурфа на боку, он успел отбежать совсем немного, зажав в руке офицерский планшет. Один из камней проломил ему височную кость.

Шурфовщиков долго и нудно терзал начальник по режиму, искал злой умысел, пугал новым большим сроком.

— Да разве найдешь там, где ничего не положил.

— Шутник? В БУР захотел!..

За это время в геологоразведку набрали новых людей, а их отправили на промывку золота. Тут не до отдыха. Тут либо на пробуторе стоишь с лопатой, либо бегаешь с тачкой, а если поставят на смыв, так это считалось большой удачей. Пайка от выработки. Бригадир, здоровенный мужик, из бывших воров, сменивший масть, носил кличку Киря. Бил зэков в полсилы и только откровенных филонов. Правда, однажды молодого парня, укравшего портянки, измочалил жестоко. Он требовал кубы с каждого, при этом следил, чтобы кухнари не борзели, бригаду не обжимали. Свою пайку отдавал помощнику, и тогда ее делили на всю бригаду поровну. Киря питался отдельно в отгороженном закутке и белый хлеб на его столе не переводился.

На съем золота обычно приходили втроем: нарядчик Сушенов, Киря, солдат-вохровец, которого тут же усаживали к костру с кружкой чая. Цукан, как сторожил бригады, снимал в тот день с промприбора резиновые коврики, смывал поочередно в лоток. Он дорабатывал шлих, когда услышал громкий спор рядом с пробутором.

— Если больше ста граммов, то возьмем половину…

— Да ты озверел! — возражал нарядчику Киря.

— Мне завтра карточный долг отдавать, — нажимал голосом и делал зверское лицо нарядчик. — Мне через месяц на волю. Я договорился с начальником, что ты заменишь меня… А нет, могу передумать.

Цукан знал, что они тырят золото, но чтобы половину намытого всей бригадой — это беспредел. Но вмешиваться бессмысленно, себе дороже. Молчком передал отмытый шлих Кире, за что получил кружку с остатками чифиря, который если подмолодить кипятком, то вполне добрый чай, который после возни с лотком в холодной воде — первейшее дело.

А на следующий день пропал бригадир и прошел слух, что он «сделал ноги», как это нередко происходило с ворами. Вскоре стало известно, что Кирю с нарядчиком прихватили на перепродаже золота начальнику больницы Селимскому. Доктор на Удалом отбывал срок, а когда освободился, стал жить на краю поселка в отдельном домике, построенном зэками, у него не переводился спирт и сахар, потому что имел он свободный доступ на кухню. Бедолага фельдшер обходился йодом, дезинфекцию делал солевым или содовым раствором, о чем знали все, включая начальника лагеря, которого тоже вскоре отдали под суд. Потому что можно воровать сахар, спирт, масло, убивать зэков, но золото — это священное народное достояние.

Больше тридцати лет прошло, а память-подлюка услужливо подсказала фамилию доктора, кличку бригадира. Утром перед началом работы, он кинул в спины рабочих: «Киря, постой!»

Теремирин обернулся.

— Странная у тебя кличка?

— В хабаровской пересылке нарекли…

Какое-то время смотрели друг на друга в упор. Теремирин пытался вспомнить, где пересекался с начальником, а Цукан, утвердившись, утвердившись, что это бывший бригадир Киря, — молчал. Сначала хотел выгнать «тырщика», но в последний момент передумал.

Киря — облысевший, заматерелый мужик, не растерявший былой силы, сделал пару шагов навстречу. Цукан невольно напрягся, концентрируя взгляд на руках, чтобы отбить удар кулаком снизу, как это делал когда-то Барабанов.

— Не выгоняй, начальник! Не знаю, что имеешь против меня. Но с прошлым завязал. Подвоха не будет.

— Принято. Работай…

На участке мыли золото три бригады. У всех примерно равные условия, техника, но бригада Журавлева, где прижился бывший ссученный вор Киря, каждую смену делала съем золота больше всех остальных. Теремирин с неторопливой медвежьей валкостью оказывался в нужном месте: отгребал галю с нижнего концевого лотка, умело слесарничал, когда передвигали вашгерд на новое место, подменял заболевшего бульдозериста.

Месторождение на ручье Игуменский начали отрабатывать во время войны. При залегании россыпи свыше шести метров разработку вели подземным способом, выбирали участки со средним содержанием золота свыше четырёх граммов. Весной, когда сошел снег, Цукан вместе с горным мастером поднялся по распадку мимо старых корпусов шлихообогатительной фабрики к шахтным порталам. Нашел в середине шахтного поля вертикальный ствол прямоугольного сечения: три метра на два, обсаженный деревянной крепью на стойках. В стволе всегда одно отделение скиповое — для подъёма золотоносных песков на-гора, спуска в шахту леса, оборудования, материалов и второе — лестничное, для прохода людей.

Заранее надел каску с закрепленным на ней фонарем, начал осторожно спускаться вниз. Ступени трещали, и сердце частило и думалось о хорошей длинной веревке, но все же он продолжал ползти вниз, пока ступени держали его вес. Здесь, у ствола, всегда нарезали небольшой рудный двор для хранения оборудования и материалов. Летом кровля крепилась деревом, а зимой мёрзлые породы надёжно защищали от обрушения. Ствол шахты находился на три метра ниже основного горизонта горных выработок, образуя «зумпф» для размещения скипа, в котором пески выдавались наверх. Теперь там стояла вода.

От ствола вдоль россыпи просматривался штрек, шириной три метра и высотой в малый человеческий рост. Цукан немного прошел вперед и вскоре у бокового края увидел вертикальные шурфы, служившие для вентиляции горных выработок и спуска леса, предназначенного для крепления очистных выработок стойками. Проветривали шахту летом вентиляторами, а зимой за счёт большой разности температур в шахте и на поверхности. Эти правила установили со стародавней поры, и они не нарушались даже при дальстроевской потогонной системе.

Дальше каменный обвал перегораживал штрек до половины. Цукан вспомнил, как лазил здесь на карачках с примитивным светильником и таскал тачку, а Николай Маркелов в тот год работал бурильщиком. Всю смену в руках перфоратор ударно-вращательного действия. Зимой и летом из-за разности температур измельчённая горная порода, увлекаемая потоком воздуха, летела из скважины в лицо Николаю, покрывая его коркой грязи и пыли, словно черная маска, что давало повод шутить: Отелло, где твоя Дездемона? Работа бурильщиков ценилась, Николай получал питание по высшей категории, достаточное для такой тяжёлой работы, но не было разнообразия, поэтому витамины добирали весной по распадкам. И силикоз он себе заработал в этой шахте.

Наносные породы колымских россыпей содержали крепкие валуны, поэтому перфораторы попытались заменить на электросвёрла, но быстро отступились от этой затеи. Коронки для буровых штанг, армированные титановыми наконечниками, оказались в большом дефиците. А стальные буры быстро тупились. Бесконвойные зэка их постоянно таскали в кузницу для заточки, иногда буры приносил вольнонаёмный горный мастер.

Таскать тачку в стволе шахты тяжело и опасно из-за торчащих над головой кусков породы, поэтому Цукан при первой же возможности напросился забутовщиком к опытному взрывнику, рассказав басню, что служил сапером и кое-чему научился.

В качестве взрывчатого вещества применяли аммонит. Первым в глубь шпура с помощью шеста-«забойника» взрывник осторожно посылал боевой патрон с капсюлем-детонатором и бикфордовым шнуром. Длину шнура вымерял так, чтобы свободный конец торчал на два метра для поджога. Досылал в скважину ещё три патрона аммонита, затем Цукан забивал туда пыжи из влажной песчанистой смеси. Закрывал шпуры.

Докладывали горному мастеру о готовности. Бригада покидала шахту. Наступал ответственный момент. Взрывник поджигал контрольный отрезок огнепроводного шнура с капсюлем, бросал его у входа в лаву. Цукан поджигал шнуры боевых зарядов, начиная с отдаленного участка забоя, двигаясь по направлению к выходу. Взрыв капсюля с контрольным отрезком бикфордова шнура оповещал, что им обоим нужно срочно покинуть забой. Через десять секунд начнут рваться боевые заряды.

Когда пыль оседала, взрывник проверял забой. Иногда случались отказы при взрыве из-за плохих детонаторов. Рядом с неразорвавшимся зарядом бурильщик пробивал новый шпур. Снова его заряжали, взрывали. Взрывали…

Однажды увидел, что перестал искрить, не дымит и вроде бы совсем потух отсыревший бикфордов шнур. Привычно согнувшись, чтобы не удариться головой о выступы, двинулся к толовому заряду, нужно проложить новый кусок огнепроводного шнура и поджечь… Увидел, что шнур, незаметно протлев изнутри, вновь вспыхнул ярко в нескольких сантиметрах от заряда. Метнулся по штреку назад как поджаренный. Вслед за грохотом взрыва накрыло взрывной волной, к стене припечатало, да так жестко, что, казалось в первый момент все ребра переломались. Однако повезло, выработка шла под углом, поэтому отделался синяками.

Стоял, оглядывал горную выработку и пытался вспомнить фамилию взрывника, что-то вроде Петракова. «Либо ты опасливый мастер-взрывник, либо покойник», — говорил он не раз.

Цукан вытащил из старого обвала несколько обломков породы с прожилками кварца. Когда выбрался по скрипучей лестнице наружу, протянул каску горному мастеру.

— В шахту полезешь, Петруша? — Парень втянул голову в плечи: «Мне в одного страшновато». — Да и то верно… Вот тебе образцы. Надпишешь и передашь с документом на пробирный анализ.

Прикинул тут же, что парень толковый, но боязлив. «Может, так и надо, зачем дуром башку подставлять, как это делаю я», — буркнул негромко и пошел вниз по склону, не дожидаясь ответа. Распадок зарос стлаником, мелким кустарником, будто и не распахивали его бульдозерами, взрывами, кирзовыми сапогами. А вот опять он здесь понуждает себя искать рудное золото, осаживая глупый вопрос, а зачем это всё?

Глава 7. Шуляков и бандиты

Командировку в Тенькинский район Малявину выписали на пять дней с привычными наставлениями: пару репортажей, очеркишко и разной мелочовки собери в новостной раздел. Газета круто меняла курс с приходом нового главного редактора, он хотел ее сделать похожей на «Либерасьон». О чем Лев Аронович, так и не ставший главредом, сказал образно: проститутку хоть в сутану обряди — суть от этого не поменяется. Он позвонил знакомому директору автобазы и посватал Малявина на попутный Камаз до Сусумана. «Заодно про водителей набуровишь строк двести и фоток нащелкаешь».

Выехали в восемь утра. Водила молчал до самой Атки. А потом вдруг спросил:

— Чифиришь?

— Когда наливают, то да.

Водитель сноровисто запалил костерок, затем запарил чифирь, подженил — перелил пару раз, как положено, из горячего котелка в холодную кружку. Иван смотрел, вспоминал, что пил чифирь однажды в тринадцать лет, когда взрослые дядьки взяли с собой порыбачить на знаменитый Хатанах. Шли пешком с грузом. Раз двадцать перебредали реку. Силы кончились, а надо терпеть. Но вот на обдуве у речки мужички разожгли костер, заварили чай — полпачки на кружку. Дали хлебнуть и ему. Горько и невкусно, зато потом он хвалился перед приятелями, как чифирил с мужиками.

— Ты, Ванька, парень бедовый, — восхитился Кахир, а Сашок отмолчался.

И вот он снова глотал горький чифирь, разжевав заранее пару ирисок. Хвалил, проявляя уважение к водителю. Мимо пронеслась темно-синяя «тойота-краун» с правым рулем, обдав снежной пылью. Водитель удивленно покачал головой, но отмолчался. «Он, похоже, по природе молчун», — подумал Иван и не стал тормошить расспросами о трудовых буднях, как привык это делать, зарабатывая газетными строчками на пропитание.

— Мне сказали, ты журналистом работаешь?

— Да. Фотокором. Тебя вот, Василий, сниму пару раз…

— А валяй, фоткай, — водитель впервые слегка улыбнулся. — Только в газете не вздумай печатать.

— Это почему же?

Василий пояснил, что в автобазе шофера засмеют, скажут, вот еще один жополиз. Есть у нас Колька Захаров, директорский подпевала, на собраниях сидит в президиуме, на Доску почета его портретик повесили. При этом полный балбес, помпу от генератора не отличит. Новый ЗИЛ разморозил…

Иван хохотнул: ладно, я тебе так подарю, дома фотку повесишь. Он теперь понял, почему иной раз хорошего работягу, не удается разговорить, заснять крупный план.

За небольшим перевалом на 127 километре трассы дорога делает крутой поворот влево. Издали увидели двух человек у обочины и опрокинутую легковушку. Остановились, чтобы помочь. Вчетвером поставили «тойоту» на колеса. Потом вытащили буксиром из кювета. Водитель уселся в помятую машину с выбитым лобовым стеклом, сделал прокрутку стартером раз-другой, и, как ни странно, двигатель заработал.

— Ништяк, это же «тойота»! — сказал с веселым восхищением странный водила, ни капли не озабоченный из-за того, что попали в аварию. Судя по наколкам на левой руке, он пробыл два или три срока на зоне. — Поеду назад потихоньку. Вы, мужики, кореша моего подбросьте до Ягодного. Извини, Шуля. Привет от меня мальцам передай.

Иван несколько секунд всматривался в крепыша в кожаном меховом реглане, а когда он повернулся лицом, тут же сказал весело, словно расстались вчера:

— Привет, Сашка!

Шуляков насторожился из-за того, что не мог угадать, кто стоит перед ним. Иван сдернул с головы меховую шапку, пригладил волосы, подставляясь лицом под пристальный взгляд.

— Ванька! Гадом буду, Кандыба. Как же я сразу…

Он тряс в объятиях и повторял ту давнюю поселковую кличку — Кандыба.

«А помнишь?» — это они повторили раз двадцать в кабине Камаза и слегка подустали от восторга и наплыва воспоминаний из той школьной жизни на руднике Колово. Шуляков рассказал, что работает тренером в ДЮСШ и едет в Ягодное, где приличная секция по боксу, откуда вылупился один из призеров чемпионата Европы в среднем весе, и надо бы посмотреть на подростков и если получится, то отобрать кого-то в спортивный интернат в Магадане.

— Так, значит, ты стал все же боксером, как мечтал?

— Мечтать-то мечтал… Два раза выигрывал приз Валерия Попенченко в полусреднем. В сборную России попал, а потом рука. Но мастера спорта получил.

— А в иномарке кто был?

— Это Кнехт. Смотрящий здесь от воров на Колыме.

Иван удивления не скрывал, ждал пояснений. Шуляков хохотнул, чуть наигранно, сказал с шокирующей прямотой: «Помогают. Иначе не выжить спортсменам».

— Значит, ты под бандитами ходишь.

— Пришлось. У них реальная власть. Коммунисты всё проболтали вместе со своим плешивым генсеком. А новые не лучше. Ты в курсе, что в Магадан приезжал американский выкормыш Егорка и сказал: «Крайний Север не нужен стране. Слишком дорогое удовольствие». Уголь не завезли. Солярки в обрез. Поселки сидят на голодном пайке».

Иван это знал и сам не раз писал о бедственном положении на приисках и рудниках и все же верил, как верили тысячи колымчан, что это временно и всё наладится. Спорили жестко, каждый стоял на своем.

— Уж не коммуняка ты, Ванька?

— Нет, Сашок! По анкете не прохожу, папашка мой бывший зэк, в отличие от твоего.

— Я тебе так скажу. Вор дал слово, он отвечает за это железно. А эти сволочи либералы, ни за что не отвечают. Как и коммунисты: вчера секретари, сегодня коммерсы.

Водитель, которому надоел этот спор, готовый перерасти в драку, сказал: «Надо бы пообедать. В Нелькобе знаю местечко, где толстенная повариха Нюрка пирожки пекет такие, что пальцы оближешь. И харчо она варит отменное». У него кадык ходуном заходил при воспоминании о столовой.

В поселковом магазине Шуляков попросил водки. Продавщица вскинулась, разве не видишь, нет на витрине! Только спирт «Рояль», да коньяк «Наполеон», будь он неладен.

— Красавица, я приятеля двадцать лет не видел. Встретились сегодня… Мне без сдачи.

Он выложил на прилавок крупные купюры.

— Ладно уж, выдерну из директорского энзэ.

Одну бутылку водки распили в столовой под суп харчо. И сразу потекли разговоры: «Помнишь симпатюлю Таньку Долгову? Она за двадцать копеек давала потрогать, что там у нее под трусами… А ты целовался с ней и боялся потрогать. Потом я с ней переспал. Она какое-то время ошивалась по кабакам в Магадане, пока не спилась окончательно».

— А я хорошо помню наши тренировки. Завидовал. Хотел украсть твои боксерские перчатки перед отъездом на материк. Мечтал о чемпионстве. А чемпионом стал ты. Давай расскажи, в это невозможно поверить…

Сашке Шулякову присвоили второй юношеский, чем он немножко гордился, до тех самых пор, пока не вышел на ринг. Его не готовили к первенству города, он приехал с приятелями поболеть за своих, а Федор Павлович Мигунов — тренер в секции бокса горного техникума, вдруг выдернул из стайки подростков, окинул взглядом худосочную фигуру, спортивную сумку из синего дерматина.

— Трусы, майка с собой?.. Вот и хорошо. Иди, Шуляков, переодевайся.

И мир стал сразу другим, и приятели, с которыми спаринговал много раз, смотрели иначе, провожая глазами до раздевалки. Когда забинтовали кисти рук, Палыч сказал, глядя мимо него, в сторону судейского столика, что заболел перворазрядник Оринский, что надо продержаться два раунда, чтобы избежать «баранки» в общем командном зачете.

Противник в синих трусах и красной майке оказался на полголовы выше и, судя по усикам, которые пробивались на его лице, на пару лет старше. Но страха тогда не возникло. В первом раунде отбивался, уходил в глухую защиту, прижавшись к канатам. Во втором — противник понял, что перед ним новичок, стал гонять по рингу, словно зайца, расстреливая хлесткими ударами. Во время перерыва тренер ввинтил в нос затычки, чтобы остановить кровотечение, дал короткие наставления: «Руки выше держи. Не падай. Стой до конца…»

В первую же минуту противник расстрелял Сашку серией коротких ударов и если бы не канаты, то рухнул бы на помост. Судья остановил бой, разрешил тренеру ввинтить в ноздрю новую затычку. Сашка умоляюще посмотрел: может, хватит? Но Палыч ободряюще постучал по спине — продолжай.

Парень хлестал и хлестал его по лицу, бил жестко в корпус, а он лишь выбрасывал встречный джеб и не попадал. С трудом дотерпел до удара гонга. Рефери объявил победителем Виктора Жукова.

На следующий день долго рассматривал в зеркале распухший нос, синячок под глазом. Мать сказала: «Я на тренера милицию натравлю. Запрещаю ходить в эту дурацкую секцию бокса…» И он не пошел.

В классе пацаны обступили, все старались пожать руку, смотрели, как на героя.

— Говорят, ты махался с Жуковым?

— Не махался, провел трехраундовый поединок.

— Я знаю. Жуков перворазрядник, на «Динамо» тренируется, — похвастался одноклассник по кличке Пестун.

Ксения, дочка завуча, догнала во дворе возле школы, предложила настойку бодяги, которая быстро снимает отеки и синяки.

— Ты пригласи нас с Ленкой на следующие соревнования. Интересно…

Именно тогда Сашка Шуляков впервые ощутил легкий ветерок будущей славы.

Палыч не укорил и не похвалил, привычно сталь гонять по кругу, потом со скакалкой, бой с тенью и только в конце, когда сил почти не осталось, поставил на спарринг. Так день за днем тренер выжимал из него воду, хвалил редко, потому что не верил, ждал, что этот парень из хорошо обеспеченной семьи не дотянет до конца года. После наскоков матери Шулякова, после ее гневных выпадов хотел с Сашкой расстаться. Но просто так выгнать из-за скандала и угроз этой авантажной женщины в зале, да при воспитанниках, не позволяло самолюбие. Поэтому объявил о подготовке к весенним городским соревнованиям. Поставил Сашку в спарринг с Кузьминым, который осенью проиграл в финале по очкам более опытному сопернику и серьезно настраивался на победу, чтобы попасть в сборную области.

Кузьмин хорошо двигался, делал резкие выпады. Бил несильно, жалеючи, но очень издевательски, словно в насмешку, и никакие Сашкины уклоны, приседания не помогали. Длиннорукий, сухощавый Кузьмин умудрялся правым крюком пробивать глухую защиту. Он улыбался, расчетливо перемещался по рингу, выбрасывал двойку, реже тройку ударов, но в какой-то момент излишне увлекся, пропустил сильный встречный удар. Это его распалило, он больше не улыбался, бил теперь в полную силу. В начале третьего раунда нанес точный хук снизу. Сашка завалился на помост. Но тут же поднялся, показывая, что готов продолжать. Спортсмены, наблюдавшие за поединком, неодобрительно загудели, они словно бы угадали настрой тренера. Палыч остановил бой. Он надеялся, что Шуляков после такой трепки больше не придет на тренировки.

Вскоре Кузьмин победил на областных, затем на зональных соревнованиях… Его пригласили в юношескую сборную страны, выставили на первенстве Европы, где он к всеобщему восторгу колымчан завоевал серебряную медаль, что сделало его недосягаемым для Сашки Шулякова, который все это время готовился встретиться с ним на ринге и представлял, как с издевательской улыбочкой нанесет апперкот или мощный боковой справа.

Первое место Шулякова в полусреднем на соревнованиях имени Валерия Попенченко удивило в первую очередь тренера. Палыч впервые за три года по-настоящему похвалил Сашку, сказал: «У тебя, парень, есть характер. Будут и победы». И потом не раз говорил, что мышцы и техника — дело наживное. Но главное в боксе характер. Стойкость. Палыч не заканчивал институтов и академий, в бокс пришел поздно, после службы в армии, занимался самостоятельно в спортивной роте. Когда пробился через зональные соревнования на первенство страны, то проиграл в первом же бою молодому техничному боксеру и понял, что достиг потолка. Устроился работать тренером в ДЮСШ.

Он имел свои убеждения, которые многим не нравились, за что его выдавили из «Трудовых резервов». Не взяли тренером и в «Динамо». Он вел секцию бокса в горном техникуме за мизерную оплату. Через два года воспитанники заблистали на областных соревнованиях. А серебряная медаль чемпионата Европы мастера спорта Кузьмина сделала Палыча местным гуру.

Палыч воспитывал жестко, по старинке, всегда ставил новичков с более опытным спортсменом и наблюдал пристально. Вскоре он знал, будет парень побеждать на ринге или со шпаной во дворе хвастаться боксерским навыком и выдуманными победами. С Шуляковым впервые не угадал, испытывал некоторую неловкость. Когда позвонили из комитета по физкультуре и спорту с просьбой передать Сашку другому тренеру для подготовки к первенству России, он спорить не стал, согласился.

В «Динамо» лучший спортивный зал в городе. Можно не только долбить грушу и бегать по маленькому залу вперед и назад, а заняться баскетболом или футболом для общего развития, о чем не уставал повторять новый тренер Бурмистров Илья Филимонович, получивший кличку Филин. Он хвалился своей прогрессивной методикой, заимствованной у англичан с большим набором игровых упражнений, а резиновую ленту — с которой Сашка работал у Палыча — отобрал.

Два поединка в Москве Шуляков выиграл, а в третьем едва дотерпел до конца. Скорость, которую нарабатывал, привязывая к рукам резиновый жгут, пропала. Он старался изо всех сил, но перчатка не догоняла противника. В полуфинале проиграл по очкам. Занял четвертое место, с чем его поздравляли и считали успехом для начинающего боксера из дальней северной окраины. А Сашка грустил, он был уверен, что если бы тренировался у Палыча, то непременно дошел до финала. И тогда… Он строил далеко идущие планы. Он знал, что Кузьмин на всесоюзном первенстве занял первое место и готовится к чемпионату мира под руководством столичного тренера.

Ему требовалось перейти в средний вес, что Бурмистров не понимал, старался убедить, что это глупо, что в этой весовой категории самые сильные боксеры и в том числе чемпион Европы Бабаков. Сашка упрямо гнул свою линию и окончательно рассорился с тренером. Ему затмило, он хотел только одного, встретиться в поединке с Вовкой Кузьминым и победить.

Чтобы поднять престиж ежегодных соревнований в Магадане на приз Валерия Попенченко, председатель Облсофпрофа съездил в Москву, предложил Кузьмину хорошие условия, уговорил приехать на первенство в Магадан.

Финальный бой в спортивном зале «Динамо» вызвал повышенный интерес, потому что в поединке участвовали два магаданских парня, что случилось впервые. Из бывших одноклассников сумели просочиться на верхнюю анфиладу только Ксения и Пестун, остальных не пустили. Зал оказался переполнен. Шуляков понимал, что переиграть длиннорукого техничного Кузьмина по очкам невозможно. Только мощный удар и нокаут. Поэтому он кружил по рингу, уходил в глухую защиту, изредка выбрасывал двоечку, работал на встречных и все же в первом раунде пропустил несколько хлестких ударов.

В перерыве, облизывая закровенившую губу, слышал, как вопит Пестун: «Сашка! Са-а-ашка…» — не обернулся, не до того, мысленно процеживал ошибки, которые допустил. Во втором раунде выкинул джеб и нарвался на прямой удар в левый глаз, который постепенно стал оплывать. Бурмистров в перерыве шипел в самое ухо: «Я же тебе говорил! Говорил». А Сашка молчал, раздыхивался и думал, что или в первую минуту боя или уже никогда. Он знал, что Кузьмин сразу пойдет добивать. Поэтому не отступил, как делал два раунда подряд, а резко уклонился, мотнул корпус влево, вправо и с полуприседа нанес удар в челюсть. Кузьмин упал на помост. Люди в креслах замерли, а вся верхняя анфилада вместе с Ксенией и Пестуном оглушительно закричала: «Шуля — чемпион!»

Шуляков стоял посреди ринга и кривился от острой боли в правой руке. Ждал, Вовка Кузьмин теперь мог добить его легко. Кузьмин поднялся с колен, чтобы кинуться в бой. Двумя, против одной левой добил, как пить бы добил, но секундант поторопился остановить бой, чтобы не рисковать перед отбором на чемпионат мира.

Левую кисть перед боем Шуляков забинтовал сам обычным крестом, а правую тейпировал тренер, делая наставления, и не дотянул, что Сашка почувствовал в ходе боя. Перелом ладьевидной кости поначалу не вызывал больших опасений. Ему говорили: ничего страшного, походишь месяц в гипсе. Потом выяснилось, что произошло смещение, кость срослась неправильно, нужно ломать заново, вставлять металлические стержни-фиксаторы.

Вынужденное безделье его угнетало. Отец зимой уехал в Москву обживать новую должность в Министерстве цветной металлургии и почему-то не торопился со своим обустройством. А дома мать все нудила и нудила о выборе профессии, что нужно кончать с этим боксом. Ксения, с которой дружил с восьмого класса, неожиданно вдруг вспылила: мне двадцать три года, а я всё в невестах. И он неожиданно для себя, сказал ей, я согласен, давай сходим в ЗАГС.

Врачи запретили тренироваться, опасаясь повторного смещения. Любое резкое движение отзывалось болью в правой руке, и Сашка испуганно замирал, пережидал эту боль. Его страстью стал кассетный видеомагнитофон, который купил за боны в Хабаровске после победы на зональных соревнованиях общества «Динамо». Постепенно пересмотрел фильмы по два-три раза, и старье надоело. Решил разжиться новыми, заодно пройти в порт узнать о предстоящей зарплате.

С верхнего этажа управления портом он осматривал бухту: труженики-буксиры бойко сновали взад-вперед, подтягивали к причальным стенкам суда, груженые баржи. Гнули длинные шеи портовые краны. На ближнем рейде стоял сухогруз «Обручев», на нем ходил помощником одноклассник Серега, продававший видеокассеты по семь рублей, брал обычно у него сразу несколько штук, не торгуясь. А теперь стоял в нерешительности. В бухгалтерии пояснили, что больничный его не закрыт, начисление будет по тарифной сетке без коэффициентов и северных надбавок. После унизительных просьб выписали аванс в размере шестидесяти рублей. «Ладно, все же один фильм можно купить», — решил Шуляков, спускаясь по лестнице.

Приятель Серега обрадовался, он давно всем растрезвонил, что его одноклассник чемпион Магадана по боксу, поэтому тут же по громкой связи пригласил в рубку старпома. В тесноватую штурманскую рубку протиснулись моряки, оставшиеся дежурить на судне. Старпом принес бутылку женьшеневой корейской водки. Сашка раньше отказывался, если Серега предлагал «накатить» по чуть-чуть, ссылаясь на тренировки, режим, а теперь прихватил левой рукой свой стакан и под тост: «За нашего чемпиона!» выпил полстакана вонючей водки.

Старпом, глядя в искривленное гримасой лицо, сунул в руки очищенный апельсин, пояснил:

— Это не просто водка, это лекарство для мужской силы. Чтобы не было состояния нестояния.

Моряки весело расхохотались, подыгрывая привычной шутке. Старпом начал рассказывать, как в Южной Корее в борделе чуть было не прихватила полиция. Пришлось спасаться бегством, потому что штраф платит не владелица заведения, а посетитель…

— Бегу я в сторону центра, а ноги словно подрубленные. На свет выскочили, гляжу, а туфли-то впопыхах чужие надел, а они размера на два меньше.

— А помнишь, как мы на Хокайдо выбирали еду? — тут же встрял Серега. — Взяли меню, а там одни иероглифы. Я ткнул пальцем, мне принесли что-то вроде пельменей с рыбной начинкой, а старпому какую-то вонючую пасту из морских водорослей.

Шуляков впервые позавидовал Сергею, его профессии моряка и той загранице, в которой еще не бывал, а мог бы поехать в этом году на турнир «Дружеский берег» в Китай в составе спортивной делегации Дальнего Востока, если бы не перелом.

В своей каюте Сергей покопался в рундуке, вытащил десяток кассет: выбирай.

— Да мне только одну.

— Че так?

Сашка вскинул вверх загипсованную руку: на мели сижу.

— Вот тебе пять штук. Денег не надо. Появятся — отдашь. А нет, так и ладно.

Ксения готовилась стать матерью и увлеченно обсуждала возможность покупки детской кроватки, коляски. И непременно синего цвета, если родится мальчик.

— А мне по барабану, — ответил Шуляков, нарываясь на очередную глупую ссору. Его больше беспокоило то, что за последние месяцы набрал вес и впору переходить в «полутяжи», а это совсем не входило в его планы.

После ссоры с женой подался в ресторан «Полярная звезда», где пел известный московский шансонье. Швейцар встал стеной, не пускает ни по знакомству, ни за деньги, уверяя, что зал переполнен, что директор тут же уволит. Шуляков стоял столбом со своей подвязанной правой рукой, вслушиваясь в знакомый мотивчик. И уже развернулся к выходу, когда его взял за локоть странный низкорослый мужчина. Он улыбался, сверкая стальными фиксами, но глаза при этом оставались холодными, льдистыми. Швейцара он не стал убеждать, он просто оттер плечом и буркнул: «Это наш пацан. Имеется место за столиком». Продолжая цепко держать за локоть, повел в зал слегка растерянного Шулякова.

— Братва, гляньте, кого я привел! Это же Сашка Шуляков, который завалил чемпиона Союза в последнем бою.

Парни одобрительно загудели, сидевший во главе стола сухощавый брюнет кивком головы и жестом одобрил показ гостя.

— Угощайся, земляк. Симон, закажи песню для нашего чемпиона. Я бой не видел, но пацаны говорят, что ты Кузьмина классно положил на помост.

Когда ведущий объявил, что сейчас прозвучит песня для чемпиона Магадана по боксу, то все в зале завертели головами, провожая глазами проход Симона к странной компании у окна, стараясь разглядеть боксера. Один из посетителей с фужером и бутылкой коньяка двинулся к их столу, желая выпить со знаменитостью. Не дошагав несколько шагов, остановился, будто воткнулся в препятствие и тут же сменил курс.

Под грохот инструментального ансамбля и песни Шимутинского, который весело откликался на заявки по установленной таксе в двадцать пять рублей, Шуляков впервые в жизни напился до непотребства, под одобрительный гомон бандитов и хлопки по плечу сидящего рядом Лехи Кнехта. Домой его притащили Фиксатый и Симон. «Успокойтесь, девушка, — твердил Фиксатый, — успокойтесь, пацан перебрал малость, с кем не бывает».

Когда тренировался и выступал за «Динамо», то помимо зарплаты в порту, где числился такелажником, Сашка получал «подвесы» в пятьдесят рублей за победы в соревнованиях и талоны на питание. Талоны высоко котировались, их можно было продать по рублю. Денег хватало себе, на подарки близким, и так, казалось, будет всегда. И вдруг всё разом кончилось, осталась урезанная оплата по больничному листу и глухая обида на Палыча, который не захотел взять к себе, сказал: «Коней на переправе не меняют. Скандалить с областным Комитетом мне не с руки».

К Бурмистрову на «Динамо» ему идти не хотелось…

Нелькоба по колымским меркам крупный поселок на Тенькинской трассе. Обжатый со всех сторон сопками, он узкой полосой раскинулся вдоль реки. Шуляков, разглядывая поселок, показал на здание школы-интерната: «Здесь Кахир доучивался, когда у него мать умерла. Я его случайно в Усть-Омчуке встретил лет десять назад, приезжал на первенство Теньки по боксу. Он тогда работал в бригаде на прииске Большевик и приезжал в больничку. Позже друганы передали, что Кахир со всеми рассорился и укатил на родину в Ингушетию».

В интернате на Нелькобе Кахира задирали, коверкали имя и даже учитель физкультуры однажды запнулся, назвал его Кар-рхар, после чего в классе стали дразнить Вороной. Кличка прижилась.

Когда работал на прииске, один из новеньких, прибывших на участок, углядел его и тут же радостно закричал:

— О, Ворона! И ты здесь?

Ему захотелось въехать по морде бывшему однокласснику, который не сумел запомнить его такое простое и красивое имя «победитель», как не раз поясняла ему мама.

Чернявый и черноволосый, небольшого роста с резкими движениями и мимикой лица, он действительно чем-то напоминал ворону, поэтому кличка окончательно прижилась на участке Игумен.

И только начальник участка Цукан спросил: «Позволь, я тебя буду звать Колей?» Кахир обрадованно закивал головой. Когда начальник спрашивал, кто сможет подменить заболевшего пробуторщика или смывщика во вторую смену, то Кахир откликался и ни разу его не подвел, отрабатывал вторую смену подряд по полной, что всегда удивляло других.

— Ворона-то, молодец. Мелковат, а жилистый парень.

Он не мог играючись, как другие, вскинуть на плечо мешок с цементом, зато подолгу без перекуров отбрасывал пустую породу, делал отводные канавы, отбивал плотики, делал грязную работу без понуканий. Дружбу ни с кем не заводил, жил обособленно в дальнем бараке на улице Стланиковой в той же угловой комнате, где когда-то жил с матерью и отцом, о чем вспоминал с радостным удивлением. Кахир ненавидел всех русских. Он не различал украинец перед ним или немец, еврей или грузин — все они русские, раз говорят на одном языке и называют себя с гордостью «колымчане», словно они некая нация, отдельная от других. И нет среди них ни христиан, ни мусульман, ни буддистов, а вера у них одна — «завтра будет лучше, чем вчера».

Из старожилов Колово в бараке осталась семья Кусковых, да старый электрик Прохор, который получил пенсию, но почему-то тянул с отъездом на материк, продолжал подрабатывать на полставки.

Кахир принес Прохору электроплитку с перегоревшей спиралью в ремонт. Комната напоминала мехмастерскую на прииске, стены в мазутных разводах, стол-верстак с кучей железок, металлическая кровать, засаленная подушка, три грубых табуретки и больше ничего; ни занавесок на окнах, ни фотографий на стенах, ни парадной одежды, чтобы выйти в клуб, в люди на праздник.

Прохор постоянно кашлял и жаловался на безденежье.

— Дочку вырастил, а она укатила в Чернигов и только пишет и пишет: вышли денег.

Кахир искренне пожалел одинокого, больного старика.

— Я тоже, как поднакоплю денег, сразу уеду отсюда.

— Дурак, поживи, пойдут в гору северные надбавки — хорошо заработаешь, купишь дом.

Бледно-серое лицо неожиданно осветилось улыбкой, глаза заблестели. Когда Прохор попросил за ремонт один рубль — отдал без сожаления, хотя новая электроплита в магазине стоила два рубля сорок копеек. В другой раз принес Прохору рыбы, которой купил нерасчетливо с избытком. Старик обрадовался и так старательно благодарил, что Кахиру стало не по себе, словно испачкался в густом киселе.

В мае Кахира перехватила в коридоре жена плотника Кускова Нина: а ты че ж это не на работе?

— Я с вечерней смены пришел.

— Пойдем, красавчик, я тебя борщом угощу, — ухватила за руку и бесцеремонно потащила на свою половину. А он и не сопротивлялся.

Борщ под рюмку с водкой оказался необычайно вкусным, а к нему еще и котлеты и разговор, что пакуем чемоданы, уезжаем насовсем, может, возьмешь, Кахирчик, из мебели что-то. «Этажерку вот из Усть-Омчуга перла…»

— А матрас пружинный, глянь какой мягкий.

Толкнула с легким смешком-хохотком, и он завалился на кровать, а она уже сверху жаркая и сисястая… Где-то хлопнула дверь на тугой пружине. Кахир яростно извиваясь, вывернулся из-под женщины потный и жалкий в испуге своем, потому что привиделся разрубленный вдоль спины труп отца. Поспешно натянул штаны, сунул в карман трусы и подбежал к двери. Нинка стояла посреди комнаты, светясь своим белым телом, словно свеча, и хохотала, выговаривая сквозь смех: «Ох и топтунишка попался…» Она приехала на рудник в конце семидесятых и не знала, как и за что зарубили топором любвеобильного Асхаба Баграева.

Прохора обнаружила старшая Нинкина дочь. Она с братишкой играла в коридоре в мяч и услышала грохот. Приоткрыла дверь, увидела у порога Прохора с искаженным в гримасе лицом. Закричала. Прибежал Кусков. Всё понял без слов.

— Этого нам еще не хватало! — сказал он в сердцах. Отправился в контору, звонить в райотдел милиции, чтобы определиться с трупом, который через сутки в комнате завоняет страшно.

— А вы его на улицу, временно, — посоветовал дежурный в райотделе, обещая прислать участкового через день-другой.

Кусков позвал Кахира и приятеля из своей бригады, чтобы перенести труп старика в сарайку за домом, где раньше хранили уголь, а чтобы не в грязь, решили положить на землю матрас. Грязный засаленный матрас, обшитый брезентом, оказался необычайно тяжелым. Кахир потащил его волоком, зацепился за порожек, ткань лопнула, посыпались разноцветные пачки денег.

— А вы говорили, помянуть Прохора не на что, — шутила Нинка, складывая на табуретке стопу денег. — Тут на машину и маленький домик в деревне.

Пришел Аркадий Цукан. Удивленно оглядел убогую обстановку комнаты, старика Прохора, который ходил всегда в телогрейке или спецовке и жалился на безденежье. Переложил несколько пачек синих, красных, одна даже фиолетовая, увязанная шпагатом, словно бы убеждаясь, что это не шутка и деньги настоящие. Выдернул пачку трехрублевок, отдал Нинке Кусковой.

— На поминки хватит. Остальное пусть бухгалтер наш оприходует. У старика где-то дочка живет на Украине…

Таких роскошных поминок при трех ящиках водки поселок не знал со дня своего основания.

Кахир работал смывщиком. К вечеру кисти рук становились багрово-красными, ночью под одеялом он не мог их отогреть. Сквозь забытье слышал голос матери о благодатной земле в горной долине, где весной столько цветущих деревьев, что земля покрывается словно бы снегом и растет все, что душа не пожелает… «И даже арбузы?» — спрашивал он. «Да что там арбузы! — отвечала она. — Помидор, как разломишь, он аж искрится и сладкий-пресладкий. Тепло круглый год, рядом горные пастбища, красота вокруг необычная…» Она плакала. Страх прижился и вымораживал душу, еще с той самой поры, когда военные стали сгонять их в центр аула. Никто ничего не понимал. Отец возмущался, обещал пожаловаться Сталину. Его тут же выхватили из семьи, отвели в сторону, связав за спиной руки. А она, тринадцатилетняя, лишь тихо всхлипывала, жалея отца. Потом рассадили на машины и заранее подготовленные подводы, повезли к станции. Потом долгий путь в Казахстан. На одном из полустанков ее подкараулил солдат, когда она отбежала к посадке, чтобы справить нужду. Набросился, как зверь, зажал рот ладошкой, полез под подол в ее нетронутую плоть, которая совсем недавно начала кровоточить, пугая и одновременно наполняя чем-то новым, еще непонятным ей до конца, особенно, когда пристально смотрели в лицо, на небольшую выпуклую грудь взрослые мужчины. Она вывернулась, укусила солдата за палец, заверещала по-заячьи. На крик примчался брат-подросток. Попытался оттащить конвоира. Насильник ударом кулака сбил его на землю, приладил на место штаны и стал топтать ногами, обутыми в кирзовые сапоги с подковами.

Прибежал дежурный офицер с двумя конвоирами. Солдат успел подпоясаться, застегнуть мотню и бодро доложил, выталкивая ртом разное непотребство, что прихватил двух беглецов. Пацан оказал сопротивление, прокусил палец до крови.

Брат кулем лежал на грязной земле. Его подхватили под руки и поволокли к головному вагону. Больше не видели его никогда.

Асхаб высмотрел ее на колхозном току. Вскоре приехал с родителями. Ее, как и принято в тейпе, никто не спрашивал ни о чем. Через месяц голову повязали белым платком, пришили на платье нагрудники, чудом уцелевшие после выселения из аула Салги. Осыпали пшеницей, когда уводили из барака, где жили ингушские поселенцы, в небольшой домик, построенный друзьями Баграевых в складчину.

Она боялась, что Асхаб сразу набросится на нее, а начинались месячные, о чем она стеснялась сказать. Но Асхаб воспитывался в хорошей семье, знал, что такое харам, умел приласкать и вскоре она, словно рабыня, бежала стремглав по первому его зову. Судили его в райцентре Тургай, куда из спецпереселенцев поехать никто не имел права, даже отец. Она металась по колхозу в мороз, пыталась отдать последние украшения, какие оставались в семье, председателю, оперуполномоченному, только бы они позвонили, узнали, за что арестовали любимого Асхаба.

В ответ получила: «Радуйся, девка. Баграева осудили на 10 лет по статье бандитизм, а могли бы и расстрелять. Он при задержании напал на офицера НКВД». Она едва добрела до дома, и тут же случился выкидыш.

Через семь лет в пятьдесят третьем пришло письмо из Сусумана. Знающие люди подсказали — Колыма. Что ее не пугало, главное — живой. Целый баул набила вещами Асхаба, вместе с его свадебным костюмом и кожаными сапогами. Она таскала, надрываясь, этот баул в поездах, перла от трассы к поселку Тенька, а он рассмеялся: «Дура! На хрена мне нужны эти обноски». Вещи оказались малы. И не стало пылкого ласкового юноши. А что стало, она не понимала тогда и старалась не плакать, что ей давалось с трудом. Особенно зимой. В казахстанских степях ингуши мерзли зимой, часто болели, но на Колыме совсем по-другому. Она закутывала лицо, натягивала по две кофты под пальто и все одно через десять минут превращалась в ледышку и передвигалась с трудом.

Когда Асхаба убили, ей пришлось искать работу. Неделю отработала на оттайке полигона и заболела. Ее не брали даже уборщицей. Обрадовалась, когда приняли скотницей на конобазу. Работа тяжелая, но главное не на морозе. После школы прибегал радостный, возбужденный Кахирчик, хватался за большую лопату, старательно подчищал навоз, а если не было рядом заведующей, то забирался на лошадь и безбоязненно гарцевал по унавоженной площадке охлюпкой.

Он и сейчас помнил запах лошадиного пота и свой восторг, когда мелкой рысью скакал по площадке перед конобазой… Однажды зашел в сарай с обвалившейся крышей, где почти выветрился запах навоза. Посидел, удивляясь тому, что этот сарай-конюшня казался ему в детстве огромным…

В тот осенний день Кахир привычно смывал с ковриков шлих и вдруг увидел желтый окатыш с грецкий орех. Выхватил из холодной воды, стал вертеть в пальцах, разглядывая причудливые изломы…

— Стоять, падла! Не успел стырить? — Бригадир смотрит с ехидной усмешкой. — Попался, сучонок…

Кахир ударил лопатой плашмя по голове. Бригадир с поросячьим визгом убежал к бендежке. Кахир снова уселся на корточки, продолжает дорабатывать шлих.

Суббота, рудничная контора. За столом члены месткома и парторг. На стульях свободные от смены рабочие. Бригадир поясняет.

— Значит, так. Увидел я, что Ворона, то есть Баграев, вертит в руках самородок. Ну и решил, что он хочет украсть. Припугнул. А он с ходу лопатой по голове.

— А ты сразу и обделался…

— Товарищ Пучков, держите себя в руках… Похоже, что этот ингуш и ножиком может пырнуть.

Председатель месткома, оторвал голову от протокола собрания.

— Баграев, извинись по-хорошему. Дело закроем.

— Не буду, он меня вором назвал.

— Товарищи, кто за ходатайство перед руководством прииска об увольнении Баграева за хулиганское поведение и нарушение трудовой дисциплины…

— Ну и увольняйте.

Заступничество Цукана не помогло.

Цукана мучили собственные проблемы. Приехал в воскресенье в поселок Тенька и первым делом в столовую.

— Девчата, покормите холостяка…

— Так рано, мы еще обед не сварили.

Вышла из подсобки заведующая Мария Осипова.

— Это что еще за холостяк ни свет ни заря?.. Ладно, пойдем, соберу перекусить, а то нажалуешься Назарову…

И так слово за слово весело поговорили, и вроде бы ни о чем, а в то же время о самом главном, что не произносится вслух, но живет в каждом одиноком сердце, под спудом обид, а вдруг и получится так, что…

Аркадий пил сладкий компот, балагурил привычно и думал, какая славная бабенка, да видать не глупа. А она отмахивалась, шутила: «Знаю, седина в вески, бес в ребро».

Теперь Цукан мотался каждый выходной к женщине, возле которой пригрелся, но вместе жить не получалось, и эта раздвоенность мучила их обоих. И вот снова приехал в поселок Тенька к Марии Осиповой. Увидел ее возле автобуса. Пошел торопливо навстречу, подскочил.

— Откуда, такая… такая красивая?

— В Усть Омчуг ездила. Как тебе моя прическа?

— Мария, ты просто красавица! Поверь, я впервые по-настоящему влюбился.

— Ох, Аркадий, ты прямо, как соловей. Но приятно. Хоть и не верю тебе…

— Переезжай ко мне в Колово. Дом большой, директорский. Столовая. Правда, похуже, чем на прииске… но со временем обустроим. А зимой вместе на материк, в отпуск.

Подходят к двухэтажному дому.

— Я фарш накрутила. Можно пельменей налепить. Ты же хвалил прошлый раз… Ой, Стасик!

Навстречу вышел молодой парень.

— Мам, я проездом из Ягодного. Жду тебя, жду…

— Познакомься, это Аркадий. Я рассказывала.

Станислав разглядывает Цукана. Лицо недовольное. Кривоватая усмешка…

Цукан резко развернулся, кинул через плечо:

— Я позже зайду.

— Мама, ты того, что ли? (Станислав крутнул пальцем у виска). Это же дедок-колобок, перекати-поле. Бывший зэк. Плешь вон на затылке…

— Много ты понимаешь… Пойдем, я тебя накормлю.

Она оглядывается. Смотрит в понурую спину Цукана, который идет к продмагу.

Кахир получил в кассе расчетные и отпускные за три года. В ведомости четырехзначная цифра. Денег неожиданно много. Рядом бывший одноклассник, не сдержавшись, гундит:

— Ни фига себе! И куда ты, Ворона, теперь?

— В Сочи на Черное море. Мне Игорь Зюзяев рассказывал про Сочи. Там много шикарных красавиц. Там рестораны и бары, как в Америке. Там подают коктейли со льдом и любое мороженое.

— Так уж тебе и любое?

— Сортов двадцать, не меньше. Посыпают шоколадной или вафельной крошкой, а рядом красивая музыка, девушки…

В Сочи Кахир поселился в дорогой гостинице напротив железнодорожного вокзала. Купил новый светлый костюм, три рубашки с короткими рукавами и даже шорты, но обрядиться в них не решился, гулял только по номеру, где ему хотелось воспользоваться телефоном, как это видел в кино, когда заказывали из ресторана шампанское. Но звонить было некому.

Он поел мороженое ванильное, клубничное, ореховое, пломбир, шоколадное, старательно выбирал в меню десерты. Пил коктейли. Мечта исполнилась. Правда, заболело горло. Вскоре без друзей и знакомых ему стало скучно. Спустился вечером в ресторан, заказал ужин такой, что и вдвоем не осилить, тайно надеясь, что удастся кого-нибудь пригласить. Музыка играла, а народу не прибавлялось. Кахир искрутился на стуле, разглядывая женщин, чтобы вежливо пригласить к столу, он много раз репетировал фразу, произнося ее с вежливой настойчивостью, знающего себе цену мужчины: «Мадам, позвольте, угостить вас шампанским». Он так и сказал женщине вполне зрелой с кудряшками соломенного цвета на голове. Она отшатнулась.

— Да пошел ты!..

Это отбило охоту знакомиться с такими женщинами.

К его столику легко и непринужденно подошел мужчина — «чуть за сорок» в черной рубашке с длинным рукавом, белых брюках, белоснежных туфлях. Покручивая на пальце туда-сюда массивный перстень с камнем, он обратился, как к давнему приятелю:

— Грустишь, парень? Бывает… Давай за наш столик…

Показал на двух женщин неподалеку. Они старательно улыбались. Новый знакомый назвался Арсеном. Говорил мало, ел неохотно, вяло.

— Поедешь с нами? — спросил так, что можно лишь кивнуть, отводя взгляд, чтобы не выдать полыхнувшую затаенную страсть.

В такси на заднем сиденье Кахир сидел между женщин и потихоньку ласкал, то одну, то другую. Проехали Адлерский железнодорожный вокзал, остановились перед крутым подъемом в гору, куда Арсен не захотел заезжать, что Кахира слегка напрягло, он насторожился, ожидая подвоха. Когда стали подниматься вверх, то Арсен притормозил, спросил неожиданно: «Ты какую будешь? Катю или Зою?» Слегка ошалелый от женской близости, податливости, он рассмеялся, ответил:

— Да я бы обоих хотел.

Арсен остановился и, не меняя интонации, сказал:

— Жадность фраера губит. Свободен.

Он стоял и смотрел, как вслед за женщинами в горку идет маленький сухощавый и, как оказалось, весьма жесткий мужчина с большим внутренним «Я». О чем Кахир мог только мечтать, когда брел по безлюдному ночному шоссе в сторону Сочи, прокручивая в голове этот эпизод, слова, пытаясь понять, почему же так лоханулся, не возразил, не попытался увести одну из женщин в гостиницу.

И все же с женщиной он познакомился. Познакомился случайно, она тащила большой чемодан, а он ехал по улице к центральному парку на такси. Выскочил из машины: «Давайте я вам помогу». Женщина не возражала, смотрела удивленно, смахивая с бровей капельки пота, тыльной стороной ладони.

— Не бойтесь, я просто вам помогу.

Позже она говорила, что сначала испугалась, но его искренность и смущенная улыбка ей подсказали, что он не грабитель, не сутенер, поэтому согласилась. Кахир затащил чемодан в корпус санатория имени Ворошилова, сказал: «Я работал на прииске Ворошилова…» Посмеялись. «Меня Колей зовут». Она отмолчалась, ожидая дальнейших заигрываний сочинского ловеласа, а он развернулся и ушел, совсем непохожий на местного.

Встретились возле городского пляжа. Она улыбнулась ему: «Здравствуйте, Коля». Сквозь легкий загар кожа вспыхнула ярким румянцем, а глаза говорили больше, чем любые слова. По ночам он обцеловывал ее от кончиков ног до ушной раковины, что ей нравилось, как ни странно. Она учила его не торопиться, а он несся вперед словно локомотив и не мог остановиться. Когда пришло понимание, то она завелась, расшалилась так, что искарябала спину Кахира ногтями, а он даже не ойкнул. Утром, обрабатывая ранки остатками коньяка, она думала о том, что раньше с ней такого никогда не случалось, муж по ночам молча пыхтел, словно отрабатывал повинность, совсем не заботясь о ней. А этот мальчишка, как она называла его, будучи на восемь лет старше, сумел расшевелить в ней звериное женское начало до такой степени, что она вскрикивала и забывала обо всем на свете.

На восьмой день Кахир примчался с утра, увидел упакованный чемодан, выдохнул: «Что уезжаешь? А как же я?»

— Через три часа поезд…

— Хорошо, я за такси.

Попросил таксиста остановиться возле магазина «Сапфир». Выбор колец оказался небольшой, он купил самое дорогое за тысячу двести рублей с двумя камушками в виде бантика.

Прибежал в номер, подал коробочку: «Женись на мне». Она расхохоталась, поправила: «Надо говорить — “выходи за меня замуж”. А муж у меня есть. Так что прости». А он все совал и совал ей в руки коробочку с дорогущим колечком.

— Коленька, ну пойми, я не могу это принять. Не мо-гу! — теряя терпение, закричала она. Она представила, что муж обнаружит колечко и скажет: «Ах ты!..» Ухватилась за чемодан, но Кахир перехватил руку, подхватил чемодан.

— Адрес свой дашь?

— Нет! — жестко ответила она, хотя видела, что Коля вот-вот заплачет. Ей захотелось его приласкать, успокоить, но в последний момент она отдернула руки, понимая, что это может повернуть настроение вспять и тогда придется плакать самой и думать о нелюбимом муже. — Нет, Коля. Надо идти.

Он стоял на платформе, словно в диком лесу, жалкий, потерянный мальчик, испытавший впервые любовь и настоящую женскую ласку, которую, казалось ему, он не испытает больше уже никогда.

В аул он приехал налегке в светлом костюме, заплатив за такси от Назрани пятьдесят рублей. Водитель согласился подождать полчаса, пока он отыщет кого-то из родственников отца. Больше десяти лет Кахир не говорил на родном языке, мучительно подбирал слова, ему казалось, что забыл все, что его не поймут, и от удивленных взглядов еще больше смущался. Ему пояснили, что из Баграевых в ауле живет только Даур-старший, показали двухэтажный дом в конце улицы. Стали звать в гости к себе…

Пока он шел улицей, пацанята сумели докричались до Баграевых. Даур вышел навстречу, сразу обнял и сказал, что Асхаб приходился ему двоюродным братом и что Кахир может жить у них сколько захочет. Его жена смахивала платком набегавшие слезы, восклицая «ахи дика, ахи дика!». И он сам, ставший сиротой в пятнадцать лет, с трудом сдерживался, чтобы не заплакать навзрыд. Неделю ходил по гостям, знакомился, детям раздавал бумажные деньги, и они, не имевшие никогда больше двадцати копеек на мороженое, оглушительно радовались и тут же мчались в аульный магазин за конфетами, и ему после этого хотелось одарить весь аул.

Но даже большие северные деньги имеют свойство заканчиваться. После очередной поездки в Назрань он с удивлением обнаружил, что остался последний сертификат на двести рублей.

Хозяйство у дяди Даура большое: три коровы и телка, стадо овец и сдвоенный огород в целый гектар. Он медленно, неотвратимо втягивался в круговорот повседневных дел, чередуя весну с летом и короткой зимой, рассказывая вечерами семье двоюродного брата о нелегкой жизни на Колыме. Они ответно про Казахстан, где он не жил, только слышал от матери про знойные Тургайские степи.

По ночам мечтал поехать в Воронеж и отыскать там любимую женщину Лену и подарить ей колечко, которое хранил в своей сумке.

В июле уродилось неожиданно много помидоров. Старший сын Даура Идрис предложил Кахиру отвезти помидоры в Москву и там расторговаться на рынке, подбадривая своей похвалой: «Ты у нас самый бойкий и грамотный. Мне хозяйство оставить нельзя, отец заболел, не приведи Аллах!.. Сам понимаешь». Кахир понимал, что болезнь отца — отговорка, но ослушаться старшего не имел права. Идрис нанял в Назрани грузовик, дал необходимые наставления про гаишников и рыночных босяков, которые вьются возле каждого продавца. Тщательно пересчитал деньги, разглаживая смятые уголки трешниц и пятерок, скопленных зимой на продаже молока и баранины. Он мечтал купить мотоцикл с люлькой, но отец приказал заняться помидорами, и он занимался, а сам думал, что это пустая затея, в соседнем ауле убили двоих, когда они возвращались, распродав помидоры на рынке Краснодара. Про Москву ходили разные разговоры: цены высокие, но жулья втрое больше. Поэтому отдал деньги, не глядя Кахиру в глаза, чтобы не выдать свое потаенное беспокойство.

В Москве, на Черемушкинском рынке, хорошие помидоры шли по четыре рубля, но оптовики платили один рубль сорок копеек. А Идрис назначил минимальную цену оптом по рубль восемьдесят. Поехали на Юго-Восточный. Тут в опте на десять копеек дороже, но большое количество помидоров из Дагестана. После полудня прибился на рынок Петровский. Встал в длинный ряд грузовиков с овощной продукцией. Сразу подошли бравые парни, сказали, что надо бы заплатить. Идрис предупреждал, что придется платить, иначе порежут колеса и тогда вовсе хана. Поэтому приготовился к такой встрече, стал объяснять, что истратился на бензин и гаишников и не продал еще ни ящика помидоров.

— А можно завтра?

— Можно, но это будет вдвое дороже…

Кахир совсем растерялся, решил уехать на новый виток по рынкам, но услышал ингушскую речь, она звучала для него словно музыка. Возле новенькой «Лады Самары» стояли два парня, поигрывая четками. Он сообразил, что они тут не просто так. Поэтому смело вышел к ним и, распахивая объятья, поздоровался на родном языке так, словно знал их давно. Обнялись, познакомились. Семья Амира Озоева и Кахира принадлежала к одному ингушскому тейпу, что считалось почти родственной связью.

— Тебе перекуп нужен?

— Очень нужен. Но не меньше двух рублей. Помидоры высший сорт. Сам перебирал, упаковывал.

— Жди. Я пришлю человека.

Вечером Кахир отыскал Амира, отдал десять процентов с восьми тысяч, которые выручил за помидоры. Искренне

поблагодарил, довольный, что не пришлось стоять за прилавком и таскать помидорные ящики. Устроился в кузове ЗИЛа на соломенной подстилке, укрытой брезентом, но прибежал человек от Амира, сказал, что у них будет ужин, а потом для него найдут место в домике для приезжих.

Раньше гостиница называлась «Дом колхозника», а теперь вывеску сняли и разместили здесь офис директора и бригаду Озоева, которая официально числилась в штате рынка. Пока жарилось мясо, они неторопливо беседовали на ингушском о жизни в Москве. Потом незаметно перешли на русский. Амир стал расспрашивать про Колыму, а когда Кахир вспомнил, что во время съема шлиха на промприборе обнаружил самородок, то его стали дергать вопросами, сколько намывают за сутки да как. Его взбудоражило всеобщее внимание.

— А как же охраняют намытое золото?

— Да никак. Специальные металлические коробки. Круглые, как для кинофильмов, на крышке пломба. Составили в машину и повезли дорабатывать шлих, чтобы получить золото высшей пробы. На нашем прииске однажды обнаружили самородок в четырнадцать килограммов. Об этом даже в газетах писали…

— Вот бы притырить такой! — сказал один из охранников, оглаживая коротко стриженную голову. — На всю жизнь обеспечен.

— Как ты с девками бухаешь, Колек, так тебе и на год мало будет.

Под мясо Амир предложить выпить за здоровье родителей. Кахир сказал, нет, брат, мне только за упокой можно пить.

— Иння лилляхи, вя иння иляйхи раджигун, — произнес Амир смиренно дуа, опустив голову.

Выросший на Колыме, Кахир только раз слышал молитву от матери, когда убили отца. Отзвук этой дуа с «лилляхи» продавил его до самого донышка.

— Это на каком же языке?

— На арабском, а перевод примерно такой: поистине принадлежим мы аллаху и к нему возвращаемся.

Остальные удивленно смотрели на них, но не перебивали, потому что Амир числился начальником охраны, но, по сути, являлся смотрящим за рынком и прилегающей к нему территорией со стоянками и торговыми лавками. Сколько он отдавал собранных денег в бандитский общак, они не знали, их беспокоил только собственный заработок, который возрастал в летний сезон вдвое, а чтобы никто не крысятничал, Амир постоянно тасовал напарников, создавая систему недоверия между бойцами. Если кто-то пытался собрать дань с торгашей в одного, тут же оказывался «на помойке», по меткому выражению чеченца Резвана, ставшего правой рукой Амира.

На прощание Амир сказал:

— Мне надежные парни нужны. Приезжай. Что там киснуть в ауле.

Когда начинали прибирать к рукам этот рынок, ублажая ментов и районную администрацию, то Жорик Кацо пообещал долю с рыночных площадей. Но вскоре забыл об этом и когда Амир напомнил, то вскинул вверх брови, расквасил лицо в удивленной гримасе:

— Тебе что не нравится, Озон? Бабла мало?.. Так я быстро ищу замену.

Этот наглый грузин с постоянным запахом пота, который не перебивал дорогой одеколон, вызывал у него все большее раздражение, особенно его подковырки: почему меньше собрали, чем в марте?

Он неторопливо объяснял, что в марте праздник, что апрель всегда провальный месяц… А Кацо усмехался, говорил: «Плехо работаешь». Иногда увозил пару человек из бригады «перетащить мебель», после чего основательно подпоив, расспрашивал о делах, нажимая на больную мозоль, обижает Озон или нет.

Ему хотелось поднять собственное дело с нуля без криминала. Он приискивал разные варианты. Организовал небольшую мастерскую по изготовлению торговой мебели, но большие производственные затраты съедали почти всю прибыль. Слушая рассказы о Крайнем Севере, он думал: вот где непаханое поле и нет такой конкуренции, как в Москве. Север казался ему подходящей площадкой.

После окончания политехнического института дальний родственник устроил Озоева в министерство тяжелой промышленности рядовым сотрудником, где Амир через месяц затосковал: длинные коридоры и множество кабинетов, здесь сидели сотни выпускников институтов и седовласые дядьки, и пожилые тетки, и это представлялось ему неким Эльбрусом, на который взобраться можно только под старость, а ему хотелось жить хорошо и сегодня. Он быстро освоил делопроизводство, непреложный стиль казенных бумаг и понял главное, что присуще любому министерству: инициатива наказуема. Сначала, перебарывая коренившуюся у всех навахов неприязнь к коммунистам, подумывал о вступлении в партию, но началась перестройка, по стране разлилось такое зловоние, что он отступился от этой затеи и организовал кооператив по изготовлению оснастки для металлургического производства, используя наработанные знакомства. Производству требовался металл и новое оборудование, а денег не хватало. И тогда неожиданно появился улыбчивый парень по кличке Чубатый, по имени Леха, предложил кредит под небольшой процент. А через месяц под Липецком пропала машина с дефицитной тонколистовой сталью.

Вскоре появились «щупальца» в лице Лехи Чубатого, пришло время расплачиваться по кредиту… Цех перешел к Жорику, а его, словно бы в наказание, сослали мастером-надзирателем на подмосковную стройку, где работали в основном белорусы, спокойные трудолюбивые парни, похожие на телят из-за чего их нещадно обжимали в зарплате. Тогда он еще не понимал, что машина с металлом пропала по наводке Чубатого.

Идею с рынком подбросил знакомый чеченец и даже пообещал денег на раскрутку, но его подстрелили в междоусобной разборке. Пришлось снова идти на поклон к грузину Кацо, который снова его поимел за три копейки. Поднять большие миллионы, как намечал, не удалось. Поэтому рассказы Кахира о золоте его взбудоражили и приободрили, возникла идея быстрого обогащения, потому что имелись на счету в банке деньги на раскрутку, а главное появился опыт и бойцы, готовые выполнять приказания без раздумий.

Трасса Магадан — Сусуман

Вторую бутылку приятели распечатали у свертка на рудник Колово, где попросили остановиться водителя. Василий налаживал костерок, чтобы заварить чай, а они стояли спиной к трассе, смотрели вдоль ручья Игуменский в сторону поселка, где прошло их беззаботное детство, где они втроем спорили, кто будет Атосом, а кто д’Артаньяном, и каждый думал о своем.

Почему лидером всегда оказывался слабосильный Малявин, с нелепой кличкой Кандыба — это Шуляков не мог понять и теперь, а тогда старался кулаками доказать свое превосходство. Но не получалось. Пацаны в спорах принимали сторону Ваньки, а девчонки липли к нему как мухи на мёд. Однажды со злости написал похабную надпись в школьном туалете, а один из школяров это заметил и донес не учителям, а Кандыбе, и он тут же объявил ему жесткий бойкот. Такое терпеть стало невыносимо, Шуляков решил проучить его жестко, потому что был сильнее и почти на год старше.

От драки Малявин не отказался, лишь слегка побледнел и распрямился, словно хотел выглядеть выше соперника. Вышли драться на привычное место между школой и стадионом, где стоял щелястый сарай с инструментом и мебельным старьем. Начали со словесной перепалки, тычков, а потом Ванька сказал, как-то серьезно, по-взрослому: «Не будь подлецом, Шуля, сотри надпись…»

Сказал в приказном тоне, что подхлестнуло его злость, ударил кулаком без замаха и попал прямо в нос. У Ваньки потекла кровь, и тут бы остановиться, а он ударил в живот, потом по спине. Неожиданно сбоку налетела Светка Орлова с криком: «Подлец!» Разодрала ногтями всю щеку. А Ванька стоял в стороне, смахивал ладонью кровавые сопли и улыбался. «Не сотрешь, хуже будет», — сказал он и пошел к школе, сопровождаемый гурьбой школяров. Как победитель. А он остался у сарая один.

В классе никто не здоровался, кроме придурковатого Вовки Зачинцева. И тогда он так же, потаясь, поздно вечером смыл со стены глупую надпись.

Малявин первым окликнул его на школьном дворе: «Слышь, Шуля, мы с пацанами на аммоналку идем. Ты с нами?» И он обрадованно закивал головой, да, я с вами.

И если Малявин, начитавшись книг Фенимора Купера, предлагал играть в индейцев, то все соглашались. Начинали раскрашивать акварельными красками лица, сооружать луки. Сашка притащил из дома несколько красивых глухариных перьев и кусок медвежьей шкуры, что вызвало общий восторг. Этого медведя отец застрелил в верховьях Игуменского, но шкуру выделать по-настоящему, как ему хотелось, не смог. Шкура гремела и грохотала под ногами, и мать вскоре выкинула ее в тамбур. А теперь вот пригодилась.

Или зимой возле ледяного раската старшеклассник Петров оттолкнул в снег Кахира: «Куда лезешь, Вонючка!» Приятели подхватили, закричали: «Ворона, вонючка, вонючка!» Малявин первым кинулся на защиту, столкнул Петрова вниз по ледяной горке. Завязалась потасовка. Их с Кахиром тогда крепко наваляли в снегу. Но Ванька гордился своим синяком под глазом, словно наградой. Сашка тоже участвовал в драке, ему разбили губу в потасовке, но первым опять оказался Кандыба.

Глава 8. Знамя. Мелкое золото

Цукан с раннего утра просматривал наряды за месяц по всем бригадам. Вышло полтора плана, что порадовало, и он, недолго думая, решил часть августовского золота придержать на сентябрь. Выпячиваться вредно. В сентябре начнутся дожди, а то и снегу подбросит. Сидел в конторе растелешенный, в тапках на босу ногу. Через окно увидел две черные «Волги» в пыльном облаке и сразу напрягся из-за того, что с прииска не позвонили, не предупредили о приезде гостей.

Кинул ноги в разношенные сапоги с отворотами, напялил рубашку, а они вот уже у дверей — большие начальники в сопровождении челяди. Секретарь райкома недовольно зыркнул на голую волосатую грудь:

— Здравствуй, Аркадий Федорович! К тебе серьезные гости, а ты, как на пляже…

— Предупреждать надо. Мы бы пирогов напекли, — тут же он нашелся с ответом, застегивая пуговицы на рубашке. — Проходите, располагайтесь. Пирогов нет, но чаем напоим.

Шулякова узнал сразу, он когда-то работал на руднике Колово главным инженером, поэтому поздоровались, как старые знакомые, что несколько озадачило секретаря райкома, поэтому он выдержал паузу и с привычной велеречивостью начал представлять областного профсоюзного лидера Илью Петровича Батажова. Цукан видел его в Магадане на областной конференции. Батажов удивил горняков тем, что выступал не по бумажке, говорил о важных проблемах, о перестройке, многие тогда и он в том числе, подумали, может, и правда жизнь переменится к лучшему.

— У вас, Аркадий Федорович, отличные производственные показатели, — похвалил Батажов, усаживаясь за конторский стол, где еще дымились наряды с пометками Цукана. — Удивительно. Все плачутся — золота нет, а у вас полтора плана, да еще самородок подняли на кило двести. Вот мы и решили наградить ваш участок.

Вперед выдвинулся Шуляков, заместителем председателя облисполкома его назначили совсем недавно.

— Принято решение областным исполнительным комитетом за большие производственные успехи наградить участок Игумен переходящим Красным знаменем.

— Надо рабочих собрать по такому случаю. Провести митинг… — подсуетился секретарь райкома.

— А пиво будет? — подал голос из своего угла мастер-нарядчик Васильев. Он смотрел на начальство с вежливой верноподданнической улыбкой, за которой угадывался сарказм зека с десятилетним стажем.

Секретарь райкома стушевался, не зная, что ответить и как пресечь такой выпад. Шуляков, привыкший к общению с колымским «контингентом», подыграл нарядчику:

— Хорошая мысль. Надо, Фрол Сергеевич, срочно вызвать сюда автолавку. Собирайте народ. А мы с начальником участка пройдемся по местам, как говорится, боевой славы. Показывай, Аркадий Федорович.

Пошли гурьбой к перекидному мосту через обмелевший ручей, потом через верхний поселок к первому гидровашгерду, где грохотал гидромонитор, размолачивая каменистый грунт, ревели бульдозера, сдвигая пески.

— Драглайн на подаче песков! Откуда он у тебя?

— На Гаражном стоял, ржавел. Мы восстановили. Гребет за милую душу на коротком плече. Правда, промприбор приходится чаще переставлять, но мы приспособились. Дополнительную электролинию к верховьям ручья прокинули.

— А мне Назаров звонил, жаловался на перебои.

— Было. Но весной мы подстанцию переоборудовали. У военных на Стекольном трансформатор обнаружили. Сумели договориться в порядке взаимопомощи. Теперь без проблем даже в пиковые нагрузки.

Прошли краем долины вверх по ручью мимо отвалов отмытой гальки, потом краем полигона к ручью. Батажов в высоких ботинках на шнуровке, видимо, импортных, в зеленой штормовке с капюшоном смотрелся молодцевато, но непривычный к ходьбе по галечнику он едва поспевал за Цуканом и долгоногим Шуляковым. Оба приостановились, подождали, пока Батажов вытирал платком красный распаренный лоб.

— Экие вы рысистые! — Он сожалел, что поддался порыву и пошел осматривать производственные участки. Чтобы не показать свою слабость, постоял, оглядывая сопки, поселок. — Красотищща! Кипрей вон прямо пылает вдоль берега. А мы всё бегом да бегом.

На дальнем участке, где в Игумен впадал ручей Долгий, Шуляков на мгновение замер. Увидел медведя, уползавшего на трех лапах через кустарниковые заросли. Здесь он догнал раненого пестуна и, припав на колено, стараясь почти не дышать, всадил по нему из двух стволов жаканом и дробовым зарядом, о чем сосед дядя Коля потом сожалел, разделывая медведя. Мясо пошло в основном на корм собачкам, а шкура долго валялась в холодном тамбуре, пока сын не порезал ее на куски.

Он с легкой небрежностью, как это принято у чиновников, представился и решил поговорить с рабочим, который соединял сорванный шланг, спросил о бытовых условиях в поселке. Теремирин, не переставая затягивать разводным ключом хомут, кинул через плечо, а не шел бы ты лесом, дорогой товарищ… Ума хватило у Шулякова не продолжать диалог, наметанным горняцким глазом он оглядел вашгерд.

— Это что за хрень стоит возле эфелесборщика?

— Так это механизированный доводчик шлихов. — Цукан взялся пояснять, что при ручном смыве приходится смену останавливать на пару часов. А теперь всё гораздо быстрее. Мелкая фракция из приемного бункера подается в виде пульпы насосом на прибор под малым давлением. Даже чешуйчатое легкое золото не смывается, остается на коврах.

— Время экономим, привес получаем, кроме того, смывальщик не колупается в холодной воде…

— Так напишите об этом, товарищ Цукан! Сделайте доклад. Мы внедрим по всей области, поднимем добычу… — Лицо профсоюзного деятеля Батажова засверкало от возбуждения. Партийный выдвиженец, закончивший пединститут и школу партактива, он даже слово добыча, произнес смачно с ударением на первом слоге. Ему так понравилась эта идея, что он стал тормошить Шулякова, понуждать обсудить на ближайшем партхозактиве.

— Мне, Илья Петрович, в сезон не до докладов. Мне подругу обнять некогда… Лучше помогите с экскаватором, а то драглайн наш на последнем издыхании. С запчастями проблема. А чертежи установки для улавливания мелких шлихов наш молодой мастер подготовит. Передадим в райком. Внедряйте.

Батажову показались обидными слова горняка. Цукан явно не понимал, что такое партийная инициатива. Спорить Батажов не стал, даже пообещал помочь с экскаватором, хотя вскоре, отшагав, спотыкаясь, три километра по руслу ручья, забыл про обещание и думал, скорее бы добраться до машины, где услужливый персональный водитель посочувствует, нальет из термоса чаю, достанет бутерброды.

На митинг в связи с вручением знамени ночная смена идти не хотела.

— Пусть они себе зад подтирают этим красным бархатом, — дерзил спросонья бульдозерист Иваньков. — Я вчера на ремонте с гусеницей так наломался, что руки не могу разогнуть…

— Думай, что говоришь, — урезонивал член профкома. — За такое при Сталине!..

— Ладно, мужики, бакланить. Надо идти, а то Федорыча подведем.

Прибежал горный мастер Никишов: «Автолавка приехала. Пиво будут давать…»

Тут стало не до разговоров. Весть мгновенно разлетелась по поселку. Женщины с детьми первыми подхватились, пошли занимать очередь. Собралось вместе с конторскими человек сорок. Стояли тесной кучкой, поглядывая на вожделенную автолавку и тихонько переговаривались, спорили, сколько разрешили пива давать в одни руки — две или три бутылки.

— Что-то мало народу?

— Все тут, Фрол Сергеевич. Дневная смена на промывке.

— Так остановите на пару часов добычу. Руководители области приехали, а вы, Цукан, саботируете.

Едва он сдержался, не вбил грубость, взялся терпеливо объяснять, что промприборы раскиданы вдоль ручья на семь километров, что вахтовка стоит на ремонте…

Неожиданно поддержал Шуляков, сказал, что председатель районного профкома отдельно соберет рабочих и перескажет выступление Ильи Петровича слово в слово. Тут же отвел Цукана в сторону.

— Что ты в бутылку лезешь? Они потом Назарова начнут терзать. А с экскаватором я тебе помогу. Облснаб раскулачу.

— Не ожидал. За такое дело я тут до вечера могу улыбаться.

— Ох и язва ты, Аркадий Федорович.

Праздник удался. Начальство вскоре уехало, автолавка работала до упора. Отпускали по банке зеленого горошка, коробке конфет и три бутылки пива в одни руки. Удивил всех бригадир взрывников Трехов. Он примчался на мотоцикле с верховьев ручья, где вели шурфовку под новый полигон, и сразу к автолавке.

— Мне пятнадцать бутылок на всех.

— Спохватился. Конфеты остались, а пива нет, — ответил водитель-экспедитор, улыбаясь во всю свою широкую морду.

— Суки продажные! — понеслось на весь поселок. — Мы там в грязи пластаемся, а они тут пивко жрут. Че ты лыбишься, харя продажная. Вот завалю эту твою автолавку!

Бригадир так страшно и громогласно ругался, что пришлось вмешаться Цукану.

— У тебя, правда, ничего не осталось?

— Есть энзэ, но Фрол Сергеич запретил…

— Да что тебе теперь секретарь райкома? Это же наш взрывник с динамитом работает, он контуженный. Он шины тебе порежет, будешь куковать тут неделю.

— Ладно, отдам последний ящик пива. Пусть успокоится.

Про знамя вскоре забыли. Вспоминали пиво «Таежное». Старатели спорили, можно или нет зараз выпить семь бутылок пива. Просили Цукана, чтобы он заново потребовал в поселок автолавку. Цукан даже пару раз звонил в райком и профком…

— Мужики, слово даю, как сезон закроем, привезу бочкового пива. Оно круче бутылочного. У меня на пивзаводе в Магадане земляк работает технологом.

— И балыка кетового под пивко…

— Слюни подотри, Барсуков, — поддел, не удержался Журавлев. И тот машинально мазнул по губам промазученной ладонью под общий смех рабочих.

16 сентября выпал снег, но лежал недолго. Народ привычно обживал ватники и шапки-ушанки, которые теперь на долгие восемь месяцев для тех, кто останется на вскрышных полигонах, на оттайке грунтов, будет ремонтировать технику к новому промывочному сезону. А кто-то уедет на материк прожигать заработанный северный рубль, чтобы потом по весне рассказывать громогласно о своих похождениях, хвастаться новым приобретением для семьи в виде холодильника, купленного у барыг. Они верили, что еще пару сезонов и — баста! «Хватит жопу морозить», — говорил каждый из них неоднократно. В том числе и Аркадий Цукан, ставший ветераном и пенсионером, а главное, человеком, у которого теперь появилась мечта. Он уговаривал свою любимую женщину родить в сорок три года ребенка, а она хохотала и краснела, и каждый раз говорила: «Сумасшедший, сын мой жениться собрался. Народ засмеет, скажут, бабулька рожать надумала…» А он все одно уговаривал осторожно и терпеливо, развивая красивые планы про жизнь где-нибудь в Краснодаре или Геленджике на берегу теплого моря… «А что, Маша, разве мы не заслужили? И денег, слава богу, достаточно».

Обида на Анну Малявину и сына Ивана изжилась. Их лица возникали изредка в снах тревожных и муторных, но вскоре опять забывалось всё давнее горячее и радостное, а чаще болезненное.

Перестройку Цукан мог бы совсем не заметить, если бы не закон о борьбе с алкоголизмом и новые общества трезвости, куда его понуждали вступить на собрании в районном Доме культуры.

— Не дорос я до такой чести, — ответил он. Оглядел зал — это молчаливое большинство, готовое привычно тянуть вверх мозолистые руки по глупости хоть за перестройку, хоть за разруху. — У нас на участке в сезон и без того полная трезвость. Вкалываем по двенадцать часов.

Другого бы осадили, но Цукан — передовик производства, занесенный на Доску почета, ветеран, его ухватить не за что, чтобы пропесочить как следует за непонимание генеральной линии партии по борьбе с алкоголизмом.

Зашел к Назарову со своим разговором о трезвости и всей этой глупостью. А у Назарова своя печаль, младшая дочь на выданье, а его обязали в райкоме устроить комсомольскую свадьбу с чаепитием и возложением венков к памятнику красноармейцам, погибшим в гражданскую войну. Посмеялись привычно в первую очередь над собой, что, как дети, поверили в заклинанья генсека про перестройку, а в итоге одна болтовня.

— Ладно, год доработаю — и баста! Уедем с Ниночкой на материк в наш славный Воронеж… — У Назарова влага выступила в уголках глаз от прихлынувшего воспоминания о новой кооперативной квартире с большим сквером прямо под окнами, где он непременно будет гулять с внуками.

Письма приходят редко. Поэтому сразу возникла запоздалая тревога.

«Эх, Витек, Витек!» Аркадий видел мать Виктора Осинкина дважды, когда она приходила в больницу. Маленькая белёсая, похожая на северную куропатку женщина, тут же начинала хлопотать у кровати сына, наводить порядок, а потом усаживалась рядом и что-то нашептывала ему, а он — раздраженный из-за того, что протез изготовят нескоро, что надо заново восстанавливаться в институте, что отец сорвался в запой, постепенно успокаивался, даже придремывал под ее неторопливый разговор.

Заехал попрощаться с Виктором перед отъездом на Колыму, а тот сразу с порога: «Привет! Только про Маресьева ни слова. Достали!» Мать сидела на краешке стула, а тут почему-то привстала. Тихая, неприметная, она вдруг прикрикнула на сына:

— Поклонись, дурашка. Другой бы маяться не стал с калекой…

— Будет вам, Нина Петровна. Вы мне адресок свой запишите. Я как деньги-то за то золото получу, вышлю в ваш адрес.

— А сколько? — спросил Виктор.

— Думаю, что на хороший протез хватит и еще малость на учебу останется.

У него лежал в сумке акт, составленный в РОВД в присутствии адвоката и представителя налоговой инспекции, о том, что Аркадий Цукан сдал найденный клад в виде золотых самородков весом 2785 граммов. После экспертизы и оценки обещали выплатить четвертую часть на расчетный счет в сбербанке в течение шести месяцев. Нина Петровна смотрела удивленно, она слышала про найденный в тайге клад, но это казалось ей чем-то фантастическим, еще более нереальным, чем выигрыш по лотерейному билету автомобиля.

Деньги он отправил зимой из Усть-Омчука, на корешке почтового перевода дописал: «Давай, Маресьев, заканчивай институт. А то дружба врозь». Нина Петровна прислала в ответ восторженное письмо, очень благодарила, описывала жизнь в Томмоте, что построили новый мост и в поселке проложили асфальт, написала, что сын сглупил, перевелся на заочное обучение и собрался жениться на однокурснице из Благовещенска… Письмо слегка зацепило, корябнуло, подумал, что вот ведь негодник, даже открытку не прислал в ответ. И вот через много лет Витя Осинкин вспомнил доброго дядю Цукана и разразился слезным письмом о развалившемся проектном институте, где дослужился до начальника отдела и остался теперь не у дел.

Так и сидел у стола с этим письмом, пока не встряхнула жена бодрой своей скороговоркой:

— Чего пригорюнился, старче? Опять не поймал золотую рыбку?

Сказку Пушкина переиначивали на разные лады, подразнивая друг друга, поэтому ответил Цукан в лад: «Да. Выходит, что не быть тебе, старуха, царицею приисковой». Показал письмо, взялся пересказывать ту давнюю историю с аварией, ампутацией ступни, блужданиями по тайге…

— Ножиком отрезал ступню? — Мария плечами передернула, словно от холода. — Сколько лет живем вместе, а не перестаю удивляться: такой ночью прирежет и не улыбнется.

— Вот я тебя шас зарежу большим ножиком.

Аркадий набросился на жену, повалил на кровать, лаская и стягивая кофту. А она показно отбивалась: ну ты и удумал днем! Дверь не заперта…

Вечером Цукан сгреб со стола письмо, скомкал, хотел бросить в помойное ведро, но наткнулся на удивленный взгляд жены.

— Может, чем-то помочь парню. Денег послать?

— Да ему тридцать лет скоро! Я в его годы!..

Но письмо расправил, положил на этажерку: права Маша, надо помочь.

После смерти директора прииска Назарова новый начальник не продержался трех месяцев, сбежал из поселка. Участки лихорадило, вскоре выяснилось, что нечем выплачивать людям зарплату. И жалиться идти некуда, вместо райкома уже новая Дума, да депутаты, озабоченные очередными выборами. Люди начали паковать чемоданы, распродавать за бесценок имущество.

Цукан выкупил на собственные деньги два промприбора и гусеничный трактор Т-150, удивив тем самым друзей.

— Тебе за шестьдесят, а ты снова в старатели!

— Зато у меня молодая жена, — отшучивался Аркадий, продолжая готовиться к летнему сезону.

Труднее всего в начавшейся всеобщей неразберихе давалась документация о производстве работ на новом участке. Нанял на работу старожилов с поселка Колово — уцелевших рабочих со своего участка: бригадира Журавлева, бульдозериста Иванькова, опытного промывальщика Барсукова. Раздолбая Гуськова брать не хотел, но мужики за него поручились. Троих работяг взял с Омчака. Промприбор установили и запустили запоздало, в начале июля в нижнем течении ручья Игуменский, где когда-то работала в промразведке Анна Малявина и горделиво рассказывала о том промывочном сезоне. Аркадий Цукан сел за рычаги бульдозера на вскрыше торфов. Марию уговорил вести бухгалтерию и документацию по приемке и сдаче золота на шлихообогатительную фабрику. Он знал, что там занижают значительно пробу золота, но воевать с ними не под силу. Месторождение на Игуменском считалось одним из лучших в Тенькинском районе, золото отличалось медно-золотистым цветом девятисотой пробы с небольшим количеством примесей. Здесь в пятидесятых годах подняли один из крупнейших колымских самородков весом в полтора пуда.

Работа не ладилась, потому что все снабжение рухнуло в тартарары, ГСМ с перебоями, запчасти только по бартеру, продукты втридорога. Правда, и цена золота поднялась. Но его еще нужно поднять из грунтов, перемывая сотни кубов ежесуточно. Вкрутил в дело все свои сбережения, а в августе снова не на что закупать солярку. Взял впервые в жизни кредит в Сбербанке под большой неподъемный процент. Полагаясь на мифическую удачу. А какая к черту удача, если в сутки съем два-три килограмма.

— За долги и в тюрьму посадить могут, — сказал Журавлев, то ли сочувствуя, то ли ехидничая по привычке.

— Ниче, Федорыч, прорвемся, — успокаивал всех Гуськов. — По первой всегда так.

Поздно вечером на Омчаке разыскал его горный мастер Петр Никишов.

— Возьми к себе на работу.

— Петруша, дорогой, мастером взять не могу, не тот коленкор, как раньше. Рабочим ты не пойдешь.

— Да я хоть кем. Я два месяца без зарплаты сижу. Жена поедом ест…

От накопившихся проблем по ночам на груди словно пластырь перцовый, а утром в зеркало на себя лучше и не смотреть. А тут еще Иваньков засобирался в отъезд. Работяг в поселке полно, а вот настоящих спецов мало. Едва уговорил бульдозериста потерпеть пару недель.

Рано утром разбудил Никишов. Стал торопливо объяснять, что надо переставить вашгерд ближе к трассе. С недосыпа после тяжелого дня Цукан не мог понять его торопливую скороговорку до тех пор, пока Никишов не развернул тряпочку с намытым шлихом.

— Неделю мыл вдоль ручья в разных местах. В одном месте старая брошенная проходнушка. Видимо, хищнота работала и не попала в струю, или грунт там с краю размыло весной. Короче, веришь — нет, вот это с пяти ведер назолотил. А тут двадцать граммов, не меньше.

В сентябре работали в полный рост, хотя по ночам подмораживало.

Рано утром разбудили жуткие крики со стороны туалета. Это были даже не крики, а какие-то ужасные страдальческие вопли. Возле основательного сортира с полудюжиной ячеек собрались старатели.

— Видимо, это самое, когда кишка наружу вылазит, — предположил Никишов, которого все так и звали Петруша.

— Геморрой, что ли?..

— Ага.

Первым вышел из сортира сварщик Гуськов, разбитной челябинский парень. Он едва ковылял, но при этом пытался изобразить на лице улыбку. Вторым выбрался, придерживая штаны, Барсуков. По его бледному лицу стекал пот.

— Много вас там? Что случилось?

— Да Потапов еще. Я едва вытерпел…

Он обескуражено отмахнулся, угнув бритую голову.

Цукан подошел одним из последних.

— Представляешь, мужики заболели. Машина наша на ходу. В санчасть придется везти, — заторопился по привычке бригадир Журавлев.

— Помочь? — Цукан подхватил под руку Барсукова. В лицо дохнуло спиртовым перегаром.

— Что пили? — И тут же пробило догадкой: — Настойку перцовую, да?

Бригада притихла на мгновение, следом хохот, возгласы:

— Спиртовая настойка на перце. Полечились! А ты, Петруша, говоришь — геморрой.

— Гуськов мне сказал, что это лекарство от простуды. Я и выпил-то всего полстакана. Ох, как же мне больно было утром! — пожаловался Барсуков.

Следом еще больший взрыв хохота.

— Вот я вас троих теперь полечу штрафами.

Моторист Жора Кудряшов по кличке Кудряш, похожий на цыгана, стал заступаться за «больных».

— Федорыч, им доплачивать надо. Я в цирке так не смеялся, как сегодня.

Его поддержал Журавлев. Он вспомнил, что тоже один раз пробовал эту настойку и зарекся, утром, словно каленым железом по заднице — и спасу нет.

— Ладно, уговорили, штраф минимальный, это чтоб зарубка осталась, — сказал Цукан, оглядывая старателей.

— Да мы что ж, не понимаем, Аркадий Федорович, — заблажил обрадованно Барсуков. — Да чтоб я еще хоть раз! — он хотел сказать — «поддался на уговоры Гуськова», но глянул на ехидную ухмылку товарища и промолчал.

Место у трассы, что нарыл Никишов, оказалось на редкость добычливым. За сорок лет на ручье Игуменском мыли и мыли, и перемывали разными способами, а все же золото еще оставалось. Обычно пять — семь граммов на кубометр грунта. А тут вдруг попали в струю, и с куба в иной день получалось до тридцати граммов. И все бы отлично, если бы не подводила старая техника: то насос, то бульдозер, а вахтовку — старенький ЗИЛ, ремонтировали через день. Поэтому приходилось иногда ночевать на участке в старом вагончике.

— Словно бомжи! — ругался Журавлев, подогревая утром на костре воду.

Цукан отмалчивался. А что тут скажешь, втянул мужиков в черное хлебово. Знакомый снабженец предложил списанный армейский ЗИЛ-157, машина добрая, одна беда — бензин жрет непотребно. Зато в любую погоду хоть по грязи, хоть по снегу. Сразу прояснело, стало полегче.

Неожиданно передали из поссовета телефонограмму: «21 сентября приезд корреспондента Магаданской правды для встречи с Цуканом А.Ф.» Ругнулся Аркадий не сильно, а так вскользь, для порядка. Решил заодно, чтобы время зря не терять, заняться своим «москвичом», поменять масло, свечи, а то захирел старый конь.

Возился в дощатом своем гараже возле дома, старательно отлаживая зажигание на холостых оборотах, когда окликнула Маша.

Рядом с ней стоял парень лет тридцати с кожаным кофром через плечо.

— Здравствуй, отец!

Он стоял, обтирая ветошью руки, и молчал. А потом мазнул замасленной ветошью по лицу, сказал:

— Ладно, пошли в дом.

Раньше Иван возвышался на полголовы, а теперь показался еще выше. «То ли он подрос, то ли я высох», — мелькнуло и ушло вместе с множеством вопросов, которые роились в голове, и возник главный:

— Как же нашел?

— В районке заметку случайно увидел про твою артель «Игумен». Я тебя в Магадане искал, и на Чукотке в Билибино, там живет один наш однофамилец. А на Колово приехать не догадался…

— А как Анна? Мать твоя…

— Там же в Юматово. Пока на ногах. Прихварывает. Этот у нее… холецистит.

Мария заставляла и заставляла стол разной едой. Ваня подкладывал себе на тарелку, не жеманясь, и ел с тем завидным аппетитом, какой бывает у молодых здоровых мужиков. Аркадий дал зарок в сезон не выпивать ни грамма, а тут не сдержался. Спросил:

— Машенька, у тебя не найдется?..

У нее нашлось немного разведенного спирта с надписью «для компрессов», а в холодильнике пакет домашних пельменей. Ваня любил пацаном пельмени необычайно, и теперь дорвался, уплетал, продолжая нахваливать хозяйку. Он стеснялся называть ее Машей, как она попросила при знакомстве, поэтому «выкал», отводя глаза в сторону.

Цукан лишь поковырялся в тарелке, продолжая почти неотрывно смотреть на сына, которого, пожалуй, не узнал бы при встрече на улице. Выпили по второй и по третьей, после чего Иван слегка захмелел и стал подробно рассказывать про Юматово, службу в армии и прочее, чем немного гордился, особенно работой в газете, где стал теперь начальником промышленного отдела.

Когда стал рассказывать про Москву и работу в Воениздате, то вдруг вспомнил, как оформлял книгу генерала Маторина.

— Маторин мне тогда сказал, что мы родственники, приглашал в гости, но у меня любовь закрутилась с одной женщиной, а потом поперли из издательства. Так и не навестил генерала, уехал в Уфу.

— Это твой дядя. Он до войны фамилию сменил, когда его отца арестовали. Он в этом признался мне в Берлине в госпитальной палате. Горевал. А я, дурак, обиду затаил на него с той поры. А мог бы разыскать в шестидесятых, когда мы ездили первый раз в отпуск на материк. Все ж не портянка, старший двоюродный брат.

— Мама писала тебе на Алдан. Но письмо вернулось назад, как невостребованное.

— Я знаю. Я в тот год в тайге бедовал. Авария случилась. Судьба такая… Или бес попутал, теперь и не разберешь.

— Когда уезжал в Магадан, она очень просила тебя найти. Извиниться. Глупо тогда получилось.

Повисла тягостная пауза, перемежаемая звяканьем пустой рюмки — ее Цукан гонял по синей клеенке, словно лодку, припоминая ту давнюю осень.

— Да уж, глупее не бывает. — И, чтобы сбить наплыв полынной горечи, поторопился сменить тему: — Она про подарок мой не говорила?

— Нет, что-то не припомню. А участок твой в Ключарево цел. Я его распахал, молодые деревца посадил. Сосед твой, что справа — писатель башкирский — умер недавно. Полковник, его дача напротив, отгрохал там особняк в три этажа. Ты же хотел дом построить большой?..

— Нет, Ваня, теперь тебе строить дом. А мы вросли в эту землю, как чукчи. Мечтами живем о внуках, поездками к морю. Деньги копим, хотя непонятно — зачем? Видать по привычке, от прежней бескормицы. А еще я работу люблю старательскую, что кому-то кажется странным, а я вот люблю и — баста! Бери командировку, приезжай на участок, все расскажу, покажу золотниковое наше дело.

За пятнадцать лет много всего накопилось в памяти, в душе, разговор тянулся и тянулся сумбурный и нелепый для постороннего слуха.

С утра пораньше Аркадий съездил на участок, переговорил с Журавлевым и Никишовым, пояснил, что уедет в райцентр.

За завтраком Аркадий не удержался, сказал:

— Ваня, ну что ты все выкаешь. Ты же взрослый мужик. Понимать должен, что я бы не выжил тут в одного… Маша славная женщина.

— Да нет, я понимаю, отец. Извини… — Он замялся, наливаясь краснотой, словно его уличили в чем-то постыдном.

Иван хотел ехать на попутках, но Аркадий заставил его усесться в «москвич». В последний момент Иван приоткрыл дверцу.

— Маша, извините, спасибо за все. Я исправлюсь, — сказал он, подразумевая что-то такое, что не выговорилось в этот момент. Как и то, что он думал: какая красивая женщина, словно бы слегка завидуя отцу. Потому что ему не везло с женщинами. По дороге к Усть-Омчугу рассказал, что намеревался жениться на журналистке из Хабаровска. Она приехала в редакцию по распределению, и вот закрутилась любовь…

Работали на участке с перебоями в одну смену почти до середины октября. Как ни странно, намыли за сто пять дней сезонной работы без выходных 742 килограмма. Когда Мария подбила итог работы за четыре неполных месяца, он обрадовался. Для маленькой артели — это отличный результат. Вроде и припекать по ночам перестало.

После всех выплат, расчетов за ГСМ и материалы, осталась приличная сумма. Цукан тут же пустил ее в оборот, скупая технику и оборудование.

— На что жить будем? — негодовала Мария. — Зима впереди. И кредит же у тебя.

— Кубышку твою вскроем. Сберкнижку раскулачим. А кредит подождет.

— Но мы хотели поехать к морю?

— Вот и поедем на курорт Талая, южный берег колымского края, дешево и сердито.

Впервые за несколько лет вспыхнула серьезная ссора, никакие шутки-прибаутки Цукана не помогали. Спали врозь.

Поездка на знаменитый магаданский курорт с минеральной водой, грязелечебницей и непередаваемой Дальстроевской помпезностью, которая ярко проявилась в купольном, словно бы церковном зале столовой с длинной анфиладой, а более всего в каменной широкой лестнице с массивными львами на постаментах, озирающими по-царски их обоих во время прогулок на ледяное озеро, — зашлифовала конфликт. Обида угасла, но угольки тлели, готовые вспыхнуть вновь при любом упоминании о потраченных на технику тысячах. «Лучше бы джип японский купили», — вырвалось во время прогулки и тут же ушло.

В январе, когда появился указ о денежной реформе, они встали в длинную очередь возле сберкассы и обменяли по тысяче рублей из той полусотни, что лежали на сбережении у государства. Всеобщая тревога расползалась, выплескивалась в перебранках, но большинство верило, что месяц-другой — и эта глупость премьер-министра Павлова сойдет на нет, трудовые деньги северянам вернут, а отберут только у цеховиков и бандитов незаконно нажитое…

Когда стало ясно, что сбережения пропали полностью и окончательно, Мария разбила об пол хрустальную вазу и разрыдалась, выплескивая накопившееся негодование в своем бабском вопле: «Обдурили, суки! А ты, Аркаша, хитрюган. Трактора купил. А мне каково. Тридцать лет вкалывала, дура старорежимная, квартирку хотела купить в Краснодаре… На-ка вот, выкуси, Мария Сергеевна». Она совала своему отражению в зеркале дулю и снова начинала плакать, ругаться на всех, в том числе на Аркадия, который, видимо, знал о реформе, а ей не сказал. А то бы она тоже купила трактор или грузовик, а лучше два или драгу, что стоит на прииске «Гастелло» второй год без движения.

Цукан успокаивал, не переставая осторожно шутить, налил жене полстакана водки, заставил выпить, выпил сам, заел мороженой брусникой, слегка присыпанной сахаром. После чего сказал строго:

— Хватит, Маша! Деньги — дело наживное. У меня такой клад имеется, что дал бы бог здоровья, не то, что квартиру, теплоход можно купить.

После этих слов глаза у Марии просохли, лицо вновь порозовело.

— Расскажи, Аркашечка, ну, расскажи, — ластилась она, как это бывало не раз, когда она хотела переломить ход событий в свою пользу.

Он принес коленкоровую папку с отчетом геолога Алонина. Осторожно вытащил сморщенный и пожухлый, будто осенний лист, план местности и месторождения у Шайтан-горы. Стал показывать, объяснять про верховья реки Зеи, ручей Удачливый.

— Здесь геолог обнаружил выход рудного золота — столбом его горняки называют. Мой напарник Федот такой выход кварца с вкраплениями рудного золота обнаружил случайно на Хатанахе рядом с Наталкой. Геологи, у них мы работали в сорок девятом году, получили за то месторождение большущие деньги.

— А вы?

— А мы кто? Мы — зэки, нас подкормили, куревом снабдили и то благодать, что добрый начальник попался. А вот про золото у Шайтан-горы никто не знает. Геолог Алонин, судя по записям в полевой книжке, раз их не унесли, не украли, скорее всего, погиб. Знаю только я один и вот теперь ты. Раньше нельзя было, ты же знаешь, я с давних пор под колпаком у гэбистов.

— Да откуда я знаю, ты же шифруешься…

— Помнишь щеголеватого штатского, что приезжал, когда мне в райкоме удостоверение ветерана ВОВ вручали? Так вот он тогда передал привет от майора Ахметшахова, в гости напросился. Пока ты на кухне крутилась, он настойчиво нудил про сотрудничество, что надо бы отблагодарить, все же старался майор с этой чертовой реабилитацией. Я не мог его грубо послать, отмыкивался, как бычок на веревочке.

— Надо же! Потчевала его, улыбалась, думала симпатичный знакомый.

— Правильно думала. Среди них — разные. А без кнута мы не могем…

Начальник прииска Назаров давно маялся из-за того, что пробирная лаборатория при шлихообогатительной фабрике занижает сданное шлиховое золото процентов на пять-шесть, из-за чего прииск теряет ежегодно около ста килограммов.

— А сто тысяч граммов золота — это несколько новеньких бульдозеров, которых хронически не хватает на прииске.

Назаров приехал к начальнику райотдела милиции, а тот сразу в штыки: это твои домыслы, а мне факты нужны. А как доказать? Пробирщицы хорошо получают, премиальные каждый квартал, местом дорожат, к ним не подступиться… Понятное дело, обидно. Цукан сочувствовал другу, ободрял, говорил, да не рви ты свое сердце. Но не дотерпел колымский горняк до сладкой жизни на материке в городе Воронеже, умер в УАЗе на полпути до райцентра.

Цукан потихоньку шуршал по знакомым мастерам, водителям, работавшим на золотоизвлекательной фабрике. И кое-что нарыл.

Когда приехал в очередной раз навестить сотрудник, который назвался Ильей Петровичем, и передал привет от Ахметшахова, он не стал или не захотел лукавить, сказал, что ворованный металл уходит напрямую после переработки шлихового золота. На фабрике помногу не держат, возят один раз в месяц по трассе через Кулу, потом катером на Нижнеколымск, а дальше, видимо, судном на материк.

Оперативник так и застыл с вилкой в руке, словно бы прокручивая в голове план предстоящих действий и перспективу повышения по службе. Илье Коледанову давно хотелось вырваться в Магадан, где оперативно-розыскной отдел возглавлял напористый цепкий майор Ахметшахов.

Он подготовил подробный рапорт, изложив план операции по выслеживанию курьера и захвату их возле катера на берегу Колымы. Майор сморщился, как от кислой морошки, но укорять Коледанова не стал, приказал собирать информацию по ЗОФу, поднять личные дела руководителей фабрики, сотрудниц пробирной лаборатории, охрану, водителей. Пришлось заниматься скучной бумажной рутиной, составлять дела оперативного наблюдения. Ахметшахов дал команду, чтобы организовали плановый медицинский осмотр для ИТР.

— Зачем это нужно? — удивился Коледанов.

— А как иначе внедрим агента на фабрику?

Вскоре у начальника пробирной лаборатории — женщины сорокалетней с обесцвеченными по последней моде волосами, неожиданно выявили затемнение в легких с подозрением на туберкулез. После чего на заводе появился новый специалист — пробирщик и одновременно штатный агент по кличке «Пегас», любивший цитировать Блока и Маяковского. На него возлагали большие надежды, а сообщения приходили скудные и неконкретные. У Ахметшахова появилось подозрение, что агент попал под влияние группировки.

В мае неожиданно получили сообщение от Пегаса, что подготовлена к отправке партия золота, предположительно в ближайшие выходные под видом поездки на рыбалку. «Контакты перекупщиков в Нижнеколымске требуют дополнительных уточнений».

Ахметшахов срочно без подготовки откомандировал Илью Коледанова вместе с напарником в поселок Кулу, под видом маркшейдеров. Они вернулись через трое суток с распухшим от комариных укусов лицами, жалуясь, что этих кровососов мазь Дэта уже не берет. Коледанова злило, что они валялись на берегу больше суток, а на катере мужички изображали любителей летней рыбалки.

— Надо было их взять и крутить, крутить!

— Сапогами по морде, да, Коледанов?.. А они в отказ. А потом жалобу прокурору. И гуляй Коледанов без выходного пособия, если в нашей конторе не захотят прикрывать глупого сотрудника. Ты прокололся где-то со своей суетой. Теперь замри и шурши осторожно. Ищи выходы на курьера-водителя. Он же местный, омчаковский мужик.

Цепочку до Нижнеколымска выявить не удалось, предположили, что произошла утечка информации или обнаружили наружное наблюдение. В назначенный день к катеру возле моста через Дебин никто не подъехал. Ахметшахов отправил в Нижнеколымский порт опытного сотрудника, который через внештатного сотрудника собрал информацию, что золото уходит не на запад, как предполагали, а в Анадырь, и дальше, скорее всего, на Аляску.

После перевода из Якутии, у Ахметшахова сложились хорошие отношения с начальником управления. Полковник умело лавировал между МВД и прокуратурой, стараясь не допустить утечки информации, отстаивая интересы конторы. Но любой неверный шаг мог ему дорого обойтись. В Москве шла очередная перетряска, сокращение штатов, смена вывесок, постоянные нападки либералов на гэбню.

Серьезное громкое дело могло бы стать новой ступенькой вверх по карьерной лестнице.

— Такое многоходовое опасное дело может осуществляться без прикрытия? Как ты, Тимур Фаридович, думаешь?

— Однозначно, что их кто-то курирует сверху. Хищники активизировались за последний год.

Надеялись на сообщения штатного агента Пегаса, а он не выходил на связь. Больше того, он не появился в лаборатории на ЗОФе после выходных…Стало понятно, что Пегас бесследно пропал. Неделю вели поиски, подтянули опытных следопытов с собаками из лагеря строгого режима, прочесали все окрестности — и никаких результатов. Начальник управления, просматривая очередной рапорт, гневливо выговорил сотрудникам, что они совсем разучились работать, но палку пережимать не стал, в некоторых отделах недоставало по штату до трети офицеров, чего никогда не было в советские времена. А другая треть не имела профильного образования.

Дело зашло в тупик. Вскоре стало не до драгоценных металлов, началась перетряска штатного расписания, комитет переименовали в Агентство, урезали полномочия и бюджет. Затем новая структура и новые должности под флагом безопасности страны.

Тираж газеты неожиданно рухнул, пачки «Магаданской правды» заполнили коридоры, складское помещение, площадку под навесом, грозя завалить все пространство вокруг. Рухнула и зарплата сотрудников — «обмизерилась», как пошучивал бессменный «Замзамыч» и старожил газеты Лев Семенович. «Теперь на холодеющий труп слетятся коршуны перестройки…»

Газету сначала хотел купить лидер партии «Яблоко», да не рассчитал по деньгам. Затем решили взять под себя коммунисты Зюганова, обещая достойное финансирование, но воспротивился новый главный редактор Соловьев, делавший ставку на «Либерасьон». Он добился приема у губернатора. Облил полированный стол слезами, доказывая, что областная газета — это рупор, это знамя, а на выборах — это грозное оружие. Про оружие губернатору понравилось, облвоенком недавно принес ему полковничьи погоны и не забыл напомнить, что такое же звание имел царь всея Руси Николай Второй.

— Нам нужно хорошее оружие, — сказал губернатор Боданов, делая нажим на слове «хорошее» и тут же на слезнице редактора написал широко и размашисто: «Обеспечить финансирование из Фонда “Развитие”».

Соловьев понятия не имел, что это за Фонд, да и не пытался узнать. «Главное, я добился и спас газету», — восклицал он на очередной планерке, пересказывая подробности встречи с губернатором.

Через месяц Соловьева уволили, главным редактором назначили бывшего инструктора обкома КПСС, весьма далекого от журналистики. Стиль газеты круто поменялся и стал соответствовать лакейскому «чего изволите». Любая критика власть имущих искоренялась, подписчиков у газеты стало меньше двух тысяч, в киосках ее покупали только в качестве оберточной бумаги. И тогда в недрах местной власти родилось небольшое, но емкое постановление, обязывающее все организации подписаться на газету, потому что только в ней печатаются законодательные акты Магаданской области.

У Ивана Малявина с полосы срезали красивый фоторепортаж о старателях Сусумана, отснятый новой широкоформатной камерой «Сони», которую он купил через моряков за свои кровные и очень ею гордился. Да и качество выше всяких похвал.

— Неделю трудился. Чем не угодил? — набросился он в полутемном коридоре на ответственного секретаря.

— Распоряжение главреда: старатели — это хищники.

— А почему порезали материал о дорожниках?

— Я сам ничего не понимаю, придется опять затыкать дыры приказами и постановлениями. Ты, Малявин, не кипятись. Радуйся, что зарплату платят. «Вечерку» вон вообще разогнали.

Иван не стерпел. Ворвался в кабинет главреда багрово-красный от возмущения.

— Что происходит! Почему вы зарезали мою статью?

— Акценты надо правильно расставлять. У вас, Иван Аркадьевич, всегда администрация виновата. А вы вникните, где взять бюджетное финансирование, если Москва задерживает очередной денежный транш. Вот и приходится использовать Фонды. Тот же дорожный…

— Понятно, пусть Федоренко разбазаривает и дальше дорожный Фонд. А вы ездили по трассе на Ягодный? Нет! Дорога стоит без ремонта, техника гробится, скорая помощь завалилась в кювет.

— Пишите. Анализируйте работу ДРСУ, но зачем вы огульно охаиваете уважаемого руководителя…

Иван молча выложил на стол копии писем на имя Федоренко от заместителей губернатора. Одно с просьбой выделить 12 миллионов на обустройство выставочного зала, другое на издание красочного альбома о перспективах развития области.

— Хорошо, я разберусь, — сказал главред, вытягивая вперед губы, словно обсасывал леденец.

Материал о Магаданском дорожном фонде напечатали в «Новой газете» в урезанном виде и прислали небольшой гонорар, который по старой традиции Иван тут же решил прогулять с редакционными товарищами, собрав всех в отдел писем.

Лев Семенович, так и не ставший главредом, откликнулся на приглашение неохотно и теперь тяготился молодежным застольем, где перебивают друг друга и хохочут до неприличия громко над очередным анекдотом. Ему хотелось поговорить с Иваном серьезно, урезонить, сказать, чтоб не нарывался. Он крутил перед собой граненую рюмку, дожидаясь, пока нальют следующую порцию водки, и тут же прикидывал, что когда писали последнюю пулю, его при двух тузах и длинной червовой масти партнеры оставили без взяток неслучайно. Подсадили. Тут, похоже, сговор с помощью неприметных жестов… Одновременно Лев Семенович вслушивался в звонкий голосок Светланы, выпускницы филфака, проработавшей в отделе писем несколько месяцев. Она не растеряла студенческой восторженности и по своей недалекости излишне усердно хвалила статью о дорожном Фонде. Понизив голос, она сидела рядом с Малявиным бок обок, призналась, что посылает свои материалы в разные газеты, в ту же любимую «Комсомолку», а столичные пижоны даже ответить коллеге не хотят.

— Отошлешь рукопись, ждешь, волнуешься, а в ответ могильная тишина…

Иван посочувствовал, но не совсем искренне, потому что «Северный вояж» о дороге на Певек напечатала «Литературная газета». Он ждал, когда выйдет очередная публикация про Ванинский порт, где происходит полный развал и «беспредельщина», как высказался один из инженеров в ремонтных мастерских.

Малявин проводил Светлану до семейного общежития. Прямо у подъезда под незатейливый поцелуй на прощание мог бы напроситься в гости, но вспомнил, что рано утром поездка в Орчикан на вездеходе геологоразведчиков. Давно собирал материал, ждал случай совершить с ними вылазку на новое месторождение, поэтому на короткий миг замялся, придерживая холодную ладошку девушки в горсти, сказал:

— Ты же пригласишь в гости в другой раз?

— Ой, не знаю, ты такой свистун, Ваня. Привык девушкам мозг выносить.

Она явно обиделась и старалась этого не показать, но излишне пережимала с наигранным сарказмом. Он еще раз клюнул в холодные крепко сжатые губы и заторопился на Портовую, где жил в пятиэтажке времен развитого социализма в хорошо обставленной однокомнатной квартире. Совсем недавно поменял старенький холодильник «Полюс» на современный «Орск-9», а в его недрах покоился заранее припасенный кефир. Иван любил после застолья приложиться к холодному кефиру, ощущая, как уходит сухость во рту и мозг, словно бы очищается от винных паров.

Едва открыл дверь в подъезд, в ноздри ударил табачный дым, похоже, от сигарет «Прима», в голове сразу сработало, не меня ли ждут? От удара по голове сумел увернуться, прижавшись к стене. Второй тяжелый удар зацепил плечо, руку. Перепрыгивая через ступени, рванул вверх по лестнице. Снизу крикнули:

— Еще вякнешь в газетенке — уроем!

Пересказал ситуацию Льву Семеновичу, и он, не раздумывая, стал требовать, чтобы Иван написал заявление в милицию.

— Нельзя так оставлять. Я позвоню начальнику РОВД…

Он продолжал жить в том десятилетии, когда звонок из редакции приводил в трепет любого служащего. Поэтому не поверил, что не хотят принять заявление, мотивируя тем, что нет оснований.

— Побоев нет? Нет. А угрозы к делу не пришьешь, — убеждал дежурный. — Я непременно позвоню участковому, пусть поспрашивает жителей подъезда…

С тем и расстались. А потом лейтенант выскочил на крыльцо: «Малявин! Вы удостоверение свое забыли…» Иван сунул в карман удостоверение газеты «Магаданская правда», служившее пропуском почти в любое учреждение, а теперь ставшее никчемным. «Вот тебе и Либерасьон!»

Публикация «Порт — путь в пропасть» резанула по живому. Сотрудники редакции осторожно хвалили, немного завидуя удачливости Малявина, вышедшего на равнину большой российской журналистики. Неожиданно позвонили из прокуратуры, пригласили к помощнику прокурора Зевгирову. Иван ожидал давления, угроз, а Зевгиров, наоборот, хвалил. Попросил поделиться информацией, чтобы начать официальное расследование в порту. Малявин, обнадеженный тем, что прищучат ОАО «Порт», прекратится распродажа оборудования, механизмов, работяги получат давно обещанную зарплату, рассказал всё, что нарыл за последний месяц.

Поэтому ругань бригадира такелажников в телефонную трубку его обескуражила.

— Тебя же просили! — выговорил такелажник без предисловия. — Меня увольняют по статье. Теперь прессуют главного механика и зама в мастерских. Обещал не светить нас, сукин ты сын!

— Так я же хотел помочь…

Бригадир не дослушал, бросил на рычаг трубку телефона.

Лев Семенович зазвал к себе в кабинет. Налил привычно индийского чая, который продолжал доставать по старой дружбе из потаенных орсовских закромов.

— Сушки бери. С маком, как ты любишь. Я тебе советую оформить отпуск…

— Так ноябрь на дворе. Куда я в зиму?

— Куда ни то можно. В Сочи был? Там и в декабре светит солнце…

— Ладно, я подумаю… Где ты покупаешь такие сушки-малютки, я всё полки в продмагах обшарил.

— Не имей сто рублей, а имей сто друзей, — пропел бессменный редакционный «Замзамыч», похрустывая сушкой с маком. Рассказал свежий анекдот про радугу на флаге секс-меньшинств, но как-то вяло, без привычного блеска.

Иван не поверил в надвигавшуюся опасность.

В понедельник утром, глядя в обметенное снегом окно, главред попросил написать заявление по собственному желанию.

— Мне жаль… — выдохнул он, оглаживая реденькие волосы на голове и привычно вытягивая губы, словно бы подражая Луи де Фюнесу.

Иван понял, что времена коммунистической цензуры вскоре покажутся детским утренником на фоне тотальной диктатуры региональных властей, когда нагибают и секут за любое отступничество, а за попытку рассказать о Фондах, агентствах, консалтинговых конторах, куда стекаются для отмывки бюджетные деньги, могут банально и просто переехать трехтонным лакированным джипом.

Отец искренне обрадовался. Но не сдержался, во время обеда укорил: «Ванька, что за работа статейки писать! Тут вон рук не хватает. Артель теперь, как целый прииск «Большевик». Я еще год-другой — и отойду от дел. Впрягайся, пока не поздно».

— Так я же в этом не шарю.

— Че ты дубачка из себя строишь! У меня семь классов, а у тебя десять и еще институт. Тут ведь механизмы не главное. Главное люди. Подобрать спецов, настроить их на работу, обеспечить необходимым, включая сменные портянки — это важнее всего.

— Страшновато, честно говоря.

— С бабой тоже по первой страшно, а потом не оттащишь. Так ведь, Машенька?

— Что ты несешь при сыне, охальник! — Она показно сверкнула глазами и ушла на кухню. Вскоре оттуда потянулся такой запах, что они раз за разом косили глаза к дверному проему, где Мария, так и оставшаяся Осиповой, колдовала над тушеным мясом с грибами и рисом.

— Ты же, сынок, колымчанин. Всё на твоих глазах с малолетства. Вспомни, как ты с этим, как его бандеровца… золото мыл в отвалах у старой шахты.

Ивана рассмешила та давняя история. Вспомнил!

Рудник Колово

Отец не перечил, а мать запрещала, и он, потаясь, убегал ранним утром корячиться в старых отвалах, где семь-восемь граммов золота на куб грунта казались настоящим успехом. Хорошо помнил, что приятели, как бы проявляя уважение, первый раз позвали мыть золото в самом начале июня, когда еще лежал снег на вершинах гололобых сопок. Собрались серьезно, всё как у взрослых больших мужиков: совковые лопаты, аккуратный проходняк, грохот, ведра и даже лоток. Поначалу упирались, таская тяжелые ведра к грохоту над проходняком, но рядом вдруг появился бурундук — смешной и юркий. Потом нашли кусок кварца, похожий на самородок, с вкраплениями перлита. Потом пробился по склону ручей и начал падать водопадом на вскрытый бульдозерами склон сопки, завлекая брызгами, подсвеченными лучами солнца, и его требовалось срочно перегородить. Потом долго задиристо спорили, где лучше брать грунт. Прыгали с места на место, таская весь инструмент, рыли в отвалах и под склоном сопки. Очень старались и на второй день, и на пятый, но бляшки золота почему-то плохо оседали на ковриках проходняка.

Отец Кольки Ветрова доработал отмытый шлих и сдал в золотоприемную кассу. Вышло на девять рублей двадцать копеек. Три рубля он забрал себе — «на бутылку», остальное отдал им на конфеты.

Приятели на следующий день собрались на аммоналку, собирать обрезки бикфордова шнура, которые оставались там после взрывников. Занятие увлекательное, особенно если срастить несколько кусков, а на конце приладить банку с марганцовкой и глицериновой смесью… А он не пошел. Сидел на припеке, грел коленки. Подошел Банщик — низкорослый, тщедушный дядька, носивший даже в летнюю пору ватный треух. Поздоровались. По субботам отец водил в котельную помыться в душе, и Банщик угрюмовато-печальный, каждый раз говорил: «Аркаша, побачь, шоб не дурыл хлопиц».

Одни говорили про него, что чистил сапоги у Бендеры в четырнадцать лет, другие, что возил в бричке «матку Параску», жену командира банды повстанцев, но получил Банщик по полной — «двадцать пять и пять по рогам».

— Ну и шо, трохи намыли?

Похоже, он видел из окна в котельной, как пацаны таскались с инструментом к старым отвалам. Ваня скривился, даже ничего не ответил, заработанные рубли давно испарились. Предложение вместе мыть золото воспринял, как шутку. А Банщик всё буровил на хохляцком своем языке, что знает «гарно место».

Отец похвалил. Мать сказала — никуда не пойдешь! Ушел потаясь ранним утром, ушел мыть золото с Банщиком в глухом месте, где ему грезился старательский фарт и крупный самородок в полкулака — и тогда!..

Самородок попался один, маленький, грязно-желтый, похожий на осу. Попался в первый же день под вечер, Ваня понянчил его в ладони и отдал Банщику. У него не осталось сил удивляться. Перед обедом он еще бегал с ведром каменистого грунта, а к вечеру хотел упасть прямо на куст голубичника, не обращая внимания на назойливых комаров, он ругал Банщика, этого упрямого хохла, который все валил и валил в железный ящик породу.

Через день, отдежурив в котельной, Банщик снова тихонько постучал в маленькое оконце комнаты, переделанной отцом из сарая-курятника. Мыли в прижиме у сопки, где легко устанавливать пробутор под проточную воду, стекавшую по склону из отогретой на солнце земли. В обед запаривали в котелке банку говяжьей тушенки. Свиную Банщик не признавал. Варили чай с брусничным и смородиновым листом. Однажды треух свалился с головы Банщика. Бугристые сизо-красные, белые шрамы чередовались с клочками черно-сивых волос. Он тут же торопливо напялил треух, глянул вполглаза и ничего не сказал. А Ваня ничего не спросил, перехотел. Самородков не попадалось. А мыть грунт, где на тонну всего-то семь граммов золота было скучно и тяжело.

За ужином отец невзначай бросил, что к Хвощевым приходили с обыском мужики в штатском. «Даже половицы и плинтуса вскрыли».

— Молодой совсем. Я с Нинкой, его матерью, говорила. Не мог он утаить столько золота, кто-то подбил, уговорил перевезти.

— Дудки! Сам. Уголовники самолетом не возят, там рентген. Они знают. Они возят из Нагаево пароходами. В порту слабый контроль.

— Что же теперь с Васечкой-то будет?

— Не скули. Знал, на что шел. Теперь помажут лоб зеленкой. Указ Верховного суда напечатают в «Магаданской правде». А Нинку даже на похороны не позовут. Как пить дать — не позовут.

Пару раз заходил Ваня к Хвощевым, когда мать посылала по срочной нужде. Каждый раз тетя Нина угощала брусничным морсом. У неё он получался вкуснее маминого, и наливала она его из красивого стеклянного кувшина, приговаривая: «Пей, Ванечка, пей, сил набирайся».

Старательские работы прервал пожар. Шел он с запада из Якутии. Гнал на поселок дымное марево, застилавшее солнце. Людей собирали по разнарядке отовсюду. Забрали дежурного в котельной, лишили Банщика отсыпного дня.

Банщик сам отмыл, отжарил-отпарил в кислоте добытый шлих, довел до нужной кондиции и сдал в золотоприемную кассу. В эту отдельно стоящую избушку возле техсклада, где постоянно дежурил вохровец в черной шерстяной форме с зелеными петлицами и погонами.

Вечером Банщик окликнул Ваню на улице, сунул в руку потный сверток с деньгами — двенадцать рублей.

Домой мчался зайцем. Вывалил деньги на стол перед матерью, думал, обрадуется. А она заругалась, про «бандеровецев», вспомнила и еще всяко разно, как выкрикивали многие в колымских поселках, считая себя лучше других. Оказывается, ей знакомая тетка — она дежурила в золотоприемной кассе — рассказала, что Банщик сдал сорок семь граммов и деньги получил полностью по тарифу — 96 копеек за грамм.

— Еще раз уйдешь с ним — выпорю!

Дым от пожаров рассеялся. Ваня подолгу сидел на сосновом чурбаке возле дома, ждал, что снова подойдет Банщик, скажет простецки про фартовое место, где можно намыть не то что пятьдесят, а сто или двести граммов золота.

Аркадий Цукан, заметно повеселевший, или просто приободренный невнятным согласием сына, влиться в артель «Игумен», взялся показывать фотографии участка и дома в Анапе.

— Домик небольшой, но с удобствами и всего в двухстах метрах от моря. Помнишь портвейн был «Анапа»? Так этот винзавод неподалеку от нас. Я ходил туда, налили сухача канистру за сущие копейки, но это совсем другой коленкор — настоящее вино. На городском пляже мне не понравилось, толчея и море мелкое. А у нас рядом бухточка. Подход не очень удобный, зато сразу бултых — и поплыл… Красота ведь, правда, Мария?

— Да, хорошо там. Цены после наших колымских — просто смешные. Персиков купила ведро, такие вкуснючии, что и не передать.

— Сезон через пару недель закроем и на всю зиму туда, — размечтался Аркадий, хотя понимал, что и зимой дел с подготовкой к сезону немало. Но если сын подключится, сразу станет легче. Решили, что Иван съездит в Уфу, проведает мать и вернется.

— Заодно побывай на уфимском заводе резинотехнических изделий. Нам шланги высокого давления нужны позарез.

Иван первым делом свозил мать в районную поликлинику, она давно жаловалась, что болит невыносимо спина. Терапевт две недели назад выписывала мазь и кучу лекарств от радикулита, а теперь, выслушав укоризну Ивана, ответила с показной обидой:

— А что вы хотите, такой возраст! Рентген-кабинет пока не работает. Приезжайте на следующей неделе.

Анна Малявина попросила истопить баню, она упрямо твердила, что сразу станет лучше. А нет, едва хватило сил помыться. Обессиленная, она улеглась на широкую скамью, сработанную руками отчима. Слышала, что зовет через дверь сын, а подняться не получалось, хоть плачь. И весу в располневшем теле без малого девяносто килограммов. Иван помог одеться, с огромным трудом вытащил мать из бани, уже понимая, что это не радикулит, что это очень серьезно.

В районной больнице на Правой Белой ни лифта, ни санитаров, а надо подниматься на третий этаж. Долго шагали, цепляясь за перила. Просматривая выписки из местной поликлиники, врач лишь хмыкал и удивленно качал головой. На следующий день он выдал диагноз:

— У Анны Алексеевны Малявиной сильно запущенный рак печени. Мы ничем не сможем помочь. Только обезболивающие. Так что придется забрать ее домой.

Иван перевел деньги на счет больницы в качестве благотворительного взноса, расположил к себе подарками старшую медсестру, и она разрешила оставить Анну Малявину в больничной палате на троих человек, определив за уход по пятьсот рублей в день.

После обезболивающих лекарств мать повеселела, разговорилась, попросила не держать кошку в доме, а поселить временно в мастерской, чтоб не нагадила.

— Давно хочу кресло-качалку, я видела очень удобное в новом уфимском Пассаже. Вот подлечат меня, тогда вместе выберем, да?

Болезнь съедала стремительно. Вскоре она с трудом говорила, часто впадала в забытье. Иван знал диагноз. Знал, что осталось несколько дней, а мать все вглядывалась блекло-голубыми зрачками с обводами красно-желтых белков и спрашивала про новое лекарство. Ее по-детски наивное «я ведь поправлюсь», слышать невыносимо, а тем более врать снова и снова, что она пойдет на поправку.

Вскоре перестал действовать морфий, лютая боль прижилась насовсем, и Анна Малявина поняла, что подкрадывается смерть. Увидела сына, сквозь пелену, сквозь бредовый кошмар, попыталась рассказать о будильнике с самородком, но не смогла, снова впала в беспамятство.

Он отправил отцу телеграмму: «Совсем плохо. Приезжай».

Аркадий Цукан впервые в жизни достал ветеранское удостоверение, пробиваясь к кассе «Аэрофлота». Со спины кто-то выплюнул злое: «Еще один Герой Советского Союза лезет». Скосил голову, чтобы разглядеть наглеца, но тот привычно прятался за чужие спины. Достался билет до Екатеринбурга, с пересадкой в Якутске. Но Якутск не принимал вторые сутки из-за метели. Переоформил на Хабаровск. Потом подсел на борт до Благовещенска, потом до Иркутска на Ан-24, который люто ненавидел, и два часа просидел в кресле, напрягаясь при каждой воздушной ямке до обморока, чего раньше никогда не случалось, но авария въелась в мозг, и он ничего не мог поделать с собой, стыдливо отворачивал лицо от женщины в соседнем кресле, предложившей ему валидол.

За трое суток добрался до Уфы, чтобы успеть сказать последнее: «Прости, Аннушка. Всё не со зла. Жизнь больно крученая. Но я ведь любил тебя…» Такое он никогда ей не говорил, считал ненужными сантиментами. И на ее: хоть бы ласковое слово сказал, отвечал: «Слова — это пустое. Важнее дела. Можно целовать взасос и ласкать словами, а потом положить на бабу мешок картошки и нехай несет».

В казачьей станице родился и прожил немного, но успел, впитал в себя привычно грубоватое отношение к женскому полу, прицепившееся к нему, словно колючка дурнишника. Из-за чего и Мария порой обижалась: трудно, что ль, словцо сказать ласковое? И он проговаривал, но выходило хрипловато, с натугой. Зато иной раз удивлялся, слушая, как Назаров строчит жене: милушка-голубушка, рыбонька моя и прочее, прочее, что выпевалось у него, как водичка в ручье, легко и непринужденно.

Хоронили Анну Малявину по-деревенски просто, рядом с родительской могилой, на которой сгнил давно крест, поэтому оставалось надеяться лишь на многократно повторенное соседками: где-то вот здесь… Да что-то вспомнил Иван, участвуя в похоронах бабушки. Когда опускали в могилу на веревках гроб, появился Аркадий Цукан. В оленьей дохе, унтах, он запарился, пока бежал от такси к кладбищу, чтобы вместе с комом мерзлой земли, бухнувшей в крышку гроба, сказать: «Прости, Аннушка». И всё.

На поминках в столовой отец извинялся, объяснял, как летел с долгими пересадками — лишь бы на запад… Иван думал, может, это и к лучшему. Лицо матери так переменилось, отечная синева преобразила его до неузнаваемости, и только волосы с редкой проседью остались как прежде густые, волнистые, неподвластные этой болезни. Смерть не страшна сама по себе, страшен лик ее, исказивший лицо после долгих мучений. Тогда сиротства своего он еще не понимал, это придет много позже.

Выпили раз и другой за упокой. Старики и старухи пообедали, разобрали сладости и всё, что оставалось на столах, и потянулись на выход. Соседки, помогавшие собрать поминальный обед, принялись хлопотать у стола, собирая посуду в тазы.

Аркадий Цукан, уставший от дорожной маеты, быстро захмелел. Придремал, откинувшись к стене. Ему привиделся уфимский железнодорожный вокзал, длинный перрон и поезд, медленно уходящий на север, в котором металась вдоль вагона мать его Фрося с лицом, перекошенным от подступающих слез. Она пыталась их сдержать, она верила, как и он — пятнадцатилетний пацан, что расставание ненадолго, от силы на месяц или два, что она побывает на поселении, где мается четвертый год Федор Цукан и вернется…

Он смотрел на мать и улыбался: жизнь казалась прекрасной, в ФЗУ обут и накормлен, выбрали старостой. Свобода пьянила, он едва приметно, не поднимая руки выше плеча, махал рукой больше из вежливости, чем из сострадания.

— Отец, что с тобой?!

— Мать вспомнил, как она уезжала в Воркуту. — Цукан вытер поминальным ситцевым платочком мокрое от слез лицо. — Бабушку твою Фросей звали. Давай сын помянем ее.

Потом помянули деда Федора, потом всех казаков, сгинувших на огромных просторах России.

Иван удивлялся тому, как держится отец, сухощавый, прямой, словно жердь, в свои шестьдесят с гаком, он, чуть покачиваясь, твердо шагал по заснеженной дороге от столовой к дому. Правда, едва стянув с себя доху и унты, тут же рухнул на старинную кровать с никелированными шарами на вогнутых дугах грядушки. Эта металлическая кровать пережила немало хозяев, когда-то считалась признаком достатка, казалась вечной, а теперь пойдет на металлолом, подумал Аркадий, засыпая под бесконечно-долгий разговор женщин, благодаривших Ивана за хорошие похороны, нескудные поминки… «А то вон у Седовых налили людям по рюмке водки и сказали все — больше нет».

Глава 9. «Ингушзолото»

Колыма Кахиру казалась злой мачехой, которую нельзя полюбить…

Когда самолет заложил круг перед заходом на посадку, а внизу замелькали гололобые сопки с куртинами стланика, поселки с деревянными домами барачного типа в перевязи теплотрасс, он приник к иллюминатору и смотрел, смотрел, не мог оторваться, ощущая в груди комом застрявший вдруг воздух. Поправил выбившийся галстук, обдернул пиджак, который ему казался фанерной кольчугой, как в детстве, когда бились на деревянных мечах. Ему долго в Москве подбирали приличный костюм. Чеченец Резван, возивший по магазинам, надевал очередной пиджак и смеялся:

— Ну, ты прямо горилла! — И непонятно, хвалит он или ругает.

Из-за несоразмерно длинных рук при небольшом росте, пришлось купить на размер больше и переделывать костюм в ателье.

— Зачем мне галстук! — возмущался поначалу Кахир, никогда их не носивший.

— Ты в прокуратуру пойдешь к моему земляку, подарки передашь, — объяснял терпеливо Амир, приучивший себя носить униформу. — Другой человек из Назрани в порту работает. Он хоть и полукровка, но при должности. Тоже надо уважить. А ты придешь, как босяк. Тебя через вахту не пустят. Там много дел, везде походите, посмотрите, к старателям дорожку набейте. Водочки с ними, шашлычки. Ты же там местный. Ищи друганов. Через месяц прилетите с Калгатом назад, подробно споете на два голоса без фальши о планах на золото.

Аул Салги

Когда Кахир вернулся из Москвы, он ждал бурных восторгов. А дядя Даур спокойно принял деньги. Деньги немалые — машину можно купить. И ни спасибо, ни «молодец».

— Отдыхай с дороги.

Но едва солнце зацепилось за вершины Большого Кавказского хребта, по аулу поплыл запах жареной баранины. К дому неторопливо потянулись мужчины. Даур в парадной папахе встречал, обнимал, усаживал у стола, заставленного лепешками, сыром, овощами. Вел обычные разговоры о ценах на сено, о предстоящей стрижке овец. Когда принесли мясо, прочитал короткую молитву, потом стал оделять почетных гостей бараньими мозгами.

— Кушайте, кушайте… У нас семейный праздник. Мой племянник стал настоящим мужчиной. Я ему давал очень трудное поручение. Он выполнил его лучше, чем родной сын.

И зашелестело вдоль стола привычное «ахи дика», «джигит», впервые за много лет его так неторопливо хвалили, им гордились, его обхлопывали по спине мужчины аула, и он не выдержал этой обильной радости, выскочил из-за стола, помчался с пустым ведром к колодцу, чтобы никто не заметил его нечаянных слез.

Через три дня Кахир распрощался с семейством дяди Даура, подхватил сумку с продовольственным припасом и вещами и зашагал, не оглядываясь, по дороге на Назрань. Даур не мог понять, что случилось. Когда через сына узнал о женщине из Воронежа, то предложил денег для поездки туда и обратно, но Кахир отказался. Он теперь знал, как тяжко достается каждый рубль в родном ауле на овечьей пастьбе, стрижке баранов, при изготовлении сыра, а особенно на помидорных плантациях. Ему думалось, что он сумеет быстро заработать большие деньги в Москве и поехать в Воронеж крутым парнем, где сможет, если понадобиться, отбить красавицу Лену у законного мужа…

Амир разгребал очередную проблему с Жорой Кацо, который хотел иметь половину с автостоянки у рынка, куда Амир вложил собственные деньги и сам пробил в мэрии землеотвод на аренду земли сроком на сорок девять лет. Поэтому поручил заняться земляком Резвану, а сам уехал в Ростов к давнему товарищу, чтобы прокачать вопрос о жадном грузине Кацо.

Кахира посадили на телефон в дежурке, понуждая бегать за продуктами и прибираться в двухкомнатной квартире, где жили охранники вшестером. Присматривались. Изредка брали на дежурства по рынку. Водку Амир пить запрещал, баловались по вечерам пивом. Бригада номинально считалась ингушской, но в ней уживались татары, хохол и русский парень Колек. Он и завел разговор про колымское золото, подначивая Кахира.

— Сам-то в руках хоть держал это золото?

— Два года на прииске работал, а последний сезон на вашгерде. Там коллектив небольшой, там все нужно уметь и на гидромониторе, и слесарем, и смывальщиком…

— А ты, значит, умелец?

— Да че тебе, придурку объяснять!

Колька — бугай под два метра ростом — вскочил с дивана.

— Ты, хорек, кого в придурки записал! Я зону топтал, я таких поцов одной левой сшибал…

Удар в пах его обескуражил. Он несколько секунд приходил в себя, а потом заревел словно трактор и бросился на Кахира, не подозревая, что того воспитывали в колымском интернате, где можно было надеяться только на себя. Кахир бросил Кольке под ноги стул, отпрыгнул к окну. Бежать вроде бы некуда. Казалось, миг — и Колян растопчет парня. В последний момент Кахир, словно мячик, катнулся по полу, оказался за спиной нападавшего и тут же вцепился в длинные патлы, накручивая их на кулак с такой силой, что у того брызнули слезы из глаз. Он завопил: «Отпусти!»

От дверей раздалось громкое: «Ассаламу алайкум!» В комнате стоял Амир и удивленно смотрел на погром в комнате. Резван вышел из-за спины, оглядел сгрудившихся охранников.

— Калгат, ты за старшего, что произошло? — хотя все понятно без слов.

— Кахир обозвал Коляна придурком, он и попер в драку.

— А ты, значит, смотрел, со стороны. Ждал, как он будет метелить правильного пацана?

— Да не успел, честное слово.

— Этот хорек, как баба в волосы вцепился, я б его урыл… — начал Колян и тут же согнулся от удара локтем под дых. Резван начинал, как многие его сверстники, с вольной борьбы, а затем занялся кубинским карате для спецназа.

— Снова быкуешь! Пойдешь теперь на ворота, а жить будешь в дежурке. — Прозвучало, как приговор. Открывать и закрывать въездные ворота на рынок ставили самых дубоватых охранников, платили им меньше, чем остальным, и в любой момент могли пнуть под зад.

Немногословный, дотошный при любом поручении Кахир быстро освоился в бригаде, став у Амира порученцем и негласным надсмотрщиком, которого вскоре не прикалывали за малый рост и привычку сосать леденцы, как это было первые месяцы. Опасались. В феврале Амир подарил ему кожаное портмоне с множеством отделений и вложенной стодолларовой банкнотой, прямо в кафе, куда он пригласил старожилов бригады и Кахира.

Между делом опять зашел разговор о Колыме, лагерях, зэках, и Калгат вспомнил, как ему один из «строгачей» — они строили возле магазина на Омчаке новый гараж, — подарил пистолет — деревянный, но крашенный черным лаком и прямо, как настоящий.

— Просто так подарил?

— Да. Я его потом караулил. Хотел чай передать. А его больше не приводили на стройку. Лагерь строгого режима находился на склоне сопки, рядом с поселком. Охраняли их жестко. Но был случай, когда азербайджанец ушел в побег со стройки и сумел пробраться на родину. Потом прислал начальнику лагеря издевательское письмо, а второй экземпляр знакомому мужику в поселке.

Пошли вопросы о золоте, охране на приисках.

— Да нет никакой охраны! Это же Колыма.

— Не может быть. Это такие деньжищи! Ты просто не просек, парень.

Кахир, приподнялся со стула, скулы закаменели, и весь он подобрался. Словно бы для прыжка.

— Парни, не надо меня дразнить. Я знаю весь процесс съема золота с промприбора или колоды, знаю составление актов, сам доставлял на доводку шлих в золотоприемную кассу.

— А в чем возят? — спросил Амир с хитроватым прищуром, будто раскручивал должника, стараясь подловить на неточности.

— Специальные металлические ящики, похожие на те, что для перевозки кинофильмов. Пломбируют и везут, на чем придется, иногда в автобусе.

Удивленное — не может быть? — колыхнулось от одного к другому. Им это казалось чем-то невероятным, а Кахир сидел за столом с угрюмым лицом, он не знал, как им объяснить про огромные расстояния и саму Колымскую трассу, этот единственный путь на материк через Сусуман на Якутск, где тебя с золотом в момент повяжут и упакуют.

Помощника городского прокурора в Магадане звали Русланом на русский лад. Он принял подарки с показной вежливостью, на ингушском говорить не захотел, сразу после традиционного приветствия перешел на русский, что для Кахира вроде бы проще, а все же кольнуло. Разговор не вязался, а трепыхался натужно между «как дела», давно в Магадане, где устроился на ночлег. Спросить напрямую о работе в прокуратуре, к примеру, или о Золотой Теньке, не получалось. Попытался увлечь темой вечернего ресторана, чтобы пообщаться спокойно и дружески, но Руслан отказался, сославшись на дежурство с милицией на закрепленной территории… «Позвони мне на следующей неделе», — звучало, как желание быстрее закончить разговор.

— Ну как перетерли? — задал с ходу вопрос Калгат, просидевший около часа в рюмочной на улице Советской.

— Все нормально. Но в кабак идти не захотел. В случае прокола опереться вряд ли получится…

— Получится не получится. Че гадать? Подарки принял. Значит, и бабки возьмет. Решай, что завтра делать?

— Поедем в Усть-Омчуг. Ты там походишь, пошуршишь с народом, а я уеду на рудник Колово, поищу старожилов.

Большой поселок, вольно раскинувшийся вдоль ручья Игуменский, Кахира так поразил, что захотелось расплакаться. От барака, где он жил когда-то, осталась развалившаяся половина дома с двумя комнатами, где жили Цуканы. Высокое крыльцо — на нем любили по вечерам сидеть женщины — разобрали. Клуб сожгли. Школа стояла без окон и дверей. Зашел в свой класс, где учился последний год, когда умерла мама, перед отправкой в интернат. Бумажный мусор на полу расшевеливал ветер, парты громоздились одна на другой, со стены угрюмо смотрели русские писатели с обильными бородами, напоминавшие новоявленных ваххабитов.

Кладбище за поселком в узком распадке последние годы не обваловывали бульдозером, бурные талые воды размыли раскопанный грунт, перемешали могилы и памятники с пятиконечными звездами и отцову с полумесяцем на металлической тумбе, изготовленной из листового железа сварщиком Игорем Зузяевым. Потоки воды, прокатившись по кладбищу, вымыли человеческие останки с лохмотами одежды, возможно, тех заключенных, которых хоронили зимой абы как на небольшой глубине. Такое видел в детстве, когда забредали на кладбище, тогда это не вызывало ни сострадания, ни омерзения, а теперь вид этот обескуражил, впервые за тридцать лет подумал о собственной смерти, что упакуют в деревянный ящик — и пипец, был человек и нету. Зачем жил и для чего — непонятно.

На кирпичном одноэтажном доме висела вывеска из оцинкованной стали: «Старательская артель Игумен, 2-й участок».

Пожилая женщина из местных долго разглядывала, с трудом вспомнила мать Кахира Раису, про убийство отца и тут же умолкла, понимая, что ему подробности вспоминать не по душе. Предложила чаю. Кахир не стал отказываться. Прошел к «Ладе Самаре», приободрил водителя, что еще полчаса — и поедут обратно на Омчак, достал сумку с продуктами.

Печенье, конфеты, чай выложил на двухтумбовый канцелярский стол.

— Помяните с местными маму мою Раису, отца Асхаба.

— Помянем, дело хорошее, тут осталось нас полтора десятка. Прииск развалился, почти год без зарплаты сидели. Благо вот в артель взяли, я тут на участке дежурной, уборщицей и сторожем в одном лице. До пенсии два года осталось, если артельщики закроются, тогда хоть помирай…

Она перебирала фамилии тех, кто остался в поселке, но Кахир никого вспомнить не смог, почти десять лет прошло. Заторопился в отъезд.

— Может, Васю Охромеева помнишь? Так он на Омчаке водителем. Найдешь. Его многие знают, шубутной парень.

Ваську помнил. Задиристый, конопатый пацан с кучерявыми волосами соломенного цвета, пытался верховодить в классе и пару раз наскакивал с кулаками, если рядом не было Шули и Цукана.

Нашел его в двухэтажном доме, построенном в период расцвета прииска. Он так же внимательно и долго, как дежурная на Колово, разглядывал, а потом заорал: «Ворона!» Кинулся обниматься. Затормошил, задергал, оглядывая московский прикид.

— Ты никак в начальники выбился?

Кахир усмехнулся:

— Какой к черту начальник. Пока, Вася, всего лишь бригадир. Зови меня Колей, так дядя Цукан звал когда-то.

— А Цукан-то председателем артели стал. Ты знаешь? Нет!.. Весь прииск теперь в его руках. А Ванька при нем директором. Я ему как-то: пойдем, накатим по двести грамм, а он в отказ. Церемониться стал. Вроде бы и не одноклассник. Он и раньше выпендривался, всё в мушкетеров игрался.

— А ты сам где?

— Шоферю на фабрике. Работенка пыльная, но раньше зарплата с северными надбавками, как у директора, а теперь не поймешь что.

Васька нашел у себя в заначке бутылку кубинского рома, сетуя, что северный завоз лопнул, водка всё больше паленая. Правда, появилась хорошая — осетинская, но ее вмиг раскупают. Говорят, что эту тему прокурорские окучивают, золото крышуют менты, рыбу и крабов прибрал к рукам новый губернатор со своей прежней обкомовской командой. А работяги разбегаются, поселки пустеют. Из одноклассников почти никого не осталось. В Сусуман переехала Зойка Гайниева — симпатичная татарочка, я с ней хотел в любовь поиграть, да куда там, ухажер у нее серьезный, местная шишка.

— А Шулю не видел?

— В Усть-Омчуге как-то встретил Сашку. Известный боксер, кличка Чемпион. Вот бы никогда не подумал. Я его однажды в спортзале на матах завалил на лопатки. Теперь он под бандитами, прямо не подступиться. На огромном джипе катается…

— А на фабрике кто-то из старых знакомых?

— Нет, никого не осталось. Ты что на работу хочешь? Так я помогу. У меня с главным инженером всё ништяк. Жучина еще тот, но меня уважает. Завтра познакомлю.

Кахир устал от встреч, разговоров, но уснуть долго не мог, из Васькиной комнаты доносился переливчатый храп. Лежал с закрытыми глазами, прокручивал, как исполнить поручение Амира и не подставиться самому. Можно бы разыскать Аркадия Цукана, но интуитивно понимал, что этот отошьет, с криминалом вязаться не будет. Васька рассказывал, что у старателей теперь заработки огромные, но берут в хорошую артель, как в институт по конкурсу. А как здорово, устроиться бы в артель, получать, как и раньше, заработанный рубль и не думать о разборках, милиции, гопниках…

После милицейских проверок и поиска пропавшего начальника пробирной лаборатории, Дмитриенко страх приморозил. Но это потом… А когда застал начальника пробирной лаборатории Гладышева у себя в кабинете, то озверел. Гладышев распушил папку с приходными документами и торопливо листал записную книжку… Возник необузданный гнев. Завалил пробирщика ударом правой, прижал к полу стал душить:

— На кого работаешь, сука?

— На чекистов, — прохрипел тот, пытаясь сорвать руки со своего горла. И вдруг затих. В молодости Дмитренко крутил и кидал легко двухпудовую гирю от плеча до двадцати раз. Он понял, что перестарался, сломал Гладышеву позвонки. После чего обуял страх такой, что пришлось мчаться в сортир.

В потемках через окно выволок труп, кинул в багажник уазика. Номера замазал грязью. Выехал незамеченным через проходную и по трассе погнал машину в сторону Кулы.

Шел мелкий дождь, на дороге ни машин, ни людей. У моста через Колыму в придорожной канаве разрубил тело на части, рассовал в джутовые мешки, привязал веревкой куски железа. Постоял, оглядывая окрестности, вслушиваясь в грохот реки. Река от дождей вздулась, стремительно унося свои мутные воды к Северному Ледовитому океану. Для большей страховки Дмитренко побросал мешки с человеческой плотью прямо с моста вместе с топором и верхней одеждой.

Вернулся на Омчак, когда едва брезжил рассвет. Дома быстро переоделся, взлохматил волосы, вышел в майке и трениках на лестничную площадку, стал стучаться к соседям, убеждая их, что они своей громкой музыкой не дают ночью спать.

Ему казалось, выстроил четкую схему, подобрал людей, нашел перекупщика в Нижнеколымске, успешно сбыл девяносто килограммов золота за два раза, получил большие деньги, и вдруг все лопнуло. Пришлось отменить очередную заброску золота в Нижнеколымск. Он пытался понять, где и на чем прокололся и что успел пронюхать агент-пробирщик. Приготовился к допросам. Они начались через сутки, но не по золоту, а по начальнику пробирной лаборатории, какие-то формальные: когда и где видели в последний раз Гладышева? Где были ночью 21 августа?

— Да я ночевал у себя дома.

— Кто может подтвердить?

— Соседи. У них музыка грохотала, я их урезонивал ночью…

Искали серьезно. Привезли солдатиков из конвойного взвода с овчарками, старательно прочесывали местность, опрашивали весь поселок. Рыскали на катерах вдоль реки.

Вскоре снова устроил на фабрику опытную пробирщицу Бондареву, которую он называл за глаза «кобылой» и изредка баловал по ночам. Диагноз на палочку Коха у нее не подтвердился, что лишний раз убедило: разработка у «гэбни» шла серьезная, не подлови случайно стукача-информатора у себя в кабинете, то хлебал бы тюремную баланду, от чего проползал по животу холод, снова хотелось в туалет.

Дмитриенко на долгое время притих, мучаясь вопросом, что сумели накопать, взяли в оперативную разработку или нет?.. Постепенно успокоился, решил: «Ничего не успели, иначе бы начали трясти по-серьезному».

За последний год у него скопилось около ста килограммов золотого песка, он надеялся на помощь начальника РОВД, но старый Фуфел, как он его обозначил в своей записной книжке, что-то темнил, просил подождать, просил не торопиться. И вот он стоит на пороге кабинета и хитро улыбается, татарская морда. «Опять денег будет просить», — подумал Дмитриенко, вылепляя на лице улыбку.

— Чайку налить, Алексей Кабирович?

— Чаю напился у директора. А коньяк мне сегодня нельзя…

— Вот те раз! — показно удивился Дмитриенко. — Печень, что ли, затрахала?

— Нет, водитель мой заболел. Я сам за рулем. Может, и к лучшему. Пойдем в машине переговорим.

Майор, отдуваясь, при запредельной полноте ему всюду летом казалось жарко, минуту-другую барабанил пальцами по стеклу, оглядывая широкую Тенькинскую долину с чередой сопок, убегающих к горизонту. Сентябрьский день выдался по-летнему теплым, только багряно-желтая листва на деревьях напоминала об осени. Он думал о пенсии, что ишачил два года с приставкой «и.о.», а теперь могут в любой момент отправить на заслуженный отдых. Никак не мог начать разговор с инженером…

— Тебе сколько годов, Виталий? Тридцать шесть всего-то! Мне зимой полтинник.

— Гульнем, да, Алексей Петрович?

— Я пробил по своим каналам залетных парней. Приехали из Москвы. Числятся охранниками на Петровском рынке у Амира Озоева. Щупальцы. Ищут каналы скупки золота.

Дмитренко слушал внимательно и от возбуждения потирал свои огромные ладони с густой порослью черных волос у запястий, ждал дальнейших вводных от майора, который все медлил, словно перед прыжком в ледяную воду.

— Значит, так, переговори с этим ингушом Баграевым. Кстати, он местный. Жил на Колово, доучивался на Нелькобе. Живет с напарником в гостинице. Найдешь. Про меня ни слова. И не жадничай. Фасуй товар — в мелкие партии. Деньги взял — проверил. Отдал товар и пережидаешь. Если прихватят с небольшой партией, то по новому законодательству это условный срок и штраф. Но это в худшем случае. В любом случае я тебя отмажу, если… Ну че ты лыбишься? Вообще ты понимаешь, во что мы ввязываемся?

— Не понимал, так не пришел бы на поклон. А жадности во мне нет. Просто я риск уважаю. Будоражит, как в карточной игре. Так что будь спокоен, умру, но не продам друга.

Майор ухмыльнулся, искренняя горячность Дмитренко его немного приободрила, он распрямил морщины на лбу и подумал привычно: что ж, кто не рискует, тот не пьет шампанское.

Кахиру Баграеву пришлось пять суток трястись на автомобиле по колымской трассе через Сусуман, Мяунджу до Усть-Неры. Затем Якутск, Тында. Измаялся он в дороге. Устал. Путь долгий, но зато, как он понял, самый надежный для доставки золота. Ни постов, ни милиции. А только пыльные грунтовки, долгие перевалы, изредка встречные автомобили.

Амир Озоев поначалу вспылил: «Это же почти две недели в дороге! И максимум тридцать килограммов».

Но Кахир убедил: десяток килограммов золота — можно откупиться, замять дело, а больше ста — это катастрофа, шум на всю страну.

— Теперь тщательно отбираю курьеров из мусульман, чтоб не ширялись, а водку, если и пьют, то потаясь, с опаской. Спешка в таком серьезном деле, как лавина в горах, начинается с малого камня!

— Ты становишься с годами рассудительный, словно мулла. А меня в спину толкают… — Амир недоговорил, так сказал лишнее, ухватился за папку с документами по Петровскому рынку, которые он просматривал ежедневно, особо уделяя внимание финансовым отчетам. — Когда прилетишь в Магадан, дай знать.

Кахир ухватил нервозность «шефа», подозревал, что виной тому Резван с его чеченскими борцами за свободу и независимость во главе с Каримом. Но не стал переспрашивать. Он просто знал и всё. И два года назад осторожно предупреждал Амира, что у волков своя дорога, а у них своя. Подробностей по Жорику Кацо Кахир не знал, знал лишь, что именно Резван со своими головорезами заставил грузина переоформить Петровский рынок на Амира Озоева. Потом они тихо и незаметно вывезли Кацо из столицы. Об его исчезновении написали в газетах и умолкли. Но Амир попал из одной кабалы в другую, еще более жесткую, хотя это называлось добровольными пожертвованиями в пользу свободолюбивого народа Ичкерии.

Когда возникла тема колымского золота, то Резван тут же слил всю информацию Кариму. Амир старательно отбивался, убеждал, что невозможно делить мясо неубитого джейрана, что риски огромные… Карим настоял на своем, заставил привлечь к этому делу бригаду Резвана. За месяц бойцы объездили Ягоднинский район, прижали одиночек, что мыли золото без лицензии, обобрали и под страхом смерти обязали все намытое золото продавать только им. Окрыленный удачей Резван приехал в Сусуман, но здесь столкнулся с жестким отпором местных бандитов вора в законе Кнехта и милиции. Одного бойца покалечили, двоих «гопников» пришлось выкупить из КПЗ за приличные деньги с жестким напутствием — больше здесь не появляться.

Золотая Тенька заартачилась. Предприятий осталось на золотодобыче меньше десятка. Методы Резвана здесь не работали. У каждого ружье, а то и «Сайга» — охотничий карабин, а если колымчане упрутся, то будут стоять до конца, это Кахир знал с детства. Хорошим каналом сбыта поначалу стала золото-обогатительная фабрика, но общий спад производства привел к тому, что этот ручей совсем обмелел.

Карим торопил, предлагал прислать надежных парней, чтобы отправить их на Колыму для сбора дани и устранения конкурентов и того же Кнехта. Амир понимал, что тогда на них ополчится вся Якутия и Приморье, после чего им непременно перекроют «кислород».

— Надо договариваться, — твердил он снова и снова. Но натыкался на брезгливое: «Это же бараны, их надо безбоязненно обдирать и стричь».

Магадан

Банк «Восток» предоставил широкие полномочия на основе лицензии по приобретению драгметаллов, и Амир решил сам посетить Колыму, чтобы понять, почему не получается договариваться со старателями.

Наслышанный о лютых морозах, он привез с собой канадский пуховик и шерстяной шапку, а в магаданском аэропорту табло показывало 19 °C, встречающие в футболках и теннисках, а он, словно чучело, шел к машине в свитере и толстых штанах.

— Что ж ты мне не сказал! — набросился с ходу на Кахира. — Придется ехать в магазин за летней одеждой.

— Советы давать — дело неблагодарное, брат Амир, — огрызнулся Кахир на ингушском, напомнив про давние дела. И уже на русском скомандовал водителю: — Давай, Ильяс, рули на проспект к универмагу. Шопинг для шефа устроим.

Здесь, на Колыме, Кахир вел себя совсем по-другому, нежели в Москве. Он стал на короткой ноге с прокурорским работником в Магадане, запросто обнимался с ментами в Усть-Омчуге, пошучивал и посмеивался над их нелегкой работой, когда все вдруг стали либо бандитами, либо коммерсантами.

Вечером в гостиничном номере Кахир признался, что давить на Малявина, председателя артели — самой крупной в районе, ему не с руки, друг детства. А главное его отец — Аркадий Цукан, которого здесь на колымской трассе многие знают и уважают.

— Я не пойму, в чем проблема! Мы же покупаем часть золота официально. И цена неплохая. Какая им хрен разница…

С этим он ехал из Усть-Омчуга в артель «Игумен» к молодому председателю, чтобы провести переговоры и перетянуть на свою сторону, как умел он убеждать разных людей, считая себя классным переговорщиком.

В поселке Тенька Малявина не застал, в артельной конторе бухгалтер, — женщина пожилая, с горделивой посадкой головы, с морщинками возле глаз на загорелом лице, удивленно оглядела его без тени смущения, хотела предложить чаю, но осеклась в последний момент, углядев бородача за спиной. Она пояснила, что Иван поехал по участкам и будет только к вечеру.

Полдня мотались на огромной «тойоте 4Runner» от участка к участку по пыльным грунтовкам.

— Ильяс, что за подвеска у твоего монстра, у меня вся задница в синяках!

— Да, у «ранера» подвеска жесткая, зато служит долго, — похвалил машину водитель. — Я привык. Зато по грязи и снегу, как танк прет. Если радио мешает, вы скажите, я выключу. Нам до Колово немного осталось.

Малявина нашли на самом дальнем участке «Пионер», где случилась авария с вашгердом. Рабочие меняли приводной механизм, но ремонт не заладился. Никак не могли запуститься, потеряли рабочую смену.

Черный джип, грохоча по отвалованной гальке, подкатил к промприбору. На приветствие Амира никто не откликнулся. Малявин в темно-синей сатиновой спецовке, словно бы позаимствованной у северокорейцев, выдвинулся вперед, вглядываясь в смуглолицего мужчину.

— Плохо гостей встречаете?!

— У нас говорят: незваный гость — хуже татарина, — тут же отшутился Малявин без улыбки, не ожидая ничего хорошего от встречи с незнакомцем явно кавказских кровей.

— Тебе от Кахира привет. Где можно перетереть один на один?

Малявин кивком головы показал на строительный вагончик, служивший подсобкой, столовой и местом для перекуров в непогоду. Рядком здесь стояли резиновые сапоги разных размеров, сохли темные от пота и грязи портянки, висели у стены брезентовые робы, плащ-палатки. Грязь, полуразрушенные бараки в низине, ржавые остовы автомобилей, тракторов и молодой председатель артели в спецовке смотрит исподлобья… «Зачем это все, черт побери! У меня счета в банке на Кипре, в банке “Восток” такие, что могу купить весь этот прииск с потрохами». Это ломало настроение и тот разговор, что наметил Амир. Он с трудом подавил полыхнувшую злость, сказал, как говорил уже много раз:

— Ты же умный мужик. Давай договариваться по-хорошему, ты продаешь, я покупаю.

— Мне невыгодно, почему же буду тебе продавать?

Такой прямой ответ обескуражил Амира Озоева, он привык, что работяги, при виде вооруженной охраны и самого автомобиля, начинали клонить голову, мямлить про плохой сезон, убытки, а потом все же соглашались на тех условиях, что он предлагал.

— Не торопись, Иван Малявин. Могу перекрыть кислород, но это невыгодно всем. А тебе в первую очередь. Двести килограммов золота мне погоды не сделают, а ты можешь потерять всё. Давай завтра встретимся в Усть-Омчуге и спокойно обсудим. Кахир просил за тебя, пойду на уступки в цене.

— Хорошо. Если по цене, установленной Центробанком, то нет вопросов.

Амир ничего не ответил. Он опасался, что злость, клокотавшая в нем, выплеснется наружу вулканической лавой. Покупка золота через банк «Восток» составляла лишь малую часть, облагаемую налогами, после чего прибыль получалась, словно шерсти клок. Настоящий доход приносил золотой шлих, купленный у старателей неофициально по заниженной стоимости, сетуя на низкую пробу и потери при доводке шлиха. Шлих затем дорабатывался на аффинажном заводе, золото переплавлялось в мерные слитки, после чего цена становилась соотносимой с ценой на Лондонской товарной бирже. А главной занозой было то, что двести сорок килограммов золота обязался передать Кариму. Он подозревал, что эти миллионы пойдут на закупку современного оружия, спутниковых телефонов, «птурсов», но старался не озадачиваться. Карим умел быть убедительным, нажимая на мусульманские корни, на притеснение навахов и прочее, что ему раньше казалось надуманным, но когда говорил этот бородатый эмир, посверкивая ястребиными глазами из-под каракулевой папахи, надвинутой на самые брови, то возразить не представлялось возможным и казалось, что освобождение Ичкерии возможно, а следом и родной Ингушетии. И заканчивал Карим привычным посылом:

— Русские погубили сотни тысяч навахских людей, за каждого мы должны отомстить. Аллах акбар!

Иногда на Петровский рынок приходили однокурсники с экономического факультета — русские, евреи, украинцы, он всех обильно угощал, выпивал с ними много вина, как в студенческие годы, забывая, про мусульманские запреты. Одаривал всех фруктами. Они потом хвалились знакомством с ним, рассказывали друзьям про обильные застолья и «геленваген», на котором охранник развозил их по домам. Немного завидовали его удачливости, сетуя на свою казенную зарплату.

Амир приподнял высоко руку, щелкнул пальцами. Тут же подошел сноровисто один из охранников.

— Принеси кейс из машины.

Амир раскрыл кейс, где лежали в пачках стодолларовые купюры.

— У тебя сейчас нет денег на новую технику. А я готов проавансировать под минимальный процент. Скажи, сколько тебе нужно?

Иван глянул на банковские упаковки валюты в несколько рядов и тут же машинально прикинул: сто пачек — это миллион долларов. Денег в начале сезона хронически не хватало, а в банках грабительский процент и еще докажи свою состоятельность или подписывай залоговый договор с оценкой имущества в полцены.

— Извини, Амир, мне нужно посоветоваться. Один я такие вопросы не решаю.

— Это правильно. Старших нужно уважать. Жду тебя завтра. Будет настоящий кавказский шашлык, барбекю, хорошее вино…

Он еще раз оглядел развороченную долину с отвалами отмытой гальки до самого горизонта, вагончики, выставленные буквой «П», навес, где ремонтировали технику — усмехнулся, подумал, как тут можно жить, если даже в июне на сопках лежит снег и каждый день только работа, работа с утра и до ночи.

— Jedem das Seine — такая надпись висела над воротами концлагеря Бухенвальд?

— Возможно, и так, — откликнулся Малявин, пытаясь понять, к чему этот пассаж, чтобы знанием похвалиться или какой-то намек. Кахир рассказывал, что Озоев — экономист с высшим образованием, что не вязалось с ОПГ, шантажом, избиением старателей-одиночек. Им навесили ярлык — «хищники», хотя какие они хищники, если вкалывают весь световой день, наживают ревматизм от холодной воды, язву от подножного корма, эти беспросветные пахари, которые моют золото в колымских ручьях, бьют шурфы, потаясь, до монолитного плотика, рискуя здоровьем и жизнью.

Стол и мангал установили на берегу Теньки, реки своенравной, она не раз широко разливалась, подтапливая поселок. А в этот раз лишь слегка припугнула, подойдя к крайним домам, весеннее половодье пошло на убыль, но мутный поток еще играл мускулами, грохоча обкатанными булыжниками, подмывал береговую поросль, мочалил прибрежный сухостой. Обломок комлястой лиственницы тащило по руслу, швыряло на валуны. Иван подошел к самой кромке, помыл руки, поплескал на камни. Руки покраснели от ледяной воды. Глядя на измочаленную лиственницу, он невольно представил, как отец сплавлялся на плоту с одноногим парнем по Гилюю почти в такую же пору и плотик их крутило, захлестывало водой, и шансов выжить было немного, но отец как-то сумел…

Запах шашлыка вместе с дымом тянулся вдоль берега, приманив осторожную суку, бродившую поодаль. Иван сначала хотел сказать — «нет» и уйти. Но это ускорит бандитский налет, это совсем плохо, а объяснять, договариваться, как просил отец, тоже непросто. После посещения управления ФСБ Цукан кратко рассказал о ситуации с ингушами, о сотруднике Смирнове, который будет принят в артель в шлихо-приемную кассу под видом дальнего родственника. Поэтому отказываться от предложения Амира нельзя, надо тянуть волынку.

«Ссылайся на меня. Ругай за излишнюю осторожность», — сказал отец поздним вечером после ужина и ушел в свой небольшой домик, собранный из деревянных щитов с утеплителем по современной технологии. А он остался один в просторном кунге, служившем конторой вместо обветшалого приискового помещения, где требовалось делать капитальный ремонт. Сидел, размышлял, пробовал дозвониться в Магадан Сашке Шулякову, но телефон в их квартире не отвечал.

Один из охранников — чернобородый то ли для форсу, то ли для устрашения, пригласил к столу, где сидел начальник РОВД Халилов, чиновник из районной администрации, полнотелая женщина с яркой губной помадой на губах, и сам Амир, удобно расположившийся в торце стола на раскладном полотняном стуле.

— Ваня, усаживайся. Это не только председатель артели, как вы знаете, но это еще друг моего друга. А на Кавказе — это святое. Так выпьем же за настоящую мужскую дружбу, которая дороже золота и алмазов.

Красное терпковатое вино Ивану понравилось. Здесь, на Колыме, вино пили редко. Женщины предпочитали полусладкое шампанское, а мужчины водку, иногда спирт.

— Шашлык обалденный! — вскинул голову от тарелки Халилов. — Надо бы повторить. Мне водочки.

— И мне, — поддакнула женщина, поправляя на широкой груди крупные бусы под жемчуг. — Не могу пить эту кислятину. Давайте выпьем за колымчан. — Она потянулась со своим стаканом в сторону Амира. — Это особенные люди.

Когда компания решила грянуть песню «Бродяга», Амир отозвал Ивана в сторону и без обиняков тут же спросил:

— Что вы решили?

— Я хочу взять аванс на пол-лимона, но отец осторожничает. Он человек старорежимный, ищет во всем обман, подвох. Просит отложить вопрос на пару недель.

— Столько ждать не могу. Надо вернуться в Москву. Будете решать с Кахиром. Я рад, что не ошибся в тебе. Пойдем, там сейчас овощи запеченные принесут. Мой Ашот не только умеет стрелять с двух рук, но еще и готовит, как профи.

Сидели растелешенные, красные от жары и выпитого, но едва солнце скрылось за сопкой, сразу вместе с ветерком, гулявшим вдоль долины, повеяло холодом, захотелось накинуть теплую куртку.

— А помните в позапрошлом году снег выпал в начале июня? Мы на рыбалке оказались. — Халилов выдержал паузу, чтобы привлечь внимание. — И вот представляете себе, я проснулся в темноте от холода, словно в могиле. Ночью палатку снегом придавило к земле. Такой страх охватил, что чуть не обделался…

Все громко засмеялись: и женщина с ярко накрашенными губами, и Амир, и охранник Ашот, только Малявин улыбался с трудом, едва разлепив губы. Он понимал, что войны не избежать.

Глава 10. Война

— Из одного ствола вверх, вторым по ногам, на поражение, — поучает Аркадий Цукан сторожа на участке возле поселка Колово. — И не жди, тут же перезаряжай. Дробью никого не убьешь, но шуму наделаешь.

После обстрела приисковой конторы собрали старожилов артели, весь вечер судили-рядили, как жить дальше. Журавлев, бывший когда-то у Цукана бригадиром, а теперь ставший начальником участка, неожиданно предложил уйти под ингушей, платить им дань, как это делают на других приисках.

— Кавказцы жалости не имеют. Оседлают и будут погонять, как заезженную кобылу, — вбил кулак в хлипкую столешницу бульдозерист по кличке Хрипун. Привыкший к реву мощного дизеля, он и в помещении продолжал кричать в полную мощь свой луженой глотки.

— А наши что — лучше? — спросил Никишов, недавно назначенный главным инженером и заместителем молодого председателя артели, но для них всех, отработавших по пятнадцать — двадцать лет на прииске, он так и остался Петрушей.

— С бригадой Кнехта я бы мог весной договориться… Теперь поздно, — подал голос с председательского кресла Иван Малявин, внимательно оглядев каждого и в том числе отца, неуступчивого и готового ввязаться в новую драку за свои «прынципы». — Озоевцы бригаду Кнехта потрепали и самого чуть не грохнули, джип взорвали.

Прошло предложение Аркадия Федоровича: создать на каждом участке круглосуточное дежурство, вооружить людей, устроить на подъездных путях сторожевые пункты, выставить металлические ограждения. А это всё деньги, дополнительные затраты, ненужные хлопоты, как казалось Малявину, что злило его, и это он не скрывал, но перечить старожилам и отцу не посмел. Раз решили, то все идем в ногу.

Удивил в очередной раз начальник РОВД. Едва вывалившись из машины в обед возле столовой, сразу закричал:

— Что за самоуправство, Аркадий Федорович! Дорогу перегородили, вооруженные люди ходют. Я такого не потерплю…

Цукан смотрел, как колышется огромный живот от каждого выкрика, словно студень, готовый вывалиться на дорогу из-под ремня. Ответил спокойно, с ленцой.

— На охотничье оружие в стране запрета нет. Ограждение стоит на границе моего лицензионного участка. Зря кипешишься, майор. А то будем думать, что ты за бандитов хлопочешь.

Халилов сразу обвял. Попросил водички, вытирая потный лоб, пожаловался на жару. Примирительным тоном сказал, что могли бы и с ним посоветоваться, предупредить. На том и расстались.

Халилову стало не по себе, по тону и тому, как смотрел на него Цукан, он понял, что этот ушлый мужик что-то знает о его связях с ингушами. Не случайно сотрудник ФСБ вручил ему ветеранское удостоверение… «Семейка, мать вашу! Жена не жена, а рулит в бухгалтерии. Сын председателем стал, в шлихоприемной кассе племянник нарисовался».

Смирнов через окно столовой увидел майора милиции, решил выйти на крыльцо, чтобы рассмотреть этого «мясника», как он его для себя обозначил, поближе. Но не успел, начальник РОВД вполз в тесное пространство уазика, машина запылила мимо разномастных домов и бараков по поселку в сторону корпусов ЗОФ.

— Видать, Дмитриенко вызвал майора для консультации. Осторожничает. Будут пробивать по своим каналам мой фэйс, мою легенду, потом решат — покупать или нет ворованное золото.

Цукан ничего не ответил Смирнову. Он ждал от Ахметшахова реальной помощи, а тут второй месяц бесконечная игра в шпионов. А бандиты жируют. И руки повязаны, попробуй их тронь, вонь пойдет такая, что придется бежать на край света… Хотя и так на самом краю. Он уговаривал Марию уехать в Анапу, а она снова проявила упрямство. То говорила, что Колыма ей осточертела, то не выгонишь к теплому морю. Умом понимал, что сам тому виной, что обещал покончить с артельными делами. А с другой стороны, как бросить сына в такой ситуации. Выбрали нового губернатора из колымчан, местного, надеялись, что он начнет бороться за добычу золота, всячески помогать. А нет, ползут слухи, что его, кроме рыбного промысла и поставки крабов в Японию, ничто не интересует.

Бывая в Москве, он не раз пытал Шулякова: будут ли разумные перемены для тех, кто тянет производство?

— Эх, Аркадий! Тебе под семьдесят, а ты всё веришь в сказочки про доброго царя… Ни один вопрос не решается без подношений, только теперь счет идет на миллионы долларов, особенно для недропользователей. И они платят. А что взять премьер-министру с вагоноремонтного или тракторного завода? Одни проблемы и никакого навара. К примеру, подписал договор напрямую с фирмой «Камацу» — процентики в карман.

Они сидели в дорогом ресторане «Прага», где счета взвивали подчас в сотни тысяч рублей, кушая только французское шампанское, трюфеля и заморский десерт, что им, колымчанам, казалось дешевым фасоном. Поэтому Цукан попросил у официанта квашеной капустки и селедочки под водку, а он выпучил глаза, кинулся за метрдотелем, который оглядел их внимательно и сказал: «Для хороших гостей найдем и капусточки…»

— И хлеба, пожалуйста, бородинского… — сказал Шуляков, подыгрывая Цукану, окончательно расстроив официанта.

— У меня нет свободных миллионов. Значит, не получу лицензию на добычу золота в Зейском районе.

— Тут нужен кардинально иной подход. Экспертное заключение, радиометрия прилегающего района, обоснование специалистов, что по предварительной оценке содержание золота не более полутора граммов на кубический метр породы. Что рентабельность низкая… Если никто не раскусит этот пирожок, не пронюхает иное, то через год ты получишь лицензию.

— И что это будет стоить?

— Если будет одна заявка, то сущий пустяк: оплатишь услуги опытного юриста и мне на разогрев отдельных личностей в пределах ста тысяч долларов.

— Ну, это мы потянем.

— Скажи честно, зачем тебе эта глухомань в Зейском районе? Как ты оборудование завезешь. Вертолетом?

— Так зажали в конец нас на Колыме. И добыча давно пошла на спад. Надо место менять. В администрации Амурской области помощь предлагают. Заинтересованы в старательских кадрах.

— Темнишь, Аркадий Федорович. Дело твое. Чем смогу — помогу, не сомневайся. Но небесплатно. Такая нынче жесть.

Гора Шайтан манила, не давала покоя. Он называл это запасным аэродромом. Сын и Мария не верили в эту затею, говорили, что всех денег не заработаешь, «шило на на мыло менять — только время терять», а он упорно гнул свою линию. Передал Шулякову полный пакет документов, доверенность. Ждал аукционных торгов.

Капитану Смирнову казалось, что провалил операцию с Дмитриенко, но если вдуматься, то работа получилась топорная, надо бы потоньше и наживку другую, о чем иносказательно доложил по телефону Коледанову. А он рассмеялся в ответ: «Отдыхай, рыбачок…»

Месяц отработал в артели «Игумен», изображая из себя опытного старателя. По вечерам рассказывал в столовой о работе в Якутии, на Урале, стараясь вызвать на ответную откровенность, что плохо получалось. Отмывшись после обильного ужина, рабочие обычно, как подкошенные валились на лежаки, изредка переговаривались между собой с грубоватыми шутками, похоже, не доверяя этим попыткам Смирнова расшевелить их. Вскоре засыпали, чтобы утром с матерками и шуточками снова вкрутиться в двенадцатичасовую рабочую смену.

— А как же КЗОТ, закон?

Иван Малявин пояснил, что так сложилось давно, что он пару раз предлагал перейти на восемь часов, но старатели уперлись: «Мы что отсыпаться приехали? Да и заработок на треть упадет…» У артели, как у новгородского вече, своя дурь, свой Устав, где председатель выбирается на основе общего голосования. Правда, в последние годы, когда капитал сосредоточился в одних руках, как и все риски, связанные с кредитами и ценообразованием, выборность эта стала формальностью. И все же Малявин советовался с правлением артели, куда входили старожилы, и каждый раз говорил, что так решил не председатель, а правление.

Когда в маленькой бендежке с решеткой на окне и металлической дверью, оборудованной под шлихоприемную кассу, появился водитель от Дмитриенко, Смирнов даже слегка растерялся и после паузы пообещал приехать на фабрику.

Он прихватил с собой небольшой пробник шлихового золота, чтобы расшевелить Дмитриенко. А главный инженер ЗОФ грубовато пошутил: «Что я золота с “Игумена” не видел? Восемьдесят четвертая проба. Примесь медного колчедана до трех процентов. Могу покупать по тысяче рублей за грамм».

— Но это же полцены! — показно возмутился Смирнов. — Хотя бы тысячу триста.

Сговорились по тысяча двести рублей за грамм. Дмитриенко настаивал, чтобы передал золото водителю, а Смирнов отказался, нажимая на то, что ему позарез нужны деньги для погашения долга.

— Ладно. Завтра к обеду привозишь золото, я тут же проверяю подлинность и отдаю деньги. Затем работаешь только через водителя. Утром товар, вечером деньги, — привычно пошутил Дмитриенко и показно хохотнул.

Отсрочка до завтра позволяла Смирнову подготовить видекамеру, проверить диктофон для подстраховки. А главное предупредить полковника Ахметшахова так, чтобы не проколоться на какой-нибудь мелочи. Он позвонил с почтового отделения на квартиру внештатному агенту и сообщил, что его пригласили на Хатанах за черной смородиной, а у него мотоцикл сломался, нужно срочно привезти бензонасос. И повторил: «Срочно везите бензонасос».

Оперативники взяли главного инженера золотообогатительной фабрики Дмитриенко в момент передачи денег. Стали давить на него с грубой поспешностью, а он лишь усмехался и заученно всё отрицал, словно давно подготовился к такому повороту событий, а когда Смирнов прокрутил диктофонную запись разговора о постоянной скупке золота, он продолжал кривить губы и бубнить:

— Мне подкинули золото…

— А деньги тоже подкинули? Скажи только — кто?

— Кто дал деньги! — закричал оперативник, жестко закручивая наручники. — Резван Мансуров, да!

Взвыл Дмитриенко от боли, как раненый бык, заматерился, проклиная их всех, как не должен бы материться интеллигентный инженер, после чего Смирнов дал отмашку: грузите! — стало понятно, что этот бугай под два метра ростом будет упираться до конца.

Оставалось надеяться на обыск в квартире Дмитриенко.

Москва. Шереметьево

Полсуток до Москвы они летели весело, на кураже. Тихонько выпивали шведский «Абсолют», Шуляков перемигивался с хорошенькой стюардессой. В Шереметьево Кнехта неожиданно развезло. Сашка тащил его на себе в зал ожидания и поругивался: «Расслабился, урка, а в кейсе ценные бумаги».

Из Шереметьево он однажды летал в Кёльн на молодежное первенство Европы, а в памяти всё затушевалось. Надо искать терминал «В» для вылета в Америку, стойку регистрации, а на руке висит понурый «смотрящий». Прислонил Кнехта к стене, кейс браслетом к руке пристегнул, и к стойке информации, продолжая глазами косить за спину. Пояснения получил, обернулся — Кнехта нет. Метнулся сквозь мешанину людскую с захолодевшим от страха нутром… А тот сидит на корточках у стены в позе колымского чифириста и что-то бурчит матерное, рыская по сторонам глазами.

— Вырубился! Чайку бы…

Присели в кафе у барной стойки.

— Парень, сделай крепкого чая.

Бармен смотрит непонимающе, сует в чашки пакетики.

— Цейлонский, другого нет.

— Ладно, положи в кружку парочку. Москва! Чай заваривать разучились.

После горячего чая с глотком водки Кнехт повеселел, начал балагурить как ни в чем не бывало: «Сашок, падлой буду, не ожидал. Расслабон вышел. Но теперь полный порядок».

Затяжная война с ингушами его притомила, что старался не показать, как и не поминал убитых, а их набралось добрый десяток за последний год. Внешне спокойный, меланхоличный, Леха Кнехт мог в любую минуту преобразиться, стать похожим на хищную рысь, верткую страшную кошку, с ней даже медведю не сладить. Он двадцать лет играл в эту страшную игру и катил под разбитного парня, которому всё по барабану. И никому бы не признался, что Америка пугала хуже, чем таежная глушь, что скрежетала душа и подсказывала, что влез не в свое дело, но остановиться не мог. Мог только доказывать, что если Кнехт дал слово, то будет держать, как происходило не раз. Еще хотелось доказать Джему и его шестеркам, что работа по золоту круче, чем завоз подержанного автохлама из Японии. Тут счет идет на миллиарды!

На паспортном контроле Кнехта продержали дольше всех. Попросили снять перчатки. Вызвали начальника смены и минут пять между собой вели переговоры, склоняясь к компьютеру. Кнехт взмок в своем длиннополом кашемировом пальто, но продолжал улыбаться, вежливо отвечать на вопросы, когда припекало, он умел обходиться без жаргона, руки прятал в карманы пальто, чтобы не светиться темными наколками на пальцах обеих рук.

Сашке предлагали в шестнадцать лет наколку, как у других парней в классе. Он ответил грубо: «Я что разве лошадь? На скот ставят тавро, чтоб пастух мог найти». Шутку эту потом повторяли в школе на разные лады, поднимая его и без того высокий боксерский авторитет.

Кнехт вложил деньги из колымского общака в покупку месторождения Кобервейм. Теперь требовались деньги на разработку месторождения. Очень большие деньги. Фирма «Голденберг» рассмотрела предварительную заявку, проект, бизнес-план, экспертную геологическую оценку… Документы не вызывали сомнений, компании понравился слоган «чукотский Клондайк», но настораживали российские законы. Требовалась личная встреча.

На воровской сходке в Хабаровске Кнехт старательно доказывал перспективу работы с золотом. Прорехи в законе. Влияние ингушей на этот бизнес и прочее. Мнения разделились, молодежь поддержала, но Владивостокский «король» Джем передавил. Убедил старичков, что общаком рисковать нельзя.

— Вся наша жизнь на риске. А если я через год удвою доход.

— Ты серьезно? Ты понимаешь, что сказал? — Старый благовещенский вор Витим, единственный, кто работал по золоту и знал, какие тут огромные риски, говорил убедительно: — Десятки артелей в Приамурье прогорели. Подняли несколько пудов и встали, одна пустая порода. А жрать нужно каждый день, бензин дорожает, менты борзеют.

— Кнехт не сявка, законы знает. Если он так уверен, пусть банкует, но только половиной общака. А через год спросим: выросла касса или нет? А нет — так и разговор короткий.

К неудовольствию Джема, предложение смотрящего по Якутии поддержали сначала Бабай, затем и Чора, находкинский вор, поднявшийся в последний год на крышевании рыбаков, которых долгое время щемили местные отморозки.

Сашка вместе с другими охранниками играл в бильярд, щелкал миндаль, от водки отказывался.

— Чемпион не чета нам! — подкалывал охранник Чоры, здоровущий детина, на спор выпивающий бутылку водки из горла в один прием.

Сашка отшучивался:

— Я пиво люблю. С него голова не болит. — А сам думал: «Бугай, а с десяти шагов в цель не попадаешь, как тебя находкинский бродяга терпит?»

Серый — Сергей Митяхин, старший в охране Джема, подмигнул ободряюще. Кинул вполголоса:

— У некоторых башка пустая, болеть нечему.

— Это ты мне?

— А что у тебя разве пустая? — рассмеялся показно Серый, победитель первенства Приморья по карате. — Сашок, пойдем, пошепчемся.

Вышли в пустой зал ресторана. Воры сидели в малом банкетном зале.

— Тренируешься?

— Да. Хочу снова на областных выступить в среднем весе, если килограмма четыре сброшу.

— У нас интересная тема пошла. Бои без правил. Слыхал, наверное… Призовые до ста тысяч зеленых. За участие тоже башляют.

— Спасибо, Серый. Я переговорю с Кнехтом, он бывает непредсказуем. Хочется поспарринговать. Мне самому интересно: бокс или карате?

— Заметано. Свяжемся.

Авторитеты выходили по одному. Кнехт, как инициатор сходняка, вышел последним. Он улыбался, но Сашка все одно угадал, что ему крепко подсыпали перцу.

Кнехт не проиграл и не выиграл. Он уже выкупил через подставную фирму лицензию на разработку месторождения и хотел начать обустройство, чтобы представить фирмачам товар в упаковке. Теперь нужно снова привлекать кого-то со стороны. Делиться.

Многоуровневый аэропорт в Сан-Франциско удивил их обоих. Они приостановились в зале ожидания, где стена от пола до потолка светилась от позолоченных саксофонов. Поднялись по эскалатору на третий уровень, чтобы поесть и прийти в себя после долгого перелета с пересадкой в Нью-Йорке, где они собирались побывать после переговоров. Шуляков нашел телефон-автомат, сунул в щель карту, доложил юристу, который прилетел сюда заранее, чтобы обкатать контракт по всем пунктам, о своем прилете. Объяснил, что они будут его ждать в китайском кафе, напротив стойки регистрации 162.

Китайское кафе понравилось своей простотой, здесь не нужно объясняться с официантом на ломаном русско-английском. Показал пальцем китайчонку на противень с мясом или рыбой, на рис, он тут же щедро накидает в тарелку и подаст, широко улыбаясь.

Поели по-русски, с запасом. Пили неторопливо, охлажденный сок. Шуляков поднялся, чтобы взять еще по стаканчику и увидел человека с неестественно напряженным лицом, правая рука под пиджаком у пояса… Успел крикнуть «Атас!» и кубарем покатился ему под ноги, сметая пластиковый стол, стулья. Хлопки выстрелов, визг, крики. Одна пуля прошла через глаз, вторая пробила Кнехту грудь. Судя по всему, он умер мгновенно.

Сашка подобрал кейс, схватил спортивную сумку, других вещей не брали умышленно, и побежал к эскалатору, затем вниз. Он был уверен, что их слили через юриста. Светиться в полиции бессмысленно, Кнехту уже не помочь. Самому рисковать не хотелось. Первым делом в туалет, умыться, потом всё спокойно обдумать, как и где теперь затихариться. Если купить билет обратно в Россию, то легко отследят. В Сан-Франциско тоже опасно.

Позвонил Юрке Патрику. Когда он ответил, то на миг растерялся, затем выдавил с хрипотцой:

— Привет, Юра! Это я — Сашка Шуляков. Я в аэропорту Сан-Франциско.

Он хотел обрисовать ситуацию, но Юрка почти без раздумий ответил:

— Я через два часа подъеду, жди у терминала «С», где стоянка такси.

С Патриком они тренировались у Палыча в горном техникуме, когда учились в одной группе. Ходил Юрка в секцию потаясь, потому что родители запрещали. Тренер хвалил, вытащил его на городские соревнования, где Юрка дошел до полуфинала. А потом пропал, перестал ходить на тренировки. Прошел слух, что его отец — ярый баптист, и это тенью упало на Юрку. Ему на пальто в раздевалке нарисовали на спине крест, а на парте, где он сидел, слово «Иуда», вызволенное из бабушкиных сундуков.

Когда Юрка с семьей уезжал на материк, Сашка единственный из одногруппников пришел проводить. Подарил на память ручной эспандер. Сказал, как говорил не раз Палыч: «В боксе главное не мускулы. Главное — характер. А он у тебя есть».

Юрка прислал из Львова письмо и свадебную фотографию. Потом писем не приходило несколько лет и вдруг из Америки, из Сакраменто, легендарного города, который мог стать побратимом Магадану, если бы не жадные политики, Юрка написал, что выиграл грин-карту и переехал с женой в Калифорнию, потому что тут живут дальние родственники по отцу. «Нам повезло, — писал он, — Люся дотерпела. Родила на третий день по прилету в Америку. Теперь дочь по закону коренная американка…» Он этой Юркиной радости в тот момент не понял. У самого в семье шла затяжная война в основном из-за денег, тренер в ДЮСШ получал мало даже на полутора ставках.

Отправил Юрке письмо и вырезку из газеты с фотографией о победном бое на турнире Валерия Попенченко. Похвалился на полную катушку. В последнем письме Юрка писал, что готов сделать гостевой вызов, что у них теперь собственный дом… Телефон Шуляков записал на всякий случай, без всякой надежды когда-либо оказаться в Америке.

Юркин большой дом с двумя гаражами находился в сорока километрах от Сакраменто. Небольшой дворик, где поднимались вверх первые саженцы плодовых деревьев, светилась красным грядка с мелкими помидорами черри, как пояснила жена Патрика Люся, кустились огненные перцы невиданных размеров. Сашка с восхищением осматривал, слушал рассказы, особенно интересные о бытовых мелочах, о том же строительстве дома, как они указывали планировку, где будут санузлы и ванные комнаты, какие приборы смонтировать на кухне, какая мебель… Всё сделано фирмой под большую гарантию. «Холодильник неделю назад забарахлил. Приехали, привезли новый, а с этим даже возиться не стали».

— А когда наш тренер Федор Павлович Мигунов умер, то в квартире не нашлось приличного костюма. Пришлось мне самому купить. Пятнадцать лет тренером отработал, чемпионов вырастил, а хоронить не в чем…

— Вот поэтому русских и не пускают в Америку. Насмотритесь, захотите так же хорошо жить, — пошутила с едким сарказмом Люся. — Юрочка в воскресенье ездил на фермерский рынок, тут у нас недалеко. Мясо купил гарное, не хуже, чем на Украине. Я борща наварила. Нечасто готовлю. Дети целый день в школе питаются, Юра на работе, а я больше на перекусах, чтоб не располнеть. Это теперь здесь не модно… Правда, Юрочка? А то клюнешь на модную, худосочную.

— Не беспокойся, Булочка. Я тебя ни на кого не променяю. Ты, главное, сама не забалуй, а то смотрю, какой-то мэн тебя прошлый раз подвозил.

— Так машинка поломатися.

— Ты слыхал, Сашок, какие у баб теперь хитрости — «машинка сломалась». А такси вызвать?

— Так я звичайно, думаю, буде мий Юрочка ривновати али нет.

Они весело и шутливо переругивались, втягивая в разговор Шулякова, который временами мрачнел, вспоминая Магадан, бандитские разборки, в которых ему приходилось участвовать. Он смотрел и думал, как у них всё складно. У Юрки по меркам Америки оклад небольшой в муниципальном гараже, но им выдали кредит под строительство дома, под кредит взяли вторую машину, а всего у них три: две малолитражки и здоровенный дизельный джип «тойота» для дальних поездок на побережье, к друзьям. Люся — простушка с десятью классами образования — нарожала троих детей и управляется без бабушек-дедушек, всё сама. Начинала кассиром в крупном супермаркете, а теперь она — офисный работник с зарплатой в полторы тысячи долларов, чем похваляется, словно медалью за трудовую доблесть.

Шуляков получал у Кнехта, как начальник охраны, в пять раз больше, но и при больших заработках в его семье не стало веселья. Стало хуже. Глядя на Люсю, он вспоминал Верку — грудастую, крепко сбитую деревенскую девушку, она могла бы стать хорошей матерью. Она не намекала на женитьбу, не укоряла, она ушла делать аборт — о чем он знал, сделал вид, что это его не касается, а она больше уже не вернулась.

Встретил через месяц на улице Портовой возле кинотеатра, сделал пару шагов к ней, она развернулась и быстрым шагом пошла прочь, не сказав ни слова, что более всего досаждало.

— А ведь клялась в любви, — зачем-то пересказал ситуацию приятелю после тренировки.

— Тебе повезло!.. А моя как приклеилась. Не буду делать аборт, хоть убивай. Пожалел. Вот теперь мыкаемся по съемным квартирам. А тебе повезло…

Теперь ему так не казалось, он не раз на улицах города пытался окликнуть русоволосую девушку с короткой стрижкой и с идеально круглой головой, похожей на мяч. У нее слегка оттопыривалось левое ухо, из-за чего она старалась встать вполоборота, когда фотографировалась или подставлялась под взгляд мужчины.

— В деревне росла, — рассказала однажды, после вечернего застолья и выпитого вина. — Положат в люльке, а я тут же на левый бок и луплю глазами на разную суету, как мать с кастрюлями шурудит, как отец печку топит. Мамка подбежит, перевернет на правый бок, сунет в руки бутылочку с молоком — и на огород. А я одна. Все лежу и лежу на левом боку или прыгаю вдоль загородки. А ушко заломилось. Так и осталось на всю жизнь.

Он смеялся: «Эх ты, моя лопоухая». Тащил в кровать и не думал о завтра, о детях, его всё устраивало. Ему требовалось побеждать в спарринге, на городских, зональных соревнованиях. Он грезил поездкой в Москву на первенство России.

— Папа приехал. Хочет с тобой познакомиться. Можно?

— Да я завтра в Якутск улетаю на первенство ДСО.

Она не стала настаивать, Вера казалась очень покладистой и веселой девчонкой. Второй такой нет. Это он понял почему-то теперь, в пригороде Сакраменто. У него имелись большие деньги и даже семья, но не та, какую хотелось иметь. И не стало друзей, и Верки, которая хотела родить ему сына, который был бы такой же русоволосый крепыш-боровичок, как сама Верка, о чем он грустил, вглядываясь в непривычный калифорнийский ландшафт с темнеющими на горизонте горными массивами Сьерра-Невады…

С глухого похмелья поехал в воскресенье с Патриками в церковь. Отстоял службу, выслушал проповедь на украинском языке. Когда пошла по кругу женщина с подносом собирать деньги на церковь, он вдруг понял, что сильно торопился и забыл кошель с деньгами. Стоял, обшаривал карманы, а когда стал извиняться, то многие покосились, подумали, что вот же каков москаль виски трескает и на такси ездит, а на церковь доллар пожалел.

— Ты руки-то расцепи, — ткнул в плечо, стоявший рядом мужчина, — в церкви чать находишься.

Шуляков не знал, как нужно креститься, точнее, опасался, что сделает, что-то не так, поэтому стоял, сцепив за спиной ладони, словно в тюрьме.

Все пошли по кругу к батюшке причащаться, а он стоял одиноко в толпе и смотрел, как охотно дети берут простой хлебец с подноса, прикладываются к кресту, глотают вино и тут же шустрыми воробушками исчезают за дверью.

После обеда поехали в Хершен молл. Шуляков не видел никогда таких огромных магазинов, где можно бродить целый день. Заставил Патриков выбрать самим себе подарки, любые, какие только захочется.

— А велосипед можно? — спросил младший из Патриков Митя.

— Да запросто. Выбирай.

— А железную дорогу?

— Да хоть две…

Юра зацепил литровую бутылку шотландского виски. А Люся долго отнекивалась, мол, неудобно мне как-то, потом все же выбрала джемпер со скидкой в 30 процентов. Они все помешаны на этом «sale, sale». Себе Шуляков приобрел джинсовую куртку, настоящий американский «левайс», о чем столько мечтал в юности, а теперь бери хоть десяток по шестьдесят долларов за штуку.

Впервые Шуляков почувствовал себя настоящим туристом, совершенно свободным, Патрик подвозил утром до своего гаража, шел работать, а он отправлялся бродить по городу странному, ставшему за миллион долларов столицей штата Калифорния.

Пристроился к экскурсии в Капитолий, где сидит губернатор и сенаторы, но вход свободный, если ты без оружия. Несколько кабинетов сохранились с прошлого века. Чудно смотреть на эти чернильницы, газовые лампы, печки-чугунки и огромные аппараты телеграфистов. На втором этаже кабинеты с табличками действующих сенаторов, можно бы зайти пообщаться с Джоном Уоркером, если бы не тройка по английскому и вбитое с детсада пренебрежение ко всему иностранному. С ротонды Капитолия потрясающий вид на тенистый парк, на Старый Сакраменто с допотопными фабриками и домами, словно декорация к фильмам вестернам, с множеством вывесок ресторанов-салунов, маленьких магазинчиков.

В парке увидел огромную гранитную стену с несколькими тысячами имен калифорнийцев, погибших во время Вьетнамской войны, и подумал с прижившимся навсегда злорадством: «Ага, досталось вам от косоглазых!» Набрел на музей автомобилей штата Калифорния, где можно ходить и ходить целый день, разглядывая первые «форды», «мустанги», гоночные аппараты, роскошные лимузины, лишний раз убеждаясь, насколько Америка — автомобильная страна. Невольно вспомнил свою первую праворукую японку «кароллу», купленную на деньги Лехи Кнехта. Неделю катался по Магадану и окрестностям просто так от восторга, от непривычности ощущения — «моя машина!»

Удивился тому, что в Сакраменто можно купить две разных газеты на русском языке, а третью раздают бесплатно на улицах. Прочитал несколько объявлений: «Оказываем юридическую помощь в оформлении виз. Помощь в переезде на ПМЖ».

— Получается, что я могу оформить за семь тысяч баксов визу на пять лет? — спросил вечером у Юрки.

— Конечно. Что тут удивительного. Подберем тебе хорошего юриста из нашей общины — он не обманет. Виза для коммерсантов на пять лет. Спокойно поживешь. Поработаешь, а там юристы тебе и постоянную сделают за деньги. Или женишься на американке. Думай, Сашка.

— Американки, говорят, привередливые.

— Так гарну русскую найдем с американским гражданством. За такого красавца, да еще и спортсмена, Чемпиона…

Он так и не понял, смеялась над ним Люся или говорила всерьез, но мысль эта согрела, приободрила, вывела из состояния угрюмости. На праздничной вечеринке он сумел пообщаться с настоящей калифорнийской красавицей, пообнимался с ней немного и воспылал страстью…

— Саша, осторожней, у Кэти две дитины. А муж, хоть и не ревнив, а все же, — осекла его Люся и весело рассмеялась, глядя на его кислую мину. — Выпей винца, всё пройдет.

— Не могу эту кислятину. Пойду, поищу водку.

Шалунья Кэти его так распалила, что он готов был сию же минуту поехать в бордель. Но Патрик, как сверхпорядочный семьянин баптистского толка, ничего не мог подсказать по этой теме, взялся отговаривать, пугать строгостями здешних нравов. Сказал, что ни одна девушка из их большой калифорнийской общины не захочет дружить с ним. Намекнул, что его поход к проституткам обидит их с Люсей, что его разозлило в край. Он ушел, не прощаясь: «Пуритане, черт побери! Да я что — нищий или должен кому-то?»

Решил переехать в гостиницу, хотя Патрики всячески отговаривали, особенно младший Митя, с которым играли по вечерам в футбол, догонялки. Он ходил следом и канючил: «Саша, не уезжай, не уезжай…»

Звонок из Москвы застал врасплох. Мужчина назвался Петром и тут же добавил:

— Но для тебя — просто Баскак. Привези срочно документы. Ты понял меня, Чемпион!

— Я не могу приехать. Отправлю почтой.

— Не догоняешь, Чемпион! Ты должен сам привезти вещи покойного. Потом — свободен.

Это звучало, как приговор. «Не пострумились, завалили Кнехта, а меня стрельнут, как свидетеля, на раз и два. Отследили звонок в Магадан Толе Фиксатому и теперь запросто вычислят адрес в Сакраменто…» Оставалось одно, уехать в Нью-Йорк, там жил знакомый магаданец, и оборвать все связи с Россией, что казалось мучительным, нереальным, чем-то болезненным, но только так можно выжить. Он умышленно по телефону заказал билет на самолет в Москву с вылетом из Сан-Франциско.

Только здесь, в Сакраменто, он понял красоту и огромность земли, и как много разных разностей на этом свете, из которого уходить ему не хотелось…

Глава 11. Шайтан-гора

После ареста Дмитриенко и бандитов Резвана Мансурова не требовалось жесткой бдительности на каждом шагу. Все помыслы Цукана крутились вокруг месторождения у Шайтан-горы, на которое сумел получить лицензию. Беспокоило теперь другое: а сможет ли сын распорядиться этим месторождением? Хлипковат, то в одну сторону смотрит, то в другую, своего четкого мнения нет, а в старательском золотушном деле без жесткости нельзя.

В семь утра Аркадий Цукан привычно обстучал сапогом баллоны у ГАЗ-66, который пришел на смену прожорливому ЗИЛ-157 по прозвищу «Краб», проверил топливо в бензобаке и стал поджидать сына.

— Спишь долго, — пожурил для порядка. — Небось позавтракать не успел? В кабине термос и бутерброды…

Выехали с производственной базы на восток по солнцу, бившему прямо в лобовое стекло. Цукан не уставал нахваливать машину: «Нам бы еще один такой вездеход раздобыть у армейцев…»

— Проходимость отличная, но часто ломается этот «газон». Лучше купить полноприводную «тойоту».

— А она что — не ломается?

— Ты, отец, неисправимый советский консерватор. У японского экскаватора ковш такого же объема, как у драглайна, а кушает солярки он вдвое меньше и вдвое быстрее крутится на подаче грунта…

— Ниче, вот развалится у твоего «субарика» подвеска, посмотрим, где ты запчасти найдешь…

На дальнем участке «Пионер» выгрузили продукты и новый трос для бульдозера. Старатели, наслышанные об отъезде Цукана, остановили гидровашгерд, сгрудились рядом, а когда он сказал, что уезжает в долгосрочный отпуск, попытались шутить.

— Да не зарекайся, Федорыч. Прижмет тоска зеленая у Черного моря без нашей портяночной вони…

Шутили с полным почтением, и только Гуськов как-то развязно с подковыркой, что надо проставиться… Цукан ответно пообещал Гуськову на Новый год посылку с перцовой настойкой, после чего дружный хохот откликнулся эхом в глубинах распадка, а сам Гуськов скривился:

— Ну, ты, Федорыч, вспомнил.

Цукан жал ладони, твердые, как сосновые доски, говорил, не поминайте лихом и прочее, что обычно говорится при таких расставаниях. Многие из рабочих еще не знали, что предстоит переезд на новое месторождение в Амурскую область. Знали об этом пока старожилы — совет артели — и обещали молчать до последнего, чтоб не навлечь бойцов из «Ингушзолота». И все же слушок каким-то неведомым образом просочился, будоража туманными разговорами по вечерам. Но не спрашивали Цукана об этом, подспудно понимая, что это табу.

— Когда самолет, Аркадий? — спросил Арифов, ставший бригадиром на этом участке. — Надеюсь, не на Ан-24…

— Упаси бог. На Ил-62 полечу до Москвы послезавтра… — И не удержался, обнял Володю, этого разухабистого дерзкого старателя, с которым отработал больше десяти лет. — Ты уж не подведи.

Володька подвел его лишь однажды по весне, когда отправился за водкой на бульдозере и провалился под лёд. Его вытащили из реки и стали оттирать спиртом, а он первым делом попросил старателей не говорить об этом председателю артели. Потом натаскал гору валежника для костра и всю неделю в одного перебирал двигатель, топливную аппаратуру, менял сальники, пока не забухтел двигатель. И теперь это давнее воспоминание промелькнуло в глазах и погасло: «Всё будет абгемахт, — подражая ему, сказал Володька. — Как я могу подвести, Аркадий! А помнишь, Иван, как мы золотишко мыли ту пору, когда ты мальцом был?»

Малявин вздрогнул от неожиданного посыла, стараясь вылепить на губах улыбку, ответил: «Командиров нам не надо, бригадиром буду я…»

— Ага, вспомнил мою старую прибаутку, — обрадовался бульдозерист Володька.

Цукан верил этому, бывшему сидельцу лагерной зоны строгого режима, как никому другому, потому что Арифов пустых слов на ветер не бросал и твердо знал, что за фальшивые слова нужно всегда отвечать.

Вечером обсудили с Иваном еще раз план переброски техники в Зейский район, обмусоливая детали, разные подробности обустройства, и к концу разговора Иван не выдержал, пошутил: «Соску и памперсы в поездку я приготовил».

— Ладно, не ершись, сын. Занудой становлюсь, есть такой грех. Но охрану — хоть и дорого — на участках до конца сезона надо оставить.

От взрыва вылетели стекла в столовой и ближайших бараках. Фасад дома, где жил Цукан, разнесло в щепки. Его самого вытащили из завала, как ни странно, живого, с размолоченной левой рукой, которой он держался за входную дверь, серьезно контуженного. Командовал всем бригадир взрывников Трехов, повидавший за долгую жизнь разные увечья, он тут же перетянул жгутом руку выше локтя, вколол промедол. Тампонами остановили кровотечение из носа после контузии. Трехов определил, что взрывное устройство, заложенное под крыльцом, сработало с запозданием и поэтому металлическая дверь, словно щитом, прикрыла Аркадия Федорыча.

Малявин криком кричал в телефонную трубку, пытаясь вызвать санитарный борт, но вскоре понял по невразумительным ответам диспетчера, что ночью оперативно вертолет не поднимут, только утром. Не стал ждать, разложил сиденья в «субару», кинул пару матрасов. Горняки осторожно втащили, лаская Цукана матерками, когда он вскрикивал от боли.

Машину Малявин гнал по колымской трассе с запредельной скоростью, под умоляющий крик Никишова, державшего голову Цукана на коленях: осади, Иван, осади, охренел ты совсем!.. Фары высвечивали обочину, склоны сопок, полноприводный агрегат кренился в поворотах, разбрызгивая щебенку из-под колес, а он летел и летел один в полнейшей темноте, словно космический корабль по небосводу, с нетерпением поджидая, когда замаячат впереди огни Усть-Омчуга.

В районной больнице о взрыве узнали по телефону, приготовили заранее операционную. Сын знаменитого на всю Колыму хирурга Церетели, Шалва Багратович, громогласно командовал, отсекая в коридоре посторонних и в том числе Ивана. Ивану вспомнилась, казалось бы, в такой неподходящий момент, местная байка, как пришел работяга в больницу… Он держит отрезанную на пилораме кисть руки и кричит: «Пустите к Шалаве Багровичу!» Сестра медицинская говорит, что не Шалава, а Шалва Багратович. А он в ответ: «И что? Пусть пришьет, я знаю, Церетели всё может».

Малявин ходил по коридору из конца в конец и верил, что Церетели всё может, что он непременно спасет отца, и за это отдал бы весь прииск с потрохами, ощущая впервые свою неразрывную связь, то большое родственное чувство, о чем вслух не проговаривалось между ними, но без которого жить невозможно, как ему казалось в этот момент.

Аркадий Цукан пришел в себя на четвертые сутки, оглядел стены реанимационной палаты, окно с перекошенной двойной рамой, оштукатуренный потолок в паутине вихлястых трещин, похожих на карту российских дорог. С трудом приподнял правую руку, чтобы дотянуться до стакана с водой и не смог, кривясь от жестокой боли во всем теле. Отчетливо понял, что в этот раз ему до берега не доплыть. Тяготило, как ни странно, больше всего то, что красавица жена достанется кому-то другому, что внуков потешкать не довелось, что сыну не сдюжить в одного — слабоватый характер, женское воспитание, в чем винил себя запоздало. Уходить давно пора с Колымы — это пришло подсознательно, в чем его все разубеждали, а теперь с опозданием поняли. Ингушско-татарские боевики вновь на свободе, как и сам их главарь, мозг и хитрый рулило Амир Озоев, сумевший прикормить людей в милиции и прокуратуре. А вот ФСБ, как оказалось, теперь не всесильно. Озоевские будут и дальше мстить, всячески пакостить, устраивая поджоги и обстрелы старательских участков, стремясь подчинить их своей воле.

На кого же сможет теперь опереться Иван? Он перебирал в памяти лица, слышал выговор хитроватого Журавлева, видел отчаянного бригадира взрывников Динамита, осторожного сварщика Зюзяева, надежного бульдозериста Арифова, разумного Петрушу Никишова, ставшего за эти годы классным специалистом. Даже разбитной выпивоха из Курска Гуськов вместе с товарищами, если поверит в новое золотоносное месторождение, то пойдет до конца, до упора.

Пришла медсестра, вколола лекарство, когда боль отступила, он уложил забинтованную левую культю поудобней на одеяле, стал вспоминать схему проводки в Зейский район бульдозерной техники и экскаваторов по зимнику через Аюнский перевал к верховьям водораздела Гилюя от станции Дипкун. Он заранее определил, что промприборы придется забрасывать вертолетом, а разборно-щитовые дома и стройматериалы можно пробовать поднять по Гилюю на катере от паромной переправы во время весеннего паводка. Вспомнил свой давний сплав по рекам на плоту, сначала по мелкому притоку Дялтула, где делал промеры шестом, помечал сложные перекаты в блокноте, пока не вкатились в бурливый Гилюй…

Для поездки в верховья Зеи Малявин взял с собой только Арифова. Он старше на два десятка лет, но попросил, не чинясь, называть его Володькой, так, мол, проще и привычнее. На станцию Дипкун на железнодорожной платформе доставили гусеничный трелёвщик, который удалось выторговать у лесозаготовителей. Сначала настроились купить вездеход, но всё, что предлагали в Тынде и ее окрестностях, Арифов забраковал — старье, не доедем. А трелевщик полегче, убеждал он, и двигун после капремонта, компрессия в цилиндрах, как у нового.

— Поверь мне, будку к нему сварим — и тот же малый вездеход.

Иван не спорил, не возражал, его потряхивало от страха. В руках старая карта «километровка», а на ней ни Шайтан-горы, ни ручьев, что на схеме геолога Алонина. Слава богу, река, где зимой мыли с рабочими золото, обозначена. По курвиметру, если двигаться по петлистому водоразделу, получалось двести двадцать километров.

Шагая от станции к магазину, Малявин увидел фундамент здания, рядом строительный вагончик с крестным распятием на торце. Табличка гласила, что ведется строительство Храма Вознесения Господня. Воскресная служба закончилась, но иерей, внимательно оглядев незнакомца, разрешил поставить свечку возле иконы Николая-угодника. Испытывая неловкость, Малявин пояснил: да вот в долгий путь собираемся… Замер, не зная, что еще сказать.

— Крещеный?

— Было дело, мать уговорила…

— А молиться не научила. Понятно. Давай вместе помолимся. Повторяй: о святителю Христов Николае! Услыши нас, грешных раб Божиих Ивана, Никодима, молящихся тебе, и моли о нас, недостойных, Содетеля нашего и Владыку, милостива к нам сотвори Бога нашего в нынешнем житии и в будущем веце, да не воздаст нам по делом нашим, но по Своей благости воздаст нам…

Иван следом шептал эти странные слова, и ему казалось, что прижившийся страх постепенно уходит.

— Сколько положить на возведение храма?

— По разумению своему. Иконку вот возьми, Бог даст, поможет. А молитву выучи, выучи…

Груженный продуктами вернулся на станцию. Арифов смотрит вопрошающе, что так долго? Рассказал кратко о храме и как молился с иереем, подозревая, что Володька засмеется, а он загрустил, сказал: нехристь я и убивец, и в храм божий мне ходу нет.

— Вот и давай на обратном пути зайдем к батюшке Никодиму. Окрестит, как пить дать, окрестит.

От Дипкуна на запад шла лежневка, пробитая строителями ЛЭПа. Решили не пороть горячку. Углубились по просеке километров на двадцать, переехали вброд через Унаху, вскоре попали в новый водораздел, дальше углубляться по просеке не имело смысла. Дальше нужно на юг только по компасу.

Арифов постоял, оглядывая покатые сопки, в густой поросли мелколесья. «Пойдем краем долины, чтоб не втюхаться в марь. Где наша не пропадала!» Стронул машину, и загрохотали гусеницы по склону, сдирая дерн, подминая кустарник, запетляли меж сосен и лиственниц. Когда склон стал крутым, спустились в долину, тут пришлось орудовать топором, местами трелевщик упирался в лиственницы. Прорубались до тех пор, пока не выбрались снова на склон сопки.

Табор разбили в долине ручья, не обозначенного на карте. Пока Володька кашеварил, Иван поднялся на сопку, чтобы оглядеться, понять, куда тянется этот ручей. А он явно уходил на юго-восток. Значит, придется по ближайшей долине меж сопок уползать в новый водораздел, чтобы держать направление на юго-запад.

Малявина разбудил, растолкал Арифов рано утром, приговаривая: «Смотри, сурок, я рыбы уже наловил. Нужно почистить. А я трактор пока осмотрю…»

— Может, в углях запечем?

Иван стыдился признаться, что уху ни разу не варил.

— Нет, ушица нам в самый раз… Ладно, тащи хворосту. Я почищу, но варить будешь ты.

Хлебали уху, молча, отмахиваясь от назойливых мух. Каждый думал о своем.

— Я вот повелся на это месторождение, думаешь, только из-за денег. Нет. Свыкся с людьми. Как семья родная, а другой у меня и нет. Детдомовский. То лагерь, то гульба. А Цукан жестковат бывает, но справедлив… Человека обидеть легко. Я всю Золотую Теньку объездил по приискам, на руднике Наталка работал. Нет, всё не то, на собраниях про справедливость, а как зарплату выдавать — жилят, обманывают и делают из меня дурачка. Вот если бы все работали, как в артели…

Володька осекся, задумался на миг, вспомнил лагерного бродягу Теремирина, по кличке Киря, который хорошо вкалывал, никакой работы не чурался и вдруг на тебе, поймали с самородком в кармане спецовки, а он не отрицал, он — здоровый бугаина — твердил, как пацан: простите, братцы, простите, бес попутал. И Аркадий тогда пошел против совета артели, настоял, чтоб оставили Кирю простым слесарем до конца сезона. Но это не помогло, Кирю снова подловили с баночкой шлихового золота, после чего он сбежал прямым ходом в «Ингушзолото», где отрастил усы, бороду, чтобы видом своим наводить страх на промысловиков и старателей…

На третьи сутки преодолели очередной перевал, выбрались на возвышенность, откуда открывался вид на широкую долину, вроде бы Дялтула, левый приток Гилюя, если судить по карте и пройденным километрам. На горизонте возвышался горный кряж, отличный от приземистых возвышенностей с правой стороны реки.

— Похоже, прибыли.

Малявин вглядывался в окрестности через окуляры бинокля. Ни дымка, ни просеки впереди, предельная глухомань и бездорожье. Снова шевелится тревожная мысль, справлюсь ли с этой отцовской затеей и нужно ли мне это все?

Спуск с перевала оказался крутой, чтобы не рисковать, Арифов решил двигаться как бы зигзагом. Ползли на пониженной передаче, дошли до середины проплешины, впереди замаячили кусты стланика, но каменистая осыпь вдруг поползла вниз, креня и увлекая за собой трактор, потерявший управление.

Выбрались из кабины. Огляделись. Трелевочный трактор лежит на боку, притороченный груз и бочки с соляркой разметало по склону. Малявин уселся на валежину с бледным от страха лицом. Володька спокойно ходит кругами, осматривает повреждения, словно ничего не случилось. Достал из ящика с инструментом тяжеленный домкрат, лом, топор.

— Сруби пару сосен, очисти от веток. Я осыпь зачищу. Будем домкратить и подваживать. Занимайся пока.

Малявин долго возился с бревнами, обрубая сучья. Володька тем временем выгреб под трактором грунт с одной стороны, с другой сделал приямок под домкрат. Он уселся на свернутой палатке, оглядывая долину, ему втемяшилась мысль, что этот парень-неумеха, ворочает теперь миллионами, а он — специалист высшего класса, который умеет сработать всё, что угодно, должен ему подчиняться и получать денег меньше в несколько раз.

Сначала приподняли хвостовую легкую часть, подваживая, подсыпая каменистую крошку, потом также дюйм за дюймом стали приподнимать головную часть вместе с помятой кабиной. К вечеру трактор поставили на траки, после чего у Малявина едва хватило сил, чтобы установить палатку. Он рухнул на спальник и тут же уснул, не обращая внимания на зудящих комаров. Разбудил его рев бензинового пускача, следом заблажил двигатель на малых оборотах. Он выскочил из палатки и услышал привычное:

— Всё будет абгемахт! — И через смех, который рвался наружу, глядя в растерянное, заспанное лицо Малявина: — Эх, Ванюша, нам ли быть в печали? Не прячь гармонь, играй на все лады, так играй, чтобы горы заплясали, чтоб зашумели зелёные сады! — заблажил, заорал Володька так громко, что эхо загуляло по каменистому распадку.

— Ура, ура! — скакал зайцем Иван возле трактора. — Ну ты и! — у него не хватало слов, чтобы выразить свое восхищение, свой восторг. — Ты чудило, чудило!

— Да, это вам не отчеты писать… — сказал Арифов с усмешкой, которой Иван значения не придал и даже не понял, о каких отчетах идет речь.

По схеме, отрисованной Цуканом на планшете, нашли плоскогорье и пологий подъем на гору Шайтан, а дом геолога Алонина найти не получалось. Они решили, что за столько лет дом разрушился, либо что-то произошло.

— Если сгорел, то пятно гари держалось бы лет двадцать. Отец говорил, что сосны и крышу дома увидел, когда поднялся к гранитным останцам.

Володька Арифов привычно возился с трактором и отмалчивался, а когда Иван крепко насел со своими «почему», сказал, не суетись, нам еще ручей Удачливый надо найти, может, он, что подскажет.

Утром нашли ручей, который впадал в Дялтулу и по схеме должен быть Удачливым, но промывка не дала ни одной приличной золотины, лишь совсем мелкие чешуйки, какие можно намыть в колымских ручьях. На третий день спокойного рассудительного Арифова стали одолевать сомнения, что это не Шайтан-гора и река не Дялтула…

— Или Дух горы стережет это сокровище, — сказал он вечером у костра. — Мне один старатель рассказывал, как однажды в больнице известный золотарь Семка, умирая, отдал ему рисунок и описание клада в долине реки Синека в заброшенном зимовье. Так вот он две недели искал, чуть не подох от голода, а зимовье с кладом так и не нашел, хотя схемку имел на руках. Шайтан-гора — ее так прозвали неслучайно. Надо переезжать на другое место.

— Но геолог Алонин нашел. И отец нашел!.. И я пойду верхом горы, и буду искать.

— Пустое занятие, тоже мне, геолог нашелся…

— А ты не ходи, ты не крещеный, тут оставайся. — Иван распалился и выговаривал это с обидой. — Мне Николай-угодник поможет… Вот-вот, ты смеешься, а я помолюсь и пойду утром рано.

Только по рассказам отца и других горняков Иван знал, как выглядит столбчатый выход на поверхность рудного золота, поэтому до рези в глазах вглядывался в прожилки кварца, обстукивал молотком трещиноватые куски гранита, даже устроил небольшой камнепад, но ничего похожего не обнаружил. Вечером спускаться по каменистому косогору не решился, заночевал в седловине на подстилке из веток. Проснулся от холода и пожалел, что не послушался Володьку, поленился тащить в гору спальный мешок. С трудом развел в темноте костер, который почти не согревал, пламя и вместе с ним тепло относило порывистым ветром. Отсвет костра плясал на скалистых останцах, а он лежал, свернувшись калачиком, и думал, какого черта я поперся за этим кладом! На счету в банке сто пятнадцать миллионов, а если продать технику, оборудование, так еще, как минимум, сто двадцать пять. И Николай-угодник тут не помощник. Подбрасывал валежник, придремывал и вновь просыпался от холода, ожидая с нетерпением рассвета, чтобы спуститься вниз и сказать Володьке Арифову: шабаш, едем назад к Дипкуну.

В бинокль разглядел с южной стороны седловины кустарниковые заросли, по приметам горной смородины, решил обойти выступ и спуститься с другой стороны, заодно подкормиться ягодой, а потом в затишке запарить чай со смородиновым листом, как это делала иногда Маша Осипова, а отец такой чай не признавал, говорил, что это компот.

Черная смородина переспела, осыпалась большей частью. Подрагивая от холода, он собрал пару горстей кисло-сладкой ягоды, нарвал листьев… Тем временем солнце, выкатившись из-за гряды сопок с восточной стороны, осветило долину и петлистую речку, и выступ горы неожиданно заиграл бликами, заискрился. Малявин отчетливо увидел кипенно-белый пласт кварца с прожилкой золотистого цвета…

Володька на берегу обмелевшей реки нашел заводь, куда закидывал удочку наплавом и матерился, потому что хариус прямо облизывал раз за разом насадку, но не хватал крючок с мухой, словно бы насмехаясь над ним.

— А ты кузнеца попробуй, только лапы ему оторви… — Володька испуганно вздрогнул, река заглушала шаги.

— Ага, явился! А я тут переживаю…

— Ну-ну, аж слезы по щекам.

— Что случилось?.. Нашел! — По тому, как светился лицом и хитро улыбался Иван, он понял это без слов.

Взял в руки кусок кварца, осмотрел недоверчиво. Потом молча, с показной медлительностью стал дробить кварц, отбивая прожилку толщиной в мизинец. А когда сплющил, превращая в лепешку, то произнес врастяжку, раздумчиво: «Ну, ты герой!» Так говорил ему когда-то, лет двадцать назад, когда мыли в долине Теньки, а он, маленький мальчик, подновивший сухостоем костер, где стояла бочка с водой, черпал ковшиком теплую воду, а Володька, подставляясь под струйку с удовольствием фыркал, смывая пыль и копоть с лица и хвалил его почем зря — ну, ты, герой, а сам косил глазом в сторону поварихи Анны Малявиной. Она запомнилась изящной маленькой женщиной с волнистыми без всякой завивки темно-каштановыми волосами. Странная женщина, совсем не такая как все в рудничном поселке, она твердо сказала, отстань, Арифов, у меня муж есть… А он, зная об отношениях с Цуканом, ответил, да какой там муж, объевшись груш. Ветер он, а не муж. Анна уронила лицо в ладони и ушла в свою половину балка, куда ему хотелось зайти, но так и не решился. Может, и зря. Вскоре сошелся с Нинкой из продмага, стал с ней жить, а почему-то не раз вспоминал Анну Малявину, о чем никогда никому не рассказывал.

Долго краем реки, утюжа галечник и прибрежные кусты, обходили гряду гор, искали проход, чтобы перевалить на восточную сторону к настоящей реке Дялтула. Река эта в одном месте подточила мягкие горные породы, устремляясь на юг, образуя живописный каньон с нависающими уступами твердых горных пород. Позже они обнаружили вырубленный в скале выступ, остатки вьючной тропы, петлей огибавшей прижим, потому что в паводок и во время дождей вдоль реки пройти невозможно.

Имея на руках схему, они полдня нарезали круги по плоскогорью, а когда обнаружили дом, то удивление выплеснулось в хриплом вопле Арифова: «Нашел, едрен корень!» То, что казалось для Ивана много лет сказкой, придуманной Аркадием Цуканом, начало оживать и будоражить этим своим: да не может быть!

Проход к дому загораживал кустарник и разное мелколесье, а сам дом затянуло, словно маскировочной сеткой, укрыло сосновыми ветками разросшихся деревьев, усыпало слоем сосновых иголок, придав экзотический вид. Стало понятно, что базовый лагерь геолога Алонина невозможно обнаружить ни с самолета, ни с Шайтан-горы, поэтому он, простояв здесь больше полвека, врос в этот ландшафт и, возможно поэтому, уцелел до сих пор. Крыша у бани, покрытая по осени дерном, вся расползлась, но каркас уцелел, что воодушевило Володьку: «Мы ее внутри вычистим, крышу брезентом затянем, а сверху пленку натянем, дранкой пришьем и приступайте, господа старатели, к помывке». Он так задорно и весело рассуждал, словно хотел тут же начать обустройство этой баньки… А начинать пришлось с дома, затянутого паутиной так необычно, что Иван не удержался, полез в рюкзак за своей «сейкой», чтобы заснять эту фантастическую картинку — обитель домовенка Лёши. Два дня в упор до изнеможения вычищали дом, вырубали разную поросль и проход к дому и только на третьи сутки приступили к самому главному, что будоражило их обоих, к промывке на ручье Удачливом.

Легкий подбористый проходняк с резиновыми матами, бутара, грохот и только сыпь да сыпь. Насос, подключенный к трактору, качал слабовато, что и неважно, важно количество переработанного грунта, поэтому они поочередно считают ведра. Метод примитивный, но для чистоты эксперимента очень важный. Куб пробуторили, сели передохнуть, а то уже спина каменная, а руки, так кажется, растянулись до земли.

— Это тебе, Володька, не бульдозером толкать пески к промприбору.

Разогрели по банке тушенки. Володька не удержался, покрыл матом тех, кто ее изготовил, напичкав сои и еще какой-то дряни… «Эх, вот раньше по госзакупке привозили тушенку на Север!» Попили чайку и приступили к смыву, что будоражило их обоих.

Когда подняли нижний резиновый коврик, то он сразу же заблестел, засветился золотинками и желтыми зернами. Иван неотрывно смотрел, как Володька в проточной воде гоняет лоток взад и вперед, меняя ритм, словно шаман в танце Утки. Стало понятно, что золото есть, а он все гоняет и гоняет лоток. Приподнялся. «Грамм сорок, не меньше», — прикинул тут же на глазок. После просушки и ручной доводки шлиха взвесили на маленьких электронных весах — тридцать четыре грамма — внушительный результат. Можно расслабиться, поваляться на расстеленном прямо у берега брезенте и бездумно упереться глазами в синее небо с перистыми облаками, предвещающими хорошую погоду на завтра. Месторождение найдено, и это самое главное в данный момент.

Утром Володька настойчиво требует мыть золото дальше, уговаривает, что еще бы недельку… Но Иван непреклонно твердит — нет.

— Я не поеду!

Малявин нажимает на обещание, данное отцу, на товарищей в артели…

— Да пошел ты!..

— Тогда я уеду один.

— А хрен тебе с маслом. — Володька сноровисто метнулся к трелевщику, достал из кабины ружье, кинул на плечо лямку. — Попробуешь заводить, башку снесу. Понял!

— Да понял, я понял, только не зверей.

— Я не зверею. Меня командиры достали. Я тебе говорю, неделю моем, а после обратно.

— Нет, Арифов! Нас люди ждут… День-другой, и начнутся дожди. Сам знаешь, черт тебя задери!

Вдруг замечает перемену в лице бригадира, побелевшие от напряжения скулы, раздутые ноздри, следом хриплая матерщина.

— Ладно, буторь в одного. Я поднимусь к столбам, всё засниму, зарисую в планшет.

Ему становится страшно от этой перемены бригадира и старшего друга, каким считал его до последнего дня. Читал про золотую лихорадку у Джека Лондона, считал это художественным вымыслом, потому что на Колыме золото звали просто «металлом», а на Клондайке грабили и убивали друг друга, если верить писателю. Но это были не наши, какие-то чужие люди. Если Володька подхватил эту странную болезнь золотушников, тогда с ним не справиться, он много сильнее физически, ружьем его не запугать… «Может напоить вечером водкой, а с похмелья какая работа? Сентябрь в самом разгаре, тут каждый день на счету».

Он брел через уступы к седловине, где возвышались столбцы неподвластные дождю и ветру миллионы лет и которые он собирался разрушить, чтобы добыть несколько тонн золотоносной руды. И думал о странной, неподвластной логическому пониманию власти золота над человеком. Работая в газете, пытался исследовать этот вопрос на основе экономического анализа, пытался найти связь с биоэнергетикой, биоценозом, потому что еще тысячи лет назад этот металл стал табуированным, сакральным и эта сакральность дошла до XXI века, отражаясь в сережках и кольцах, которые цепляют люди на свои пальцы, уши, запястья. Вот и Володька вдруг переменился, подержав в горсти кучку золотого шлиха…

Иван сделал предметную зарисовку водораздела с уползающей змеей Дялтулой, обозначил притоки в виде ручьев, с длинными галечными низинами. Отдельно набросал на бумагу гранитные столбы, горный кряж, вздыбившийся здесь неожиданно среди покатых низких сопок Зейского водораздела.

Володьку у дома не застал, он продолжал упорно мыть в одного, что тяжело, неудобно: надо таскать, буторить и одновременно промывать грунт… Ружье обнаружил в палатке под спальником, с двумя заряженными стволами. Патроны выложил, ружье положил на место. Сварил на костре рисовую кашу с тушенкой и подумал, что есть повод звать старателя к ужину, а он возник сам из-за деревьев и молча, что было так непривычно, стал стягивать мокрую от пота спецовку, резиновые сапоги.

— Блин, даже кашу не можешь путёво сварить! — буркнул он и посмотрел с неприязнью. — Вот отец твой настоящий председатель, а ты так, ни два, ни полтора…

Он явно нарывался на спор, ругань, но Малявин ничего не ответил. Поднялся, пошел с ведром за водой, понимая, что спорить бессмысленно, тем более, что по правде-то Арифов прав, отец умел всё. Что делать в такой ситуации он не знал, лишь твердо был уверен — надо немедленно возвращаться в Дипкун, со дня на день пойдут осенние дожди, и тогда можно не выбраться отсюда. Отец заставил освоить бульдозер, заставил неделю поработать на вскрышном полигоне, толкая пески, что поначалу возбуждало, радовало новизной. Самое трудное оказалось умение обращаться с бензиновым пускачом, который то глох, то ревел на пронзительной ноте так, словно хотел взорваться на мелкие части. Но полигон — это одно, а дорога через перевал, совсем другое. Если Арифов — теперь он не называл его Володькой — откажется ехать, то придется оглоушить и связать, а дальше, как масть ляжет…

Утром Малявин проверяет привязку груза на трелевочной платформе. Оглядывается на палатку. Затем раскручивает, заводит пускач, осторожно переводит на разогрев двигателя. Самое трудное — это умелая регулировка бензинового пускача, который то моментально глохнет под нагрузкой, то ревет на пронзительной ноте, словно хочет взорваться. Но справился. Володька выскакивает наружу с перекошенным от злости лицом, вскидывает ружье.

— Глуши трактор! Командир недоделанный…

Малявин лезет в кабину. Выжимает сцепление, включает передачу, трелевщик грохочет траками по прибрежной гальке. Берет в руку монтировку. Оборачивается, смотрит.

Володька переломил ружье, заглядывает в пустые стволы.

— Стой! Погоди… — разносится по долине.

Глава 12. Смерть старателя

Ахметшахов объединил дело преступной группировки Озоева и дело о подрыве дома Цукана, чтобы взять расследование под контроль ФСБ. Прокуратура мешала, доказывая, что это всего лишь уголовное преступление на основе раздела сфер влияния на рынке драгметаллов. Рапорты и донесения по инстанции от начальника УФСБ по Магаданской области нашли поддержку в Москве. Собранный материал по подрыву прокуратура после долгих препирательств передала ФСБ, что одни расценили, как очередную попытку принизить роль службы безопасности, а другие — как доказательство того, кто сегодня в доме хозяин…

Дмитриенко содержали в следственном изоляторе, постоянно допрашивали разные следователи, а он упорно отрицал вину в систематическом хищении золота с ЗОФ. А тем более организацию преступного сообщества. Начальник охраны Кухненков скоропостижно умер весной после отравления паленой водкой. Начальник пробирной лаборатории Бондарева на допросах рыдала, рвала на голове волосы и всячески пыталась выгородить Дмитриенко: приписки в актах взяла на себя. Косвенные источники подтверждали причастность главного инженера к продаже драгметалла группировке Озоева, но прямых улик найти не удалось. Факт скупки краденого золота Дмитриенко не отрицал, но это тянуло максимум на условный срок по ч. 2 ст.191 УК РФ «факт покушения на совершение незаконной сделки с драгоценным металлом», поэтому суд имел право не продлевать содержание под стражей во второй раз без веских на то оснований…

Больше от безысходности, чем по наитию, Ахметшахов взялся заново просматривать личное дело главного инженера Дмитриенко, ответы на запросы по линии ФСБ. Все казалось предельно понятным: мать — коренная москвичка, инженер-технолог, отец — партийный работник, умер в 1986 году, короткая автобиографическая справка, средняя школа, политехнический институт. В армии не служил по причине плоскостопия. Специалист. Приехал из Москвы и согласился поехать в отдаленный район, что само по себе удивительно. Почему ушел из престижного «Главзолота»? За северным длинным рублем потянулся? Возможно. И все же тень сомнения оставалась…

Смирнову досрочно присвоили звание капитана, по представлению Ахметшахова, за успешно проведенную операцию с Дмитриенко и участие в поимке чечено-ингушских бойцов Резвана Мансурова. Смирнов настоял на том, чтобы у задержанных произвели подноготные срезы. Криминалисты обнаружили там следы гексогена и пластида. Вскоре в якутском аэропорту задержали самого Резвана, организовавшего убийство Аркадия Цукана с помощью заложенной под крыльцо взрывчатки, а ранее подрыв техники в Сусуманской артели «Заря» с тем же исходным материалом.

Капитан улыбался, довольный и новым своим положением, и той небольшой удаче, без которой дознание порою заходит в тупик. Он принес рапорт от начальника следственного изолятора. Дмитриенко попытался передать записку на волю с подследственным. Записка предназначалась Кахиру Баграеву. Обычная записка с просьбой организовать передачку с продуктами и сигаретами, встречу с адвокатом, а в конце истеричное: гэбисты достали, выдергивайте скорей!

Ахметшахов внимательно просмотрел торопливую карандашную скоропись. Вдруг его словно бы торкнуло. Открыл пухлое дело, нашел автобиографию, написанную Дмитриенко с некоторым изяществом технаря, приученного к шрифтам на занятиях по начертательной геометрии и при составлении курсовых проектов. Положил рядом записку и понял, что это написано разными людьми.

— Посмотри, Алексей!

Смирнов, не понимая восторга начальника, медленно прочитал снова записку и автобиографию.

— Возможно, он торопился…

— Эх ты, оперативник! Нужно срочно делать очередной запрос в Москву, затем передать паспорт Дмитриенко криминалистам.

Предположения Ахметшахова подтвердились: мать не признала Дмитриенко по фотографии. За эти годы он отправил ей несколько денежных переводов, телеграмму и два письма, написанные якобы левой рукой из-за перелома лучевой кости. Плоскостопия не обнаружили. Однако лже-Дмитриенко тупо, упорно не давал признательных показаний. Ахметшахов сам дважды проводил утомительные допросы, едва сдерживаясь от бесконечных: «не знаю, не понимаю…» Вскоре подследственный вовсе начал косить под дурака.

Просматривая финансовый отчет по оплате проезда к месту работы, трудовой договор, увидел счет из гостиницы «Урал», зацепился за пересадку в Екатеринбурге с задержкой вылета в Магадан из-за непогоды. «Двое суток томился в городе, всякое могло быть». Настоял на том, чтобы провели более тщательный медосмотр.

На левом предплечье Дмитриенко обнаружили частично сожженную перекисью марганца наколку. С помощью ультрафиолета криминалистам удалось определить, что это — эмблема свердловской школы прапорщиков. Дальнейший поиск требовал только настойчивости и умения работать с архивными документами, сверяя происшествия 22 и 23 апреля.

— Прапорщик Слащев, встать! Смирно! — гаркнул Ахметшахов при очередной встрече. Дмитриенко-Слащев приподнялся и тут же осел на табуретку, привинченную к полу. Когда ему показали экспертное заключение о произведенной эксгумации трупа в пригороде Екатеринбурга и проведенных ДНК-экспертизах, он согласился на сделку со следствием. Он начал подробно рассказывать о мотивах своего преступления, вставляя раз за разом: «Я не хотел убивать…»

Прапорщик Виталий Слащев умело перевелся из оренбургских степей в Свердловск, представив справку о болезни матери, и сумел доказать, что он у нее единственный близкий родственник, разжалобив до слез областного военкома. Вскоре через школьного товарища сумел оформиться на службу в интендантскую войсковую часть и через два года жил не хуже иного полковника, чем бравировал после стаканчика водки в кругу близких знакомых.

На зависть многим одним из первых купил подержанные «жигули». Пригрел красивую женщину посулами о предстоящей женитьбе… Всё складывалось удачно, он подумывал о строительстве нового дома на своем участке в пригороде Свердловска. Офицеры любили в свободное время, которого в интендантской части более чем предостаточно, перекинуться в картишки: бура, очко, реже покер по рублику, а то и по пять. Слащев отличался дерзкими выходками, кидая на стол четвертной или полусотку, чтобы сорвать банк. Выигрывал постоянно, с выигрыша покупал водку, угощал всех подряд, но постепенно офицеры озлобились, едва он приходил и садился за стол, игра скукоживалась, игроки расползались… Слащев лишь посмеивался над ними: «Эх вы, шушлики!»

Он нашел компанию игроков мастеровитых, азартных, где деньги крутились большие и люди собирались серьезные. Здесь он полусотками не разбрасывался, но рисковал постоянно и мало-помалу выигрывал, что вроде бы никого не напрягало, его хвалили сначала, как новичка, а затем как достойного понтера.

В апреле он получил в кассе командировочные и деньги под закупку партии солдатского обмундирования, предстояла серьезная поездка в Горький. На улице Кирова, рядом с войсковой частью, случайно встретил приятеля, с ним не раз перетирали в картишки. Зашли в рюмочную, заказали по сто граммов, поговорили о разной чепухе и знакомых женщинах. Вскоре приятель заторопился, сказал, что в доме на Метизной собирается денежный народ, серьезная игра. Слащев почти раздумий решил съездить, взбодрить адреналин, заодно убить время до ночного поезда.

Сначала везло, снял первый же небольшой банк, раззадорился. А потом, как обрезало. Он осторожничал на крупных ставках, блефовал на мелких, и все же не получалось поймать длинную масть. К утру проиграл не только свои и казенные деньги, но еще умудрился прилично назанимать в долг.

Неделю изворачивался перед командиром войсковой части, напирая на несуществующую болезнь, продал старые «жигули», занял денег у подруги, но это не покрывало проигранных денег. Могли подвести под трибунал за растрату казенных денег. Кроме того, жестко напомнили о карточном долге. Напомнили так, что впору пойти и застрелиться из табельного оружия. Дали срок до конца месяца.

Впервые за много лет Слащев не мог заснуть, прорабатывал пути отступления, исчезновения, бегства или фиктивной смерти, а утром проснулся и понял, что это всё детский лепет. Прямо у дома встретил посыльного от командира части и тут же соврал, что идет в гарнизонный госпиталь, а сам двинулся к вокзалу в смутных поисках выхода из тупика.

Столкнулся с мужчиной, который приостановился, выбирая направление, как это делают озабоченные приезжие, присматривая сортир.

— Что-то ищете?

— Улицу Маркса. Там музей краеведческий. Надоела гостиница в аэропорту. Вторые сутки нет вылетов на Магадан.

— Так я покажу. Мне по пути…

У Слащева к голове сработал интуитивный проблеск, как в карточной игре, он вклещился в приезжего, выпытывая осторожно, откуда прилетел, да за какой надобностью, выражая сочувствие по поводу отложенного на сутки вылета. Предложил показать, где стоял Ипатьевский дом — место расстрела царской семьи, заодно центр города.

В кафе официант, как давнему знакомому, принес в заварочном чайнике коньяк, потому что продолжалась борьба за трезвость, это вызывало усмешку, как и чайные чашки, а Дмитриенко вдруг вспомнил, что царь российский Николай Александрович, полный тезка, про которого он много читал, пил так же коньяк из заварочного чайника с посахаренным лимоном, потаясь от жены Александры, после чего в питейных заведениях появилась закуска по прозвищу «николашка». Слащев внимательно слушал, а потом протяжно выдохнул свое «вот те раз» и захохотал так, что люди стали оглядываться на него, а он вытирал салфеткой выступившие на глазах слезы, удивленно качал головой: да ты, брат, знаток, быстро перейдя на панибратское «ты», что не нравилось поначалу Дмитриенко, и он хотел осадить прапорщика, но постеснялся, а после второй чашки напитка под лимон и салат москвич Дмитриенко притерпелся, стал и сам тыкать Виталию. Уставший от долгого ожидания рейса и нервотрепки последних недель, он выплеснул обиду свою на бывшую супругу, которая спуталась «с хахалем», а особенно на начальника главка, из-за чего теперь вынужден ехать на работу в эту дыру, где шарят голодные медведи на помойках, а зимой нос не высунешь из-за лютых морозов.

В такси Дмитриенко обмяк, его разобрало от выпитого, но когда вышли на окраине города в частном секторе, где жил Слащев, москвич насторожился, озираясь по сторонам, кинулся к такси с паническим — нет-нет, мне надо в аэропорт.

— Да ты что, Николай, блефуешь. Я только переоденусь в гражданское, и поедем на экскурсию, потом в аэропорт.

Почти силком затащил Дмитриенко в маленький домик, доставшийся от матери, нажимая на то, что он — москвич, настоящей сельской жизни не видел, а тут всё как в деревне.

— Ты уж не побрезгуй, сени темные, кухнешка, печка… Зато коньячок у меня имеется знатный. Армянский. Мы по рюмочке тяпнем и поедем кататься.

Предложил ему ради шутки переодеться в военную форму: «Сфоткаемся, вот смеху-то будет, скажешь знакомым, что в армию загребли». Дмитриенко, в армии не служивший, с удовольствием напялил на себя мундир прапорщика, фуражку, подошел к зеркалу и вдруг его разобрал такой дикий смех, что началась икота. Опасаясь, как бы он не заблевал новый палас на полу, Слащев вывел инженера на улицу в полумрак к дровяному сараю, сказал с ехидной усмешкой: «Заодно можешь справить нужду…» Дмитриенко сделал вперед пару шагов, не удержался, упал. Падая, ударился плечом о дубовый пенек-колоду. Слащев кинулся поднимать пьяного товарища, а он стал брыкаться, отбивать протянутые руки, ругать грубо и беззастенчиво:

— Ты, подлый обманщик, ты нарочно ударил меня!

Злость у Слащева возникла неожиданно, распаляя ее в себе матерщиной, обхватил горло, ощущая под пальцами слабое движение кадыка. Придавил до хруста хрящей, а когда инженер затих, то испугался. Перетащил в дом отяжелевшее тело, уложил на кровать, стал делать искусственное дыхание. Бесполезно.

Еще не принимая реальности, действуя подсознательно, вытащил из кармана паспорт Дмитриенко, просмотрел документы в портфеле: диплом, трудовую книжку, рекомендательное письмо директора «Главзолота», характеристику за подписью председателя профкома. Пролистал небольшой альбомчик с фотографиями. Присвистнул от удивления, усевшись прямо на полу, соображая, как прокрутить этот неожиданный эпизод. План созрел быстро. Собрал самые нужные вещи в дорогу. Растопил печь, прикинул, что это лучший повод создать имитацию возникшего пожара от вывалившейся на пол головешки. А специалиста, умевшего вручную нарисовать гербовую печать, он задобрил подношениями еще в ту давнюю пору, когда пришлось подделывать справки для войсковой части. Бегство на Колыму с чужими документами показалась Слащеву спасением от всех навалившихся бед…

Рекомендация из «Главзолота» и послужной список сделали свое дело. В областном управлении Дмитриенко предложили временно поработать главным инженером на золотообогатительной фабрике в Тенькинском ГОКе, подозревая, что москвич взбрыкнет, будет проситься на должность в самом Магадане. Приготовили запасной вариант. Удивились, когда инженер согласился поехать в отдаленный район, и только поинтересовался условиями проживания. Тут же позвонили директору золотообогатительной фабрики, сообщили о направлении на работу нового специалиста, отработавшего четыре года в престижном главке, что само по себе казалось необычным.

Дмитриенко заранее подготовили небольшой, но отдельный кабинет, пересадив главного механика к кадровику. Директор лично повел с обходом по фабрике, познакомил с инженерно-техническими работниками, сетуя, что с высшим образованием только он сам и пробирщица Бондарева, миловидная дама из местных. Чтобы не казаться полным дураком, в Магадане Слащев-Дмитриенко купил несколько книг по горно-рудному производству и промышленной добыче золота. Читал, как увлекательный детектив. Делал выписки в свой блокнот. Вскоре вставлял специальные термины, давал дельные указания по организации производства, свалив всю бумажную работу на техотдел.

Его потрясла простота этих людей, которые ходили по золоту и ленились положить в карман, не рискуя ничем. Начал неторопливо обхаживать начальника пробирной лаборатории, женщину симпатичную и не лишенную определенных достоинств в постели. Смущал только возраст, почти сорок лет. Пообещал жениться, и она, клуша, хоть и с высшим образованием, поверила. Долго убеждал, что приписки в актах пробирного анализа всего пару раз, не из-за денег, а чтоб приподнять план аффинажа на фабрике. И она снова поверила, собственноручно переделала результаты проб черного шлихового золота с прииска «Трудный».

Методика расчета по составлению баланса металлов и расчету извлечения на фабриках, утвержденная «Главалмаззолотом», давно устарела и не предусматривала нормативы технологических потерь. Дмитриенко удивлялся и не мог поверить поначалу, что достоверный учет золота не ведется даже на производственных переделах, когда получают полупродукты в виде золотосеребряных сплавов, не обращая внимания на катодный осадок. Не составляется технологический баланс, а только товарный, поэтому никто оспорить полученный результат не сможет, если всё делать по-умному. В первую очередь он начал дружить с начальником охраны, ненавязчиво подарив две пачки патронов к винчестеру и устроив домашние посиделки.

В сентябре Дмитриенко оформил командировку в Сусуман на себя и начальника охраны Кухненкова. Не доезжая до Ягодного, свернул на знаменитые озера имени Джек Лондона, чтобы поохотиться на уток, а при удачном раскладе и на гуся. Но гусь шел пролетом, зато удалось подстрелить несколько уток. Намаялись, пока лазили по мшистому кочкарнику, выдыхая с матюгами — эх, вот бы охотничью собаку! Устали до одури, полностью вымокли, а нашли только двух небольших сереньких уточек и красавца селезня.

За ужином под разведенный спирт Кухненков возбужденно доказывал, что подстрелил штук пять не меньше, предлагал остаться еще на денек, но Дмитриенко осадил этот восторг, намекая на большие дела, которые их ждут впереди.

— Видал, какие времена наступают… Завтра прикроют нашу фабрику, куда пойдешь? В котельную, кочегаром. Да и в бараке жить стыдно, Степан. Надо квартирой на материке обзаводиться.

— Это ты правильно говоришь, Николай. Копили мы с женой на кооператив. А где наши денежки? Погорели! Я бы этого Павлова удушил собственными руками…

Со злости он схватил винчестер и стал палить по едва приметной в сумраке гусиной стае, летевшей на юг. «Вон тебя, как зацепило, — прикинул Дмитриенко, уверенный, что Кухненкова удастся втянуть в дело. — Еще бы на доставку водителя подобрать бесшабашного». Он сложил в уме всю цепочку по отъему золота. Оставалось только подобрать в цехе ушлого слесаря на ремонте оборудования, затем организовать надежный сбыт.

В столовой за обедом кадровик с усмешкой рассказал хохму, что приезжал майор из райотдела, спрашивал, не найдется ли для них работы по охране грузов.

— Представляешь, менты после реформы без зарплаты сидят. Патрульную машину заправить не могут.

Разговор запомнился, он понял: самое время искать покровителей. Пришел к директору с просьбой: нужно выделить тонну бензина, оказать помощь родной милиции.

— В Мяундже вон шлихоприемную кассу ограбили. В поселке стало неспокойно по вечерам…

— Может, ты и прав, — неохотно согласился директор. Распоряжение на бензин подписал.

Начальник райотдела милиции долго тряс руку в знак благодарности, пообещал приехать и накрутить хвост участковому в поселке, заодно и познакомиться поближе… Майор не приехал, забыл или не придал этой встрече большого значения. Поэтому перед Днем милиции Дмитриенко приехал в Усть-Омчуг с домашним грузинским коньяком. Когда выпили раз и другой за доблестную милицию, то Дмитриенко выложил на стол самородок весом в семьдесят граммов. Майор покрутил в руке обкатанный водой до блеска камушек необычной грушевидной формы.

— Красивый… Забери.

— Нет, это подарок. Жене вашей кулон. Пусть порадуется.

— Хитер, зараза. И много у тебя этих кулонов?

— Приезжайте в гости. А тут мне бренчать как-то не с руки…

Когда встретились на Омчаке, то майор Халилов первым делом спросил:

— Обо мне кто-то знает?

— Нет-нет, только через меня…

— Обманешь, Дмитриенко, пристрелю без суда и следствия!

Дмитриенко после провала с перевалочной базой в Нижнеколымске теперь прорабатывал схему отправки золота через порт морем в Находку или Хабаровск, а дальше поездом. Майор забраковал этот путь, потому что много перевалочных баз, а это всегда дополнительный риск.

— В порту каждый второй в агентах, одни у госбезопасности, другие у милиции. Нужно искать покупателя без посредников. Товар — деньги. Пусть он сам организует доставку. И мне легче тебя прикрывать, если что. У меня есть один вариант на примете… Если пройдет, то я хотел бы иметь двадцать процентов с каждой сделки.

— Это много, это больше годовой зарплаты! Это… — Дмитриенко хотел сказать «грабеж», но сдержался, стал объяснять, что людей в команде немало и всех нужно прикормить.

Договорились, что майор будет иметь десять процентов с каждой удачно проведенной операции по отправке товара. Слово «золото» решили исключить из разговоров, только металл, а еще лучше «горбуша», что не вызовет никаких подозрений.

Майор Халилов никогда не задумывался о своей фамилии, потому что родственников не имел, как многие колымчане, оказавшиеся по воле случая здесь, на Крайнем Севере. В паспорте записано русский, с лица азиат, из-за чего ему пару раз говорили: «Син татар?», а он удивленно таращил глаза и лишь позже узнал, что его спрашивают: «Ты татарин?» Мать про отца не любила рассказывать, знал, что расстались, когда его нянчили в ясельной группе. Причина банальная, мать этого не скрывала: сошелся с более молодой и красивой…

Выбрал для себя школу милиции и уехал поступать в Хабаровск вместе с приятелем Сашкой Мухиным. И поступил. А Сашка не прошел по конкурсу, но не уехал обратно в Сусуман, а прижился в Хабаровске на стройке. Сначала курсантом, затем участковым Халилов выручал пару раз давнего приятеля Мухина, который откровенно спивался в бригаде отделочников, где бухали тупо и каждый день, сначала под обед, потом с морозу, потом на троих… Прошел все ступеньки милицейской службы, последние годы начальником отдела ППС и думал, что это предел, уже собирался на пенсию по выслуге лет, но неожиданно откомандировали в отдаленный Тенькинский райотдел «ИО начальника».

Временно. Район по площади огромный, а населения не набирается двадцать тысяч человек и с каждым годом все меньше и меньше, а проблем всё больше и больше. Особенно зимой. Он поначалу запаниковал: в райотделе нужно делать ремонт, два старых уазика постоянно ломаются, бензин не выделяют из фондов, зарплату задерживают, участковые, как голодные волки, им слова поперек не скажи, приварка нет никакого. Постепенно пригляделся, пообтерся и понял, что потихоньку тут можно рулить, поджимая предпринимателей, новые товарищества и общества, «хищноту», которая не имея лицензий, копытила старые отвалы, выскребая золотинки со дна пробутора. Денежка разовая, небольшая, зато спокойно, без риска. А то, что предлагал Дмитриенко, пугало непривычной остротой, размахом и рассказами про ментовскую зону под Рязанью, где правеж идет безжалостный. Поэтому он осторожничал, собирал информацию и как бы невзначай пульнул эту тему давнему знакомому в областном управлении. Подполковник Сарказов сразу похвалил:

— Хорошо тебе, Алексей, на земле, деньги сами в руки лезут. А мы в конторе на голом окладе и никакого просвета… Время такое. Прокуратура водочную тему оседлала, и даже губернатор ничего сделать не может. Огромные денежки мимо казны текут. Цепляйся за золото. Я помогу в меру сил.

Халилову в тот июньский день доложили, что в поселке ошивается пришлый парень с временной московской пропиской, ищет контакты с местными старателями, интересуется золотишком. Раздумывал недолго, гостиница в поселке одна, не промахнешься. Выцепил Калгата Хайрулина из номера поздним вечером для проверки паспортного режима. У себя в кабинете сразу попробовал придавить к стенке своими «зачем и почему», а попросту говоря, какого хрена забыл в наших дальних краях.

Калгат с ухмылкой выдавал версию про рыбалку, красоты Магаданской земли, когда майор завалил его на пол профессиональным ударом под вздошье, выругался на татарском и сказал:

— Ты, начальник, не прав!

— Прав не прав, но ты отсюда не уедешь, пока правды не скажешь!

— Для поцов свои пугалки прибереги. Один звонок из Москвы — и огребешь полной мерой.

Халилов виду не показал, но начал сдавать на тормозах, напирая голосом, чтобы не потерять ментовского достоинства. Москва страшила своей всесильностью, тайными проверками, телефонным правом. Приказал посадить парня на сутки до выяснения.

Рано утром в кабинет протиснулся, невзирая на грозные окрики дежурного, мужчина и выложил на стол паспорт в развернутом виде.

— Товарищ майор, взгляните. Я уроженец Колымы, вырос на Омчаке, пока ездил родительские могилки навестить, вы друга моего в обезьянник!

Майор Халилов неторопливо полистал паспорт. Оглядел самого Кахира, его костюм, плащ и почему-то сразу уверился, что с этим парнем можно иметь дело.

— Ладно, не пыли, Баграев. Приятель твой начал мне лапшу на уши вешать, наглеть. А на этой территории я хозяин — это понятно?.. Поэтому давай, парень, по чесноку. Вы ищете контакты по скупке золота? Так?

Прямой вопрос озадачил Кахира, он понял, что нажим сделан неслучайно. Ответил.

— А хотя бы и так. Мы ничего не нарушили…

— Вот, видно, настоящий колымчанин. Хвалю за честность. И так же честно отвечу. Без моей поддержки вы отсюда и грамма не вывезете. Поэтому думай. Советуйся. Вечером приходи один, переговорим конкретно.

После смерти отца Колыма стала чужой для Малявина. Возникла ненависть злая, какой он не знал за собой, а особенно к таким людям, как Халилов, Слащев, Озоев со своим ингушско-чеченским отрядом, который сначала слегка потрепали бойцы Кнехта, а затем попытались дожать сотрудники ФСБ. Они обнаружили схрон в 245 килограммов аффинажного чистого золота, что подорвало колымский нелегальный бизнес Озоева, но не нанесло смертельного урона. Бойца по кличке Шмат, заложившего взрывное устройство под крыльцо дома Цукана, нашли по наводке агента в магаданском порту в самый последний момент перед отправкой сухогруза «Липецк» в Охотск.

Убийца прожил в изоляторе временного содержания одни сутки, а затем повесился на тряпичной тесемке, как утверждал следователь из областной прокуратуры.

Слащева судили в закрытом режиме, как свидетеля, давшего ценные показания. Учитывая помощь следствию, его приговорили к пяти годам колонии общего режима, с возможностью выйти по двум третям на поселение. В убийстве внештатного агента «Пегаса» Слащев не признался, даже под честное слово подполковника Ахметшахова, страхуясь привычным, да мало ли что. Его память, растревоженную этими допросами, мучило видение: ночь, грохот могучей реки Колымы, непроглядная темень и вдруг луна из-за спины пробилась сквозь тучи, осветила берег, куски тела и его с головой человека в руках. Когда приподнял голову пробирщика Мурсакова за волосы, изо рта вывалился язык, как будто пробирщик дразнил и улыбался. Он тогда заторопился, пихнул голову в тряпичный мешок с булыжником на дне, но видение осталось отчетливо-безобразное и, похоже, теперь навсегда.

Прииск назвали, как и ручей, — «Удачливый». Первые сто килограммов золота под охраной доставили на аффинажный завод в июле. Губернатор Амурской области по рации поздравил Малявина с успехом, спросил о перспективах, когда услышал, что планируют около тонны золота за сезон, то пообещал всяческое содействие со своей стороны и правоохранительных органов, от чего Малявин напрягся и подумал: «Справимся и так, лишь бы не мешали…» Хотя понимал, что платить придется, не Кнехту, так кому-то в администрации области.

— Нам бы с дорогой помочь… — начал говорить Малявин, но рация запикала сигналом «конец связи».

Когда обсуждали звонок губернатора на совете артели, то бригадир Трехов вспылил:

— А ку-ку не ху-ху! Хрен достанут. Надо будет все подходы заминирую…

— У тебя, Динамит, от взрывов крыша прохудилась. У них СОБР, вертолеты и прочая хрень… Нам все одно придется мостить дорогу на Никольское.

— Правильно говорит Журавлев. Я прошелся с маркшейдером и посчитал, если отработанный грунт возить самосвалами на дорогу от прииска, да еще свой каменный карьер возле Падальной разработать, то за год дорогу отсыпать можно. Обойдется это примерно в сорок миллионов рублей… Областники обещают компенсировать половину расходов из дорожного Фонда.

— Обманут, суки, как пить дать обманут, — проговорил сварщик Зюзяев. — Я против.

— Кому ты веришь, Иван? Замгубернатора? — Иваньков оглядел всех членов совета артели. — Пробьем на Дипкун зимник бульдозерами и деньгу сэкономим, и силы.

Никишов приподнялся со скамейки, оглядел забородевших старателей, сказал вроде бы и не к месту: «Сегодня открытие новой бани. Опробуем. Предлагаю завтра сократить рабочий день на два часа… — Помолчал, пережидая радостный гомон. — Дорогу надо строить. Вот мы все помрем и что? Да ничего после нас. А дорога останется. Предлагаю не делать обход по реке, а через перевал…»

— А что, Петруша прав. — Трехов только что бранивший новую власть во все тяжкие, неожиданно поддержал Никишова. Оживился, как молодой конь. Он знал взрывное дело досконально и создавал мифический образ: «Динамит может всё». — Взрывчатки я вывез со склада приличный запас. А каменное крошево пойдет на отсыпку в долине.

Гуськов, недавно избранный бригадиром, заблажил дурашливо: да здравствуют строители коммунизма! «Придурки, это, считай, бесплатно горбатиться на чужого дядю». Он надеялся, что его поддержат остальные, но в повисшей на миг тишине Зюзяев заторопился вставить свое слово о рельсах, которые валяются без дела в Дипкуне — «выбраковка», как он пояснил, а из них можно сварить каркас моста через Дялтулу.

— Я возьмусь, я сделаю… Но электродов понадобится много.

И только Володька Арифов молчал, не вмешивался, он словно бы опасался, что Малявин вдруг расскажет про случай на ручье Удачливый и бросит презрительно, как тогда: «Предатель!» После чего всеобщий позор, и давние кореша Трехов и Журавлев не подадут руки. Когда Никишов посмотрел вопросительно, ты что — против?

— Да я как все, — пробурчал он, приглаживая ежик седых волос. — Я в баню до жути хочу.

Привычно поругиваясь и браня новую власть, которая плюет на народ, решили пробивать дорогу через перевал, отсыпать путник через долину камнем и галей, строить свайные мосты через Дялтулу и Карагач на Никольское. С шумом и гамом повалили из вагончика, чтобы попасть в баню в первую смену под первый жаркий парок, а потом Иван пообещал праздничный ужин с пловом, про него заранее договорился с хитроватым поваром Усманом — шустрым узбеком, прижившимся на удивленье в этих северных краях.

Малявин ждал комиссию из Москвы по оценке запасов рудного золота. В голову, особенно по ночам, лезли всякие мысли о подвохе, будут искать повод лишить лицензии, и где, у кого тогда искать поддержки. Дать денег? Но это ведь надо уметь и не всякий возьмет. Помог бы Шуляков-старший… Через одного из боксеров в Ягодном узнал, что Сашка Шуляков уехал с Кнехтом в Америку, а там Кнехта замочили прямо в аэропорту. Что стало с Чемпионом, не знал никто. Возможно, знал что-то подполковник Ахметшахов, но ехать к нему в Магадан не решился. А еще думал, словно камни ворочал, как оформить открытие полностью оконтуренного месторождения. По закону можно на себя, но если по совести, то нужно бы на геолога Алексея Алонина, о котором знал только по рассказам отца, по записям в полевом дневнике, и поэтому клятвенно обещал себе зимой покопаться в архивах, но в бесконечных тяготах по устройству поселка старателей, запуску оборудования так и не успел… Как и не успел съездить в Юматово. Не успел сводить в ЗАГС любимую женщину. И еще много чего не успел, о чем ему мечталось в легкой дремотной одури сна, в последние минуты перед тем, как зазвонит будильник, чтобы потом снова и снова рвать сердце и мускулы, добывая драгоценный металл, выжимая червь сомнения, зачем это мне нужно? Как совсем недавно отгонял страхи и сомнения о сказочном месторождении у Шайтан-горы.

Сноски

1

Промприбор для извлечения шлихового золота.

2

Отмытый грунт и камни.

Content

Александр Цуканов
Смерть старателя

Глава 1. Будильник

Глава 2. Анапа

Глава 3. Приисковое золото

Глава 4. Магаданская история

Глава 5. Гилюй-река

Глава 6. «Игумен»

Глава 7. Шуляков и бандиты

Глава 8. Знамя. Мелкое золото

Глава 9. «Ингушзолото»

Глава 10. Война

Глава 11. Шайтан-гора

Глава 12. Смерть старателя

Сноски